Рафаэль Дамиров, Саша Фишер

Красный вервольф 3

Глава 1

На платформе визги и крики. Рашер замешкался на секунду, будто раздумывая, тратить ли на меня патрон или нет. Черной дырой дуло угрожающе смотрит на меня. Сейчас доктор напоминал вырвавшегося из преисподней дьявола. Даже глаза горят нездоровым красным блеском. Самое время притвориться ветошью, но я не смог остановиться. Что-то гнало вперед, а перд глазами стояла падающая от ран Марта.

Я сорвал с головы кепку и швырнул ее в обезумевшего доктора. Бах! В ответ на мой нехитрый маневр прогремел выстрел, но я перекатом ушел в сторону.

Меня не зацепило, но судя по воплю, пуля засела в теле одного из зевак. В следующую секунду я распрямился, как сжатая пружина и очутился возле противника. Тот потерял меня из поля зрения, так как к нам уже спешил станционный патруль. На секунду все внимание изувера переключилось на них.

Он выставил в их сторону руку с пистолетом и захрипел:

— Не приближайтесь! Вы пожалеете!

Солдаты вскинули карабины, но стрелять не решились. Слишком много праздных гостей вокруг. Самое время подключаться мне.

Чувствую на себе взгляды десятков пар глаз. Черт! Захват руки, залом рычагом, делов-то. Но я на виду! Тюфяк переводчик не может быть умелым бойцом. После такого приемчика у СД много вопросов ко мне возникнет. Придется импровизировать.

Я отчаянно вцепился в руку Рашера, которая сжимала пистолет и неумело повис на ней. Со стороны это выглядело, будто очкарик-зубрила совсем не умеет кулаками махать и единственное, что смог — это на пистолете повиснуть.

— Не стреляйте! — блажил я голосом терпилы, будто пытался вразумить Рашера. — Тут люди, не стреляйте, прошу!

Бах! Снова прогремел выстрел, который чуть не оглушил меня на левое ухо. Вот, сука! Вырвать бы тебе руку с корнем, но нельзя. Выпущенная пуля чиркнула по брусчатке и срикошетила в куст. Это только со стороны казалось, что я неумело борюсь с правой рукой фашиста, в то время как левой он дубасит меня сверху. Но на самом деле его запястье я держал цепко, как стервятник добычу. Пальцы мои впились до хруста, и руку я его повернул так, чтобы он не смог отстреливаться, а лишь бездумно тратил патроны в землю.

— Шайсе! — хрипел Рашер. — Отпусти руку, ублюдок! Я сдеру с тебя кожу живьем! Русская свинья!

Доктор молотил меня левой, но боксер из него, как из танкиста балерина. Я испуганно втягивал голову в плечи и продолжал что-то вопить. Но голову все же берег от тумаков. Прижал подбородок максимально к груди, уткнув нос себе в плечо. Удары принимал на лоб, там самая крепкая кость, бесполезно в лоб бить.

Так мы пробарахтались несколько секунд пока чертов патруль спешил мне на помощь. Не думал, что буду рад вооруженным фрицам.

Бах! Бах! Продолжал стрелять Рашер. Осталось два патрона — невольно считал я. Только после этих выстрелов до жвачной толпы вдруг дошло, что задница каждого из них в лютой опасности. Если стрелок вырвет руку у очкарика, то кому-то из них придет кирдык. Толпа ломанулась в разные стороны. Поднявшаяся суматоха оттеснила приближающийся патруль.

В рот компот! Долго мне еще изнывать под ударами Рашера?! Хрен, я помощи дождусь. Высокие чины, что присутствовали на празднике и браво носили пистолеты на поясе в момент, когда запахло жаренным, вовсе не торопились применить оружие. А притворились мирными кустиками, органично растворившись в толпе. Никто не захотел связываться с вооруженным безумцем. Вот они, хваленные немецкие командиры. Бегут, как крысы, даже форма на серые шкурки похожа. Придется брать инициативу в свои руки.

С громки охом я завалился на бок, будто бы споткнулся, запутавшись в собственных ногах под градом тумаков. Но руку с пистолетом при этом не выпустил. Падая, неуклюже взбрыкнул ногами, будто пытался удержаться, но на самом деле, я подсунул свои конечности под ноги противника. С размахом так подсунул по дуге. Бац! Подсек его ноги, и свалил его на землю. Получилось, что как бы случайно ему подножку подставил.

Рашер встретился с брусчаткой, припечатавшись плечом, но пистолет не выпустил. Упертый гад!

Тянулся ко мне, оскалившись, и пытался откусить ухо. Я снова взбрыкнул, будто хотел вырваться из его цепких лап. При этом слишком сильно мотнул головой. Бам! Лбом припечатал его в нос. Удар получился добрый. Слышно было как хрустнул хрящ. Рашер завыл и наконец выпустил пистолет. Я свернулся клубком, накрыв оружие своим телом, изображая поверженного. И даже голову руками прикрыл.

Рашер вскочил на ноги и зарядил сапогом мне по ребрам. Удар получился смазанным, но чувствительным. Вот, гнида! Еле сдержался, чтобы не прострелить ему живот. Но нельзя… Не стрелок я и не боец, а червь книжный. Валяюсь на земле и от страха трясусь.

На мою радость к нам, наконец, подоспел патруль. Один из рослых фашистов с вытянутой, как у осла мордой, сходу зарядил Рашеру в грудь прикладом карабина.

Тот охнул и осел. Вторым ударом по хребту ослиная морда сложил неугомонного доктора пополам. Поверженного подняли под руки и поставили на ноги. Нос разбит, костюм порван (рукав я ему все-таки оторвал), сам тяжело дышит. Подталкивая, фрицы повели его с платформы, но тут Рашер снова ожил. Отчаянно вцепился одному из конвойных в глаза скрюченными, как когти пальцами. Но патрульные были начеку. Вмиг отходили его по ребрам и снова уронили на землю.

— Нет! — заорал Рашер, пытаясь вырваться, но руки громил в серой форме держали крепко.

Он трепыхался между двумя эсэсовцами, как цыпленок табака. И смотрел, как его жену грубо подняли с трибуны. Ее правое плечо залито кровью, прическа растрепалась, помада размазана на половину лица, под глазами черные пятна от расползшейся косметики. На секунду мне даже стало жаль несчастную женщину. Тело ее сотрясалось от рыданий, рваное платье вообще никак не прикрывало наготу. А публика… Я бросил быстрый взгляд на толпу. Те уже оправились от паники и снова подтягивались к центру событий. Взгляды были жадные, насмешливые, ироничные. Никакой жалости или сочувствия. Лишь жажда зрелища.

Я снова перевел взгляд на Каролину. Припомнил, что эта самая женщина без всякой жалости и угрызений совести вырвала бы из моей бабушки младенца и выдала бы его за своего. И не стало бы после этого гордой и статной Нюры. И моего отца. Был бы очередной ублюдок изувера-Рашера. А я бы не родился… И раз я все еще здесь, значит план мой сработал. На одного зверя меньше будет.

— Это он! Это он заставил меня! — пронзительно закричала Каролина, извиваясь всем телом, словно стараясь скрыть от жадных глаз публики свою наготу. — Он сказал, что если у нас не будет детей, то я… То мы… Я не хотела!

Она снова захлебнулась рыданиями.

— Уведите ее, — презрительно скривил губы появившийся из ниоткуда Зиверс и отвернулся. Рядом с ним стояла Доминика и безмятежно улыбалась. Рашера и Каролину патрульные уволокли в разные стороны. Толпа горланила что-то на разные лады, кто-то призывал расстрелять обманщиков прямо здесь. Паровоз добавил к этому шуму еще один пронзительный свист. Да уж, праздник удался, ничего не скажешь…

Бл*ха! Марта!

Я бросился к девушке, которая сломанной куклой лежала на скамейке. Ее оттолкнули, когда арестовывали Каролину, так что она почти съехала в проход. Светловолосая головка свесилась вниз, вырез платья пропитался кровью.

— Марта! — я присел рядом и приподнял ее голову. Веки ее затрепетали, помутневшие от шока глаза уставились на меня.

Сначала бездумно и почти безжизненно, потом взгляд потеплел и обрел осмысленность Ф-ух! Жива…

— Алекс… — пробормотала она. Ее рука дернулась и нашла мою ладонь. — Он меня убил, да?

— Нет, милая, еще нет! — я сжал ее холодеющие пальцы, оглядывая раны.

Две пули. Одна в верхнюю часть груди, вторая… Вторая царапнула по ребрам. Если она еще жива, значит ничего важного не задето. Я вскочил:

— Врача! Доктора сюда, девушка ранена!

Кажется, мой голос потонул в общем гвалте. Никому дела нет. Я вскочил, но пальцы Марты сжали мою руку.

— Алекс, нет! Не уходи! Побудь рядом со мной! — бормотала она.

Губы ее дернулись и чуть скривились. Не то улыбнуться попыталась, не то от боли.

— Марта! — раздался над моим ухом голос графа. — Сейчас тебе помогут! — он вскочил на скамейку и заорал во весь голос. — У вас у всех, что вместо мозгов помет в головах?! Какого черта здесь до сих пор нет медиков?! Моя секретарша ранена! Немедленно позовите врача!

— Алекс, я не хочу умирать… — глаза Марты наполнились слезами, а лицо тронула нездоровая бледность. — Мы же с тобой должны были уехать в Штутгарт… Домик… Трое сыновей. И дочка… Я хотела назвать девочку Гретхен, в честь бабушки. Я хотела научить тебя кататься на горных лыжах…

— Милая, а ну отставить вот это все! — сказал я, склонился к ней и коснулся губами уха. — Этот изверг ранил тебя, но сейчас граф приведет докторов. Они тебя поднимут на ноги. Вот увидишь, все будет хорошо, мы еще покатаемся с тобой в горах на лыжах!

— Алекс, я люблю тебя… — прошептала вдруг Марта и глаза ее начали закатываться.

— Нет-нет, милая, не засыпай! — я потрепал ее по щеке, возвращая в сознание. — Потерпи чуть-чуть, помощь скоро придет. Я здесь, я рядом…

— Дорогу! — раздался со стороны вокзала грозный голос. Рядом с графом появился рослый пожилой дядька в обычной униформе. На погонах — серебряные «эскулапы» — извивающиеся змейки. На плечевом ремне — сложно-витиеватая готическая «А». В руке — увесистый саквояж. А по пятам за ним следует парочка его подручных санитаров с закатанными по садистки рукавами.

Я облегченно выдохнул. На зов графа явился, к счастью, не кто попало, а уверенные и опытные войсковые эскулапы во главе с герром Кутчером. Раньше я про него только слышал. Разок видел, но мельком. Личностью он был почти легендарной, про него в Пскове ходила масса разных баек — от восторженно-нереальных, до анекдотичных. Поговаривали, что как-то ему на операционный стол попал раненый в живот солдат. Сплошное месиво было, почти все решили, что не жилец. Но кто-то за того солдата, видать, свечку поставил кому надо. Послали за Кутчером, буквально стащили его с какой-то шлюхи мертвецки пьяного и дали в руки скальпель. И что? Солдат, у которого все кишки были осколками в клочья порваны, уже через неделю оклемался.

Подробности истории, скорее всего, преувеличены, конечно. Но в любом случае, Кутчер — опытный полевой хирург. Так что у Марты есть все шансы выжить. Вот только крови она потеряла уже изрядно.

Троица эскулапов безапелляционно оттерла меня от Марты, впрочем, я не возражал. Пускай работают. Отошел в сторонку и перевел дух.

«Возьми медаль с полки, дядя Саша!» — подумал я. Вроде и правда все получилось. Рашер, конечно, все еще жив. Его потащили куда-то, наверное в тюрячку на Плаунер, но после всего, что он натворил здесь… А Каролину, скорее всего, повезут в ту больницу, которую с самого начала сделали женским концлагерем. Технически, у этой парочки есть, наверное, какие-нибудь шансы вывернуться, но не думаю. Все-таки, Рашер пытался нагло обмануть руководство Рейха. А такие вещи этот самый Рейх как-то не склонен прощать. Тем более, когда все публично вскрылось. Много теперь будет пересудов.

Значит, не жилец. Повезет, если какой-нибудь доброхот сунет ему в камеру веревку, на которой тот успеет повеситься. До того, как за него основательно возьмутся нацистские дознаватели.

Мысли мои вернулись к тем несчастным женщинам, которых увезли в Плескау-Шпиттель. И моей бабушке, конечно. Что теперь с ними будет? Ведь Рашер, в конце концов, не единственное заинтересованное лицо в этом учреждении. Могут их просто так отпустить? Хрена с два!

М-да…

Я саркастично усмехнулся. «Все еще веришь в лучшее в людях, дядя Саша?» — подумал я. Вздохнул, расправил плечи.

Не расслабляемся.

Одна из моих целей достигнута — Рашера повязали, но это так себе повод сесть на жопу ровно и рассчитывать на то, что теперь все как-то само собой образуется. В этот чертов концлагерь, созданный на базе психушки, вгрохали кучу сил и средств. И сделал это вовсе не Рашер, а «Аненербе» по приказу Гиммлера. Значит на это место были планы и кроме экспериментов Рашера.

В общем-то, есть вероятность, что заинтересованные лица, по большей части занимались попилом бюджета под предлогом изучения мифической ликантропии. Но в любом случае, моя работа пока не завершена. Это же я поменял историю таким образом, что филиал Дахау под Псковом появился. Значит мне и исправлять теперь.

— Он никогда мне не нравился, — граф остановился рядом со мной и наблюдал за слаженной суетой вокруг Марты.

К трибунам уже подкатил фургончик. Двое санитаров развернули носилки, доктор Кутчер бодро раздавал указания.

— Кто не нравился? Рашер? — спросил я.

— Было в нем что-то такое… Отталкивающее, — казалось, что граф разговаривает не со мной, а просто размышляет вслух. — Я слышал об экспериментах, которые он устраивал, но никак не мог понять, для чего все это делается.

— Может быть, теперь это выяснят, — я пожал плечами. — Но стало понятно, для чего он увез в Плескау-Шпиттель так много беременных женщин.

— Что? — брови графа удивленно зашевелились.

— Ну, помните, когда он попросил меня побыть его переводчиком, — сказал я. — Он в тот день собрал в кинотеатре беременных женщин, пообещал всяких благ, а потом приказал погрузить их в грузовик и увезти в Плескау-шпиттель.

— Надо же, а я и не знал… — протянул граф и задумчиво потер холеный подбородок.

Я подумал про себя, что он вообще мало на что обращает внимание, если это не является предметом искусства, старины или не поет в опере. Но сказал другое:

— Теперь понятно, что когда у одной из них родился бы ребенок, Рашер с Каролиной просто отобрали бы его и выдали за своего.

Я внимательно смотрел за реакцией графа. Не сказал бы, что это его шокировало. Аристократичное лицо графа выглядело скорее слегка удивленным, чем всерьез возмущенным.

— Немыслимая наглость, конечно! — выдал он. — Вселил надежду в огромное количество германских женщин, а все оказалось… Пффф… Буффонадой. Очень жаль, очень! Герр Алекс, можно вас попросить о небольшом одолжении?

— Конечно, герр граф, — кивнул я.

— Занесите эту папку ко мне в кабинет, — граф протянул мне кожаный бювар. — А мне нужно пойти прогуляться. Не люблю большие сборища, они меня нервируют. Я должен немного прийти в себя.

— Надеюсь, с Мартой будет все в порядке, — проговорил я.

— Несомненно, — но лицо графа не выражало жалости или сострадания.

Все тот же холодный ум отпечатался на его выбритом до синевы лице.

— Вы проконтролируете ее лечение?

— Она в надёжных руках, Алекс, не стоит волноваться. Марта ценный сотрудник и нужна мне живой.

Сотрудник, бля… Бездушная скотина. Если Марта умрет, ему просто будет жаль, что придётся хлопотать по поводу поиска ее замены.

Граф развернулся на каблуках и направился прочь от вокзала. Я посмотрел на папку и пожал плечами. Что ж, это неплохой повод смыться с места событий. В суматохе с Рашером все даже как-то забыли про выстрел снайпера. Надеюсь, Наташа ушла. Конечно, ушла, по-другому и быть не может…

* * *

До комендатуры я дошел безо всяких приключений. Город казался совершенно безлюдным, будто все жители куда-то разом откочевали. Впрочем, так оно и было. На вокзал и правда пришло большинство.

Часовой дернулся, когда дверь открылась, но, завидев меня сел обратно со скучающим видом, уткнувшись в газету. Я дошел до своего кабинета. Посмотрел на запертую дверь.

Гм.

Обычно двери открывала Марта. Значит, ключи где-то у нее в столе. Впрочем, если не найду, то просто положу папку к себе в стол, а отдам утром. Кстати, интересно, что в ней?

Глава 2

Я внимательно осмотрел бювар, прежде чем открыть. Вряд ли граф до сих пор меня проверяет, но бдительность терять не стоит. На этом столько народу посыпалось, жуть. Но вроде на этой папке не было никаких хитрых уловок. Так что я без зазрения совести извлек несколько листков и пробежал по ним глазами. Нахмурился.

Интересно. На «прибытие поезда» граф уходил без всяких папок. Значит это ему вручили прямо на вокзале. Может быть, кто-то из прибывших из Царского Села, а может и нет. У меня прямо-таки зачесались руки скопировать эти документы, потому что по крайней мере один из них был явная шифровка — просто лист, целиком заполненный буквами. Без пробелов и слов. Кто-то сидел и от руки вписывал. На другой бумажке был список имен-фамилий с адресами и указанием должности. Архивариус, ночной смотритель, экскурсовод… Список сотрудников какого-то музея?

На третьем было написано всего три строчки. Тоже похоже на какой-то шифр.

Свинопас. Свиристели.

Колокол. Кирпичи.

Свисток. Буженина. Штопор…

Бл*ха, как мобильника-то не хватает! Сейчас бы сфотал это все и отправил Шалтаю, пусть он голову греет. Переписать?

Я прикинул, сколько времени займет точное копирование этого буквенного квадрата. Да не, ну его на фиг.

Если здесь за каждой шпионской тайной гнаться, то с ума можно сойти.

Я вернул бумаги обратно в бювар и подошел к столу Марты. Интересно, где у нее могут быть ключи?

Я выдвинул верхний ящик. Н-да, идеальный порядок. Ручки в одном отделении, карандаши в другом. Точилки трех диаметров, пресс-папье в форме бронзовых зверушек. Расставлены по размеру. Зеркало, пудреница и флакончик духов — в специальном отдельном отсеке.

Открыл боковую дверцу, выдвинул верхний ящик. Ага, вот и ключи. Хм, интересно. У нее оказывается есть ключи не только от кабинета графа! В ячейке ящика-ключницы были аккуратными рядками выложены ключи с бирочками. Архив, канцелярия, отдел прессы и пропаганды, печатный отдел, отдел медицинской статистики… Надо же, а Марта запасливая девочка! Прямо-таки ключ от всех дверей!

Опа, а ящик-то я не до конца выдвинул… Может у нее и от верхнего этажа ключи есть?

Увы. В самой дальней части ящика лежала пачка писем, перевязанных лентой. Каждое письмо аккуратно подколото к конверту. Обратный адрес — Цюрих, Швейцария. Дата последнего письма — три дня назад. Адресат… Какой-то Маттео Майер. Пробежался из любопытства. Хм, надо же! А ведь этот парень считает, что он ее жених! Пишет, что присмотрел им симпатичный загородный дом, обещает в следующем письме прислать его фото.

Я фыркнул. Ну да, Марта девочка практичная, запасной аэродром на всякий случай всегда нужно иметь. Не удивлюсь, что второй жених у нее в Штутгарте, а третий, на всякий случай, в какой-нибудь Аргентине. Хотя нет, в Аргентине года через два должен будет появиться.

Я сунул пачку практично-любовных писем обратно, достал ключ от кабинета графа и закрыл ящик стола.

* * *

Марта приподняла руку и помахала мне. Выглядела она бледно, но вполне бодрячком. Доктор Кутчер, похоже, отлично справился со своей работой. Умирающей она ну никак не смотрелась. Это хорошо. Потерять такой превосходный источник получения и распространения информации было бы обидно.

Совесть меня, конечно, подгрызала, особенно в те моменты, когда я видел Наташу. Но, что ж поделать, на войне как на войне. Пользуюсь всеми доступными средствами, а их в моем арсенале сейчас не так, чтобы и много. В деле устранения Рашера Марта была просто неподражаема. Хоть и не знала, что это она мое задание на самом деле выполняет.

— Ну как ты тут? — спросил я, присаживаясь на табуреточку рядом с кроватью.

— Могло бы быть и лучше… — Марта надула губки и натянула одеяло до самой шеи. Скрывая бинты на груди.

— Значит еще покатаемся с тобой на горных лыжах, — я склонился к ней и чмокнул ее в щеку. — Может тебе чего-нибудь вкусного принести? Шварц недавно хвастался, что нашел в городе какую-то дамочку, которая сладости всякие делает. Могу спросить…

— Ой, да вот еще, глупости, — Марта махнула рукой. — Расскажи лучше, что снаружи происходит. Мне никто ничего не рассказывает, говорят, что волноваться мне нельзя, надо выздоравливать.

— Я принес тебе свежий номер газеты, — сказал я. — Пишут, что…

— Что сделали с этим… С этим… — лицо Марты стало злым, глаза прищурились. Кажется, она перебирала в голове весь список доступных ругательств, выбирая самое грязное.

— Было публичное разбирательство, — сказал я. — Меня туда не пустили, но потом рассказали, что там произошло. После допроса он признался, что первый ребенок тоже не Каролины. Что они с самого начала знали, что у нее не может быть детей, вот и придумали этот… Гм… Проект.

Про это заседание мне рассказал Юрген, который там был, разумеется. Мероприятие получилось шумным и очень скандальным. Туда пришлось даже вызывать охрану, чтобы Рашера прямо там не застрелили. Оказывается, он с этим своим обещанием фертильности женщинам за сорок очень много кого задел за живое. Любому эсэсовцу чтобы вступить в брак, требовалось персональное разрешение Гиммлера. А тот искренне был убежден, что брак нужен только и исключительно для того, чтобы истинные арийцы размножались. И крайне неохотно позволял жениться на женщинах старше тридцати. Кого-то перспектива женитьбы на юных белокурых феях радовала, а кто-то наоборот печалился, что не может узаконить отношения со своими «боевыми подругами». И вторые как раз рассчитывали на Рашера. И ждали этого его «дара». В общем, когда секретарь зачитал его показания, один из офицеров выхватил оружие и чуть не пристрелил его прямо в зале. Завязалась потасовка, но все быстро закончилось. Горячий штурмбаннфюрер пришел в себя, попросил прощения и начал требовать суда по всей строгости. Мол, был напуган, пристрелить его сейчас было бы милосердием, а это совсем не то, что требуется этому мошеннику.

— И что теперь? Его расстреляют? — жадно спросила Марта.

— Решение отложили, — сказал я. — О, милая, поговаривают, что там произошла целая драматическая история… — Я пересказал Марте слова Шалтая, в паре мест чуть приукрасив. Она слушала с блестящими глазами. — В общем, пока его посадили в кутузку обратно. Продолжат дознание, чтобы выяснить, где он еще Великому Рейху наврал. И подождут решения Гиммлера.

— О, рейхсфюрер приедет в Плескау? — Марта сделала попытку приподняться, но ее личико тут же скривилось от боли.

— Пока ему просто составили донесение, — сказал я. — А приедет или нет, мы узнаем позже.

— Граф отложил поездку в Царское Село? — спросила Марта.

— Нет, — я покачал головой. — Просил пожелать тебе скорейшего выздоровления, но завтра мы уезжаем. На поезде.

— Я буду скучать… — Марта взяла меня за руку и сжала пальцы.

— Выздоравливай быстрее, — с как можно большей теплотой сказал я. — А то граф твою работу на меня переложил.

— Ах ты!.. — Марта сделала большие глаза. — Так вот, значит, как ты по мне скучаешь?! — она тихонько рассмеялась, потом снова поморщилась. — Не надо, не смеши меня, мне больно пока смеяться.

Я посидел у нее еще полчасика, пересказал свежие сплетни из комендатуры. Ничего важного. Кто-то подхватил сифилис и пытался этот факт скрыть, но не удалось. Глава канцелярии застал свою жену с русским любовником. Молодежь устроила вечеринку и ночью затащила на крышу театра овцу. Обычное дело, в общем.

Я вышел из госпиталя и посмотрел на часы перед биржей труда. Почти четыре часа дня. Граф отпустил меня сегодня пораньше, чтобы я зашел поведать Марту. Зато завтра велел явиться к шести утра. С вещами. Потому что мы уезжаем в Царское Село на несколько дней. На три. Или четыре. Граф не определился.

Я вздохнул и покрутил головой. Наташа сказала, что придет на рыночную площадь в половину пятого и велела подождать ее у аптеки. Значит у меня есть еще полчасика, можно перекусить чего-нибудь. А то, что-то мне подсказывает, что Наташа меня вовсе не на свидание пригласила.

Ну что ж…

Я решительно зашагал к площади. Кто-то говорил, что там открыли недавно новую закусочную, надо бы проверить, чем там кормят.

Торговцы уже разошлись, их рабочий день принудительно завершался в три часа. Рубин скучал, подперев руку кулаком и глазел куда-то в сторону. Я остановился у него за спиной и тоже посмотрел, что привлекло его внимание. К площади приближалось три крытых грузовика. Не сказал бы, что это было что-то странное. Здесь то и дело привозили всяких переселенцев, новых солдат и прочий народ из самых разных мест.

Грузовики остановились, фрицы выскочили из кабин.

О, надо же, они помогают кому-то выбираться из кузова! Обычно они в лучшем случае словами подгоняли, в худшем — помогали прикладами. Чего это они такие добрые?

И тут я увидел Нюру. Она спустилась из грузовика самой первой, придерживая живот. Бледная, глаза испуганные, но осанка гордая. От помощи фрицев отказалась. Фух… После падения Рашера освободили-таки ее. Значит, все было совсем не зря. От таких мыслей настроение поднялось и захотелось напеть песню про день победы, который порохом пропах. Но, чую, не поймут меня здесь с такой самодеятельностью, да и до Победы, как до Чукотки на велике. Постараюсь ускорить это событие по мере возможности. Перенести этот радостный день с мая на пораньше. Чем черт не шутит? Авось выгорит? После того, как разберусь с янтарной комнатой, надо будет об этом крепко поразмышлять…

— Это они что ли беременные все? — удивленно пробормотал Рубин, прервав мои размышления, а потом оглянулся на меня. — О, дядя Саша! А я тебя не заметил. Смотри, откуда это фрицы столько беременных баб взяли? На развод что ли привезли?

— Их из концлагеря только что отпустили, дурья твоя башка! — я потрепал его по затылку. — Ты лучше за щетки берись, а то вон те патрульные уже начали на нас смотреть косо.

— Кузьма Михалыч приехал, — пробубнил себе под нос цыган, принявшись начищать мои сапоги. — Сегодня утром. За провиантом, говорит.

— О, это отличная оказия! — обрадовался я. — Видишь вон ту девку с косой с мою руку толщиной?

— Наособицу стоит которая? — спросил Рубин, незаметно бросив взгляд в сторону Нюры.

— Ага, она, — прошептал я. — Подойти, побалакай с ней. И попроси Михалыча ее домой доставить. Она из Заовражино.

— Понял, — кивнул Рубин. — Сделаю в лучшем виде.

Цыган сверкнул зубами в улыбке, ловко спрятал в кармане купюры, которые я ему незаметно передал, и развязной походкой направился в сторону Нюры. Что он ей там говорил, я не слышал. Но сначала ее лицо было замкнутым и даже сердитым, а через пять минут суровость сменилась улыбкой. Ну да, от обаяния грека Евдоксия еще никто не уворачивался. Бьет без промаха.

В забегаловке я отужинал борщом и зажаристой до бронзовой корочки котлетой. Супец ничего так, с ядреным чесночком и салом. Из посетителей, местным только я оказался. Не по карману горожанам такие заведения. А у меня после «мелких грабежей», которые в последнее время непременно сопутствовали нашим похождениям, деньжата стали водиться. И Рубину неплохо перепадало. Он на своей площади почти ничего не зарабатывал. Повадились чертовы фашики бесплатно у него обслуживаться. За «дружеское» похлопывание по плечу. Но «лавочку» свою Рубин не свернул. Я велел ему сидеть на площади, пусть даже за бесплатно, но глядеть в оба. Он был моими глазами и ушами среди горожан, эстонских карателей и прочих русскоговорящих полицаев. Все, о чем судачит город, я узнавал от него. Бывало и нужные слухи через него частенько распускал. Легенду о Вервольфе тоже подпитывать россказнями надо. Чем больше необъяснимого в жизни врага, тем легче мне маскировать диверсии под неуловимого оборотня.

Я размешал сметану в супе и приступил к трапезе. Борщ пользовался у немцев в Пскове определенной популярностью. Распробовали гады. Поначалу морды кривили и недоумевали, на фига варить салат, а теперь за уши не оттащишь. Крысиного яда в кастрюльку бы сыпануть, но нельзя — поварихи из местных.

После сытного обеда-ужина отправился к месту встречи с Наташей. Глянул на часы. Блин… Уже пора бы ей появиться. По спине пробежал неприятный холодок, где же она? Возле меня толклась какая-то скрюченная бабка, рваный платок пол лица закрывает. Телогрейка в дырах.

Старуха подошла ко мне и проскрипела:

— Подай копеечку, сынок, на хлебушек.

Голос искаженный, но я узнал его.

— Твою дивизию! — выдохнул я. — Наташа, ну ты даешь! Сроду бы не признал, — я демонстративно и, чуть скривясь, отсыпал на чумазую ладонь медяков и шёпотом добавил. — Я так понимаю, нам прогулка особая предстоит, раз маскарад в ход пошел.

Наташа кивнула и тихо проговорила:

— Мне со связным надо встретиться. Прикроешь?

— А то!

— Наш Петька сгинул, новый связной теперь. Ни разу с ним не работала. Непроверенный еще. Подвоха боюсь.

— Так откуда вы таких непроверенных берете? — вскинул я на нее бровь. — Нельзя так рисковать.

— А других нет, кого-то раскрыли, пришлось из города вывозить, кого-то схватили и нет их уже.

— Ладно, пошли… Я тут еще постою, а потом хвостиком за тобой увяжусь. Дистанцию буду держать.

Сунув руки в карманы и состряпав праздно-прогулочный вид, я шлепал за скрюченной фигурой на расстоянии примерно двадцати шагов. Эх… А так хотелось рядом с ней пройтись. Просто поболтать. Соскучился, блин, по снайперше. Вот же угораздило меня в такое время неспокойное к девчонке прикипеть. Мешает это делу… Да и хрен с ним.

Так мы брели около получаса, пока не вышли к окраинам города. Людей стало меньше, а воронья больше. Старинные домики сменились на бараки и развалины. Из живого только собачий лай на редких подворьях слышен. Гиблое местечко.

Теперь можно был не скрываться и не идти порознь. Я догнал Наташу. Та выпрямилась, отбросив старость, и протянула мне «Вальтер П-38». Неказистый пистолет я узнал по характерному облику, хотя модели на нем не было написано. Вместо этого код завода «АС 41». Сорок один — это год выпуска получается. Трусоватые фашисты перестали бить на затворе название производителя, заменив его на код, опасаясь бомбежки заводов. Но каждый дурак и так знал, что эта машинка «Вальтером» называется.

Я сунул пистолет в карман широких штанов:

— У тебя-то есть что?

Наташа кивнула и показала рукоятку «Парабеллума».

— Пришли, — нахмурилась она, остановившись возле развалин часовни. — Дальше я одна. Меня одну ждут. Нельзя вдвоем.

— Хорошо, — кивнул я, щёлкнул флажком предохранителя и передернул затвор. — Я пока осмотрюсь.

Наташа скрылась в развалинах, а я решил не бродить попусту, а найти место, где можно будет проконтролировать встречу партизанки со связным. Вообще, надо было заранее сюда прийти и залечь внутри, но сейчас об этом поздно рассуждать.

Старясь не шуршать обломками бетона и камнями, я потихоньку обошел строение без крыши. Так-с… Пустые глазницы окна высоко над землей. До них не добраться. Да и видно меня будет на фоне солнечного неба. Вход здесь не один, можно попробовать зайти с другой стороны.

Только я собирался это сделать, как услышал приглушенные голоса, доносившиеся из оконного проема в виде арки. Приподнялся на цыпочки, чуть подтянулся. Ни хрена не видно и не слышно. Запнулся о торчащий корень заскорузлого дерева. Отличная находка. Пожелтевшая крона еще не сбросила листву и жалась аккурат к соседнему окошку. Думаю, там нормально тоже будет и слышно, и видно. Я вскарабкался на дерево, сбил паука и несколько слишком желтых листочков, а так получилось без шума забраться. Втиснулся в развилку ствола и вытянул шею, вглядываясь в полумрак помещения через оконный проем.

Видно две фигуры. Наташина и какого-то хмыря. Лысый в штормовке с вещмешком за плечами и в сапогах. Как он в таком походном виде сюда приперся и не спалился? Неприятные догадки пробежали мурашками. А это, что там у него на руке синеет? Татуировка? В это время татухи носили лишь сидельцы. Рокеры, хиппи и прочие байкеры еще не народились. Уголовник, бля! Ненадежный контингент. Враг таких частенько перевербовывал. Многие зэки обижены на Советы. И не только политические.

Разговора не слышно. Наташа хотела что-то достать из-за широкой мешковины, которое называлось платьем, как вдруг лысый кинулся на нее и заломил руку. Наташа вскрикнула, а я схватился за пистолет. Спешно прицелился, но ублюдок уволок девушку куда-то в темноту.

Ах ты, сука! Я спрыгнул с дерева и помчался ко входу в развалины, когда за спиной услышал торопливые шаги.

Глава 3

Я оглянулся и сразу присел. Заросли шиповника меня скрывали. К часовне из соседнего полуразрушенного барака торопливо спешили двое. Судя по всему, они не видели как я спрыгнул с дерева. Крона густая, да и поросоль кустов стояла под ним непролазной стеной.

Мать твою за ляжку! Это еще кто такие? Я высунулся из укрытия, разглядывая незваных гостей. Одежда неприметного советского пошиба. Мешковатые пиджаки и безразмерные мятые брюки. На глаза надвинуты кепки. Похожи на партизан или подпольщиков. Хрен их разберет. А если это засада? Рука моя сжала рукоятку «Вальтера» за поясом. Вязаный рыбацкий свитер надежно скрывал его пока. Взять их в оборот? Если свои, то разберемся, а если нет, то без шума не обойдешься, и тогда Наташа может пострадать. Всяко они не вдвоем пришли, внутри еще кто-то должен быть, а эти, скорее всего, группа блокирования путей отхода. Может, все-таки свои прикрывали Наташу? Но она ничего про них не говорила. Щас проверим.

Пошатываясь я поднялся и привалившись к дереву стал бессовестным образом журчать на его ствол. При этом насвистывал кузнечика.

Те двое, завидев меня, остановились. В руках у них неизвестно откуда появились ТТ-шники. Вполне себе советские пистолеты. Но их ботинки… Слишком они новые. Не ходят в таких обутках подпольщики и тем более партизаны. Кончать их надо, но по-тихому. Тот, кто схватил Наташу, не должен услышать выстрелов.

— Стоять! — крикнул мне один из них на чистом русском.

Коренастый с рябым лицом, будто после оспы.

Бля, опять нестыковочка. Похоже это свои. Но нет, в это время они уже приблизились, и я смог разглядеть их получше. Морды изрезаны следами порока. Пальцы в синюшных перстнях, которые наколоты явно уже давно.

— Да вы что, мужики? — заплетающимся языком пробормотал я, скосив по алкашному глаза. — Я это… И-ик… Домой иду, вот, приспичило.

— Пошел нах отсюда, — махнул стволом рябой.

В его глубоко посаженных глазах светилась злость. Видно было, что ему очень не терпелось меня пристрелить, но он тоже не хотел поднимать лишнего шума, так как не знал, как обстоят дела у его напарника внутри развалин. Взял он партизанку или нет. А то, что они были заодно, теперь я уже нисколько не сомневался.

— Все, все, и-ик… Ухожу! Не застёгивая ширинку, я поднял руки и бочком стал пробираться через кусты. — Только не стреляйте, я же кочегар. Без меня город к зиме не запустится. Вот…

— Пшел! — рябой зарядил мне ботинком в живот, а сам уже поглядывал на окна часовни.

Не терпелось ему скорее внутрь, и разговор с алкашом его явно напрягал.

Я, покачнувшись будто от хмеля, чуть отстранился назад. Будто случайно, но при этом смягчил удар в живот. Нога не впечаталась в солнышко со всего маху, а пинок смзался, но остальное я доработал театральностью. Согнулся пополам и закашлялся будто мне все печёнки поотбивали.

— Валить его, Сава, надо, — тихо пробормотал второй, думая, что я не слышу, так как хриплю и сыплю просьбы меня пощадить. — По-тихому…

Из положения буквы «зю» я все же краем глазам наблюдал за противниками. Коренастый вытащил из кармана финку и снова шагнул ко мне. Но я уже успел незаметно достать стилет из-за голенища. У часовщика себе справил отличное колющее оружие. Тонкое, как спица, но крепкое. В сапоге удобно прятать, запарился с перочинкой ходить, добрые ножи за голенище не лезут.

Хлюп! — стилет вошел в брюхо рябого по самую рукоять.

Ударил в печень, чтобы не дрыгался. Второй, не ожидая такого подвоха, вскинул пистолет, но нажать на спуск не успел. Стилет пробил его кадык. Целился я чуть ниже, но и так сойдет. Тут же второй удар в висок.

«Шило» легко пробило кость. Противник упал замертво, а рябой, выронив пистолет, стонал, скрюченный на земле. Я подскочил к нему и спешно отточенным движением свернул ему шею. Чтоб заткнулся и не выл. Плюнул на грудь предателя, закинул их пистолеты в кусты и поспешил внутрь развалин.

Теперь надо спасти Наташу. Этот подставной связной скорее всего там тоже не один. Нырнул в проем и очутился в полумраке отсыревшего здания. Воняло плесенью и портянками. Чуть подождал, когда глаза привыкнут к темноте. Прислушался.

Где-то в закоулках бубнят приглушенные голоса. Я крадучись, словно тень, стал пробираться на звук, обходя «валуны» и завалы из обломков кирпичей. Только бы не шуметь! Даже дыхание задержал, казалось, оно слишком шумное.

Углубился внутрь часовни. Голоса стали четче. Кто-то переговаривался в соседнем закутке. Нашел дыру в стене и осторожно заглянул. На бетонных обломках сидят двое и уже кипятят на примусе чайник.

— Ну где эти остолопы? — пробасил тот, что разговаривал с Наташей, я узнал его по штормовке.

Неприятный холодок тронул затылок — я не увидел среди них девушки. Неужели убили, твари?!

— Должны быть уже скоро здесь, — ответил второй с бородой, как у деда Мазая. — Не кипишуй, Сава, мы и вдвоем справились. Слушай… А может, пока ждем, девку того? Оприходуем? Чего такому добру зазря пропадать? Один хрен, немчура с нее шкуру спустит. А она ничего такая, сочная.

Ф-ух… Жива Натаха! Жива… Судя по всему, эти ублюдки собрались ее сдать фрицам.

— Нет, — отрезал Сава. — Целую доставим. Она наш билет в хорошую жизнь. Иначе с нас тоже шкуру спустят.

— А ты уверен, что после того, как сдадим бабу, нас самих в расход не пустят? Может, ну их, этих фрицев? Сами ее пришьем и будем жить как жили?

— Устал я прятаться, как крыса, Гудя, понимаешь… Доставим ее полицаям, глядишь, и нас на службу возьмут. Жалование, форма.

— И как ты себе это представляешь? Заявимся, здрасти, мы поймали шпионку?

— Есть у меня человечек знакомый у них. Земеля. Полицаем служит. Он все организует. Я уже перетер с ним. Осталось только этих двоих баранов дождаться.

— Зря ты их определил снаружи караулить. Говорил, надо было здесь всем хорониться.

— А если бы девка не одна пришла, а с крышей? Вот они и на стреме были. Только, куда, бл*ть, запропастились, ума не приложу.

Ага… Из разговора ясно, что предателей всего четверо. Это хорошо. Можно больше не прятаться.

Я вышел в проем с пистолетом наготове и очутился на «пороге» небольшой комнатки, оборудованной под временное укрытие. Топчан с тряпьем, стол из ящиков и два хмыря сидят и рты раскрыли. Дернулись было за стволы, но мой выстрел над их головами мигом охладил их пыл.

— Вечер в хату, — в моем голосе звучала сталь. — Руки в гору! Где девушка?

— Кто такой? — пробурчал Гудя, но руки они подняли.

— Привет вам от Вервольфа пришел передать.

Бах! Моя пуля сразила Гудю прямо в сердце. Звук выстрела утонул в развалинах. Мне и одного языка хватит. Я перевел ствол на второго:

— Повторяю вопрос, где девушка?

— Не стреляй, начальник, — залепетал тот, протягивая ко мне руки. — Здесь она, за стенкой связанная лежит.

— Кто вас послал?

— Никто, начальник… Бес попутал. Не стреляй, я все исправлю, я…

Бах! Моя пуля проделал аккуратную дырочку во лбу предателя, он так и свалился замертво с протянутыми руками, а я бросился в соседнее помещение.

На ворохе тряпья сидела связанная Наташа. Во рту кляп, а в глазах тихий гнев. Увидев меня, она радостно замотала головой, пытаясь встать. Я спешно развязал ее:

— Цела? Что они тебе сделали? Как ты?

Наташа повисла у меня на шее и горячо прижалась к груди:

— Я в порядке Саш, спасибо, если бы не ты…

— Похоже, что ваш связной скурвился.

— Я уже это поняла, — шмыгнула девушка носом. — Он был не один.

— Знаю, сейчас они все вчетвером стоят в очереди в ад. Надо прибрать будет здесь маленько и оружие пособирать. И с трупами, что-то решить.

Я взял трофейную керосиновую лампу и зажег:

— Давай осмотримся.

Мы вышли из закутка и очутились в соседнем помещении.

— Стой, осторожнее! — я подскочил к Наташе и с силой дернул ее за руку. Как раз в тот момент, когда доски под ее ногами треснули и в ворохом трухи рухнули куда-то вниз, в темноту, Наташа взмахнула рукой, в которой держала керосинку, лампа вырвалась из ее пальцев и упала вниз.

— Еще одна ловушка, — горько сказала Наташа, глядя на осветившуюся языками пламени квадратную дыру в полу. — Саша, ну вот зачем они так? Я не понимаю, как вообще так может быть… Просто в голове не укладывается…

— Ну какая ловушка, просто вход в подпол прогнил, — сказал я, осторожно приближаясь к краю ямы.

— Я не про это, — Наташа шмыгнула носом, будто хотела всхлипнуть. — Я про предателей… Почему их так много, Саша? Неужели они не понимают, что… Даже не знаю, как сказать. У меня просто ум за разум заходит, когда я пытаюсь это понять. Как человек вообще может сдавать своих фрицам? Они же настоящие звери, неужели непонятно, что они никогда тебя не примут, никогда! Неужели только из-за денег? Он предал, потому что ему просто дали денег? Но на что они, когда на родине земля под ногами горит? Что он здесь будет делать с этими деньгами?

Говорила Наташа с надрывом, в голосе звучала боль и слезы, но глаза были сухими. И полыхала в них скорее ярость, чем обида.

— Некоторые люди просто дураки, Наташка, — сказал я, заглядывая вниз. Керосин расплескался по обломками досок, и теперь внизу горел маленький костерчик, неплохо освещая этот подвал. — Опа, это что еще за хреновина?

— Понимаешь, Саша… — продолжила задумчивую речь Наташа, потом тоже обалдело замолчала. — Ой, мамочки…

— Видишь, не ловушка это была, — сказал я. — Просто подгнил пол. А подвал явно часть тех подземных ходов, точно такая же кладка…

— Да нет же, я совсем про другое! — воскликнула Наташа, потом быстро оглянулась и понизила голос. — Ну вот же! Я никогда не видела ничего такого…

Над открывшимся перед нами подвалом будто бы поработал декоратор из фильма ужасов про оборотней. В самом центре просторного квадратного помещения были сложены кучкой округлые валуны, а из центра этой «пирамиды» торчал деревянный шест. Черный. Или обожжен, или черной краской покрыт. На вершине шеста — волчий череп. С перекладины, прибитой почти в самом верху, наподобие буквы «Т», свисают связанные шпагатом кости. Человеческие или звериные — шут их разберет с такого ракурса.

На каждой стене размашисто нарисован вольфсангель. Черной краской. Пол исчерчен рунами. Хотя нет, не исчерчен… Похоже, кто-то выкладывал руны из сухой травы, поливал дегтем, а потом поджигал.

Бл*яха… Вервольфа что ли вызывал этот странный загадочный кто-то?

Я тряхнул головой. Мне даже захотелось себя ущипнуть, чтобы проверить, не снится ли мне вся эта фантасмагория в подвале.

— Саша, похоже это логово Красного Вервольфа… — прошептала Наташа и прижала руки к лицу. — Давай спустимся вниз!

— Красного Вервольфа? — переспросил я удивленно. Ах да, Наташа же не в курсе, что это я. Она не видела моих дел, а я не рассказывал.

— Ну да! — Наташа посмотрела на меня, глаза ее заблестели. — Неужели ты не слышал? Про это же просто все-все-все говорят. Что в городе живет кто-то, кто превращается по ночам в волка и подстерегает фрицев!

— Смотри, кажется вон там была раньше лестница, — сказал я, ткнув в сторону боковой стены. В кирпичной кладке остались выемки, по которым несложно было спуститься. Можно было и спрыгнуть, не так уж тут и высоко…

Нет, на фиг показушную акробатику. Нет ничего тупее, чем со всего маху напороться на ржавый гвоздь ногой и сдохнуть через неделю от сепсиса.

Я осторожно спустился вниз по кирпичным псевдоступеньками, Наташа ловко последовала за мной.

— Ну точно же! — Наташа огляделась. — А я думала брешут! Смотри, в каждом углу комнаты — по волчьему черепу. И еще… Ой, а это что?

На пласте оставшейся штукатурки были углем или чем-то похожим нарисованы косые квадраты. В первом — три ромбика в диагонали и две полоски… Два ромбика…

Несколько секунд я тупил, разглядывая эти «художества», а потом меня осенило. Даже стыдно стало, что я не сию секунду понял. Это петлицы. Три ромбика две полоски — гауптштурмфюрер, два ромбика — обершарфюрер. А последовательность…

Бл*ха, серьезно?

Кажется тот человек, который тут все устроил, изобразил таким образом всех моих жертв. Я напряг мозги, чтобы вспомнить, сколько и кого я распанковывал под жертвы вервольфа. И понял, что уже не могу вот прямо сходу четко сказать, сколько и кого убивал мой «вервольф». Нет, вспомнить можно, но это надо сесть в спокойной обстановке, взять бумагу и ручку и начать писать. Будто отчет пишу. И память сразу мне всю последовательность и выдаст. Сколько раз так уже было! Возвращался с миссии, в голове звонкая пустота, одна мысль за другой по полчаса гоняется. А сажусь писать, и — опа! — все имена, данные, подробности тут же сыплются из авторучки на бумагу.

Стоп, а где Алоиз? Должен быть вот тут штандартенфюрер… Хотя, нет! Там же другой сценарий получился, так что все вполне логично.

— Ой, смотри! — Наташа подошла к узкой деревянной полке. Похоже, раньше тут был стеллаж или что-то вроде, но сейчас от всей конструкции осталась только одна доска вдоль стены. И вся она была усыпана плоскими камушкам-гальками. На каждом из которых была нацарапана одна из скандинавских рун.

Да уж, случайностью тут явно не пахнет…

Похоже, у Вервольфа появился не то подражатель, не то фанат. Охренеть…

И я даже не знаю пока, хорошо это или плохо. Что первое, что второе — это люди с явно покосившейся крышей, кукушечка которых давно умчала в теплые края. С другой стороны, само наличие такого психа может пустить следствие СД-шников по ложному следу, что, опять же, неплохо…

— Саша, а может нам тоже… Это… — Наташа крутила в руках камешек с руной. Как будто неправильно написанная буква «И». Это была «Хагалаз», символ краха и разрушения. — Может, перетащим трупы сюда, и тогда все подумают, что их убил вервольф?

— А как же хозяин этого места? — я подошел к ней, взял из ее пальцев камешек с руной и вернул его обратно на полку. — Ему может не понравиться, что кто-то свалил в его капище какие-то левые трупы.

— Так он же, получается, наш союзник, — сказала Наташа. — Он тоже фрицев убивает.

— Не всякий враг нашего врага наш союзник! — глубокомысленно изрек я. — Так что давай-ка мы оставим здесь все, как есть.

В общем-то, у меня не было в мыслях, сделать вид, что никого в этом логове не было. Потолок-то провалился. А выход… Выход вот он. Кирпичная ширма того же цвета, что и стена за ней. Видели уже такую конструкцию, явно это подземелье — часть общей системы. А по другую сторону — добротная такая дубовая дверь. Без всяких следов замочных скважин. Закрыта с другой стороны. Или на навесной замок, или на засов. То есть, только выламывать, никакие отмычки тут не помогут. Но явно именно этим путем приходил сюда загадочный подражатель.

Что ж…

— Но ведь когда их найдут… — начала Наташа.

— Не найдут, но придется потрудиться.

Мы еще раз обшарили часовню и нашли подходящую яму, которая оказалась воронкой от бомбы. Стащили туда все тела и забросали их обломками. Стартельно так забросали, с горкой, чтобы ни одна собака не раскопали, и запаха трупного не было потом. Пришлось потратить на это добрых два часа и львиную долю своих сил.

Как раз, когда закончили оформление «места преступления», стемнело. Трофейное оружие спрятали там же в часовне. В одной из стен нашли подходящую нишу и привалили схрон обломком плиты. Теперь ниши совсем не видно. Порядок. Пусть у меня в городе будет несколько схронов с оружием. А то каждый раз за пистолетом приходится домой на чердак бегать…

* * *

Вырвать свой организм из сладкого сна утром оказалось задачей непростой. Мысленными пинками и подзатыльниками я вытащил себя из-под куцего одеяла. Мышцы ломило, в глазах песок.

Бл*ха…

Размялся, умылся, даже разделся, вышел во двор голый по пояс и облился холодной водой. Ф-ух.

Вроде полегчало. А в зеркале так я вообще отражался вовсе не как мужик в сорокет с накопленной усталостью и режимом сна поломанным. А как… Да черт его знает! Молодею что ли от всех этих приключений?

Я оделся и поплелся в комендатуру. К шести утра, как и было приказано. В саквояжике с собой — смена белья, зубной порошок и щетка, полотенце. Командировка как-никак, хрен знает, сколько там задержаться придется.

Голоса я услышал еще до того, как открыл дверь. Орал кто-то так, что стекла дребезжали. Прямо-таки скандал до небес, с прологом и эпилогом. Герр граф изволит с кем-то ругаться с утра пораньше, перекрикивая надрывающегося из патефона тенора.

Глава 4

— …если до вас никак не доходит важность моей миссии здесь! — возмущался граф. — Почему вы считаете, что можете сорвать мои планы, а я должен просто молча это все сносить? Ваше положение вообще не дает вам права распоряжаться моим временем!

— Пожалуйста, герр граф, успокойтесь, — бубнил голос собеседника. Вежливо, стараясь скрыть раздражение. — Ваша поездка отложена именно потому, что мы понимаем ее важность. Это донесение…

— Вы сами сказали, что источник ненадежен, — прорычал граф. — То есть, говоря другими словами, кто-то просто подбросил вам на стол анонимную записку, и весь абвер из-за нее теперь стоит на ушах. Ах, как легко, оказывается, вывести вас из строя!

— Мы не можем зря рисковать, — твердо сказал некто. — Речь идет всего об одном дне.

— И сообщаете вы мне об этом только сейчас, — граф фыркнул. — И считаете, что я должен быть вам благодарен.

— Герр граф, мы заботимся прежде всего о том, чтобы ваша миссия… — монотонно забубнил голос. Кажется, что он уже сказал эту фразу не один раз до того, как я пришел.

— Я сам отлично могу о себе позаботиться! — рявкнул граф. — И мне непременно надо попасть в Царское Село сегодня! Ясно вам? Се-го-дня! И ни днем позже!

— Я не могу обещать, что поезд отправится раньше, чем завтра утром, — собеседник графа вздохнул. — Но если вам непременно надо, мы можем предоставить вам машину и водителя.

— Весь день трястись в лоханке? — зло сказал граф. — И вы полагаете, что это безопаснее, чем на поезде?

— Если рельсы подорвут и пустят поезд под откос… — медленно и терпеливо заговорил некто. Это кто-то из абвера, но не Шалтай. Шалтая бы я узнал. Похоже, разведчики отправили к графу с хреновой новостью кого-то, кому больше всех не повезло. Спички тянули они что ли? Все здесь знают, что граф довольно легко выходит из себя, так что приносить ему плохие новости было делом довольно опасным. Мог и запустить каким-нибудь тяжелым предметом в голову вестника.

— ЕСЛИ подорвут, — веско и с нажимом сказал граф. — Может быть подорвут, а может и нет.

— И вы готовы рисковать своей жизнью? — собеседник графа вздохнул.

Тут дверь, рядом с которой я остановился, скрипнула. В образовавшейся щели появилось лицо Доминики. Она прижимала палец одной руки к губам, а другой — манила меня к себе за дверь. Я оглянулся на постового на входе. В коридор он не смотрел, вообще стоял спиной. Я тихонько прошмыгнул в комнату, где пряталась Доминика. В узенькой каморке стояли всякие швабры, щетки и ведра. А сама Доминика была одета в серый замызганный халат уборщицы, волосы повязаны бесформенным платком.

— Доминика, что за вид? — я ухмыльнулся, но пани Радзивилл сверкнула на меня глазами так, что шутить расхотелось. Похоже, этот маскарад — вовсе не часть эротических игрищ.

— Заткнись и слушай меня, — быстрым шепотом проговорила Доминика. — В Царском селе к тебе подойдет человек и скажет: «Простите, вы не знаете, как на греческом языке сказать „спасибо“»? Ты ему ответишь: «Эфхаристо». Этого человека тебе нужно будет ввести в круг, близкий к графу…

— Граф не спрашивает меня, кого к себе приближать, — я пожал плечами.

— Так прояви фантазию! — глаза Доминики снова сверкнули. — Или ты думаешь заполучить большой куш, ничего не делая?

— Ты не слышишь разве? — я кивнул головой в направлении кабинета графа. — Наше путешествие откладывается из-за диверсии.

— Максимум до завтра, — Доминика поморщилась. — Мне нужно было с тобой поговорить до отъезда, а ты все время куда-то пропадал. Вот я и подбросила донесение.

— Понятно, — кивнул я. — Так что с тем человеком? Что он умеет делать? Не смотри на меня так, я не могу просто так сказать графу: «Послушай, шеф, смотри, это мой кореш, давай он будет жить с нами!» Твой человек умеет печатать на машинке? Вышивать крестиком? Или еще что?

— Он хорошо водит машину, — сказала Доминика.

— Ну хоть что-то, — хмыкнул я. — Дурацкий пароль-отзыв, между прочим. А если твой человек ткнется в случайного прохожего, который знает греческий? «Эфхаристо» ведь и в самом деле на греческом «спасибо»…

— Алекс… — она приблизилась ко мне вплотную и ухватила обеими руками за ворот рубашки. — У меня создалось ощущение, что ты не понимаешь, насколько все серьезно. Что для тебя это вроде игры какой-то. Хочу участвую, хочу нет. Милый, все совсем не так. Ты или сделаешь все, как надо, или умрешь.

Я молча смотрел в ее янтарные глаза. Она не истерила и не угрожала. Просто вроде как констатировала факт.

— Ничего подобного я не думал, честно, — с максимальной серьезностью ответил я. — Все я понял, сделаю в лучшем виде.

— Хорошо, — Доминика сжала губы и одернула свой убогий наряд. Еще раз окинула меня внимательным взглядом. Поправила очки на моем лице, на губах ее на мгновение мелькнула тень улыбки. — Я очень переживаю за успех нашего дела. И верю в тебя. Если ты все сделаешь как надо, мы с тобой будем очень богатыми людьми.

Пальцы Доминики скользнули по моей шее. На секунду она прижалась ко мне всем телом, и отпрянула. Схватила ведро и швабру и распахнула дверь. Вышла в коридор, посмотрела в обе стороны, кивнула мне едва заметно. И поковыляла походкой старухи в противоположную сторону от кабинета графа.

Н-да уж, та еще штучка эта Доминика. «Мы с тобой будем богатыми». Ну да, конечно, так я и поверил, что она приняла меня в свою игру на равных, а не как разменную пешку. Ну хорошо, может даже разменного коня, но все равно я ни на грош не поверил ее «мы с тобой». Моя драгоценная пани Радзивилл может заботиться о благополучии только одного человека — себя. Однако ничего не мешает мне делать вид, что я этого не понимаю, корчить из себя влюбленного в прекрасную полячку парня и изображать страстное желание поживиться богатствами янтарной комнаты. Цели у нас общие, но мотивы разные.

Я вышел из подсобки и прислушался. Скандал в кабинете графа явно сбавил обороты. Голоса все еще звучали громко, но стены от них уже не дрожали.

— … и это вы считаете отличным планом? — саркастично спросил граф.

— Лучшим в нынешних обстоятельствах, — твердо ответил его собеседник. — Наш водитель доставит только вас одного в Царское село в обход основных трактов. Поверьте, конвой только привлечет к вам ненужное внимание.

«Что-то странное крутит этот хрен», — подумал я и решил, что самое время вмешаться в разговор. Я торопливо и без стука открыл дверь и выпалил:

— Герр граф, я прощу прощения за опоздание! Уже половина седьмого утра, я бежал со всех ног, думал, что поезд уже ушел…

— Половина седьмого? — переспросил граф. — Что вы такое говорите, герр Алекс, сейчас без пяти шесть!

— Ф-ух! — я с облегчением выдохнул. — Значит мои часы спешат. А я уж думал, что проспал. Ой… Я не вовремя, да? У вас совещание?

— Нет-нет, герр Алекс, мы уже закончили, — губы графа презрительно скривились.

— Так мы договорились, герр граф? — спросил его собеседник. А я, наконец, на него посмотрел. Он был в гражданском сером костюме. Лицо совершенно «никакое». Не запоминающееся. Без единой сочной черты. Этакий макет усредненного человека. Но держался уверенно, выправка военная.

— Я поеду не один, — отрезал граф. — Герр Алекс едет со мной.

— Но, герр граф, я же вам, кажется, уже объяснил… — в голосе незнакомца зазвучали нотки раздражения.

— И я внимательно вас выслушал, — резко оборвал его граф. — Герр Алекс — мой переводчик. Без него мне нет решительно никакой необходимости ехать в Царское село вашими тайными тропами. Так что или мы едем вместе с ним на вашей машине. Или завтра на поезде…

— Вы же понимаете, что завтра поезда тоже может не быть? — тихо спросил неприметный тип.

— Что-то я перестал понимать, что тут происходит! — граф снова повысил голос. — То вы утверждаете, что разберетесь с проблемой за сутки, а сейчас выясняется…

— Хорошо-хорошо! — быстро сдал назад некто. Наверное, этот мужик и правда из Абвера. Там хватало таких, которые носят гражданское. — Вы поедете вдвоем.

На породистом лице графа появилось самодовольно-удовлетворенное выражение. Он шагнул к патефону на своем столе и перенес иглу в начало пластинки. Показывая тем самым, что разговор окончен. Незнакомец бросил на меня недобрый взгляд и направился к выходу. В дверях он остановился, оглянулся и сказал:

— Я пришлю за вами машину в течение четверти часа.

Граф сел на свой стул, прикрыл глаза и махнул рукой. Мол, все понятно, подите прочь.

Я присел на краешек стула. Напрягся. Кажется, графа только что втянули в какую-то мутную историю. Мое чувство «пятой точки» прямо-таки семафорило мне о подставе. Которую граф почему-то не почувствовал. Действительно. «Герр граф, меняйте ваши планы и поезжайте один с неизвестным водилой тайными тропами». Отличный план же! Надежный, как швейцарские часы… Так и подмывало открыть рот и пристать к графу с вопросами. Но тот слушал музыку, прикрыв глаза, и лезть к нему сейчас означало бы смертельно оскорбить. А если начну высказывать сомнения в безопасности идеи, то граф только из чувства противоречия выкинет меня из машины и помчится один. Навстречу приключениям, бл*ха.

Значит надо ехать с ним и действовать по обстоятельствам. Не могу я пока допустить, чтобы с тобой что-то случилось, герр фон Сольмс-Лаубах! Сначала под твоим чутким руководством мы должны упаковать янтарную комнату, а уж потом…

Что будет потом, я еще сам точно не знал. Сам по себе граф, в отличие от того же Рашера, опасности для общества не представлял. Не отдавал приказов о массовых убийствах, не проводил эксперименты над людьми, его смерть не приблизит завершение войны. Но сейчас он был мне нужен! Значит я не допущу, чтобы по дороге в Царское Село с ним что-то случилось.

Машина за нами подъехала через десять минут. Водитель в форме ефрейтора приземистый, но квадратный и с бульдожьей мордой. Даже брыли висят.

— Прошу вас, граф, — учтиво проговорил он, распахивая дверь лоханки.

Честно говоря, когда он раскрыл рот, я подумал, что сейчас гавкнет. Надо же, на чистом немецком изъясняется, не похож он на арийца. Гнома-рудокопа больше напоминает.

Граф уселся на заднее сиденье, а мне махнул, чтобы я располагался на переднем. Я не возражал, мы тронулись. Чинно проехали все посты.

«Бульдог» с важным видом, не выходя из машины, показывал пропуск постовым. После чего, те нам козыряли и желали хорошей дороги. Краем глаза я пытался разглядеть пропуск, его реквизиты. Кто его подписал, и кто вообще направил нас таким составом в опасное путешествие. Часть леса контролирует отряд Слободского. Меня, конечно, они не тронут, после того как расстреляют машину и, если я выживу. А вот остальные мои спутники сильно рискуют.

Неужели граф неожиданно превратился в недалекого болвана? Он всегда просчитывал все на сто шагов вперед и умело манипулировал руководителями смежных ведомств в своих интересах. А тут вдруг согласился на авантюру. Будем надеяться, что Слободский нас не заметит и Наташа сегодня не на вылазке. Ее снайперка бьет без промаха. Я чуть отодвинулся от водителя. Первая пуля снайпера обычно ему предназначается, когда засада. Я поежился и огляделся.

Дорога углубилась в лес, набежали тучки, с неба посыпалась мелкая сентябрьская морось, сквозняк неприятно задувал за ворот. Хорошо хоть лоханка с крытым верхом.

Проехали с час. Машина вдруг свернула в ухабистое ответвление дороги. Разлапистые елки стиснули грунтовку и скребли по железным бокам автомобиля.

— Мы точно туда едем? — спросил я у водителя. — Тут не особо наезжено.

— Не беспокойтесь, — лыбился тот. — Это короткий путь. Я отлично знаю дорогу.

Я оглянулся — граф задумчиво созерцал осенний лес. В его глазах умиротворенность. Наверное, представляет себе, как увидит воочию шедевр мировой культуры — Янтарную комнату. Уже строит планы по ее размещению в Берлине или где он там планировал ее выставить. Ну, ну… Бабушка надвое сказала.

Дорога совсем испортилась. Приходилось держаться, чтобы не расшибиться о железную панель.

Япона-мама! Ну, это явно дорога не в Царское село… Вот уже дремучий лес стоит сплошной стеной. Неужели граф этого не замечает?

— Похоже мы заблудились, — нарочно громко проговорил я, чтобы шеф меня услышал.

— Все по плану, господа, — заверил водитель, снова одарив меня улыбкой, а в глазах его я уловил колючий холодок. — Еще немного и лес кончится. Не беспокойтесь…

— И все же… — еще громче проговорил я. — Мне кажется, что нужно вернуться и поехать по основной дороге. Пока не поздно.

Граф наконец меня услышал, но вместо того, чтобы разделить мои опасения, неожиданно выдал:

— Успокойтесь, Алекс, водитель знает свою работу… Лучше подумайте, как будете составлять опись… Работы предстоит много, Возможно, нам понадобятся еще помощники.

Бл*ть… Его только опись волнует. А то, что нас везут к черту на рога — по барабану.

Я покосился на водителя. На поясе кобура. Другого оружия нет. Двинуть ему в висок, остановить машину и забрать пистолет. Ничего сложного для Вервольфа. Только сейчас рядом с ним сидит безобидный переводчик, а не красный диверсант. Все-таки надо бы переговорить с графом с глазу на глаз. В голове созрел план.

— Я извиняюсь, но не могли бы вы остановить? — я повернулся к водителю, тот с недовольством на меня уставился. — Понимаете, мне нужно ненадолго отлучиться в кусты. Я слишком много выпил кофе в дорогу.

Водитель молчал с каменной мордой. Вот ссука. До Царского села весь день трястись. В его распорядке явно должны быть запланированы остановки, а он торопится, будто тут недалеко уже.

— Ты слышал? Останови! — похлопал по плечу «Бульдога» граф. — Я тоже немного пройдусь.

Машина недовольно фыркнула и встала прямо посреди дороги. Собственно, обочины, куда можно было свернуть, здесь и в помине не было.

Я вылез и засеменил в кустики. Зашел поглубже и обернулся. Водитель тоже вышел. Курит и на меня поглядывает. Вот, паскуда, что же ты задумал?

Граф широкими шагами мерял поляну, водил плечами, разминая спину.

Я подошел к нему, будто бы тоже побродить по прекрасной поляне, а сам прошептал:

— Герр граф, это дорога точно не в Царское село. Мне кажется, нас везут совсем не туда.

Шеф похлопал меня по плечу и улыбнулся:

— Все нормально, Алекс, поверьте мне, нам не о чем беспокоиться. Это короткая и малоизвестная дорога. Здесь нет партизан, мы идем в обход возможных засад и наезженных путей.

— Кто вам такое сказал? Ему можно верить?

— Вы слишком много задаете вопросов, — уже с раздражением пробурчал немец. — Ваше дело слушать меня, а с дорогой я сам разберусь. Садитесь в машину, нужно успеть до темноты.

Вот аристократ хренов. Не видит дальше своего носа. Что ж… Я его предупреждал. Я наклонился к сапогу, будто поправляя брючину. Незаметно подтянул стилет в голенище повыше. Дома валялись удобные ботинки, но приходилось носить громоздкие сапоги, чтобы прятать оружие.

Я снова уселся в машину, и мы тронулись. Дорога совсем сошла на нет, лоханка почти ползла на брюхе. Неожиданно, машина выехала к реке, на берегу которой стояла избушка «на курьих ножках».

— Это что? — спросил граф, ткнув пальцем в бревенчатое строение, вросшее в землю, на крыше которого присохли желтые «медузы».

— Это временное жилище рыбаков, — ответил водила. — Сейчас заброшено. Дорога дальняя предстоит, надо остановиться, воды набрать из реки. Здесь удобный подход.

— Я не намерен пить из реки, — фыркнул граф. — Почему вы не позаботились об этом заранее?

— Виноват! Я всегда здесь воду набираю. По пути еще ручьи есть. Как-то не подумал, что для вас особенную воду надо припасти…

«Бульдог», вроде, извинялся, но при этом говорил уже с некоторой издевкой, будто он тут главный, а не граф.

Мой шеф это, как ни странно проглотил. Какая муха его сегодня укусила? Не узнаю его…

Машина остановилась возле хибары. Окна плотно зашторены подобием мешковины. Я решил проверить, что за домик. Вылез из машины, граф из любопытства поплелся за мной.

Я взошел на скрипучее крыльцо, чуть не угодив одной ногой в дырку. Доска прогнила и поставила «капкан».

Только взялся за ржавую ручку, как дверь распахнулась, и на пороге вырос автоматчик в непонятном защитном костюме, похожим на современную горку, но попроще.

Я отшатнулся, изображая испуг, прикрывая собой графа, когда сзади послышался сиплый голос бульдога:

— Заходите в дом, господа, не стесняйтесь!

Я оглянулся, он целился нам в спины из пистолета. Твою дивизию, так я и знал!

Я первым вошел в лачугу. Автоматчик держал меня на мушке и отступил к дальней стене. Пробивающийся сквозь мешковину робкий свет вычертил статную фигуру в угольно-черном кожаном плаще. Фигура встала, направив на нас пистолет и оскалив, будто вырубленное из гранита, морду. Я сразу узнал это лицо…

Глава 5

Гладкая, как яйцо голова, круглые очки, длинный как жердь. Это был Шалтай, собственной персоной. Он бросил на меня недовольный взгляд. В нем прямо-таки аршинными буквами читался вопрос: «Как тебя сюда принесло, болван?!» Но вслух он ничего не спросил.

У меня на душе отлегло — все-таки останусь жить. Сегодня, по крайней мере. Я сделал удивленный вид. Делать вид, что не знаю Шалтая как-то глупо, нас ведь граф и познакомил. С другой стороны, я чуть не взвыл. Кого угодно я почему-то ожидал увидеть на месте Шалтая. Натурально, когда я понял, что это какая-то подстава с похищением, я думал на кого угодно — на Британию, Армию Крайову, еврейских агентов или черта с рогами. Но то, что играть против графа будет Советский Союз… Ну да, дядя Саша, с чего бы, действительно? Медаль тебе за проницательность.

Чуть не взвыл.

Лучше бы это был еще один британский агент, чем… Вот так. Захотелось даже по-детски крепко зажмуриться и забормотать что-нибудь вроде «Пожалуйста-пожалуйста, пусть мне это все приснилось!»

— Присаживайтесь, герр граф, — процедил Шалтай. — Я для вас уже и стульчик подготовил. Посреди комнаты действительно стоял колченогий стул. Один. — Не знал, что гостей будет двое, так что тебе придется стоять.

На несколько секунд повисло молчание. Граф гордо вздернул подбородок и посмотрел в сторону.

— Вам нужно какое-то особое приглашение? — Юрген приподнял бровь и кивнул бульдогу. Тот подтолкнул графа к стулу, рывком усадил и вывернул руки за спину. Скрутил их веревкой. Потом подошел ко мне.

— Руки за спину, — буркнул он. Бл*ха, не люблю я эти фокусы в духе Гудини, мне все-таки уже не двадцать. Но что делать?

Завел руки за спину, позволив бульдогу себя связать. Юрген молча наблюдал за этими всеми манипуляциями. Ухмылялся самодовольно.

— Я вижу, вы не слишком удивлены, герр граф, своим пленением, — сказал он, когда бульдог, повинуясь движению его брови, вышли наружу. — Или делаете вид.

— Что происходит? — истерично проверещал мой шеф, брызнув слюной. Слишком как-то истерично… — Юрген, это что, розыгрыш? Какая-то шутка? Вы кому-то проспорили и устроили весь этот балаган?

— Вы до сих пор не поняли? — Шалтай кивнул автоматчику и тот тоже вышел. В доме остались только мы втроем. — Кончилась ваша сладкая жизнь. Теперь вами займутся компетентные люди по другую линию фронта.

Блин! Шалтай захватил графа, чтобы переправить его нашим. Как же не вовремя! Именно сейчас, когда я так был близок к своей цели… Янтарная комната снова отдалилась от меня за тридевять земель. Таким поступком он выведет меня из игры.

И что теперь? В партизаны податься? Кому я нужен в Пскове? Фрицы отправят меня работать на конюшню или кочегарку. Даже если я продолжу диверсионную деятельность, без информации, которую я получал из конторы, без Марты и графа, руки мои будут связаны. Получается, что в партизаны. Но там Хайдаров. Когда-нибудь особист докопается, что капитана Волкова в армейской разведке не существует. А может уже докопался, просто тут меня ему не достать. На место графа пришлют другого, и Янтарная комната бесследно пропадет, как и случилось в моем времени. Как же все-таки сложно изменить судьбу… Черт!

Я по-прежнему играл роль пленника. Шалтай не возражал. Понимал, что я сам откроюсь графу, когда созрею. Покажу свою истинную личину. Но что-то не давало мне «созреть». Какая-то непонятная и неоформленная мысль не давала покоя. Будто что-то я упустил. Это ловушка на графа, но тот сам в нее охотно пошел. И согласился путешествовать лишь в сопровождении своего переводчика. А потом нас повязал Шалтай.

Неприятная мысль вдруг кольнула сердце. Нет… Только не это. До меня начал доходить реальный расклад. Это ловушка не на графа, а на…

— Юрген, на вашем месте, — прервал мои размышления граф. — Я не был бы таким самоуверенным. Развяжите меня, пока не поздно все вернуть.

— И после этого вы забудете, что здесь произошло? — оскалился Шалтай. — Не думаю. Если будете с нами сотрудничать, то, возможно, не слишком пострадаете.

— Наглости вам не занимать, — хохотнул Юрген. — Ваш самонадеянный умишко отказывается понимать, что теперь я распоряжаюсь вашей жизнью.

— Я так не думаю, — граф улыбнулся одним уголком рта, в его глазах промелькнул холодный блеск. — Сколько сейчас времени?

— Что? Какая разница? — Юрген дернул плечом, губы его скривились презрительно.

Ситуация аховая, конечно. Шалтай убежден, что все идет по плану, что он, действуя по приказу советского руководства, захватил в плен одного из важных немецких функционеров и теперь ждет, когда кто-то явится его забрать, граф же со своей стороны…

Бл*ха, я пока до конца не понимаю, какого хрена тут творится. В машине граф вел себя чертовски странно. Будто все происходящее не только не было для него сюрпризом, но даже наоборот. Оно его полностью устраивало, будто все шло по плану. По ЕГО плану.

И тут мне жутко хотелось заорать Шалтаю: «Беги, дурак!»

Но я молча сидел, угрюмо повесив нос. И молчал. Потому что стоит мне это сделать, мои шансы выжить немедленно ломанутся к нулю на первой космической скорости. Потому что паззл в голове медленно начал складываться.

— Котофей, — сказал вдруг граф по слогам. Он произнес это слово, будто не понимал его значения, а просто прочитал по буквам.

Зато Шалтай дернулся, как будто его ударили.

— Ага, вижу, ты знаешь, что это значит, — тонкие губы графа растянулись в улыбке. — Это ведь позывной твоего связного, верно? Того самого, через которого тебе пришел приказ доставить меня в это место, так?

Шалтай молча смотрел на графа. На его лице не дрогнул ни один мускул. Только скулы побледнели малость.

— Тебя очень давно пытались вычислить, Юрген, — сказал граф. — Но в Судетах ты как-то вывернулся и отвел от себя подозрения. А вот сейчас, видишь, не получилось у тебя. Ты принял этот приказ за чистую монету, а попал в ловушку.

В глазах Шалтая промелькнула тень какой-то эмоции. Боль, может быть.

— Знаешь, Юрген, мне всегда было интересно, каково это — жертвовать любимыми людьми во имя великой цели? — спросил граф. — Как звали ту девушку? Элишка? Ты же знаешь, что с ней случилось?

Опа… Вот теперь Шалтая, кажется, проняло. На мгновение его каменное лицо перекосило гримасой страдания.

— Видимо, она тебя очень любила, раз не выдала, — усмехнулся граф. — Несмотря ни на что. Она оказалась выносливой девочкой.

— Замолчи, — прошипел Шалтай.

— А то что? — усмехнулся граф. — Ты проиграл, Юрген. Ты уже тогда проиграл, хоть и не понял этого. А сейчас мы просто наблюдаем… Закономерный финал.

Я слушал их разговор молча. Не знаю, что там произошло в Судетах, но это воспоминания причиняли Шалтаю дикую боль. Граф это знал.

А ведь буквально несколько часов назад я думал о том, что граф, в сущности, не такой уж и плохой человек, что убивать его необязательно, что пусть живет и наслаждается созерцанием произведений искусства и дальше…

Вот тебе, дядя Саша, кушай, не обляпайся, прекраснодушный идиот!

Я прикрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти. Хорошо, что граф сейчас слишком увлечен моральным превосходством над Шалтаем и на меня не смотрит. Кажется, мое лицо сейчас так перекосило от ярости, что на нем чуть очки не потрескались.

…Девять… Десять…

Ты будешь гореть в аду, гнида фашистская…

Это в прошлой версии реальности ты благополучно дожил до преклонных лет в своем поместье. Здесь этого не будет. Я не позволю. Глотку тебе перегрызу, тварь. Будешь гнить в канаве где-нибудь под забором! В выгребной яме утоплю, сссука, только прослежу, чтобы ты не всплыл, как тот Вяз…

— А ты, кстати, знал, что этот твой «котофей» тоже девушка? — спросил граф. — Но она тебя не выдала только потому, что в лицо не знала, с кем работает. Она бы сказала, если бы знала. Во всем остальном, как мы видим, она не солгала. Раз ты принял безумный приказ о моем пленении за чистую монету. Слабовата девочка оказалась. Не то, что Элишка.

— А ты смелый, граф, — сказал вдруг Шалтай совершенно нормальным голосом. В котором даже сквозила ирония. — Никогда бы не поверил, что ты согласишься на такую авантюру. Я всегда считал, что свою жизнь ты ценишь больше всего остального.

— Вот видишь, как плохо ты меня знаешь, щенок, — холодно отозвался граф.

В комнате снова повисло молчание. Было слышно, как под дверью топчется один из подручных Шалтая. Вроде эти двое немцы, и водила, и второй. Интересно, как Юргену удалось их завербовать?

— Леербаха ты тоже завербовал? — спросил граф.

— Вот еще, — фыркнул Шалтай. — Он просто выполнял мой приказ, как ему по субординации и полагается.

— И ты думаешь, я тебе поверю? — тонкие губы графа снова расползлись в ледяной улыбке.

— А мне плевать, верите вы мне или нет, — хмыкнул Шалтай. — Хоть пристрелите его, хоть ремней из спины нарежьте.

— Смотрите, герр Алекс, как он своего человека выгораживает, — граф посмотрел на меня. — Ааалекс, вы как будто боитесь! Не бойтесь, этот дом окружен, нам с вами ничего не угрожает. У этого змея больше нет ядовитого жала.

— Не слишком ли вы оптимистично настроены, граф? — спросил Юрген, извлек из кобуры пистолет и положил его на стол. — Вы ведь загнали меня в угол, значит терять мне нечего. Моей жизни конец. Но вам-то я отомстить еще успею.

Неожиданно граф расхохотался. Искренне и весело, как будто услышал хорошую шутку.

— Конечно же, ты меня не убьешь, Юрген, — сказал он. — Или как правильно по-русски? Ю-ри-й Ифа-но-фич?

— И что же мне помешает? — скривил губы Шалтай. Держался он неплохо. Разве что лысина покрылась капельками пота, а по лицу и не скажешь, что он только что получил такой удар.

— Ваш ум, — сказал граф. — Я давно и неплохо вас знаю. Вы хладнокровный и гордый. И еще — вы понимаете, что жизнь ваша сейчас не закончится. И если вы подумаете еще немного, то поймете, что для вас все складывается как раз наилучшим образом. В войне ведь неплохо бы оказаться на стороне победителей, ведь так?

Лицо Шалтая окаменело. Несколько секунд он стоял неподвижно. Тихо было так, что слышно было, как в углу паук плетет паутину.

Гробовую тишину нарушил выстрел снаружи. Вскрик. Автоматная очередь. Еще один выстрел. Топот множества ног.

На лице графа заиграла торжествующая улыбка.

— Вот и все, друг мой, вот и все, — сказал он. — Наша с вами драма приближается к развязке…

Лицо Шалтая вдруг перекосило. Он оскалился совершенно зверским образом и рванулся вперед. Я хотел крикнуть ему что-нибудь, но за какую-то долю секунды сообразил, что он задумал, и крик застрял у меня в глотке. Кулак Шалтая впечатался в висок графа. И тот вместе со стулом мешком повалился на бок.

— Я не должен попасть к ним в руки живым, — быстрым и совершенно нормальным голосом сказал Шалтай. В руке его блеснул нож. Он в какую-то долю секунды переместился за мою спину, сталь коснулась моей кожи, и я почувствовал, что руки у меня свободны.

— Юрген… — пересохшими губами прошептал я. — Может, граф прав, может в двойные агенты, а? Ты же не…

— Павел, — сказал Шалтай. — Меня зовут Павел Угрюмов. Нет времени. Скажешь, что я озверел, собирался убить графа, но ты схватил пистолет и выстрелил. Убей меня с одного выстрела, иначе замучают.

Шаги загрохотали практически у порога.

— Сдохни, фашистская гадина! — заорал Юрген, прыгнул на лежащего на полу бесчувственного графа и занес над ним нож. С грохотом распахнулась дверь. Я рванулся к столу и схватил пистолет.

— Хальт! — раздался окрик от двери.

Бабах! — грохнул в моих руках «вальтер».

На виске Юргена появилась круглая черная дырочка. Он успел повернуть голову и посмотреть на меня до того, как в его глазах потухли последние искры жизни. Губы его еще шевелились, когда тело уже медленно оседало на обшарпанные доски пола.

«Прощай, Шалтай, — подумал я. — Прощай, Пашка… И прости».

Глава 6

Паровоз издал пронзительный свист, и состав тронулся. Вокзал Пскова пополз назад, толпа провожающих на перроне засвистела и заулюлюкала. Орава мальчишек помчалась следом, выкрикивая какую-то кричалку, но через закрытые окна нашего вагона было не слышно, что именно они орут. Впрочем, я не особо прислушивался. Со вчерашнего дня мир как будто подернулся серой пеленой. Все, что произошло после смерти Шалтая слилось в мутное месиво. Я механически отвечал на вопросы, кивал, когда меня хлопали по плечу и хвалили.

Граф очень удачно пришел в себя как раз в тот момент, когда Юрген занес над ним нож. Меня довольно быстро оставили в покое по его приказу, и я поплелся, куда глаза глядят. Пришел в бар, заказал полстакана водки, жахнул безо всякого эффекта. Напиться хотелось жутко. Чтобы до изумления, до потери человеческого облика. Я заказал еще водки. Прошептал одними губами: «Спи спокойно, Пашка, я за тебя отомщу!» Выпил залпом и вышел.

Вернулся на работу, столкнулся в комендатуре с удивленной Доминикой, которая немедленно оттащила меня в сторону и поинтересовалась, какого черта я здесь, а не в Царском Селе, как планировалось. Отмахнулся. Мол, завтра буду. Послонялся по коридорам еще какое-то время. Мою отстраненность и растерянность все списывали на неопытность и излишнюю интеллигентность. Хвалили и подбадривали. Столкнулся с графом, который велел мне идти домой и ложиться спать. Мол, утром поезд. Только не в шесть, а в десять.

Спорить не стал, ушел. Закрылся у себя на чердаке, укутался с головой в одеяло. Голова была пустой.

И даже не то, чтобы смерть Юргена-Павла была чем-то особенным и до глубины души меня задела. Погибнуть он мог в любой момент. Как и я. Как и любой человек нашей с ним профессии. Погибнуть в безвестности, среди врагов, без возможности попрощаться. Шалтай поступил профессионально. Я… Бл*ха, я раз за разом прокручивал в голове этот эпизод, пытаясь понять, как можно было дать ему уйти. По его душу явилось двадцать три человека. Я сосчитал. Двоих подручных Шалтая сняли сразу же, наповал. Его хотели взять живым. Я слышал, как абверовский гауптштурмфюрер сокрушался, что не получилось. Бесились они знатно, конечно. Эвона как, советский разведчик был у них прямо под носом, на виду, приказы раздавал, делишки свои красные крутил. А они проморгали. Прошляпили. Шепотом называли меня дураком и истеричкой.

Поезд качнуло. Я взял со столика бутылку воды и сделал несколько глотков. Хотелось хоть как-то смыть кисло-горький привкус во рту.

Граф, к счастью, еще до отправления был занят беседой с троицей военных искусствоведов. Да уж, отличное определение, ничего не скажешь. Эти трое носили стандартную эсэсовскую форму. Они представлялись, но запомнил я только того, который был пониже. Фамилия его была Пульман. В двух остальных вообще ничего не выдавало ценителей искусства. Рослые амбалы с вытянутыми арийским рожами и белозубыми улыбками. На вид им лет по двадцать пять-тридцать. Но при этом один из них защитил диссертацию, посвященную фонтанам в стиле барокко и водному искусству, а второй… Гм. Не запомнил, но тоже что-то возвышенное и особенное. Старшим среди троицы был Пульман. И все они заглядывали графу в рот и внимали каждому его слову.

Военные искусствоведы, бл*ха… Красиво фашики грабителей-мародеров обозвали. Специалисты по сортировке награбленного. Главная задача этих троих — сортировать захапанное по степени ценности, используя для этих целей свое высшее искусствоведческое образование. Хотя на вид они обычные эсэсовцы. При нашивках, наградах, звании и прочей мишуре.

Их разговор я не слушал. Сидел, уткнувшись в книгу носом, и делал вид, что читаю.

В составе этого поезда был только один вагон «для белых», тот самый, в котором мы ехали. Места там были сидячими, кресла стояли вокруг столиков, и, в принципе, были даже довольно удобными. Остальные вагоны были обычными товарными, но ехали там по большей части люди. Рядовые солдаты, парни и девки с повязками компании Тодта на руках, медики… Кажется, везли еще строительное оборудование — граница опять отодвинулась, хотели понастроить укреплений, чтобы русским отвоевывать эти места было труднее.

Я снова отхлебнул воды и поморщился.

Так. Хорош раскисать, дядя Саша! Нет у тебя ни времени, ни возможности грамотно и по всей программе раскиснуть. И на тоску времени нет. Одна моя давняя знакомая, которая еще не родилась, очень любила присесть мне на уши, доказывая, что мне необходимо посещать психолога. Потому что, мол, если этого не сделать, то все мои проблемы вырвутся наружу, и я окончательно поеду кукухой. Может быть, она в чем-то даже и права. Взять того же «отличника», который одним махом превратился в настоящего законченного шизика. А ведь его всего-то галлюциногенной отравой напоили. Был человек — нет человека.

Я криво ухмыльнулся, представив, как я со своими проблемами являюсь к Кристофу Линдту, психотерапевту из института Геринга, которого занесло в Псков с командой Рашера, но он от всех обвинений как-то ловко увернулся и даже сохранил за собой кабинет и право на практику. На вид — совершеннейший псих. С усами, как у Сальвадора Дали, и все время в шляпе. Головной убор он не снимал нигде, поговаривают, что даже спать ложился в нем.

Я снова потянулся за водой, но обнаружил, что бутылка пустая. Надо бы подняться и сходить в начало вагона, там стоит несколько ящиков.

Встал, встряхнулся. Почувствовал, что вроде оживаю. Даже как будто мир стал поярче, краски какие-то в нем появились. «Вот видишь, дядя Саша, а ты говоришь, что в психологах толку нет, — подумал я, пробираясь в головную часть вагона. — Стоило тебе только подумать про психолога, как к в твое тело сразу начал здоровый дух возвращаться!»

В этом вагоне друг у друга «на головах» не сидели. Он вообще, можно сказать, был полупустым. Кресел вокруг каждого столика было по шесть. Но ни в одном таком «купе» все места заняты не были. Трое искусствоведов и граф. Четверо угрюмых мужиков в оливковой форме компании Тодта. Четверо офицеров. Две дамочки сурового вида в строгих платьях. Все едут в захваченное четыре дня назад Царское село по каким-то важным делам.

Я прошел мимо компашки офицеров, и когда услышал слово «вервольф» невольно прислушался. Говорил вихрастый парень с выбитым передним зубом. В звании шарфюрера и с нашивками аненербе. Остальные офицеры были рангом повыше, но держались с ним на равных. Значит он из тех, кто «умом выделяется», а звание… Ну а что звание?

— …старик был, — сделав круглые глаза вещал щербатый шарфюрер. — Жил в лесу, в избушке. Его в оборот взяли и расспросили, как да что. А он в отказ. Мол, не буду с вами разговаривать, вам все равно уже ничего не поможет. Мертвые, мол, вы уже…

Я прошел мимо, достал из ящика бутылку воды и медленно пошел обратно.

— …это у вас бы его просто расстреляли! — возразил кому-то щербатый. — У нас своя специфика, тут понимать надо!

— Ты не увиливай, давай, что было дальше? — нетерпеливо спросил один из офицеров.

— Он заладил про это самое проклятье, мол, нельзя здесь ничего копать.

Я прошел мимо компании и прикинул, что если сесть на противоположный ряд кресел, то мне будет отлично слышно, что щербатый рассказывает.

Я сел, снял с бутылки крышечку и развесил уши.

Мне не показалось. В рассказе щербатого речь шла про тот самый лагерь в лесах под Заовражино, который снесли в ноль партизаны Слободского в компании каких-то мутных, но грозных НКВД-шников. И что-то оттуда вывезли странное. А палатки и прочее — сожгли. И вот сейчас щербатый заливал своим слушателям в уши отборнейшую дичь. Мне даже захотелось шапочку из фольги надеть, чтобы мозги не закипели. По его словам под Заовражино сходились какие-то энергетические потоки. И на этом самом перекрестке поселиться могли только люди, обладающие особыми способностями. Остальные от этой энергии чахли и дохли. Так что в этом месте, где они копают, когда-то поставили языческое капище Семаргла, которое потом заменила часовня, которую потом коммунисты сожгли. Но до настоящих сокровищ этого места коммунисты не добрались, потому что не знали, где искать. В отличие от Аненербе, разумеется.

Хм, а может и не такая уж и дичь… Если отбросить мистическую мишуру про энергию, капища и проклятия, то получалось, что нацистские ученые обнаружили место с историей, принялись его разрабатывать и что-то нашли. А в НКВД решили, что «такая корова нужна самому», в конце концов, находки на российской земле найдены. И устроили налет силами Слободского. И находки отобрали.

А Семаргл — он вроде похож не то на волка крылатого, не то на собаку. Так что волчьи или собачьи черепа, которые я мельком видел, вполне могли иметь отношения к тем давним временам, когда славяне еще были язычниками.

Хм… Надо что ли найти в архиве информацию про этого Семаргла. А то я и знаю-то про него, потому что один бульварный писатель его в своем романе упомянул. Узнаю побольше, глядишь и нападения вервольфа буду обставлять с еще большей фантазией…

В двадцать первом веке от Питера до Пскова поезд доходит за три с половиной часа. Сейчас же мы на восьмой час дороги добрались до Гатчины. Поезд остановился, и в нашем вагоне прибавилось пассажиров. Все до единого немцы.

Я остался сидеть не на своем месте, уж очень хотелось дослушать про похождения Вервольфа. Да и по соседству со мной никого не было. Количество фашистов на квадратный метр в вагоне и так зашкаливало, а в свете последних событий у меня на них вдруг образовалась жуткая аллергия.

В вагоне стоял тихий гул от доносившихся со всех сторон дорожных разговоров и приглушенных смешков. Слышен был звон стаканов бульканье походных фляжек. Фрицы втихаря прибухивали.

Я снова навострил уши, надеясь на продолжение рассказа, но чинную и размеренный обстановку в поезде вдруг нарушил чей-то гнусавый голос. Казалось, что поет орангутанг. Сразу захотелось посмотреть, что за примат. Да еще и звон какой-то и дребезжание вторило пению. Блин! Да это же балалайка!

Вагон уставился на скрюченного, но живого и юркого, как суслик, деда в рваном ватнике нараспашку. Беззубым ртом он базлал частушки. Причем на немецком. С акцентом, от которого даже у меня уши задергались. Выучил несколько четверостиший и шпарил их под балалайку на частушечный лад.

Пел о важном и насущном. О том, как красавице Берте доброжелатели сообщили, что ее парень ей изменяет. А она сидела и гадала, какой из них. Потом затянул про фермера Ганса, у которого сына забрали на войну. Он написал домой письмо: «Папа, все хорошо, спим аж до шести часов утра».

Фрицы гоготали, и швыряли дедку монеты. Тот ловко собирал их на полу, отвешивал поклоны с возгласом «Данке вам мерси, господа путешествующие».

Шапка набекрень, на левой ноге сапог, на правой лапоть. Наступил на подол одной из дам, платье которой свесилось в проход. Та фыркнула и брезгливо одёрнула платье, а дед, извиняясь, полез вдруг целовать ей руки. Дамочка отшатнулась и опрокинула со своего столика дымящийся стакан с чаем. Тот пролился на какого-то унтера, ошпарив прямо область его фаберже. Прижег знатно, так как немчик взвизгнул, как резанная порося. Вскочил петушком и залепил старику затрещину.

Подпившие солдаты, расположившиеся на соседних сиденьях, увидев бесчинство унтера, попытались того урезонить. Факт прожарки фаберже ускользнул от их взгляда, они застали только развязку с оплеухой, которая им показалась вопиющей несправедливой по отношению к талантливому исполнителю, ведь этот чертов русский так всех веселил, а ему морду лица начистили «за просто так». Как он теперь петь будет?

Унтер, который судя по раскрасневшейся харе, тоже успел пригубить шнапса, был старше солдатиков по званию и, не церемонясь, отправил их к предкам по материнской линии, пригрозив к тому же комендатурой.

Солдаты отступили, но один из них швырнул в унтера скорлупой от вареного яйца, когда тот отвернулся. Скорлупа прилипла к лысине и вызвала смех той дамочки, из-за которой и начались оказии с кипятком. Унтер совсем разобиделся и сделал попутчице замечание, сравнив ее с работницей древней профессии.

Дама фыркнула и зарядила унтеру звонкую пощечину. Так, что у того скорлупа отвалилась. Ошпаренный, скорлупой закиданный и по щеке битый унтер совсем разобиделся и было схватился за пистолет. Но за даму вступился какой-то СС-вец. Как оказалось, он лично знал фройлен.

СС-вец грозно зыркнкул на унтера и приказал занять свое мокрое место. Тот вроде подчинился, но что-то бурчал в ответ. Солдаты хихикали, дама улыбалась СС-овцу, а дед, оставив балалайку уже доколупался до других женщин, пытаясь сгнусавить романс. Все бы хорошо, но под романс балалайка совсем не шла. В конце концов, кто-то из высоких чинов встал и варварски вышвырнул в окно инструмент, а деду велел заткнуться, пригрозив ему расстрелом на ближайшей станции.

Дед старый, но жить все равно хотел подольше, чем путь до ближайшей станции. Песни больше не пел, а подсел к солдатам и тут же выклянчил у них пол стакана шнапса.

На спор выпил его, не закусывая и протянул руку с пустой тарой со словами:

— Не жмись немчура, Степан только разогреваться начал. Пойло у вас гадское, но пить я вас научу.

Слава богу, сказал он это по-русски и в компашке солдат его никто не понял. Те лишь восхищенно раскрыли рты, глядя как дед Степан заглотил еще пол стакана. Занюхал рукавом телогрейки, шумно выдохнул, крякнул и снова протянул стакан:

— Третий за баб, куда ж без них. Наливай за фрау, говорю. Че вылупился, лей полнее, а то рука отсохнет часто ко рту подносить.

— Фрау, фрау! — одобрительно загоготали солдаты и плеснули в стакан уже до самых краев.

Казалось, если бы с горкой можно было, то с горкой бы налили. Кто-то из них уже даже на спор деньги ставить стал, выпьет дед или скочурится.

— Чтоб вы сдохли! — улыбнулся дед тостом и снова хряпнул горячительное.

До дна выцедил, но уже не так бодренько. Глаза его сбились в кучу, а шапка совсем съехала. Он встал, пошатываясь и держась за спинку сиденья. Раскланялся, с улыбкой пожелав попутчикам скорейшей смерти и поплелся в мою сторону. Солдаты проводили его аплодисментами.

Ноги Степана подгибались и норовили разъехаться. Он добрел до моего сиденья. Я отодвинулся, пропуская его, но дед дальше не пошел. Путь самурая закончился именно возле моего столика. Он бесцеремонно плюхнулся рядом и смерил меня презрительным взглядом:

— Русский?

Я молча кивнул.

— Эх… Добрая балалайка была, — на его морщинистой щеке картинно прокатилась слеза.

— Шел бы ты дед, поспать, — пробурчал я, задерживая дыхание, от паров застарелого перегара. — И по-русски сильно не балакай лишнего. Это хорошо, что тебя никто не понял. Но не все они по-русски не понимают.

— П-простите, — икнул дед. — Простите, вы не знаете, как на греческом языке сказать «спасибо»?

На меня уставились выцветшие, но абсолютно трезвые глаза…

Глава 7

— Эфхаристо, — машинально ответил я и на несколько секунд завис. Мне как-то в голову даже прийти не могло, что человек утонченной и аристократичной Доминики будет выглядеть… Эээ… Вот так. И как, простите на милость, я должен приблизить этого деревенского обрыгана к графу? А кого-нибудь еще более экзотического она мне подсунуть не могла? Ну, там, хасида с пейсами, скрипочкой и типичным одесским говором… Ну, разные же есть варианты. Чернокожий амбал или, там, китайский торговец с тараканьими усами. Да, точно, в нашей компании сейчас только Фу-Манчу не хватает. «Герр граф, позвольте вам представить…»

Я бросил взгляд на усевшегося прямо на полу возле выхода из вагона Степана. Он пошарил за пазухой, извлек грязный сверток, развернул мятую газету и принялся с чавканьем жевать упакованную в нее снедь. На вид, словно бы на помойке найденную.

Фрицы перестали обращать на него внимание, потому что мы уже ехали по Царскому Селу. Точнее сказать, по развалинам Царского села. Уютный город Пушкин был изуродован воронками от взрывов, стекла в домах были или выбиты, или крест-накрест заклеены. Или забиты фанерой. Догорающий танк, вписавшийся в фонарный столб. Несколько повешенных на одном дереве. Компашка фрицев, глумящихся над раздетыми догола людьми…

Сам собой включился режим «телевизора». Все эмоции приглушились и отодвинулись на задворки сознания. Так что я не отворачивался. Смотрел. И запоминал. В Пскове я не застал самых первых дней оккупации. А вот здесь…

Поезд остановился.

От вокзала осталась пустая коробка с выжженными окнами. Здания на привокзальной площади… Мозг мой старательно пытался наложить картинку «было-стало», но получалось плохо. Отказывалось мое сознание сопоставлять «пряничный городок» Пушкин из будущего и безжалостно разрушенное Царское Село сорок первого. Я видел старые фотографии, как оно все было. В музеях Царского села эти снимки хранятся в огромных количествах. Но я никогда их не рассматривал, так мазнул взглядом и мимо прошел. Как-то не приходило в голову, что я своими глазами это увижу.

Перрон был кое-как залатан досками, но в нем все равно еще зияли дыры. Никакой толпы встречающих не было — поезд деловито разгружался силами прибывших.

— Герр граф? — к компашке искусствоведов приблизился молоденький фриц, на вид вообще почти подросток, но уже с крестом и знаками отличия обершарфюрера СС. — Мне приказано проводить вас к месту проживания.

— А этот русский тоже с нами? — недовольно зыркнул в мою сторону Пульман. Двое других «искусствоведов» ощерились в издевательских улыбках, оглядывая меня с ног до головы. Я стоял, привычным уже образом ссутулив плечи.

— Может быть, мне и правда расположиться где-нибудь… В казарме… — промямлил я, не глядя на графа.

— Не мелите чушь, герр Алекс! — отрезал граф и гордо вскинул породистый подбородок. — Если бы не вы, я дважды был бы мертв. Да, герр Пульман, Алекс Волкофф будет проживать со мной.

Я незаметно облегченно вздохнул. Граф был личностью импульсивной, хрен знает, что ему взбредет в голову в следующий момент.

А вот Пульману я не нравлюсь. Всю дорогу он подчеркнуто делал вид, что меня не замечает, зато сейчас сверлил глазами, как буравчиками. Я даже с опущенной головой его злобный взгляд ощущал.

Граф принялся отдавать распоряжения солдатам, которые тащили его багаж. Беспокоился за свой патефон очень. Ну да, конечно, как он без музыки-то своей переживет эти несколько дней…

Крытый грузовик вез нас по разбомбленному Царскому Селу. Мозг онемел, будто в него влили пару литров новокаина, так что я без лишних эмоции выхватывал из окружающей реальности сцены ожившего кошмара. Фрицы выволакивают из дома его обитателей. Таких обычных на вид. Полноватый дядечка в сером костюме, с уже оторванным с мясом рукавом, но чудом удержавшейся на голове шляпе. Дамочка в строгом платье. Вышла, пытаясь сохранить достоинство и осанку. Фриц с вывалившимся над ремнем брюхом толкнул ее прикладом в спину, она неловко растянулась на брусчатке, усыпанной кирпичной крошкой. Двое подростков, мальчик и девочка. Девочка плачет, брыкается, парень пытается ее защитить. Старушка-божий одуванчик. С нее сорвали шаль, в которую она зябко кутала плечи.

Грузовик проехал. Сзади раздались два выстрела, крик нечеловеческой боли и дружный гогот.

Три уцелевших фонарных столба. На каждом — по двое повешенных.

Стол с тумбой, за которым восседает белобрысый парень с опостылевшей мне уже форме цвета «фельдграу». К столу вдоль посеченной пулями стены дома стоит очередь. Женщины, пожилые мужчины, подростки. У каждого в руках — паспорт. Ах, ну да. Регистрация жителей. Великому Рейху требуются рабочие руки.

На следующем столбе хрипло голосит матюгальник. Жизнерадостным голосом диктора он сообщает, что Царское Село освобождено от коммунистической заразы. И каждый сознательный гражданин, которому известно, где прячутся коммунисты, комсомольцы, пионеры и евреи, должен явиться в комендатуру или и немедленно сообщить.

Обгорелые стены. Воронки от взрывов. Неубранные все еще трупы, похожие на бесформенные кучи тряпок.

Даже мой внутренний голос заткнулся и никак происходящее не комментировал.

Апартаменты нам выделили в Александровском дворце. Перед колоннадой фрицы устроили кладбище. При виде надгробий из березы с табличками на немецком, я впервые за все время, которое я здесь, почувствовал хоть что-то.

Злорадство.

Хрен вам, а не легкая победа!

Кажется, уже сейчас до фрицев начало доходить, что не видать им никакого Нового года в родных Мюнхенах и Франкфуртах. Вон, уже начали укрепления возводить…

Когда мы устроились и расположились, уже стемнело. Графа поселили в просторных апартаментах в правом крыле, мне он от щедрот выделил целую комнату, с узкой кроватью, узким окном, столиком и вычурным ночным горшком. Видать, раньше там жил слуга прежнего хозяина. Раньше там еще стоял шкаф, но его грубо выволокли, на паркете зияли глубокие царапины. Электричество еще не восстановили, но свечей имелось в избытке, целая коробка. Толстые, восковые… Из церкви какой-то что ли их притащили?

— Завтра нам предстоит много работы, Алекс, так что ложитесь спать, — сказал граф, когда я, разложив свой нехитрый скарб в своей «опочивальне», зашел в его покои. Он сидел а роскошном золоченом кресле с атласной обивкой и читал книжку. На тумбочке рядом с ним стоял канделябр на пару десятков свечей. Мельком я подумал, что картина прямо-таки, как кадр из исторического фильма. Дорожный костюм граф сменил на шелковую пижаму, свет свечей поблескивал на позолоте мебели.

— Да, герр граф, — я кивнул. — Спокойной ночи, герр граф!

Поспать, да. Поспать и выспаться — это было отличной идеей. Как там дальше сложатся дела, хрен знает. А тут у меня в кои-то веки довольно удобная кровать и — о чудо! — постельное белье!

В сон я провалился моментально и без прелюдий. Только голову до подушки донес, и вот я уже в стране Морфея. Каждый раз, засыпая, я надеялся на какие-нибудь волшебные озарения, откровения или подсказки. Даже мысленно иногда вопрос проговаривал. Ну давай, мол, мироздание, сформулируй внятно, что от меня требуется? Правильно делаю? Или неправильно? Может надо было мчать в Германию и Гитлера убивать, а я тут с этим графом ношусь, как с писаной торбой. Жизнь ему спас. Однажды. Шалтай его убивать не собирался, правда граф об этом не знает.

Ответы и озарения, ага. Как бы не так.

Как будто моргнул, и вот уже за окном акварельный сентябрьский рассвет. Где-то вдалеке кашляющий звук одиночных выстрелов. Лающая немецкая речь снаружи.

Я по-быстрому сгонял до столовой, пришлось там немного попререкаться с фрицами на раздаче, объясняя, кто я такой. Забрал порцию завтрака для графа, удалось даже кружкой кофе разжиться. По дороге я со всеми здоровался и знакомился. Нужно было примелькаться по-быстрому. Стать привычной частью этого нового интерьера. Ну и графу еще раз продемонстрировать свою полезность и преданность, не без этого.

Екатерининский дворец был в весьма печальном состоянии, бомбили его совершенно нещадно. До янтарной комнаты мы в первый день даже не добрались. До обеда граф и его подручные бродили по уцелевшим запасникам, что-то сверяли в документах, обсуждали очередность вывоза ценностей. Ближе к вечеру граф вдруг стал нервозно поглядывать на часы. Будто у него была назначена встреча, на которую он опаздывал.

В шесть часов он решительно откланялся, вручил мне ключ от своих «апартаментов», сухо сообщил, что у него дела и ушел, оставив меня в обществе Пульмана и компании.

Ах, да! У графа же где-то в Царском Селе есть весьма осведомленный в музейных делах информатор. Вряд ли у него было время завести здесь других знакомцев.

Меня задерживать никто не стал, так что я беспрепятственно покинул превращенный в руины дворец и поискал глазами графа.

Бл*ха!

Иногда он очень быстро ходит… Где теперь его искать?

Ладно, доверимся интуиции. Я направился в сторону самых уцелевших жилых районов Царского Села. Оглядывался, в надежде увидеть светло-серый костюм графа.

Под ногами хрустела бетонная крошка. В поисках я забрел в безлюдную часть города, где камня на камне не осталось от жилых построек.

Мысленно корил себя, что упустил шефа из вида. Мне непременно надо было знать, с кем он встречается. Редкие местные жители, что попадались на пути, смотрели на меня искоса затравленными глазами. Все-таки моя униформа, хоть и не военного кроя, но относительно чистая и ухоженная, сразу выдавала во мне фашистского прихвостня.

Женщины шарахались от меня, а мужики, опусти глаза, молча сжимали кулаки, но ничего не говорили. Зато про себя, наверное, проклинали.

— Свой я свой… — тихо бормотал я.

Только громко нельзя говорить, да и не поверит никто. Эх… Сам не понял, как очутился в окружении развалин. Дальше тупик. Черт! Развернулся, в поисках дороги.

— Эй, товарищ, потерял чего? — за моей спиной вырос мужик в потертой кожанке. Галифе заправлены в сапоги. Морда чуть угловатая и загорелая, как у тракториста, но глаза умные и цепкие. На военного не похож, но по повадкам сразу видно, что не простой мужичок. Может комсорг какой-нибудь.

Судя по бегающим глазкам, он все время был начеку. Боялся, что фрицы его сцапают. А ведь сцапают. Не сейчас так после. Городок маленький, подполье здесь трудно организовать. Да и кожанку на ватник поменять надо, чтобы не так в глаза фрицам бросаться. Видно, не успел еще.

— Ничего, — буркнул и я попытался пройти мимо.

Не тут-то было. Комсорг зарядил кулаком прямо мне в глаз. Вернее, он думал, что зарядил, но я был готов к такому повороту. Не вчера родился.

Уклонился в последний момент, и оттолкнул его от себя. Не бить же морду нашим.

Но «наши» оказались злыми. Неизвестно откуда вылезло еще двое, одежда у них была попроще, да и морды не слишком обременены интеллектом, но решительные и в доску советские. Вот влип, блин…

Рука машинально потянулась к заточке за голенищем. Нет… Не дело наших кромсать. Придется в чистую рукопашную работать. Хвала всем богам, у нападавших не оказалось огнестрельного оружия. Это еще раз подтвердило мои догадки, что мужики не из военных, а партийцы, до которых фрицы еще не добрались. Очевидно, ныкались в развалинах и теперь считали своим святым долгом, линчевать предателя, то есть меня.

Доказывать, что я свой — бесполезно. Любой полицай, если прижать, такую песню петь будет. Да и не привык я пощады просить…

Обступили с трех сторон. Умно.

— А ты верткий, дядя, — ухмылялся комсорг. — Но тем интереснее…

Напали разом, как стая волков. Я отступил, держась спиной к проходу, чтобы в угол не зажали. Подловил одного на выпаде, свалил его кулаком в челюсть.

— Ах, ты контра! — прошипел комсорг, наступая.

Упавший шевелился, но к продолжению боя явно не был готов. Осталось двое.

Комсорг взял в руку обломок кирпича. Понял, что кулаками со мной не сладить.

Эх, нечестно же так. Я схватился за обломок доски. Кирпич просвистел возле уха.

Хлоп! — припечатал доской по плечу коренастого напарника комсорга.

Бил не ребром, а плашмя, чтобы руку отсушить, но не сломать. Коренастый завыл и отступил на пару шагов, держась за отшибленное плечо. Комсорг снова подобрал кирпич. Вот ведь настырный какой.

Бам! — кинутый в меня кирпич впечатлялся в доску, которой я прикрылся, как щитом.

Мой черед. Махнул доской по длинной дуге. Пытаясь достать противника. Но комсорг присел, и швырнул мне в глаза горсть земли. Вот сука!

Я махал доской, пытаясь проморгаться. Краем глаза видел, что тот с «отсушенной» рукой уже тоже перешел в наступление. И по примеру командира с кирпичом. Хотелось без крови, но видно не получится. Нащупал заточку и почти вытащил ее уже из сапога, как почувствовал, что кто-то схватил меня за ноги со спины.

Бля! Это тот, что на земле валялся — очухался. Вцепился в мои сапоги, как клещ. Я замешкался на долю секунды, размышляя в какое место ему воткнуть заточку, чтобы не убить, но неожиданно получил чувствительный удар по голове. Даже не понял, чем. Поплыл, в глазах круги.

Доска выпала из рук, но я все еще стоял на ногах. «Клещ» уже переместился выше. Обхватив меня за колени, качнул. Я пошатнулся и потерял равновесие. Не устоял и завалился на спину. Вовремя — там, где только что была моя голова снова просвистел увесистый кирпич. Вот блин, чуть не зашибли, сволочи.

В голове крутилась гаденькая мысль: «Какая глупая смерть погибнуть от рук своих же…»

Но я не погиб. Воспользовавшись тем, что после прихода по голове, я немного пребывал в коматозе, на меня навалились все разом и скрутили. Связали за спиной руки моим же брючным ремнем. Умело так стянули, хрен высвободишься.

— Зря вы, мужики, — проговорил я.

— Заткни хайло, падла! — прошипел коренастый.

Он повернулся к комсоргу:

— Филат! На хрена он нам сдался! Камушком по темечку и прикопаем. А?

— Допросить его надо сначала обстоятельно, — хмурился лидер. — Явно давно на немцев работает. Не вчера переметнулся. Кое-что знает. А потом уже прикопаем. Вставай! Ну… П-шел!

Меня куда-то грубо потолкали, завязав глаза. Несколько раз наткнулся на что-то твердое. Бетонная крошка больше не хрустела под ногами, в лицо дыхнуло подвальной сыростью и могильным холодком. Ага… В убежище свое меня потащили. Теперь надо думать, как переговоры грамотно вести. Слава богу, тяму у них не хватило досконально меня обыскать. Заточка еще при мне, грела душу. Надо было сразу ей воспользоваться. Хотел, как лучше, а получилось по башке.

Повязку с моих глаз стянули. Керосинка на перевернутом ящике отбрасывала робкие отблески на бетонные стены, чуть прижав полумрак по углам подвала с низким потолком. Вверху трубы, под ногами земля. Мы, очевидно, под развалинами какого-нибудь жилого дома. Убежище подпольщиков и кто они там, хрен разберешь. После того, как коренастый предложил меня прикопать, я уже сомневался в их «партийном происхождении».

— Ну что, гнида, — комсорг ткнул меня кулаком в живот. — Рассказывай, кто ты и откуда.

Я закряхтел. Удар чувствительный, но не смертельный. Чтобы я сейчас ни сказал, все равно не поверят. Значит, надо предложить им сделку. Обменять мою жизнь, например, на…

На что обменять, придумать я не успел. В комнатку вошел батюшка. Самый настоящий. Ряса до пола, крест на груди. Густая, тронутая сединой борода аккуратно расчёсана.

— Кого это вы притащили? — он подошел поближе, а голос мне его показался до боли знакомым.

Я впился в него глазами. Отблеск керосинки осветил его лицо. Мать честная, да это же…

Глава 8

Вот так встреча! Передо мной стоял балалаечник Степан. Я аж глаза протер. Ну, точно он. Тот же прищур, борода, только ухоженная и чистая. Но он теперь не сутулится, языком не шамкает, да и зубы на месте. Что за наваждение?

— А, старый знакомый? — улыбнулся батюшка, распознав во мне связного от Доминики. — Какими судьбами?

— Да, так… Гулял, понимаешь, воздухом дышал, а тут эти, — я кивнул на комсорга с подручными.

— Ты его знаешь, Степан? — вмешался комсорг.

— Не троньте его. Свой он…

— Да какой он, к черту, свой? Ты посмотри! Форма потаскана, сапоги немецкие стерты. Сразу видно, что с начала войны фрицам прислуживает. Щас я из него выбью правду! — парень скинул кожанку и засучил рукава.

— Цыц, Мишаня! А ну развяжи молодца.

— Ты чего, Степан? Допросить его надо. Сам увидишь, как зябликом запоет, все нам поведает. Как евреев сдавал, как…

— Цыц! — гаркнул батюшка совсем не по стариковски. — Режь путы, сказал. Не трожь его. Со мной он.

— Не надо путы резать, — вмешался я. — Это ремень мой брючный, вообще-то, штаны без него спадывают. Просто развяжите и все.

Мишаня фыркнул, раскатал рукава и направился ко мне. С недовольным видом снял петлю с моих запястий.

Где-то за стеной послышались быстро приближающиеся шаги. В помещение вбежал взъерошенный парень.

— Шухер! — выдохнул он. — Немцы Рабиновичей взяли!

— Как взяли? — Миша накинул кожанку обратно, будто собирался на помощь или наоборот — дать деру.

— Я не знаю, — парень таращился на меня, увидев незнакомое лицо. — Сдал их кто-то, похоже. Они даже налысо постриглись и бороды сбрили, один черт распознали. Тетю Розу в квартире прямо пристрелили, а остальных забрали.

— Если кто-то из наших сдал, — задумчиво пробормотал Миша. — Значит, скоро и за нами придут. Степан! — повернулся он к попу. — Что делать-то?

— А я чего? — поп поглаживал бороду. — Если шухер, то каждый сам по себе. Хавайтесь, кто где сможет. Затихаритесь. Только меня не приплетайте.

— Как так? — насупился комсорг. — Ты же с нами. Ты же сам говорил, что фрицев тайно бить будем.

— Оказия вышла, бывает, — развел руками дед. — Слухайте сюда, хлопчики. Выходим по одному. Если кого возьмут — о других молчок. Усекли?

— Стоп! — вмешался я. — Никто никуда не уходит и не выходит.

Присутствующие вытаращились на меня с удивлением, будто увидели призрака, не иначе.

— Чего? — сглотнув, пробормотал Миша. — Ты что раскомандовался? Может это ты сдал Рабиновичей? А?

— Тот, кто это сделал о вашей группе не знает, — спокойно проговорил я.

— С чего ты взял? — недоверчиво спросил комсорг, но уши навострил и с любопытством и надеждой на меня уставился. — Что ты несешь? Тебе-то откуда знать?

— Заткнись, Мишаня, и послушай, — я добавил в голос железа. — Как думаете? — я обвел всех вопрошающим взглядом. — Что важнее немцам? Взять еврейскую семью или повязать недобитков комсомольцев, которые потом диверсии могут устраивать? А?

— Ну… — скреб затылок комсорг. — Нас важнее взять, конечно…

— И я про тоже. Если бы среди вас был предатель, то за вами первыми бы пришли, а уже потом за Рабиновичами. Вы в городе раствориться можете, а семья куда из квартиры денется?

— Так-то он прав, Мишаня, — чесал макушку парень, который принес нехорошую новость. — Это я, что-то не подумавши вас огорошил. Но Рабиновичей правда нахлобучили.

Комсорг помолчал, поиграл желваками.

— Ладно, — выдохнул он. — Этот тип прав. И правда нас бы в первую очередь ликвидировать пришли… Ложная тревога, товарищи. А за Рабиновичей мы отомстим. Честное комсомольское.

— Вот и договорились, — одобрительно кивнул я. — Только голыми руками не навоюешь. — Оружие вам раздобыть надо. Патрули нахлобучить и разоружить. Ходят они по трое. Нападайте со спины, пока впереди кто-нибудь отвлекает. Схрон сделать надобно. Одежку попроще раздобыть, чтобы не выделяться среди рабочего люда. Не лохмотья, но без фасону чтобы. И запасные лежки организуйте, чтобы было где схорониться если что. Все яйца в одну корзину не кладите, всегда должен быть запасной вариант…

— А ты кто будешь, дядя? — с удивлением уставился на меня комсорг.

— Учитель я, немецкого языка. Все, парни, удачи вам. Пора мне.

— Я провожу, — вызвался Степан.

Мы вышли из помещения.

— Это как же православный батюшка у комсомольцев в авторитете-то оказался? — спросил я, косо поглядывая на степенно вышагивающего рядом со мной Степана. А он хорош, зарррраза! Реально, другое лицо совсем! Не был бы глаз тренированным, хрен бы я признал в нем того забулдыгу из поезда. И не такой уж он и старый, как мне сначала показалось. Степенный такой пожилой дядька…

— Авторитет — он, знаешь ли, всем нужен, — чуть снисходительно ответил он. — Отсюда, видишь, все главные-то чуть не месяц назад сбежали, а комсомольцы эти — они сами принимать решения не обучены. Вот и подобрал их, как деток малых. Подручные в нашем деле завсегда пригодятся, так ведь?

Он хитро посмотрел на меня и подмигнул.

— А хоть поп-то ты настоящий? — хохотнув, спросил я.

— Был настоящий, теперь нет, — без улыбки ответил Степан. Он принялся рассказывать историю своей жизни. Мол, закончил семинарию еще до революции, был свой приход, а потом пришли красные, бла-бла, сложные жизненные перипетии. «Гладко брешет», — подумал я, пропуская мимо ушей животрепещущие подробности о том, как он мыкался, как жена его ушла к комиссару, как с игуменом подрался и с послушницей согрешил…

— Не веришь? — оборвав рассказ на полуслове, усмехнулся он. — И правильно делаешь. Набрехать всякий может. А за идею я уже свое отвоевал. Так что неча языком зря чесать, о деле давай побалакаем.

За полчаса нашего разговора я сделал несколько выводов. Степан (хотя, скорее всего, звали его иначе) — это человек начисто лишенный принципов и совести. Был ли он настоящим попом? Гм… Похоже, что все-таки когда-то был. Речь поставленная, баритон такой уверенный, говорок, опять же. План его был простой. Батюшки православные с немцами общались довольно активно. Сотрудничали, помогали темный народ просвещать насчет людоедской сущности коммунизма и все такое. Вот Степан и принарядился в рясу. А прежнего батюшку из Царского села может при бомбежке убило, а может и сам Степан помог ему отправиться в мир иной. Мелькало в его блеклых глазах что-то такое… Звериное. Вопрос, как именно и где он познакомился с Доминикой, он ловко обходил.

Чем дольше я с ним разговаривал, тем больше утверждался в мысли, что ни черта он здесь не жил после революции. Белоэмигрант, похоже. Только какой-то очень уж хитрожопый. Белоэмигрантов в Союз с началом войны хлынуло много, но практически все они к линии фронта как-то не стремились. Таскались по Пскову, выгуливая свои щегольские костюмы и всячески доказывали дремучим местным жителям, что немцы несут просвещение и цивилизацию в наши темные края. Идея притащить всех этих сбежавших от красной угрозы отпрысков дворянских родов и интеллигентских семей принадлежала немецкому отделу пропаганды. Правда, свою ошибку они быстро поняли. «Белую кость», прикатившую с Елисейских полей и прочих Монмартов, в Пскове наш люд всерьез не воспринял. И даже стал немножечко бить. Слушать их сладкие речи никто особо не стал, особенно крестьянская часть населения. У тех так вообще забрало упало, как только они этих лощеных барчуков увидели. «Опять в кабалу к помещикам?!» В общем, проект провалился, и отдел пропаганды принялся искать другие способы донести до населения антикоммунистические идеи и настроения. И вот тут ко двору пришлись как раз-таки батюшки. Которым коммунисты, прямо скажем, больно прищемили хвост в свое время.

Так что объективно, этот мой Степан выбрал очень верную маску и легенду. Сейчас вместе со своей рясой и крестом во все пузо — он идеальный коллаборационист, которого немцы примут… Хех. Подумал «с распростертыми объятиями». Но не принято у них обниматься. Так что примут с похлопыванием по плечу. «Зер гут, Степан, зер гут!»

Надо ухо востро с этим Степаном держать, вот что. Хрен знает, кто он такой на самом деле. И что там в его бородатой голове за план.

Мы порешили, что завтра с утра устроим нашу публичную встречу, сочинили легенду, что я с детства его знаю, всегда в тайне в церковь бегал. И разошлись. Он растворился в сгущающихся сумерках разоренного Царского Села. А я направился к своим апартаментам.

* * *

Я скромно притулился в уголке на деревянном ящике, разложил на коленях планшет и вносил в графы конторской книги буквы и цифры. Упакованные ценности, которые отправятся в Псков ближайшим поездом. Запросто можно было отложить эти все бюрократические дела на вечер, но мне нужно было занять чем-то руки, чтобы можно было беспрепятственно наблюдать за работой военных искусствоведов.

Янтарная комната… Если честно, до тех пор, пока Пульман не взял нож и не вспорол слой ватина, которым были покрыты стены, я бы даже не сразу сообразил, где мы находимся.

Бл*ха, вот так всегда! Я чуть ли не с самого начала своего пребывания в сорок первом представлял себе, как доберусь до янтарной комнаты, а когда мы сюда пришли, даже не узнал, что это она.

С другой стороны — простительно. Стены и потолок были укутаны так, что янтарное чудо света было похоже скорее на камеру для буйных. Окна в два слоя забиты досками, между ними — слой песка.

Пульман призвал приставленного им для поручений молодого фрица и отдал несколько распоряжений. Тот умчался. Искусствоведы, во главе с графом, сгрудились над грубым столом, сколоченным из досок и разложили на нем бумаги. Принялись обсуждать, тыкая то и дело пальцами в обитые ватином стены.

Явились парни в оливковой форме с инструментами. Выслушали Пульмана, покивали и принялись освобождать стены от «упаковки».

Изредка я бросал взгляды на происходящее. По мере сползания со стен ватина, комнате возвращался ее дворцовый шик. Пыль немного приглушила роскошь мозаики на стенах, но все равно это был шедевр. И военные искусствоведы со мной были согласны.

— Вот здесь панно повреждено, — отметил Пульман и внес в бумаги какую-то пометку. — Эти варвары пытались демонтировать комнату.

— Торопились, — пожал плечами один из его амбалистых подручных. — По технической документации ясно видно, что демонтаж следует начать с другого места.

— Чего ты хочешь от русских, они же читать не умеют, — ехидно бросил второй.

Фрицы радостно заржали. Граф хранил благоговейное молчание и наблюдал, как янтарная комната обнажается от ватина и досок.

— Божественно, — изрек наконец он, когда рабочие принялись вытаскивать из комнаты тюки ватина. — Скоро это произведение искусства вернется на родину…

Он прошел вдоль стен, едва касаясь кончиками пальцев янтарной мозаики.

Искусствоведы снова сгрудились возле стола и принялись вполголоса обсуждать технические вопросы. Погреть уши не получалось, тихо говорили.

Впрочем, этого и не требовалось. Самое интересное начнется чуть позже, когда появятся люди, ответственные за перевозку. Именно на этом этапе я и собирался подключиться. Кое-какие наметки плана у меня уже были, правда пока что в них имелось слишком много дыр и переменных.

К примеру, я до сих пор не знал количество заинтересованных сторон. Тот же Баба Яга, к примеру, которого так ловко вывел из-под удара Шалтай. Вряд ли он единственный «Джеймс Бонд» в наших краях. Несколько сброшенных с доски фигур никак не отменяет заинтересованности британской короны в дележке награбленного. Доминика, которая работает на какого-то греческого олигарха, предположительно Аристотеля Онассиса. И это были только те, о ком я был в курсе. А кто еще?

Я несколько раз вдохнул-выдохнул.

Надо, кровь из носа, сделать так, чтобы янтарная комната не покинула пределов России. Ни до какого Кенигсберга она доехать не должна. Как и не должна попасть всем этим жадным прилипалам, которые роем клубятся вокруг.

Мысли сами собой вернулись к Степану.

Умеет пани Радзивилл выбирать себе помощников. Что Оглобля был тот еще типус, что этот вот теперь. Оглоблю пришлось убить. Возможно, со Степаном придется поступить точно так же. Главное, момент не прошляпить, а то хрен знает, что он там прячет под своей рясой…

— Герр Алекс… — раздался над самым ухом голос графа. — Вы не против прогуляться немного по парку?

— Я готов, герр граф! — я захлопнул конторскую книгу и сложил бумаги в планшет. — А разве вам не нужно…

— Сейчас здесь начнутся подготовительные работы, а я хочу хотя бы ненадолго сохранить в памяти образ этого чуда света в целом виде, — граф говорил напевно, как будто читал стихи. Пульман за его спиной кашлянул, скрывая смешок. А я наоборот собрался и насторожился. Я успел за наше довольно плотное сотрудничество изучить графа. Когда он вдруг натягивал на себя маску неприспособленного дурачка, в голове которого играет симфонический оркестр, значит где-то внутри этого породистого черепа уже щелкает арифмометр холодного расчета.

Мы с графом вышли из дворца, перебравшись через завалы главного входа. Ступили на аллейку между стриженными кустами и деревьями. Яркие цветы на клумбах вытоптаны сапогами, кое-где валяются расколотые статуи. Чуть в стороне грузовик в попытке развернуться, завяз в цеплючих ветках живой изгороди.

— Я хотел с тобой посоветоваться, герр Алекс, — серьезным тоном сказал граф, останавливаясь рядом с вычурной скамейкой, чудом сохранившейся почти в неприкосновенности. — Так случилось, что в своем окружении я не могу доверять практически никому.

Я преданно посмотрел на графа сквозь очки.

— Рядом со мной есть предатель, — сказал граф, сверля меня взглядом.

Глава 9

Граф двусмысленно замолчал и неспешно направился к уцелевшей аллее. Я шел за ним. Молча. Напрягся, ясен пень. Первым делом даже подумал, что сейчас из-за кустов выскочат фрицы с винтовками наперевес, а граф повернется ко мне и сообщит, что все про меня знает. Что это я — Вервольф, что я убил его друга Алоиза, что это я стащил скифскую коллекцию Фаберже… Так что, сдохни, проклятый предатель!

— Если бы Летучий Голландец не искал преданности женщины, он обрел бы бессмертие, — вдруг ни с того ни с сего сказал граф. Я даже завис на несколько секунд, не сразу сообразив, о чем он вообще говорит. — Ведь по всему выходит, что Сента, дочь Даланда, была не более, чем сумасбродным орудием в руках судьбы, а вовсе не преданной женщиной…

А! Дошло! Граф опять заговорил об опере. На этот раз его эстетский разум поглотили раздумья о «Летучем Голландце» Вагнера. Капитан был проклят скитаться по морям, причаливая раз в семь лет, чтобы найти преданную девушку, а когда нашел — не поверил. Она сбросилась со скалы и умерла, а Летучий Голландец тут же затонул. Не заморачивался бы поисками, был бы бессмертным. Ну а с девушкой… Тоже, конечно, так себе логика. «Я тебя люблю-не могу, но если ты меня не любишь, сдохни!»

— Мне кажется, у него не было шансов уйти от своей судьбы, — осторожно произнес я. — И дело вовсе не в девушке.

— Тогда это было предсказание, а не проклятие, — граф грустно усмехнулся. — А преданность… Герр Алекс, что для вас значит преданность?

— Много вещей, — задумчиво проговорил я. Бл*ха, с одной стороны я мысленно выдохнул. Вроде граф не собирается прямо сейчас отдавать команду меня расстрелять. Да и вообще вроде бы не подозревает ни в чем. С другой — расслабляться, ну очень рано! Насколько я успел узнать графа, он довольно умен, но предсказать извилистый путь его мыслительного процесса я не смогу. — Доверие к решениям, ставить интересы другого человека выше своих…

— Это все не то! — граф резко остановился и всплеснул руками. — Не то! Окружающий меня мир звучит как совершенная симфония. А сейчас я чувствую фальшивые ноты. И чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что рядом со мной есть предатель. Человек-диссонанс…

Я молча смотрел на графа преданным взглядом. Как собака практически. Разве что хвостом не вилял. Граф не вел никаких расследований. У графа сработало чутье. Симфония мира у него диссонирует, ага. На самом деле это довольно хреновый знак. Раз граф в принципе задумался о таких вещах, значит скоро он начнет расставлять ловушки всему своему окружению. Значит надо быть очень внимательным, чтобы не влететь в одну из таких. Как Шалтай… Собственно, сам этот разговор может оказаться такой ловушкой.

— Герр Алекс, а почему ты не клянешься мне в верности и преданности? — с легкой улыбкой спросил граф.

— Потому что… — я помялся, потупил глаза, нервно пошевелил пальцами. — Потому что это как-то слишком громко для меня. Клятвы — это или про любовь или про военных. А я всего лишь учитель немецкого. Мои клятвы очень недорого стоят, это просто слова обычного служащего.

— Ты слишком скромный, герр Алекс, — граф отечески потрепал меня по плечу. По лицу было заметно, что он доволен моим ответом. — Твоя самоотверженная преданность дважды спасла мне жизнь, а ты говоришь — просто слова.

Я промолчал и еще больше потупился. Практически голову засунул в щебенку, которой дорожка между фигурными кустами была посыпана.

— Давайте вернемся домой, друг мой, — сказал граф. — Я проголодался.

Рядом с Александровским дворцом выстроился ряд машин. Несколько крытых грузовиков и парочка Опелей. Похоже, только сегодня приехали, когда мы утром уходили, их еще не было. Граф равнодушно шагал мимо колонны, изредка приветствуя встречных знакомых взмахом руки.

— Герр Алекс! — окликнул меня радостный знакомый голос. Я обернулся. Ко мне быстрым шагом приближался Яшка. Лыба до ушей, новенькая униформа, на рукаве — белая повязка. Усы под носом топорщатся. Вот ведь жук! Когда мы с ним обсуждали, что ему неплохо бы тоже добраться до Царского Села, я как-то иначе себе это представлял! Но он сказал, что справится, и вот… Да как он это делает, вообще?!

— Герр граф, мое почтение! — Яшка отвесил шутовской поклон. — И простите покорнейше за беспокойство, я так обрадовался, когда увидел этого обормота, что не подумал, что могу помешать вашей ученой беседе. Я Клим Бибирев, водитель! Честный и преданный слуга Великого Рейха, могу аусвайс показать!

— Бросьте, я не патрульный, документы ваши проверять, — граф поморщился и посмотрел на меня. — Хорошего вечера, герр Алекс. Не пропускайте ужин.

Граф величественно удалился, мы с Яшкой проводили его взглядами, я молчал, а Яшка продолжал болтать без умолку о том, как он рад меня здесь видеть, родное лицо практически, а он-то боялся, что будет тут прозябать в одиночестве, и в картишки ни с кем перекинуться не сможет. Говорил он так громко, что слышали, кажется, даже повара на кухне, которую в холле дворца оборудовали. Я разговор поддержал, и мы, как бы неспешно прогуливаясь, отошли на безопасное расстояние от болтающихся рядом с Александровским дворцом фрицев. Почти на выходе из парка, где нас уже не мог никто слышать, я сказал:

— Ну ты и жук, Яшка… — и покачал головой.

— Дык ты же сказал, что хорошо бы, чтобы я тоже приехал в Царское село, — Яшка развел руками.

— Но сказал, что необязательно, — хмыкнул я. — И чтобы ты зря не рисковал. А ты что устроил?

— А я, что? — Яшка нахохлился и стал сразу похож на воробья-переростка. — Ну не умею я тихариться, вот хоть ножом меня режь! Ежели бы я по лесам взялся один-сам пробираться, меня бы, как пить дать, сцапали! Тут же на дорогах фрицев — мама, не горюй, сколько! Я заглянул к Лазарю Иванычу, мы покалялкали немного, он выправил мне еще кое-какие бумажки… Дядя Саша, досюда от Пскова двести пятьдесят верст, не пешком же я их должен был топать!

— Да не оправдывайся ты! — я хлопнул его по плечу. — Ты герой и орел. Водилой прикинулся. Просто волновался я за тебя. А вдруг узнает кто?

— И что с того? — отозвался Яшка. — Я даже заранее подготовился, о чем врать буду, ежели спросят.

— Что, никто вообще не спросил? — удивился я.

— Ох, сейчас расскажу, с какими приключениями я добирался, — Яшка хохотнул. — Прихожу я, значит, в гараж. Привет, мол, херы многоуважаемые, вот он я такой красивый, работать хочу, сил нет! И сую свой аусвайс под нос главному. А тот, черт близорукий! Разглядывает бумажки, губами шлепает. А тут его помощник нарисовался. И говорит: «Я тебя помню! Тебя же в психушку законопатили, что ты здесь делаешь?!» А я ему, строго так: «Между прочим, я стал невинной жертвой вражеского навета! А когда разобрались, то меня немедленно отпустили!» А он такой: «Подозрительно это все как-то». И тут я ему: «Великий Рейх — справедливое и гуманное государство, лучшее в мире! Оно всегда встает горой на защиту невиновных! Или ты, ушастый хер, иначе думаешь?!» В общем, слово за слово, чуть драка не началась, но тут главный ихний вмешался и говорит… Ох… Не помню, что он точно сказал, но смысл был в том, чтобы мы немедленно прекратили балаган и занялись своим делом. А тут как раз приходит Зигфрид… Ну этот, начальник колонны, что в Царское Село отправлялась. У него один водитель ногу сломал, несчастный случай с ним приключился…

Яшка хитро так прищурился, что сразу стало понятно, что случай был не такой уж и случайный. И замолк, шельмец, явно ждет, что я его об этом спрошу.

— Так-таки и случай? — хмыкнул я. Зачем расстраивать такого орла? Пусть законно погордится, что мне, жалко что ли? Тем более, что изворотливость его и правда выше всяческих похвал.

— Это мы надысь с рыжим Степкой пошушукались, он это все и обстряпал в лучшем виде, — Яшка расплылся в улыбке. — Нет-нет, там все чисто было. Водила сам в баре начал пить, Степка ему всего-то чуть-чуть помог. Ногу неудачно поставил, с кем не бывает?

— Спелись вы, значит, с лисьей мордой, — усмехнулся я. — И ты, стало быть, подгадал подходящий момент, когда главный грел голову, откуда бы ему извлечь опытного водителя?

— Ага! — Яшка радостно покивал.

— Так у тебя же раньше документы на другое имя были… — нахмурился я.

— Ой, дядя Саша, да кто бы из них там запоминал русские имена еще! — Яшка махнул рукой. — Аусвайс по форме выписан, и порядок!

— Ну ты и жук… — я покачал головой. Рисковый парень, конечно. Понятно, что до эпохи интернета еще ползти и ползти, и в Плескау-шпиттель сейчас царит полная неразбериха. Но переть внаглую, прямо в лоб, это же… Впрочем, сам-то я, можно подумать, не рискую? Да и прав Яшка. Будет по кустам и подворотням ныкаться, его скорее сцапают, чем вот так. Особенно когда им позарез нужен опытный водитель.

Выдохнул. Обнял Яшку, похлопал по спине.

— Рад, что ты добрался, Яшка, — выдохнул я. — Здорово ты все придумал. Так действительно лучше. И скрываться нам не нужно, чтобы поговорить. Что такое?

Яшка смотрел куда-то мимо меня. Его жизнерадостное лицо перекосило гримасой ярости.

— Мне говорили, а я не верил, — прошептал он.

— О чем ты говоришь? — я посмотрел в ту же сторону, что и он. Дом. Аккуратный двухэтажный домишко, ухоженный, цветочки в ящиках под каждым подоконником. Капитально не ремонтировался давненько, но заметно, что хозяева следят, чтобы все было в порядке — подкрашивают, трещинки замазывают. Домику повезло, авиабомб в него не прилетело, пулями тоже не посечен.

— Вон же, на двери, — Яшка ткнул пальцем. — Звезда Давида мелом нарисована. Это ведь из местных какая-то гнида постаралась подать фрицам знак, что в доме евреи живут! Надо стереть его немедленно!

Яшка шагнул в сторону дома, но я поймал его за шкирку и поставил перед собой.

— Между прочим, я до сих пор считаю, что ты жульничал в той партии! — громко сказал я. — Думал, я не заметил, как ты карту в рукав нычишь?

— Да что ты… — начал возмущаться Яшка.

— Хайль, Гитлер! — браво зиганул я приближающейся троице фрицев. Яшка торопливо подобрался, оглянулся и тоже вскинул руку в нацистском приветствии. Бл*ха, до сих пор меня коробит каждый раз, когда приходится это делать! Будто я своими руками в этот момент невинных людей расстреливаю или газ в газовые камеры запускаю.

— Зиг хайль, — лениво отозвалась троица и бодрым шагом направилась к тем самым дверям, где была нарисована шестиконечная звезда.

Фрицов трое. С карабинами. Дверь распахнули с ноги и ворвались в дом, даже не сняв с плеч оружие. Полностью уверены в своей безопасности и безнаказанности.

— Сейчас выведут семью, — Яшка судорожно сглотнул, губы его задрожали. — А расстреляют прямо на улице. Чтобы комнаты не пачкать и жилье под офицеров оставить. С-суки… Ненавижу…

Я тревожно огляделся. Улочка пустынна. Воробьи дерутся возле лужи. Кое-где дымок на пепелищах. Местные попрятались по домам, ждут своей участи. Патрули шныряют, но именно в этот момент, в зоне видимости никого нет. Это гуд, можно попробовать…

— Короче, — быстро проговорил я, тряхнув Яшку за плечо. — Стоишь здесь и насвистываешь песенку.

— Какую песенку, ты чего дядь Саш? — глаза Яшки округлились.

— Похер какую, заткнись и не перебивай! Если увидишь патруль или другую холеру, свистеть прекращаешь. Понял?

— А ты куда?

— Разберусь, — кивнул я на домик, откуда уже слышались крики, звон разбитого стекла и грохот. — Я пошел! Свисти!

Яшка на удивление умело стал насвистывать «Сердце, как хорошо на свете жить». Я спешно юркнул во двор, взбежал на крыльцо и распахнул дверь. Оказался в просторной гостиной, она же кухня. Один из фрицев молотил прикладом возрастного мужичка, распластавшегося на полу. Второй за волосы волок к выходу вопящую женщину, а третий сграбастал ребенка лет пяти, держал его одной рукой, а второй рылся в шкафу. Мародерничал сука.

— Хальт! — тот что охаживал мужика вскинул на меня карабин.

Я поднял руки и пробормотал по-немецки:

— Свой, свой! Не стреляйте. Вот и аусвайс имеется, герр офицер. Вот и предписание комендатуры на право нахождения здесь. В порядке документы.

— Какого дьявола тебе здесь надо? — уже чуть расслабившись, спросил немец, но ствол карабина с меня не сводил.

Мужичок на полу чуть отполз и глянул на меня снизу просящими глазами полными слез.

— Я все объясню, герр офицер, моя фамилия Волков. Алекс Волков, я переводчик и работаю на графа Эрнст-Отто фон Сольмс-Лаубаха, у его светлости сегодня жутко разболелся зуб. Нужно срочно обезболить!

— Ты врешь! Рус швайн! — прошипел фашик и махнул рукой на пленников. — Среди них нет докторов. Это грязные юде.

— Вы не поняли, герр граф приказал принести не лекарство, а настоящее обезболивающее, — я недвусмысленно хлопнул двумя пальцами по горлу. — Лекарства не удалось раздобыть, но местные сказали, что в этом доме торгуют отличным самогоном. Ну, вы понимаете? Самогон? Водка? Шнапс! Русский самогон — это лучшее лекарство от зубной боли. Прошу, герр офицер, помогите мне его найти. Прежде чем вы расстреляете этих юде, пусть они скажут где погреб и где прячут бутыли. Можно я у них сам спрошу?

Тот, что боролся с женщиной с любопытством на меня уставился, который держал ребенка, отшвырнул его на пол, а фриц, державший, меня на мушке, опустил ствол. Никто не был против поиска выдуманного мной самогона. Видно, что после маршбросков пехота тоже жаждала разжиться немного спиртным.

— Спроси у них, где шнапс! — кивнул мне фриц.

— Спасибо, герр офицер, — голова моя качалась китайским болванчиком. — Я мигом. Я всю душу из них выну, но графа спасу, спасибо!

Я подошел к лежащему мужчине, тот тяжело дышал:

— Где самогон, сука?!

— Я… Я не понимаю… У нас нет его и не было, — он вытер рукавом кровь с лица.

Я повернулся к немцам и хохотнул:

— Эта свинья не хочет говорить.

Фашики непонимающе на меня уставились, хмурили тугие лбы. Ага. Значит по-русски не бельмеса. Проверочка удалась. Что ж…

— Шайсе! — выкрикнул я и впечатал сапог в живот лежащего старика.

Громко так впечатал, ударив каблуком в доски пола, остановив в самый последний момент ногу, но при этом успел чуть упереть носок поддых.

Получилось театрально. Бухнул пол, а старик скрючился, но больше от испуга, чем от боли. Я-то чувствовал, что слегка его задел.

— Говори, сука! — блажил я.

Эти два слова фрицы наверняка знали. Поэтому выкрикнул их с особой яростью. А потом стал вещать инструктаж для евреев, но выкрикивал его как угрозы, брызжа слюной.

Сообщил деду, чтобы «на три», схватил этого за ноги. Держал его как коршун тушкана, а женщине велел хватать ребенка и ложиться на пол.

Евреи смотрели на меня ошарашенными глазами, и было похоже, что сильно испугались моих «угроз».

— Говори, сука! — снова выкрикнул я. — Считаю до трех! Раз, два… Три!

Глава семьи ожил и вцепился в ноги фрица. Тот замахнулся на него прикладом, но я перехватил ствол. Крутнул его по часовой, вывернув из рук. Ближайший ко мне немец скинул с плеча карабин, но дернуть затвор не успел, как приклад моего трофейного вкрошил ему зубы прямо в глотку.

Третий фриц успел-таки направить на меня ствол, но прежде чем он нажал на спуск, я успел дернуть за половик под его ногами. Он грохнулся на спину, но оружие не выпустил. Я подскочил у ударил карабином как клюшкой. Бац! И череп лопнул, брызнув мозгами.

Остался последний противник. Он сумел вырваться от старика и выхватил нож. Понимал, что стрелять я не буду, мигом патрули сбегутся.

В его глазах ярость. Он перехватил холодняк, уперев большой палец в перекрестие рукояти. Сразу по хвату видно, что тычком удар наносить собрался. Ну, давай, ублюдок… Иди к Вервольфу.

Фриц сделал предсказуемый выпад, а я встретил его ударом приклада. Знатно так припечатал в грудь, аж ребра захрустели.

Сдавленный хрип, и немец скрючился на полу. Нож звякнул о пол. Я шагнул к нему, занеся над головой приклад, но добить не успел. Старик подхватил с пола нож и вонзил в горло фашиста по самую рукоять. Тот забулькал и затих…

Минус три. Потерь среди гражданского население нет. Фу-ух…

Глава 10

Немая сцена. Старик выпустил рукоять ножа и стеклянным взглядом рассматривал кровь на своих ладонях. Женщина сжимала в объятиях ребенка.

— Дамочка, вы его задушите, — сказал я. — У вас очень мало времени, вставайте и уходите.

— Но куда же мы пойдем? — пролепетала женщина. — Это наш дом… Вещи… Инструмент… Хрусталь… Наши друзья…

Она была бледной, как полотно, губы ее тоже побелели и предательски затряслись. Бл*ха, только истерики сейчас не хватает! Я по быстрому шагнул к ней и отвесил пару звонких пощечин. Единственный сейчас доступный способ походно-полевой психотерапии.

— Те самые друзья, которые на двери звезду нарисовали, чтобы фрицев на ваш дом навести? — жестко сказал я прямо ей в лицо. — Дамочка, у вас не получится откупиться или отсидеться. Эти трое вас бы расстреляли, а потом ограбили. А возможно сначала изнасиловали бы по очереди. Уходите! Прямо сейчас.

— Надо собрать вещи… — пробормотала женщина. Ну слава яйцам, вроде больше не похоже, что собирается разразиться слезами.

— Сарочка, какие еще вещи? — ожил старик. — Что ты прицепилась к этим вещам? И отпусти, наконец, мальчика.

Женщина разжала свои объятия-тиски, и ребенок повернул ко мне голову и посмотрел внимательным взглядом темных глаз. Черные кудряшки, взгляд умненький. Да уж, без шансов. Эти трое прямо-таки каноничные евреи, в толпе хрен затеряешься. Она поднялась на ноги и деревянным шагом пересекла комнату. Подошла к туалетному столику с огромным овальным зеркалом. Н-да, а дом-то у них и впрямь, довольно богатый. Понимаю в чем-то дамочкины сомнения, как это все оставить. Хрустальная люстра, лепнина на потолке, замысловатая мебель, к которой запросто может подойти определение «антикварная». Чувствуется вкус, стиль и немаленький достаток. Вот и заработали себе «друзей», которые первым же делом сдали их злорадно на растерзание фрицам. Старик тоже поднялся и проковылял к комоду. Выдвинул ящик, принялся выбрасывать из него белье. Извлек пухлый конверт.

— Надо было послушать Степана, — ворчливо проговорил он. — Еще неделю назад ведь предупреждал, что надо уходить немедленно. Говорил, что так и будет, а ты что сказала?

— Папа, ну как же мы могли уйти? — с надрывом воскликнула женщина. — Ведь Семочка еще не вернулся!

— Семочка на Урале в гораздо большей безопасности, чем мы с тобой здесь! — дед уже гораздо шустрее ломанулся к книжному шкафу и проделал с ними те же манипуляции — выкинул несколько книг с полки и достал еще один пухлый конверт.

— Что еще за Степан? — спросил я.

— Батюшка из церкви в квартале отсюда, — ответила женщина. Она тоже занималась делом. Методично перекладывала золотые украшения из шкатулки в сумочку. — Он с самого начала войны ходил по домам и убеждал, что надо уезжать.

«Хм, надо же… — подумал я. — Тот самый Степан пытался спасти евреев? Значит я в нем ошибся, мне он не показался хорошим человеком».

— Но никто ему не верил, — губы деда горько скривились. — Молодой щегол еще, бороденка едва проклюнулась…

— Молодой? — переспросил я.

— Мы же ничего не знали! — простонала женщина. Села на пуфик принялась надевать лаковые туфли на высоких каблуках. — Ни-че-го! Ровно до того момента, как мы проснулись, а по улицам маршируют фашисты! Да вы даже представить себе не можете, каково это! Живешь спокойно, ходишь на работу, а тут — бомбы! А теперь и вовсе… — она всхлипнула. А мне снова захотелось отвесить ей оплеуху. Конечно, где уж мне представить такое! И всем остальным жителям СССР и других прочих стран, которые жили-жили спокойно…

— А что с тем священником-то? — требовательно спросил я. Уже просто затем, чтобы прекратить обвинительный поток ее нытья.

— Степан ходил и говорил, что надо срочно эвакуироваться, — сказал дед. — Михельсоны, Шпиро и Иосиф Маркович уехали, а остальные не поверили. И мы вот… Тоже. Сарочка, давайте уже быстрее, видите, молодой человек нас ждет! Юноша, вы же нас проводите в безопасное укрытие?

— Прости, отец, — я медленно покачал головой. — Все, что мог, я сделал. А дальше наши дороги разойдутся.

— Да как же это?… — женщина вскочила и топнула каблуком.

— На вашем месте я выбрал бы обувь поудобнее, — сказал я. — По центральным улицам не ходите. Идите подворотнями, пробирайтесь в лес. Куда-нибудь в глухую деревню, там больше шансов, что фрицы вас не найдут.

Тут что-то меня напрягло. Будто должен быть какой-то звук, а его нет! Бл*ха, Яшка! Просто устал свистеть, или?…

Я подошел к окну, отогнул штору и выглянул наружу. Яшка стоял, подпирая стену. Смотрел куда-то в сторону, на лице — широкая фальшивая лыба.

— Так, все! — сказал я. — Мне пора. И вам пора тоже. Уходите через окно, в дверь не суйтесь. Патруль я отвлеку, но совсем ненадолго.

Я сиганул в выбитое окно с другой стороны дома. Протиснулся через узкий проем между домами, выбрался в узкий палисадник и шумно вывалился на улицу. Одергивая штаны.

— Уф, какое облегчение… — громко сказал я и только потом повернулся в ту сторону, куда смотрел Яшка.

— Хальт, — обершарфюрер как бы невзначай перекинул на грудь винтовку. — Кто вы еще такие?

— Ой, простите великодушно, — униженно залепетал я и полез в карман за документами. Намеренно выронил их, наклонился вниз, по-быстрому оценил обстановку. Да уж, очень вовремя. С шарфюрером еще четверо эсэсовцев, из-за угла вырулила машина, в которой, радостно горланя похабную песню, ехали еще пятеро. И с другой стороны тоже какое-то движение. Я поднялся, отряхнул от пыли документы и протянул эсэсовцу. — Герр шарфюрер, я переводчик графа Отто фон Сольмс-Лаубаха. Мы с приятелем просто прогуливались, а тут меня прихватило… Ну, вы понимаете? Съел что-то не то, видимо. Попросил его покараулить, пока я… Ну… Это…

Я изобразил крайнюю степень смущения и стыда. Зыркнул на Яшку. Мол, давай, подключайся тоже.

Яшка встрепенулся.

— А я тебе говорил, что надо до сортира дойти, а не лезть в кусты какие-то! — заявил он. — Мы же цивилизованные люди, а не быдло какое-то. Кстати, вот мой аусвайс, герр шарфюрер. Слава Великому Рейху!

Яшка суетливо полез в карман, вместе с документами прихватил горсть медяков, и они со звоном рассыпались по брусчатке. — Ой-ой, надо собрать!

Он сунул слегка обалдевшему шарфюреру свой аусвайс, плюхнулся на четвереньки и взялся подбирать монетки.

— Проваливайте по своему месту дислокации, — презрительно процедил шарфюрер. — Вы разве не слышали объявление про комендантский час?

— Да-да, герр шарфюрер, уже идем! — энергично закивал Яшка, что в его положении смотрелось так комично, что фрицы бодро заржали. Я незаметно бросил взгляд в сторону дома. Кажется, спасенные евреи выбрались уже с той стороны. Мелькнуло между кустов бордовое пальто. Я еще раз чертыхнулся про себя. Бл*ха, она бы еще вечернее платье нацепила, чтобы в лесу прятаться… Впрочем, тут я и правда сделал, все, что мог. Надеюсь, сумеют выбраться и остаться в живых. Очень хочется в это верить.

Яшка вскочил, подобрав последнюю монетку прямо из-под ног шарфюрера, зацепил меня под локоть и поволок в сторону Александровского дворца. Шарфюрер задумчиво проводил нас взглядом, потом махнул своим фрицам рукой, и вся четверка направилась куда-то мимо дома.

Ф-ух.

Не хватало еще, чтобы они прямо сейчас обнаружили трупы своих. Наверняка тогда бы вцепились в нас клещами, пришлось бы на ходу сочинять, как я видел, как из окна сиганул здоровенный бородатый партизан с берданкой под мышкой, а следом за ним, размахивая красными флагами, мчали трое коммунистов с красными звездами на ушанках.

На перекрестке мы свернули, чуть ускорились и остановились только рядом с небольшой церквушкой.

— Как… Там? — спросил Яшка.

— Порядок, — кивнул я. — Вроде успели уйти. Хм… Подожди-ка…

Почему-то мне не давала покоя мысль про молодого священника Степана, который душой болел за царскосельских евреев, но его почти никто не слушал. Чуйка на всякую мерзопакостность сделала стойку, как охотничья собака.

Степан. Церквушка… Другой Степан.

— Постой, Яшка, — я придержал его за рукав. — Давай-ка туда заглянем.

Мы прошли немного по прямой, и когда фрицы за нашей спиной растворились, спешно свернули в проулок, который вел к церквушке. Ее купол торчал золотистым самоваром, возвышаясь над одноэтажными домиками, как пастух среди стада.

— На кой ляд нам в церкву? Товарищ командир, — Яшка недоуменно вертел головой.

— Цыц, — одернул я. — Ты меня еще комиссаром назови.

— Так нет ж никого?

— Запомни, Яков, первое правило разведчика: будь всегда начеку, враг всегда рядом, даже если его не видно.

— А какое второе правило разведчика? — уставился на меня парень.

— Второе правило разведчика: ничему не удивляйся будь готов ко всему, потому что согласно первому правилу, враг всегда рядом.

Мы выбрались к церкви. Она на удивление уцелела. Высилась на оголённом открытом участке поодаль от прочих строений.

— Мы как на ладони, — прошипел Яшка, озираясь.

— Угу, — кивнул я. — Как телята на выпасе, блин!

Мы походили, сунув руки в карманы, попинали коровьи кизяки, полевали на репей, изображая усердную прогулку промеж «живописных» луж с кучей каких-то бикарасов и, наконец, улучив момент, когда в нашу сторону ни одна собака не смотрела, юркнули в церквушку.

Бух! — стукнула массивная обитая кованым железом дверь.

— Тихо ты! — шикнул я на напарника.

— Ой, виноват, товарищ командир, не рассчитал. А что в церкви искать-то? Золото?

— Отставить мародёрства, — я оглядел церквушку, но ее уже ощипали захватчики.

Подсвечники, украшения и прочие блестяшки напрочь отсутствовали. Уцелел лишь иконостас из блеклых икон. Может, они и есть самое ценное, старинные и Рафаэлем писанные, но только пехоте они без надобности. Нет у них тяги к прекрасному и вечному.

— Короче, — дал я вводную, — семья, которую мы только, что спасли, обмолвилась, что батюшка местный, по имени Степан, по возрасту молодой был.

— А нам какое дело?

— А такое, что комнату «Янтарку» мы вместе со Степаном собрались вывозить. С батюшкой, то есть.

— Это который от той чертовки Доминики?

— Да… Знать бы еще, на кого эта бестия работает. Но пока мы не вырвали «Янтарку» из лап фрицев, с Доминикой мы союзники. А там видно будет.

— А покойничек Оглобля? Может, она на него работала?

— Нет, тот был из польской армии Крайова. Подпольщик. Тоже притерся к теме янтарной, не знаю, где Доминика его откопала, но это он скорее на нее работал, а не она.

— Да какая разница, на кого она работает, дядь Саш, главное, чтобы помогла нам «товар» вытащить, а там заплатим ей по счету, — Яшка недвусмысленно провел большим пальцем по горлу.

— Я тоже так думаю. Главное, чтобы мы первые «платить» начали, а не она. Короче, слушай мою команду. Ищи следы присутствия здесь этого Степана. Надо понять, что с ним произошло, чую, что Степан от Доминики, вовсе и не Степан. Задача ясна?

— Так точно.

— Вперед.

Мы обшарили всю церковь, но ничего подозрительно не нашли, кроме нескольких смятых бумажек с какими-то странными молитвами, и растоптанных свечей.

— Дядь Саш! Смотри, — Яшка ползал возле алтаря за иконостасом. — Это что? Кровь?

Я подошел и присел на корточки. Засохшая субстанция красно-бурого цвета явно напоминала кровь. Она затекала под конструкцию алтаря.

— Ну-ка, помоги, — я с трудом отодвинул «престол».

Под ним оказался окровавленный нож. Кровь на клинке засохла корочкой.

— Похоже старый «Степан», убил молодого, — выдвинул я версию.

— С чего ты взял? — скептически поморщился Яшка. — Может это фрицы его прирезали?

— Не стали бы они так заморачиваться, пулю бы пустили. Да, и нож бы такой добрый бросать не стали. А преступник его оставил, чтобы не спалиться. Если обыскивать будут, такой тесак легко найти.

— А зачем ему священника убивать? А?

— Ну, например, чтобы рясу и крест забрать. Теперь он «дед Мороз». А их, как известно, немцы не трогают, для пропаганды используют, для наставлений правильных и просветлений дремучих душ, что блуждают в потемках коммунизма.

Я взял нож аккуратно двумя пальцами за клинок и рассмотрел на свет. Рукоять из глянцевой белой кости, перекрестие из бронзы, клинок с выраженным скосом обуха, широченный, как сабля. Оттянутые поля заточки делали нож острым, как бритва.

— Спички есть? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Яшка. — И курево имеется. Будешь?

— Не-а, просто спички давай.

Я вандально отщепил от деревянного пола лучину и поджег. Огонек заплясал и пополз вверх, вытягиваясь и пожирая крашенную щепу.

— П-пху-у-у, — задул я лучину и обугленный конец воткнул в пол, раскрошил и растер. Получилась горстка пепла. Вернее, сажи.

— Это ты че? — уставился на меня Яшка круглыми, как у лемура глазами. — Колдовать собрался?

— Ага, духов вызывать. В помощь. Только волосы твои нужны. Клок.

— Не дам! — отстранился Яшка, увидев, как я потянулся к его скальпу с ножичком.

— Да, не ссы, мне много не надо!

— Место святое, сакральное, а ты духов тревожить задумал?

— Разберемся, — изловил я Яшку и откромсал у него клочок шелковистых, как беличья шёрстка волос. Связал их в метелочку, вернее в кисточку и обмакнул в сажу.

Яшка смотрел на мои действия с изумлением, чуть челюстью ноги себе не отдавил.

После сажи я провел «кисточкой» по глянцу рукояти ножа. Та бережно прошла по поверхности оставляя след сажи, который, словно мороз на окне, вычерчивал папиллярные узоры.

— Это чего? — выдохнул ошарашенный Яшка. — Колдовство? Как ты отпечатки проявил?

— Это называется, Яков, криминалистика, наука такая есть. Тут ни колдовства, ни шарлатанства. Частицы сажи налипают на потожировые линии папиллярных узоров и проявляют след.

— Каких, каких узоров? Папи… Каких?

— Не важно, узоров отпечатков пальцев, они индивидуальны у каждого человека. Нет людей с одинаковыми отпечатками.

— А близнецы?

— И у них отпечатки разные, — заверил я, — вспомнив базовый курс криминалистики из академии.

— Таки шо? Мы теперь убивца по этим отпечаткам найти сможем?

— Проверить надо будет одного человечка.

— Степана?

— Ну, да.

— Ага, так он тебе и дал свои отпечатки.

— Придумаем что-нибудь, кружку ему дадим подержать, или что-то другое. Главное, чтобы поверхность была гладкая, чистая, а желательно вообще глянцевая.

— Так стакан же? — воскликнул Яшка. — Самое то будет.

— Там грани, — замотал я головой, — площадь соприкосновения ограничивают, лучше кружку эмалированную. Ну или бутылку. А пока этот ножичек здесь под алтарем обратно припрячем. Пусть полежит до лучших времен. Все, пошли. Скоро комендантский час.

* * *

Вечером того же дня я встретился со Степаном обсудить общие планы. В общем-то, наш «военный совет» занял совсем немного времени. Степан вполне логично и обоснованно изложил план Доминики, который по началу полностью совпадал с моим. Янтарной комнате нужно позволить уехать из Царского Села и без приключений добраться до Пскова. Похищать ящики сейчас рискованно — Царское Село прямо на линии фронта, добираться придется через оккупированные территории какими-то тайными тропами. Так что самой главной задачей на этом этапе была моя — узнать, как маркированы ящики с янтарной комнатой, и каким путем они поедут.

Совещание наше проходило в том же подвале, куда меня в прошлый раз притащили «комсомольцы». Но никого из них на нашем совете не было.

— Они хорошие ребятишки, исполнительные, — сказал Степан, когда мы все более или менее обговорили. — Но при них про наши дела не говори. Незачем им знать, что мы с тобой не за Советскую власть воюем, а за собственные карманы.

Степан усмехнулся и поднялся в полный рост. Пригладил бороду, осмотрел подвал. Направился к столику в углу, где на столике в углу притулился примус.

— Чайку давай попьем, Саша, — сказал он и взял в руки эмалированную железную кружку. Приказным таким тоном, распоряжаться явно привык.

И опять наши интересы сошлись. Хотя с одной стороны, мне хотелось бы поменьше общаться с этим странным типом. С другой — после того, что я нашел в той церквушке, присмотреться к этому Степану надо повнимательнее. Посидеть, поболтать за жизнь, познакомиться поближе… Может, зря я на него грешу, но что-то слабо верится. Сразу два священника по имени Степан в одном и том же крохотном городишке? Хм…

Степан, тем временем, наполнил помятый чайник, водрузил его на примус, пошуршал бумагой в ящике. Но никаких припасов, кроме чая, там, похоже, не нашлось.

— Ты мне вот что скажи, Саша… — начал он, усаживаясь обратно на табурет напротив меня. — Как я понимаю, ты в ихних кодах и шифрах отлично разобрался. Я вчера видел, как на грузовик ящики грузят, на которых вот, что было написано. Что такое значит?

Степан протянул мне мятый клочок бумаги, на котором были накорябаны буквы и цифры.

— Так это вроде и не секретная информация, — сказал я. — Вот эти буквы значат, что внутри книги, — начал объяснять я. Логистическая маркировка секретной была лишь отчасти, когда дело касалось оружия или каких-то уникальных ценностей. В остальном никакой тайны не было, помнится, мне Марта как-то разок растолковала, с тех пор я перестал путаться, что в каком ящике и куда едет.

Потом подоспел чаек, Степан разлил его по кружкам, разговор шел довольно непринужденно, я даже подумал, что может зря я думаю про этого пожилого дядьку плохое. Ни тени нервозности или чего-то подобного. Расслабленный, добродушный. Идеальный поп. Именно к таким ходят прихожане за советом и добрым словом.

«Не слишком ли ты разболтался, дядя Саша?» — ожил вдруг внутренний голос.

Наваждение как будто отступило. И я еще раз пригляделся к Степану. Особенно к кружке, которую он отставил.

Глава 11

Минут через тридцать в убежище вернулись подпольщики. Пользуясь кратковременной «суматохой», вызванной их приходом, я незаметно умыкнул кружку из которой пил Степан. Прихватил ее аккуратно за ободок двумя пальцами и сунул в широкий карман куртки. Что ж… Пробьем пальчики по моей дактилоскопической «базе».

Боевая молодёжь оживленно обсуждала, как только что ликвидировала патруль фрицев, как разжилась оружием. Я мысленно пожелал им удачи, вслух ничего не сказал. Для Степана и Доминики я должен выглядеть таким же беспринципным, как они сами. Мне наплевать на немцев и красных, на мирняк и на исход войны. Самый важный человек в моей жизни — в отражении зеркала. Блин… Сколько масок мне приходится носить, чувствовал себя Билли Миллиганом.

Я попрощался со Степаном, пожал его сухую, но крепкую руку, кивнул комсомольцам и выбрался из подвала. Уже совсем стемнело. «Домой» не пошел, а направился прямиком в церковь. Комендантский час в самом разгаре. Пропуска, бланки которых мне выделил граф, здесь не прокатят. Нужно быть просто осторожным. Этому я научился, даже зрение в темноте, казалось, обострилось за те многие ночные вылазки.

Сапоги у меня особые. Рыночный сапожник пошил мне эксклюзивный заказ. Деньги пришлось немаленькие отдать. Поставил подошву мягкую и упругую. Чтобы в темноте обувка не бухала по камням. Голенище правого сапога чуть шире сделал, чтобы стилет свободно помещался и ногу не натирал. Правда портянку приходилось частенько перематывать на правой ноге из-за этого самого стилета. Но привык уже.

На местности освоился, и шнырял по закоулкам, как тертый жизнью бездомный кот, прячась от немецких «псов».

Вот, мимо троица прошла с карабинами, и не заметила, что за березкой притаился человек. Вот, мимо проехала легковушка. Фары чиркнули по дороге, но меня там уже не было. Притворился куском стены серых развалин.

Наконец, добрался до церкви. Дверь нараспашку. Я прислушался, постоял минут десять, вроде никого. Нырнул внутрь, снова притаился, не спешил на рожон лезть. Убедиться надо, что пусто внутри. Вроде никого.

Последняя проверка — поднял камушек и швырнул вглубь темноты, а сам, готовый, если что, драпануть назад. Камешек гулко проскакал и затих. Реакции ноль. Выдохнул, вытер лоб и побрел за иконостас к алтарю. Сдвинул его, вот и ножичек. Сажа в бумажку завернутая и «кисточка» из Яшкиных волос рядом.

Нашел пару уцелевших свечей. Примостил их на полу в углу, чтобы в окна не отсвечивали. Поджег и принялся «колдовать».

Обмакнул «кисточку» в россыпь сажи — та налипла комками. Вот блин, отсырела чуть-чуть. Но не критично. Мазнул по кружке, раз, другой. Черная «пыль» налипла на боковину кружки. Знатно так налипла, вычерчивая отпечатки. Вся пятерня Степана отпечаталась. Осталось только сравнить.

В этом я не слишком силен, но как-то в прошлой жизни в одной из горячих точек товарищ у меня был, который служил там от МВД в составе миротворческих сил. Был мой товарищ криминалистом. Темными длинными африканскими вечерами отпечатки неопознанных трупов сверял. Локальную базу свою формировал. Интересно мне было, все ж не бухать. Вот и повадился я помогать ему любопытства ради. Так и освоил нехитрое умение сличать папиллярные узоры.

Это на первый взгляд кажется наукой сложной, но там ничего сверхъестественного. Сначала определяешь тип узора — дуговой, петлевой или завитковый, а потом, если узор бьется, ищешь и сравниваешь частные признаки. Крючки, островки и прочие замысловатости. Вот только с дактилокартой сличать следы просто. А совпадение след-след (кружка-нож) найти, гораздо сложнее. На дактилокарте отпечатки один к одному, прокатаны пальчики со всех сторон. Но мне повезло. И на кружке, и на белой рукояти ножа отлично отобразился большой палец. Причем, там даже признаки особо не пришлось разглядывать. Особый шрам имелся на большом пальце у Степана. Хитрый такой, в виде косого креста из линейных штрихов. Посмотрел на всякий пожарный еще несколько признаков, убедился, что «свой клиент».

Так я и думал… Вот сука… Кто же ты, Стёпушка? Явно не поп. Да и не Степан вовсе… Нехорошо с батюшкой ты поступил, он людям помогал, а ты на тот свет его отправил и смародёрничал. Рясу отнял и крест. А я еще сомневался на твой счет. Сдается мне, что, когда ты мне будешь не нужен, отправлю тебя вслед за батюшкой. Возможно этим же самым ножом.

Я забрал нож и вышел из церкви…

* * *

Граф, прикрыв глаза, сидел на табурете посреди зала. Перед ним, на другом табурете, стоял его патефон. Хор моряков отражался эхом от голых стен. Узнать в этом помещении сказочно красивую янтарную комнату было уже невозможно. Все мозаики и панели со стен были сняты, обернуты ватином и бумагой и сложены в ящики. Надо же, всего шесть ящиков. Даже не верится…

Граф слушал «Летучий голландец» Вагнера, Пульман и пара его подручных, стояли, подпирая стену. Иногда переговаривались шепотом. Рабочие просто замерли в тех позах, в которых их музыка и застала. За время работ все успели усвоить, что графу в такие моменты мешать ни в коем случае нельзя. Так что все стояли, не делая резких движений, и ждали, когда пластинка закончится.

— Герр граф! — Пульман рискнул заговорить первым, когда патефонная игла начала ритмично шуршать. — Я уже отдал распоряжение насчет погрузки. Сегодня ночным поездом, как мы и обсуждали?

— Нет! — вдруг резко встрепенулся граф. — Отзовите распоряжение. Груз отправится в Псков завтра! Или нет… Да, все-таки завтра. Уточните, во сколько состав будет готов.

— Герр граф, но… — в голосе Пульмана появилось возмущение.

— Не спорьте со мной, герр Пульман! — граф, наконец, соизволил открыть глаза и посмотрел на троицу военных искусствоведов. — Просто исполняйте. Не в вашей компетенции решать, когда, что и куда отправляется. Ступайте. И найдите мне Рихтера, он мне нужен!

«Рихтер… — я напряг память, чтобы вспомнить, кто это вообще такой. — Вроде парень из логистической службы…»

Пульман хотел что-то еще сказать, но передумал. Поджал губы, гордо вздернул подбородок и вышел. Пара его подручных тоже покинули зал.

Граф вздохнул. Встал. Обошел стоящие в центре зала ящики. Провел своими длинными аристократичными пальцами по готическим буквам маркировки. Которую я, разумеется, тщательнейшим образом запомнил и даже записал.

— Вот и все, — сказал граф и повернулся ко мне. — Скоро этот изумительный шедевр отправится на родину. Русские никогда не могли понять настоящей ценности янтарной комнаты. Они просто кичились дорогим подарком германских мастеров. Выставляли, как пошлую роскошь, как… Герр Алекс, вы тоже можете идти. Отдыхайте, здесь осталось решить всего парочку незначительных организационных вопросов, и завтра мы с вами вернемся в Псков.

— Хорошего дня, герр граф! — я кивнул, развернулся на каблуках и вышел. Но у меня осталось стойкое ощущение, что граф от меня отделался. Как и от Пульмана минутой ранее. И просто уйти, пустив все на самотек, будет очень большой ошибкой.

Я слонялся по парку вокруг дворца с блокнотом в руках. Останавливался у сохранившихся статуй, делал вид, что что-то зарисовываю и пишу заметки. Не задерживался на одном месте дольше, чем на несколько минут, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Искал подходящее место, где можно было бы залечь для наблюдения за деловитой суетой фрицев. Парк был разорен еще больше — часть деревьев и кустов вырубили, чтобы обеспечить обширную парковку для грузовиков. Крыльцо почистили от обломков и оборудовали деревянными сходнями. Чтобы удобно было вытаскивать ящики с добычей.

Я подгадал момент, когда в мою сторону никто не смотрел, и устроился в развесистом кусте, который когда-то был частью живого лабиринта. Обзор сквозь ветки был неплохим, хоть и чуть сбоку. Ладно, авось не пропущу, когда граф выйдет. Скрестил пальцы на всякий случай. Надеюсь, он не решит покинуть дворцовый парк какой-нибудь тайной тропкой.

Лучше всего искусству терпеливого ожидания обучены снайперы. Но и в разведке умение много часов подряд наблюдать и подмечать, ничего не предпринимая, это тоже один из базовых навыков. Вот я и сидел неподвижно. Изредка сдувая приставшую ко мне осу. Назойливое насекомое жужжало вокруг, норовя то и дело сесть мне на нос. Нашла, блин, себе развлечение…

А фрицы тем временем работали с энтузиазмом. К крыльцу то и дело подъезжали машины, на которые грузили ящики и коробки. Картины, статуи, утварь… Все то, что не успели вывезти до оккупации или не спрятали в разных местах музейные работники. Эту работу фрицы никому не перепоручали. Никаких наемных работников из числа местных — только немцы в форме. Работали они с огоньком, радостно и даже периодически горланили песни. Еще бы, бл*ха, грабить — это завсегда весело и ненапряжно. Ссссучье племя…

Опа! А вот это неожиданно… По центральной аллее степенно прошествовал Степан. В рясе, с крестом во все пузо, морда серьезная. Пошушукался с одним из руководивших погрузкой унтер-офицеров, тот почесал в затылке и ткнул рукой куда-то в сторону. Степан задал еще какой-то вопрос. Фриц помотал головой и пожал плечами. Степан картинно вздохнул и уселся на скамейку под стриженным под шарик деревом.

Просидел он там минут с пятнадцать, прежде чем им заинтересовался один из СД-шников. Подошел, спросил. Поп ответил. Потом у них начался разговор на повышенных оборотах, кое-какие слова даже до меня донеслись. СД-шник требовал не морочить ему голову, и что отдел пропаганды вообще находится не здесь, и нечего ему аусвайсом в лицо тыкать. Какое-то время оба размахивали руками и друг на друга орали, в конце концов Степан топнул ногой, сплюнул зло и поплелся обратно к выходу.

Что ему тут было надо? Зарраза такая… Проследить за ним?

Я уже почти собрался выбраться из куста и пойти следом за Степаном, но тут увидел графа. Точнее, я даже не сразу понял, что это граф. Просто чуйка дернула меня присмотреться повнимательнее к скромной фигуре в сером плаще и низко надвинутой на лицо шляпе. Он просочился между грузовиками и двинул куда-то. Ладно, хрен с ним, с попом. Граф явно затеял какие-то проверки окружения, и его фигура сейчас явно важнее, чем этот долбаный поп.

Я выбрался из куста и двинул следом. Со всеми предосторожностями, не приближаясь, чтобы граф меня не заметил.

Граф сначала шел очень уверенно, будто точно знал маршрут. Но на одном из перекрестков остановился, достал из внутреннего кармана карту, развернул ее и некоторое время сверялся. Убрал карту, свернул, и я на какое-то время потерял его из виду.

Когда я выглянул на ту улицу, куда он направился, там было пусто. Я чуть не взвыл. Да как так-то? Опять этот хренов аристократ ушел! Нырнул куда-то в подворотню или в одну из дверей…

Так. Спокойно, дядя Саша, главное сейчас не метаться и не суетиться. Я осмотрелся. На правой стороне улицы — старая пожарная часть. Каланча дореволюционная и ряд огромных ворот. Тоже явно дореволюционных, но потом на них присобачили здоровенные красные звезды. И в одном из створов — приоткрытая калитка.

Ага…

Я уже начал прикидывать, как бы забраться на крышу, но передумал. Высокое здание — как на ладони у любого посмотревшего в эту сторону буду.

Пока размышлял, на улице раздался шум двигателей. Бл*ха… Я юркнул в щель между домами под сомнительное укрытие веток. Грузовики, три штуки. Свернули, тормознули возле пожарки. Ворота тут же приветливо распахнулись, пропуская машину внутрь.

Хм, интересно…

Я протиснулся дальше в щель, стараясь не скрежетать кирпичными обломками под ногами. В соседний дом явно попала авиабомба…

Ага, есть! Узкое вентиляционное окно. И если к нему подобраться, то можно даже заглянуть… Ну или хотя бы послушать, что там внутри происходит.

— …в лучшем виде, — говорил женский голос. — Я все тщательно проверила. Вес ящиков и маркировка соответствует.

— Очень хорошо, — это голос графа. — Можете приступать.

Это что еще там такое происходит? Я уперся спиной в противоположную стену, подтянулся повыше и заглянул в окно. В здоровенном зале с несколькими выездными воротами стояли те самые три грузовика. Графа и его собеседницу я заметил не сразу, потому что они стояли практически под этим самым окном, куда я и заглядывал. Кроме них в пожарке были трое фрицев-водителей и десяток обрыганов самого затрапезного вида. Но с работой своей они справлялись — выгружали из грузовиков одни ящики, загружали в них другие. Точно такие же.

Ящики были того же самого размера, как и те, в которые упаковали янтарную комнату.

Ну-ну, давай, дядя Саша, соблюдай осторожность в формулировках, ага. Ты же не отчет криминалиста пишешь, ну! Ясно же, как божий день, что именно произошло. Граф подозревает рядом с собой предателя, никому не доверяет и начинает путать следы. Он остался во дворце с ящиками один. Мог тридцать раз поменять маркировку на них на любую другую. И проследить, чтобы их погрузили в грузовики под видом, скажем, «разная хозяйственная утварь, садовый инвентарь». А эти трое фрицев-водителей… Им он вообще мог наплести чего угодно. Мол, антишпионская операция, все дела. Вот вам по котлете немецких марок за молчание, и…

Бах-бах-бах!

Три одиночных выстрела слились в один.

Ага. Ну вот, собственно, и оплата за молчание… Ничего не подозревающие водители мешками рухнули на бетонный пол. Н-да, не сказать, чтобы неожиданное решение…

Дамочка принялась раздавать указания на русском. Обрыганы, только что ворочившие ящики, принялись деловито снимать с водил униформу. Что это за дамочка такая, которой граф доверяет больше, чем всем своим?

Или не доверяет, а просто пользуется?

Загадочная женщина наконец-то попала в мое ограниченное поле зрения. Ни малейших ассоциаций. Пожилая тетка, сухая, как вобла, с длинным желчным лицом. Серый мешковатый костюм. Типичный такой «синий чулок». На немецком трещит бегло, но с приличным таким русским акцентом. Похоже, она из тех, кто фрицев с цветами на улицах встречал. И радовался, что наконец-то, их от ненавистной советской власти освободили. Хотя тут явно не только это. Наверное, это она графу архивные документы из музея и пересылала. И списки сотрудников с адресами. Которых сейчас наверняка всех уже взяли и с пристрастием допрашивают о том, куда они ценности попрятали.

Дамочка процокала каблуками перед тремя бывшими обрыганами, переодевшимися теперь в немецкую форму.

— Вы все помните, что надо делать? — спросила она.

Трое покивали.

— Как ты стоишь?! — вдруг напустилась она на крайнего правого. — Спину держи ровно! Где ты видел хоть одного немецкого солдата, у которого спина скрючена?!

«А голову ты дома не забыл?!» — как-то само собой всплыло в голове. Как училка разговаривает. Может быть, училка и есть… Н-да…

— Время! Время! — вмешался граф. — Им нужно успеть к погрузке ночного поезда!

— Да, конечно, — по-немецки ответила дамочка. Потом снова перешла на русский. — Все, пора! Ни с кем не разговаривать, как только передали документы, скрывайтесь.

Фальшивые фрицы разошлись по своим машинам. Двигатели взревели, ворота распахнулись. Оставшиеся «темные личности» оттащили раздетые до белья трупы куда-то в сторону. И сами тоже куда-то удалились. Кто-то через ворота, кто-то через задние двери.

— Это верные люди? — спросил граф, подходя вплотную к дамочке, когда они остались наедине.

— Да, — дамочка вздохнула. — Они не знают, что в ящиках. Думают, что везут отравляющий газ.

— И они не так уж далеки от истины, — хмыкнул граф.

— Они же видели цистерны, — дамочка прошлась взад-вперед. — Отто, когда ты меня отсюда увезешь?

— Скоро, Мария, — голос графа как будто даже потеплел. — У нас с тобой осталось совсем немного дел…

Граф приобнял ее. Она прильнула к его плечу, а он положил руку ей на голову, будто хотел приласкать.

Глава 12

Трогательная какая сцена, аж на слезу пробивает! Дамочка прильнула к графу так доверчиво. Такая у нее тонкая беззащитная шея. Одна рука графа поглаживает ее по затылку, а вторая…

Буквально за долю секунды я понял, что сейчас произойдет. Чуть не вскрикнул от неожиданности. Граф вдруг крепко схватил Марию за затылок и подбородок и резко повернул. Женщина сдавленно вскрикнула, попыталась не то вцепиться рукой в графа, не то оттолкнуть. Раздался хруст. Граф разжал руки. Обмякшее тело женщины мешком сползло к его ногам. Глаза широко раскрыты, в них застыл удивленный взгляд.

Не на такой финал дамочка рассчитывала… Совсем не на такой!

Граф деловито прошелся мимо шести ящиков. Еще раз проверил маркировку. Двигался он, пританцовывая. И насвистывал едва слышно смутно знакомый мотив. Явно тоже из творчества Вагнера. Лицо, когда на него попадал свет, выглядело одухотворенно-вдохновленным. Глаза прямо сияют счастьем.

Граф остановился, еще раз оглядел просторное помещение. Взгляд его зацепился за тело женщины. Он недовольно поморщился, видимо, труп вносил диссонанс в его идеальную картину мира. Он подошел к ней, ухватил тело за лодыжки и оттащил в сторону.

Снова вышел на середину и удовлетворенно осмотрел ящики. На тонких губах его заиграла легкая улыбка. Он что-то пробормотал, но что именно, мне было не слышно. Отошел в сторону. Раздался звук какой-то возни, будто что-то ворочают. Затем металлическое звяканье.

Мои спина и колени уже одеревенели, но что тут поделаешь? Надо досмотреть, чем все закончится.

Снова появился граф. Пересек помещение в сторону одной из створок ворот. Зазвенели ключи, тихонько скрипнули петли.

Бздяммм… Дверь захлопнулась. Снаружи раздались торопливые шаги графа.

Н-да, вот ведь ситуация. Вот он я. А за стеной — упакованная в ящики янтарная комната. И никакой охраны, только четыре трупа.

Я осторожно сполз между стенами, переступил ноющими от перенапряжения ногами. Попытался собрать в голове все мысли в кучу.

Итак, поддельные ящики отправились в Псков сегодня ночью. Хотя граф своим искусствоведам сказал, что поедут они только завтра. Так что может быть, в завтрашнем поезде будет еще один комплект таких же ящиков. А настоящая янтарная комната, тем временем, стоит без всякой охраны в заброшенной пожарке на окраине Царского села.

Я прикинул, что бы я сделал на месте графа. И осознал, что у меня чертовски мало времени. Вряд ли он сам уедет, а доставку ценного груза кому-то перепоручит. Скорее всего, он явится через какое-то время с несколькими машинами. Или ночью…

Бл*ха, разорваться мне что ли?

Еще поп этот мой поддельный явно что-то задумал…

Так, решаем проблемы по мере поступления. Прежде всего, мне нужно посмотреть, что за маркировка на этих ящиках теперь.

Я задрал голову и снова посмотрел на вентиляционное окно. Не застрять бы, оно крохотное совсем. Скорее форточка, чем окно… Я ухватился за его нижний край, подтянулся.

Так, чуть вперед… Теперь боком… Бл*ха, за что бы ухватиться? Ага, вот какой-то штырь под потолком. О том, как я буду выбираться обратно, я старался не думать.

Спрыгнул на бетонный пол с другой стороны. Нормально пролез, зря переживал.

Тэк-с, и на что у нас граф исправил маркировку?

Я присел рядом с одним из ящиков.

Цифро-буквенный код, намекающий на опасное содержимое. Надпись «Царское Село» старательно затерта, поверх нее написано «Великие Луки». Хм, так себе маскировка, конечно, впрочем, ладно. Надо запомнить.

Хотя… Раз ящики один раз уже сменили маркировку, значит могут и еще раз сменить. И если я хочу опознать их, то надо пометить их самому. Но так, чтобы эти метки никто не счел подозрительными.

Самый простой и единственно доступный мне вариант — это использовать обычную пыль с пола и собственные пальцы. Вот тут, у самого низа. Для надежности я оставил на каждом ящике по три метки с каждой стороны.

Я так увлекся, что почти не обратил внимание на шум приближающегося мотора. Опомнился, только когда колеса скрипнули рядом с самыми воротами. Вскочил, по-быстрому огляделся и нырнул щучкой в гору какого-то хлама в углу. Накрылся ветошью. Твою ж мать… Трупы они сюда же свалили. Ладно, хрен с ним. Зато есть шанс, что не полезут прямо сейчас ворошить этот угол. Если, конечно, они не подчищать за собой приехали.

— …все понимаю, герр граф, — незнакомый самодовольный голос радостно заржал. — Каждый ищет свою выгоду.

— Вот именно, герр Мориц, — многозначительно произнес голос графа.

— Ничего себе, — тот, кого граф назвал Морицем, присвистнул. — Внушительно выглядит.

— Вы же сказали, что объем не имеет значения, — в голосе графа зазвучала легкая прохладца. — Или вы думали, что за такое вознаграждение нужно будет перевезти в Псков дамскую сумочку?

— Нет-нет, все в порядке, герр граф, я просто прикидываю, какой транспорт мне следует выделить, — шаги. Похоже, этот Мориц раздумывает, шагая взад-вперед. — Ничего же страшного, если груз прибудет на продовольственный склад номер шесть?

— Шесть? — задумчиво повторил граф. — Это который в Завеличье?

— В Завеличье девятый, а шестой — вспомогательный на востоке, — объяснил Мориц. — Сейчас как раз пустует.

— Ах да, вспомнил, — обрадованно сказал граф. — Да, этот вариант меня устроит. И когда вы сможете организовать доставку?

— Послезавтра вечером, — после недолгой паузы ответил Мориц.

— В таком случае, держите ключи, — медленно сказал граф. — Вы же понимаете, что если вы меня разочаруете…

— Я вас не разочарую, герр граф, — самодовольно заявил Мориц. — Каждый должен думать о своем будущем. А у меня жена и трое детей.

«Шестой продовольственный склад, — повторял я про себя. — Когда вернусь в Псков, надо будет достать план города и узнать, где шестой продовольственный склад». Я просочился между кустами и изрядно порушенным кирпичным забором и скользнул во внутренний двор дома. В сумерках успел заметить, что в окне первого этажа на секунду мелькнуло чье-то лицо. Мелькнуло и тут же исчезло. Да и черт с ним. Все равно в сгущающейся темноте моего лица не разглядеть. Значит если эта рожа за окном — немецкий осведомитель, то описать меня толком все равно не сможет.

Ага, вот и тот самый дом с подвалом-убежищем. Я остановился, не дойдя до двери пару шагов. Голоса. Похоже, Степан общается со своими комсомольцами.

Подожду заходить, пожалуй. Послушаю…

Я обошел дом и присел рядом с утопленным в земле подвальным окном. Здесь было слышно более, чем отчетливо. «Что-то у меня сегодня день проходит под знаком подслушивания», — мысленно усмехнулся я.

Разговор был явно где-то на середине. Комсомольцы спорили. Один из них убеждал других, что нужно выбираться из города и примыкать к партизанскому отряду. Ему возражали, что, мол, партизаны могут решить, что мы засланцы и перестрелять на подходе.

— Эх, сынки, все-то вам объяснять надо, — встрял в спор, опасно приблизившийся к горячей точке, Степан. — Ежели не с пустыми руками придете, стрелять никто не будет. Партизанам ведь все время что нужно?

— Что? — переспросил один из комсомольцев.

— Оружие, боеприпасы и продовольствие, — назидательно провозгласил Степан.

— Откуда ж мы это возьмем? — фыркнул комсомолец. — Жратвы у нас самих кот наплакал, а оружие…

— Так я к чему веду-то, сынки! — Степан понизил голос до драматического шепота. — Я когда сегодня ходил в комендатуру, прослышал, что по северной дороге машина с патронами пойдет. Я как знал, что эта информация может ко двору прийтись и номерок записал. Ежели я все правильно сосчитал, то к часу ночи груз этот будет аккурат возле Покровской…

— Батюшка, ну ты уж вообще! — возмутился главный. — Налет на патруль — это одно дело, а налет на оружейный конвой — совсем другое! У нас патронов нет почти. Да и мало нас…

— Так то-то и оно, что там охраны почитай что и нет совсем, — сказал Степан. — Вот, смотрите, что предлагаю…

Он принялся излагать план, надежный, как швейцарские часы — устраиваем засаду, с одного выстрела снимаем водилу и расправляемся с двумя охранниками. Забираем машину с патронами, мчим в лес на всех парах и приходим в партизанский отряд героями. Все счастливы. Ась?

Комсомольцы надолго замолчали. Кажется, было слышно, как в их головах извилины шевелятся.

— А ты же с нами пойдешь, батюшка? — спросил наконец один из парней.

— Нет, сынки, у меня еще здесь дел по горло, — сказал Степан. — Таких вот, как вы надо вытаскивать. Это вам надо тикать в леса. Не сегодня-завтра кто проболтается, что вы комсомольцы. А фрицы таких как вы по столбам развешивают.

— А точно патроны в машине? — с сомнением спросил главный.

— Точно-точно, — заверил Степан. — И еще там вроде пять ящиков тушенки. Или даже шесть. Схрон красноармейский фрицы накрыли, вот и отправили своим.

— Покажи еще раз карту, — сказал главный.

— Вот, гляди, — снова заговорил Степан. — Вот тут, они как Александровскую проедут, будет кладбище, а следом…

— А застава фрицев? — спросил кто-то из парней. — Как мы заставу-то обойдем?

— Сынки, мы тут все с вами не в бить-бежать играем, — сказал Степан строго. — Вы уж напрягите извилины как-нибудь.

— Обойдем заставу, — хмуро сказал главный. — Патронов вот только мало у нас…

— Так ты же хвастался, что в стрельбе тебе равных не было, — усмехнулся Степан. — Вот и не трать зазря патроны-то. Один патрон — один фриц, все честно.

Это что же за добычу себе этот лже-поп хочет заграбастать? Я напряг память. Зря что ли целыми днями терся во дворце, развесив уши. Большую часть добычи отправляли товарным поездом. Но кое-что из добычи ехало в грузовиках. Как раз сегодня слышал перебранку насчет транспортного листа…

Стоп.

Буквально одним щелчком до меня дошло, к чему этот лже-Степан склоняет парней. К нападению на машину, которая везет золотую и серебряную утварь! Всякие ложки-вилки, солонки-ситечки. Общим числом — четыре малых ящика. И еще там цацки какие-то. Кто-то из музейных работников попытался золотишко прикопать в дворцовом парке, но не выдержал допроса и место указал. Фрицы добычу откопали, перебрали, пришли к выводу, что особой культурной ценности это все не имеет, зато вполне имеет ценность финансовую… Вот только охраны там было вовсе не полторы калеки, как втирал своим комсомольцам Степан.

Я тихо отошёл от окошка и вошел в развалины, перелез через завалы и спустился в помещение подвала. Вход в него скрыт, среди обломков смаху не найдешь. Неплохое все-таки убежище нашли себе комсомольцы.

Громко кашлянул, привлекая внимание. Разговор сразу затих, ребятки схватились за оружие.

— Свои, свои, — я чуть поднял руки, чтобы ни дай бог, не пальнули с испугу, оружием они разжились. — Пукалки опустите. Ну?

Парни убрали стволы, облегченно выдохнув. Я подошел к Степану, вывел его в соседний закуток, якобы уточнить еще раз детали по Янтарной комнате, сказал, дескать, скоро груз отправится, надо не прошляпить. Тот лишь кивал в ответ, его мысли витали где-то далеко, стопудово о сегодняшней операции думает гад.

Вот захватят ребятки золотишко и что? Он их убьет? Или опять лапши навешает? Сейчас его, что ли порешить? Ведь, по сути, для «ограбления» Янтарной комнаты мне Доминика и поп теперь не особо нужны в союзниках. После моей сегодняшней слежки за графом, они знают меньше чем я. Вот только если ему головенку сверну, комсомольцы на меня обидятся и пулями нашпигуют. Не убивать же их. Да и из оружия у меня только нож, да заточка. Ладно, пускай грабят грузовик, только я тоже там буду… Надо Яшку найти и задачи ему нарезать. Помощник мне сегодня пригодится.

— Ты что застыл? — вывел меня из раздумий поп.

— А?

— Я говорю, спокойной ночи. Пошел я ко сну готовиться.

Вот зараза. П*здит, как дышит. Спать он собрался. Ну-ну. Ни слова не сказал о сегодняшней вылазке с «молодой гвардией».

— Спокойно, — улыбнулся я и направился на выход.

* * *

— Ты чего так долго? — я запрыгнул в остановившийся в условленном укромном месте на окраине села «Опель».

— Ты думаешь так просто машину умыкнуть? — оправдывался Яшка.

— Ты же водителем за колонной закреплен.

— Я к грузовикам приставлен, они охраняются. Вот, пришлось у какой-то штабной крысы служебную угнать. Он водилу отпустил, а сам с нашим гауптманом шнапс трескает, в гости приехал Представляю его рожу, когда его разбудят и скажут, что машину сп*здили!

— Гони, Яков, гони, опаздываем уже, — я посмотрел на наручные часы.

— Успеем — полночь только. Ты говорил в час ночи только весь этот сыр-бор с нападением на грузовик начнется…

— А если грузовик раньше выехал? Заранее надо до места добраться. Этот попик молодых ребят на «гоп-стоп» подбил, только сказал им, что груз — патроны, да жрачка. Не в курсе они, что золото брать будут.

— А почему ты им сам не сказал?

— А кто мне поверит? Степа у них, считай, как замполит. В авторитете. Слушают они его, а меня пытать хотели при первой встрече. Вот и покажем им содержимое добычи на месте, там уже прения сторон попроще будет вести.

— Ага, понял твой план, — закивал Яшка, выруливая из села.

Дорога болтала автомобиль и норовила скинуть его на обочину, но Яшка уверенно гнал «Опель», не сбавляя скорости, даже на самых ухабистых поворотах.

Бах! Ба-бах! Бах! — загремели выстрелы. — Тра-та-та!

— Автомат! — стукнул я кулаком по панели. — Твою мать! Началось! Опаздываем, Яшка! Гони родной!

— Как могу, командир! — парень вцепился в баранку.

Деревья пытались «перебежать» нам дорогу, но Яшка ловко обруливал их, вычерчивая фарами в темноте свободный путь.

Выстрелы все ближе и реже. Не к добру. Неужели все? Так просто отбили грузовик?

Ни хрена не видно. Наконец впереди мелькнул свет фар удаляющегося грузовика.

— Не понял! — воскликнул Яшка. — Они его что? Не остановили?

Неприятное предчувствие кольнуло сердце.

— Не гони, смотри внимательнее, — я чуть ли не уперся головой в лобовое стекло. — Тормози! Видишь?

Я ткнул пальцем в тела на обочине. Скрипнули тормоза, и я выскочил из машины еще на ходу. Возле дороги вперемешку лежат тела немцев и комсомольцев.

— А кто тогда на грузовике уехал? — выдохнул ошарашенный Яшка.

— Я, кажется догадываюсь, — процедил я сквозь стиснутые до зубы.

Где-то сбоку раздался стон. Я поспешил на звук.

— Живой! — воскликнул Яшка.

Это был комсорг. Лежал на спине и силился открыть глаза. В груди две дырочки. Ручейки крови вытекали из них, унося жизнь и питая ненасытную землю.

— Он… Он… — пробормотал раненный. — Он нас предал… Саша, прошу, скажи ребятам, пусть догонят. Это был Степан. Он в меня выстрелил, это был он. Я точно видел.

Парень замолчал, лишившись на какое-то время сил, лишь смотрел на меня глазами, полными мольбы и страданий.

— Пусть его догонят… — кашлянул он кровью и поморщился от боли.

— Никто не выжил, — тихо ответил я. — Некому говорить…

— Что?..

— Я сам догоню его.

— Ты? Ты разве не с ним?

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Красный Вервольф.

Глаза комсорга расширились от удивления, он явно обо мне слышал, а потом на лице застыла блаженная полуулыбка.

— Тогда ты его точно догонишь, — еле слышно пробормотал он.

— Обещаю…

Комсорг что-то силился сказать, но на выдохе вдруг застыл. Глаза его смотрели в черное небо неподвижными стекляшками.

— Ссука! — я вскочил на ноги, скрипнув зубами. — Не успели!

— Прости, дядь Саш! Это я виноват! — бил себя кулаком в грудь Яшка. — Я не мог машину быстро раздобыть.

— Никто не виноват, война виновата, — прохрипел я, забирая у трупа фрица автомат. — Поехали, поговорим с этим гадом.

— Тут одна дорога закивал Яшка. Не уйдет.

Он тоже вооружился, но взял пистолет. Такое оружие ему привычнее.

Мы вскочили в «Опель». Мотор рыкнул, и машина устремилась в темноту туда, где совсем недавно маячили огоньки грузовика.

«Только бы в лес не свернул, только бы фары не выключил» — пульсировала в голове навязчивая мысль…

Глава 13

Яшка резко надавил на тормоз у развилки. Машина дернулась так резко, что я чуть не впечатался лбом в лобовое. Он заглушил мотор, и мы, не сговариваясь, открыли двери, высунулись наружу и прислушались. Ага, есть! Звук двигателя раздавался откуда-то справа. Яшка прыгнул за руль обратно и свернул. Из-под колес метнулась большая черная птица. Опель мотыляло в разные стороны на ухабах, но Яшка не сбавлял скорость. Дорога петляла между деревьями, но сплошным лес не был. Свет фар выхватывал из мрака то морщинистый ствол, то кирпичную кладку какой-то постройки, то доски деревянного забора. Но никакого света ниоткуда не пробивалось, словно мы ехали по местам глухим и заброшенным.

Яшка выкрутил руль, огибая покореженный закопченный танк. Наш или немецкий, в темноте было не понять.

— Твою мать… — прошипел он, сбрасывая скорость, чтобы объехать по краю здоровенную раскуроченную колесами и гусеницами грязную лужу. Бл*ха, только сесть по самые уши в этих говнах сейчас не хватало. Откуда она вообще взялась? Никаких дождей в последние дни не было…

Проскочили. Мотор снова взревел на полную, но снаружи появился еще какой-то звук. Посторонний. Гул… Рев… Я высунул голову в окно. Ночь явно перестала быть тихой. Шум нарастал, увеличивался в объеме, и к реву с гулом добавился свист.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Машину тряхнуло. Вряд ли ударной волной, скорее просто Яшка надавил на тормоз от неожиданности. Близкие взрывы ударили по ушам.

— Бомбят, дядя Саша! — перекрикивая завывание мотора, проорал Яшка. — Совсем рядом бомбят! Надо фары выключать!

— Хрен мы тут проедем без фар, — сжав зубы, отозвался я. — Мордой в дерево впишемся на первом же повороте.

— Ладно, авось не по нашу душу… — Яшка еще крепче сжал руль и прибавил газу.

Ни хрена теперь не слышно, едет впереди нас кто-то или нет. По левую руку в небо взметнулись лучи прожекторов. Короткой очередью стрекотнул пулемет.

Потом рев с небес удалился.

— Туда! — выкрикнул я, подумав, что можно было и промолчать, Яшка и сам без меня понимал, что грузовик Степана никак не сможет пролезть по узехонькой колее, в которую вдруг превратилась дорога впереди. А основная свернула направо. На этом углу мелькнул столб с указателями. Немецкими готическими буквами. Но, что там было написано, я не разобрал.

Бздяммм… Бздяммм… Два одиночных выстрела справа. Не раздумывая, высунул в окно автомат и огрызнулся короткой очередью. Стрелял выше гипотетической головы, вдруг стрелок из наших. Увидел одиноко мчащуюся немецкую машину и пальнул из темноты. А убивать наших я совершенно не хотел. Любых наших.

— Был у меня друг один лет десять назад, — заговорил Яшка, не поворачивая ко мне голову. В руль вцепился, как клещами, смотрит на дорогу, сосредоточенно уворачивается от столбов и деревьев. — И однажды мы оба влюбились в одну и ту же девушку. Полина ее звали. Красивая, статная… И начали к ней клинья подбивать оба. Но в тайне друг от друга, не знали мы, что одна у нас зазноба.

Я слушал молча и хмурил брови. Одним ухом. Другим прислушивался к происходящему снаружи. Рев самолетов снова стал нарастать. На второй круг пошли бомбардировщики…

— Однажды мы столкнулись у ее калитки, — продолжал Яшка. Говорил он механически, как робот. — Чуть не подрались, но потом Севка осадил, перестал на меня наскакивать и говорит: «Пусть Поля сама выберет того, кто ей люб. А другой отступится, но дружить из-за этого не перестанем».

Рев стал оглушительным, воздух вспорол свист.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Яшка нажал на тормоз, машину тряхнуло и на крышу посыпались мелкие камешки. Да твою же мать…

— Глуши мотов, выключай фары! — проорал я.

— Уйдет же гад! — рыкнул Яшка, вписываясь в поворот, не снижая скорости.

— Он тоже остановится, если не дурак! — ответил я.

Ба-ах! Ба-бах! Ба-бах!

Совсем рядом бомбят. И следом за взрывами с земли огрызнулись пушки и пулеметы. Заревели еще какие-то моторы. Похоже, другие самолеты взлетают. Где-то буквально… Да шут его знает, в скольких метрах от нашей дороги. Рядом совсем, будто этот проселок, по которому мы мчали, собирая все кочки и ухабы, шел вдоль аэродрома. Может так оно и было, карты окрестностей Царского Села мне никто на изучение не дал. А куда мы сейчас ехали, вообще хрен знает.

— Мы пришли оба к Полине в тот день, — снова заговорил Яшка, когда рев моторов снова стал затихать. — И сказали ей, что так, мол, и так, Поля. Любим тебя оба, так что давай выбирай. А она тогда засмеялась. И говорит, что оба вы мне не нужны.

— Вон он, сволочь! — заорал я за очередным поворотом. Грузовик завяз задними колесами в яме, и силился из нее выбраться, разбрасывая комья грязи и завывая. Яшка остановил машину, и мы оба выскочили наружу.

Бах! Бах!

Кто и куда стреляет, было непонятно. Кажется, это стрелял Степан из кабины. Совершенно не целясь и не отпуская газ. Яшка юркнул за дерево, я одним прыжком достиг кабины и потянулся к двери.

Бл*ха, ревет так, будто самолет прямо у нас над головой.

Свист. БА-БАХ!

Меня швырнуло назад, в руке — выломанная ручка кабины грузовика. В башке зазвенело, сверху посыпалась земля. Грузовик почти повалился на бок.

Кажется, я даже на пару секунд сознание потерял. Или нет… Темно, в ушах звенит. Надо мной замаячило лицо Яшки. Вроде губы шевелятся, что-то говорит. Только мне не слышно ни черта.

Нормально упал, даже ничем особо не ударился. Оглушило только грохотом слегка.

— …отом я узнал, что они мне врали, — яшкин голос пробивался в мои уши сквозь звон. Значит орал он громко. — Представляешь, Полина ему рассказала уже давно, они начали встречаться, а мне ничего не сказали. Поженились потом.

Мы осторожно двинули обратно к кабине. Бомба разорвалась практически перед носом грузовика и разворотила дорогу. Теперь там зияла здоровенная воронка, а лупоглазый «Бюссинг» накренился на бок. Лобовое стекло расхреначено вдребезги. Открытая водительская дверь болтается на соплях.

Интересно, Степана там не убило, часом?

А, нет, живой! Рукой пошевелил, башкой ворочает.

Хорошего парня так просто не убьешь…

Но чувствует он себя явно не очень хорошо. Я запрыгнул на подножку, подхватил Степана под мышки и попытался приподнять.

— А вчера я узнал, что убили его… — раздался над ухом механический голос Яшки. Похоже, он этой почти бессмысленной болтологией со своим страхом справляется. Чтобы кукушечка не улетела. Кто-то считалки повторяет до одурения, кто-то песенку поет. А Яшка вот историю из жизни рассказывает.

— Кого убили? — спросил я.

— Севку, — ответил Яшка, помогая мне вытащить тело Степана из кабины. Он болтался, как тряпичная кукла. Но при этом руками шевелил. И белки глаз в темноте поблескивали. — Они же в Царское Село уехали. А вчера я видел его тело на столбе. Такие дела…

— Думаешь, навестить свою зазнобу? — спросил я.

— А? — встрепенулся Яшка, будто вообще не понял вопроса.

— Одна ведь супружница-то осталась, может пожалела уже, что когда-то выбрала не того, — сказал я, опуская Степана прямо на дорогу.

— Да не, — Яшка помотал головой и смутился. — Ты прости, что я болтаю… Со вчерашнего дня история из головы не идет. А может и впрямь надо зайти? Может, продуктов подкинуть или еще чего…

Яшка замер, продолжая держать на весу ноги Степана. Задумался.

Рев самолетов снова стал приближаться.

— Давай вот сюда его, Яшка! — я мотнул головой в сторону небольшого овражка. — Какое-никакое, а укрытие. Мы поволокли Степана сквозь невысокий цеплючий кустарник.

— Живой еще поп-то? — закашлявшись, спросил Яшка.

— Жив, паскуда, — прошипел я. — Рот разевает, глазами лупает.

— Это наши бомбят, — изрек Яшка, когда мы опустили Степана на землю. — Там у фрицев аэродром вроде, слышишь, самолеты взлетают?.. Ох и тяжелый, гад, хоть на вид и субтильный. Кажется ведь, что соплей перешибешь…

— Как самочувствие, батюшка? — я присел рядом со Степаном и похлопал его по щеке. — Что же ты, гад, в своих-то стреляешь?

— Да какие они мне свои? — хрипло выплюнул Степан. Закашлялся. Изо рта потекла кровь. Опа, да он, похоже, ранен-то сильнее, чем мне сначала показалось. — Яшка, глянь-ка…

Я задрал рясу. Под просторным балахоном Степан был одет в немецкую форму. Бл*ха, мокрая вся только и что-то тут такое… Ох ты ж! Надо же, не заметили какую штуку! Из груди Степана торчала корявая железяка. Через лобовое, наверное, влетела. Н-да, не жилец наш Степан, похоже…

— Краснопузые ублюдки меня ограбили, — Степан хаотично размахивал руками, явно пытаясь меня оттолкнуть. — За границу драпать пришлось с голой жопой. Так что это я свое забираю, и не надо мне тут… Руки убери, сволота советская!

— Так ранен ты, дядя Степа, — криво усмехнулся я. — Не дотянешь до границы-то с сокровищами своими.

— Да что там той раны, и похлеще случалось… — Степан заворочался и попытался приподняться. Кровь изо рта выплеснулась толчком и залила бороду. — Жалкая царапина…

Степан принялся сучить руками в поисках опоры, чтобы приподняться. Боли не чувствует, ясно. Шок. Или пробило до позвоночника. Скорее всего — второе, ноги явно не шевелятся.

— Не дергался бы ты, батюшка, — криво усмехнулся я и сел на какую-то кочку. Надеюсь, что это не муравейник, в темноте хрен разберешь. — Подольше проживешь.

В стороне раздался свист вспарываемого воздуха, потом несколько взрывов и пулеметная очередь. Жестко напирают наши…

— Почему я не могу подняться? — зло проговорил Степан, все еще шевеля руками. Они его тоже не очень-то слушались.

— Ранило тебя, говорю же, — повторил я. — Грудь пробило до самого хребта. Ноги парализовало. Странно, что ты вообще еще жив.

— Не верю тебе, — Степан тяжело задышал, силясь напрячься, но тело не слушалось. — Не могло меня ранить, никак не могло!

— Ну да, ты же избранный, пули не берут, осколки в страхе в стороны разлетаются, — я хмыкнул. — Ты зачем священника замочил, сучий потрох?

— Несговорчивый он больно оказался, — окровавленные губы лже-Степана скривились в презрительной улыбке. — Людей ему все спасать надо было. Денег ему предложил, так он собрался властям меня сдать. Идеалист нашелся, тоже мне… Много он там наспасал бы… Что ему те евреи? Был бы умнее, жив бы остался. И при наваре еще. А так…

— Сволочь ты, Степан, — устало сказал я.

Снова заревели приближающиеся двигатели самолетов и застрекотал пулемет. Несколько раз утробно бахнула какая-то пушка. Совсем рядом, но в стороне. Похоже, на дорогу случайная бомба попала, не повезло Степану просто. Чуть-чуть бы удачи, и проскочил бы. А мы бы в воронку влетели.

— Молодой ведь, пацан еще был священник, жить да жить, — сказал я.

— Думал бы головой, жив бы остался, — огрызнулся Степан. — Слышь, ты… Как тебя там… Подними мне голову, посмотреть хочу, что за рана.

— Так темень, не увидишь ты ни черта, — я не пошевелился. Помогать еще этой гниде. Мне даже добивать его не хотелось. Да и вообще шевелиться. И слушать его тоже не хотелось. Бл*ха, пацаны невиновные из-за него полегли. Из-за дурацких золотых ложек-вилок.

— Закурить дайте, — почти нормальным голосом сказал Степан.

— Курить для здоровья вредно, — сказал я, все еще не шевелясь. — Легкие от этого, говорят, портятся.

— Не тебе меня судить, выродок красный! — зло прошипел Степан. — Ты ничего обо мне не знаешь! Моя семья была богатой, у нас был дом на Фонтанке и два магазина. Они все отняли, все! И газетенку свою вонючую на моих станках печатать взялись. Да я бога молил, чтобы наш поезд, где мы вповалку спали, через границу прошел! Да у меня… Да знаешь, я что…

— Поберег бы ты силы, Степа, — сказал я. — Может до рассвета хоть дотянешь, солнышко в последний раз увидишь.

— Закурить, говорю, дайте! — с надрывом произнес он. — И не Степан я, знаешь же!

— Честно говоря, дядя, мне вообще все равно, как тебя на самом деле зовут, — сказал я. — Буду только рад, если ты так и сдохнешь тут безымянной… Тварью.

Думал сказать «собакой», но потом устыдился перед всеми в мире песиками. Ничего общего не было у этого псевдо-попа с вернейшими созданиями. Даже свиньей его называть не хотелось. Перед хрюшками совестно.

А его, как назло, прорвало. Торопливо, путаясь в словах, он принялся говорить. Клял, на чем свет стоит, советскую власть, которая все у него отняла. То блеял обиженно, то рычал, что они все равно все сдохнут, что фрицы тут камня на камне не оставят, и поделом всем будет. Ныл про какую-то Зинаиду, которая отказалась с ним бежать за границу и выбрала, сучка, какую-то краснопузую сволочь. Отца Степана помянул матерно. Вообще непонятно за что. Обозвал дураками пустоголовыми комсомольцев, которые полегли по его милости. Доминику вспомнил, хотя по имени и не назвал. Только «польская шлюха», но по контексту было понятно, кого он имеет в виду. Как я понимаю, Доминика его вытащила из запоя не то в Таллинне, не то в Риге, пообещала, что поможет разбогатеть. Но он умный, он сразу смекнул, что на этом деле можно разжиться. Наплел ей сказок про верность и преданность, а сам с самого начала знал, что кинет. Потому что одно дело — янтарная комната, за которую может заплатят, а может и нет. Но ежели в этом деле измажешься, то прятаться потом придется по разным щелям, потому что и русские, и немцы тебя искать будут. А золотишко бесхозное — другое дело. Кто эти ложки-вилки считать будет?

— Ты курить просил, кажется, — подал вдруг голос Яшка. — Есть у меня папироска, вот… Да прикуси ты ее зубом дядя, а то в кровищей замочишь…

Яшка чиркнул спичкой. Пламя на мгновение осветило перекошенное рыло лже-священника. В окровавленных зубах зажата папироса, глаза блестят лихорадочно.

— Добрый ты, друг мой Яков, — усмехнулся я.

— Да надо было как-то этот фонтан красноречия заткнуть, — отозвался он. — А то я, право слово, сам уже готов был ему в горло нож вогнать.

Степан жадно затянулся дымом. И тут же забулькал и захрипел в приступе раздирающего кашля. Папироса куда-то отлетела, тело Степана задергалось в конвульсиях.

И замерло через несколько секунд в нелепой позе. Со скрюченными пальцами, будто последнее, что он пытался сделать, это дотянуться до золота и распихать его по своим карманам. Выпученные глаза остекленели.

— Надо возвращаться, дядя Саша, — нарушил молчание Яшка. — Может еще успею машину поставить на место. А нет, так бросим здесь, шут с ней.

— Грузовик надо перегнать, — я встряхнулся, выходя из оцепенения. — Там всякая утварь драгоценная, нельзя ее фрицам оставлять.

— Фары включим, нас сразу с самолетов засекут, — сказал Яшка.

— Резонно, — кивнул я. — Слушай, мы когда гнались по дороге, там по правой стороне вроде какие-то стены обшарпанные были. Ферма или завод или черт знает что там… Сможем туда без света добраться, как думаешь?

Невдалеке бухнуло несколько взрывов. Яшка вздрогнул и втянул голову в плечи. Кивнул.

— Справимся, дядя Саша, — сказал он.

Грузовик оказался на ходу. Яшка задним ходом выкатил его из воронки на развороченной дороге и осторожно развернулся. Покатились. Я вглядывался в окружающий мрак, силясь разглядеть хоть что-нибудь. Сначала кладбище было, лес, и постройки эти. Склады что ли какие… Или цеха… Бл*ха, не видно ни черта вообще!

— Вон там, Яшка, смотри! — воскликнул я, тыкая пальцем. — Может фары на секунду включим, затихло вроде все?

Два луча выхватили из темноты кирпичную кладку, какую-то башню, заросший кустами забор…

— Туда рули! — скомандовал я, указав на черный провал ворот.

— Засекли! — крикнул Яшка, выкручивая руль. Рев самолетных двигателей приближался.

— На газ надави и прыгаем! — проорал я, схватившись за ручку двери. Три-два-один! Я толкнул дверь и сиганул наружу, молясь, чтобы Яшка понял, что я имею в виду. Стукнулся боком, сгруппировался, откатился и прикрыл голову. Успел заметить, что грузовик закатился в ворота…

Глава 14

Граф следил за погрузкой ящиков, нервно постукивая тростью по брусчатке. Иногда бросал на меня укоризненные взгляды. Сердитые, но в глубине глаз поблескивали смешливые искорки. Я изо всех сил делал смущенный и пристыженный вид.

Но внутри был счастлив до неприличия, прокручивая события предыдущей ночи. Невидимый с земли бомбардировщик положил в то здание, куда мы закатили грузовик, чуть ли не три бомбы разом. Я валялся в кустах, прикрыв голову руками. Чувствовал, как по спине колотит град из кирпичной крошки, комьев земли, щепок и всякого прочего строительного мусора. Голова звенела, как гонг. Вокруг темень. И хрен знает сколько, я просто лежал и гадал, успел Яшка выскочить из кабины или нет.

И молился, хоть бы успел… Только бы выжил. Прикипел я к этому бесстрашному балаболу, с запредельным уровнем приспособляемости к обстоятельствам.

Потом я понял, что все затихло. Что бомбардировщики высадили весь свой запас и скрылись в ночи. Рев моторов и свист бомб больше не повторялся.

Полчаса я слонялся вокруг практически наощупь. Звал Яшку шепотом, но тот молчал.

Почти смирился с тем, что соратник погиб.

Резануло привычной смертной тоской. Сжались сами собой челюсти.

Даже слезы почти успели навернуться.

И тут я слышу:

— Дядя Саша, на меня-то не наступи…

Живой, чертяка! Успел вывалиться из кабины, откатился. А потом его взрывом оглушило.

Опель наш перевернуло и отбросило в канаву. Так что выбираться из этой передряги нам пришлось пешком. От трофейного оружия мы избавились уже возле дворцового парка.

— Герр Алекс, я надеюсь, подобная ситуация больше не повторится? — косо глянув на меня, спросил граф.

— Ни в коем случае! — клятвенно заверил я. — Мне ужасно стыдно, правда… Я даже не знаю, как это получилось, мы ведь всего-то по чуть-чуть хотели выпить…

— Герр Пульман был в ярости, — говорить граф продолжал грозно, но уголки губ подергивались, так и норовя обозначить улыбку. — Он требовал, чтобы я немедленно избавился от вас. Мол, русская свинья навсегда останется русской свиньей.

— Я клянусь, что больше никогда… — я опустил глаза еще ниже. Пульман попался нам уже перед самым входом и попытался прочесть нотацию. И как-то слово за слово, он полез в драку, я засветил ему кулаком в скулу чуть сильнее, чем планировал, так что теперь на его лице расцвел роскошный «фонарь».

Это Яшка предложил прикинуться пьяными. Караулы усилили, перед дворцом толклось неожиданно много народу, фонарей зажгли столько, что светло было почти как днем. Не проскочишь незамеченными. А мы с Яшкой грязные, как чушки. По самые уши. У меня еще и рукав от гимнастерки оторван почти, хрен знает, когда это я умудрился. Так что мы пробрались в бывшее убежище комсомольцев, распотрошили нычку с самогоном, все равно он им больше не пригодится. Сделали по глотку, остальное вылили на себя. И пошли к дворцу. Уже в полный рост, в обнимку и горланя немузыкально модную песню про Лили Марлен.

Поругались с караулом, я получил прикладом под дых. Потом мы предъявили документы, нас обозвали разными матерными выражениями и потребовали, чтобы мы соблюдали тишину. Но во дворе нашлось еще несколько товарищей в состоянии, близком к тому, которое мы изображали. В общем, дебош получился знатный. Разбудили всех, кого смогли. А от Пульмана меня уже граф оттаскивал.

— Не переживайте, герр Алекс, я не отправлю вас извиняться перед герром Пульманом, — сказал граф. — Он взрослый человек, его никто не заставлял лезть к вам с нотациями. Лично я считаю, что он получил по заслугам.

— Я не помню точно, как все случилось, но кажется я разозлился, когда герр Пульман сказал про вас что-то плохое, — промямлил я.

— Но вы все еще виноваты, герр Алекс! — граф грозно сверкнул глазами. — Я беспокоился. Вы могли попасть под авианалет. Или на вас могли напасть. Здесь в Царском Селе еще не навели порядок, и очень много недоброжелателей все еще прячется по подвалам.

— Я… Мне все еще очень стыдно, герр граф, — я шмыгнул носом, как нашкодивший школьник. Бросил взгляд в сторону Яшки. Тот суетился рядом с одним из грузовиков, порываясь кому-то помочь тащить коробку. Тоже с весьма виноватым видом.

Слышал днем, как в его крыле скандалил хозяин брошенного нами опеля.

— Герр граф, — Пульман вежливо кивнул графу, а в мою сторону даже не глянул. — Погрузка почти закончена. Но вы так и не сказали, какой у вас план относительно янтарной комнаты дальше. Вы намерены сделать выставку в Плескау?

— Я думал об этом, герр Пульман, — сказал граф, не моргнув глазом. Ну да, Пульман думает, что настоящая янтарная комната поедет в этом поезде с нами — грузили точно такие же ящики. С точно такой же маркировкой. Получается, это уже третий комплект. Один поехал в Псков на грузовиках, и сгрузят его в продовольственном складе номер шесть. Второй комплект ящиков отправился вчерашним ночным поездом. И третий — вот сейчас, вместе с нами. И Пульман уверен, что именно он и есть настоящий. Впрочем, про другие два он вообще не знает. — Мы проводили замеры помещений в Поганкиных палатах. Увы, но там нет подходящих залов, где янтарную комнату можно будет смонтировать даже в минимальной конфигурации. Так что, как бы мне ни хотелось показать это чудо в Плекскау, но увы…

— Так вы не сказали, что планируете дальше? — Пульман повернулся так, чтобы мне не было видно его фиолетового фингала.

— Я думал, мы с вами это обсуждали, — равнодушно проговорил граф. — Янтарная комната морем отправится в Кенигсберг, а за дальнейшую ее транспортировку будет отвечать герр Кох. Наша с вами работа, можно сказать, закончена.

К закату погрузка была завершена полностью, и мы тоже могли занять свои места в пассажирском вагоне. Том же самом, в котором мы ехали сюда. Только состав пассажиров был другой. Кроме военных искусствоведов, графа и меня, остальные были сплошь незнакомые рожи. Ехать нам предстояло всю ночь.

Подали ужин когда поезд тронулся. Сосиски с овощным гарниром, булочки, сливочное масло, джем, вареные яйца. Без изысков и высокой кухни, чисто по-солдатски. Время голода для немецкой армии еще не настало…

Остальную дорогу предполагалось, что пассажиры будут спать. Откинув спинки сидений и накрывшись одеялами. После геройств вчерашней ночью меня это более, чем устраивало. Как раз можно было отоспаться, потому что в Пскове у меня еще масса дел…

Я отрубился, не успев даже додумать до конца эту мысль.

…на кухне что-то аппетитно шкворчит на сковородке. Хорошая девочка. Ортодоксальная такая. С ее появлением у меня в квартире воцарился идеальный порядок, а вкусные завтрак-обед-ужин стали практически обыденным явлением. Как ее звали? Имя еще такое экзотическое… Дарина, кажется.

— Саша, ты уже проснулся? — раздался ее веселый голос с кухни.

— Почти, — отозвался я, потягиваясь.

— Поехали в Пушкин сегодня, — кудрявая голова девушки заглянула в спальню. — Там открыли выставку золотого и серебряного столового серебра!

— Пока звучит не очень завлекательно, — хмыкнул я. — Что в посуде может быть интересного?

— Ну, Саааашка! — укоризненно протянула она. — Мы же вчера с тобой эту историю обсуждали!

— Историю? — я зевнул и сел на кровати. Спустил босые ноги на прикроватный коврик. Тоже Дарина приволокла. Навела уют везде. Почему я на ней не женился?

— Вот тебе здравствуйте! — девушка появилась в дверях целиком. В фартучке поверх крохотной шелковой пижамки размером чуть больше крыльев бабочки. Мысли мои как-то сразу двинулись в известном направлении, на всякие там истории с грузовиками в голове места не осталось. Я протянул к ней руки, но девушка ловко увернулась и достала из кармана фартука смартфон. Потыкала в кнопки. — Ну вот же! «На строительной площадке жилого дома был обнаружен крупнейший клад… — прочитала она. — Под завалом разрушенного производственного корпуса обнаружили немецкий грузовик времен Великой Отечественной войны, груженный ящиками с драгоценной кухонной утварью из самых различных коллекций. Наши историки пришли к выводу, что „Бюссинг“ перевозил награбленное в Екатерининском дворце…» Неужели не помнишь? Ай-ай!

— Награбленное, говоришь… — пробормотал я, утаскивая ее в кровать.

— Сашка, яичница же подгорит! — Дарина отбивалась, но неубедительно. — Так мы поедем сегодня в Пушкин?

— Мы обсудим этот вопрос на самом высшем уровне… — сказал я и впился губами в ее губы…

Я встрепенулся и открыл глаза. Поезд мерно стучал колесами, вагон был едва-едва подсвечен тусклыми лампами в матовых плафонах. Граф посапывал на своем кресле, накрывшись одеялом.

Сон?

Такой странный, больше похожий на очень яркое воспоминание из прошлого. В смысле, будущего. Дарину я хорошо помнил. Мы с ней прожили года два с половиной вместе. Где-то с две тысячи десятого года. Расстались, потому что она, как и многие другие, просто не выдержала моих командировок. Отличная девчонка, до сих пор тепло о ней вспоминаю. И осуждать не могу. Губы сами собой растянулись в улыбке.

И не только потому что Даринку вспомнил.

Грузовик, мать его! С золотыми ложками-вилками! Это же тот самый «Бюссинг», который мы с Яшкой загнали в непонятный ангар, который сразу после завалило!

Медаль тебе, дядя Саша. Воображаемую. Как неизвестному герою второй мировой. Темпоральная разведка, восстанавливающая справедливость.

Хех. Стопки шнапса не хватает. Сейчас бы замахнуть на радостях.

Несмотря на то, что я проснулся, память услужливо начала мне подсовывать всякие подробности про тот день. Это был июнь две тысячи одиннадцатого. Мы поехали в Пушкин, купили билеты на выставку этой самой драгоценной утвари. Потом, пока гуляли по парку, попали под дождь, промокли насквозь, прятались под мостиком. Целовались.

Я даже эти ложки-вилки помню. Разложенные на бархатных скатертях. Устроители решили не просто разложить их в витринах, а вроде как столы накрыть. Даринка была в восторге, да и мне понравилось. Даже фоток несколько сделал на телефон…

Как в кино, бл*ха! В том самом, где Шварценеггер спасал Марс в компании с воинственной брюнеткой, а женой его была Шерон Стоун.

Я точно знаю, что ничего подобного не было, но помню события до последней мелочи. Как с тем кожаным чехлом в камине разрушенного особняка. Я вмешался в ход истории, а там, в другом времени другой я проживаю события, которые случились, благодаря моим действиям здесь.

Ух! Прямо мозг кипит от таких мудреных хитросплетений! Сейчас и впрямь не помешала бы рюмка шнапса…

Я проснулся, когда состав остановился. За окном был хмурый рассвет и вокзал Пскова. С перрона слышалась немецкая и русская речь, там готовились разгружать прибывший состав, а кое-кто из местных жителей уже смекнул, что вокзал — отличное место, чтобы «делать бизнес» и уже устроили тут неофициальные торговые ряды. Вот ведь рисковые жулики! Пообвыклись, как я посмотрю. Немецкая комендатура строго запрещала торговлю в во всех местах, кроме рыночной площади и набережной Великой. Но как только они перестали расстреливать за нарушение, по всему городу тут же возникли стихийные базарчики из пары-тройки ящиков. Вот и здесь тоже. Раннее утро, до начала официального торгового времени еще пара часов, а эти уже здесь. Топчутся, на ящиках снедь всякую выложили. Один вообще охренел — повесил на грудь картонку, на которой крупными буквами было написано:

«SAMOGON — RUSSISH SHNAPS».

Пассажиры в нашем вагоне уже потянулись к выходу. Я тоже вскочил и повернулся к графу, ожидая распоряжений.

— Ступайте домой, герр Алекс, — милостиво кивнул граф. — Мы отлично поработали, так что сегодня у вас выходной.

Я благодарно кивнул. А про себя подумал: «Очень вовремя, герр граф. Мне как раз надо выяснить, где этот чертов склад, и устроить, чтобы ящики с янтарной комнатой его благополучно покинули…»

И послушно направился к дому. Город еще не проснулся, улицы пустынные. Никого, кроме редких эстонских патрулей. Которые, к счастью, ко мне не докапывались. Я свернул на Детскую, прошел дворами, ежась под мерзким мелким дождичком. Гимнастерка, которую я честно по приказу графа прошлой ночью постирал и зашил, моментально промокла, так что последний квартал я преодолел бегом. Вбежал на зеленое крыльцо, рванул дверь и ввалился в уютное тепло дома Марфы. Судя по всему, там решили в первый раз за сезон затопить печь, так что в доме было реально тепло. А с кухни тянуло чем-то вкусным.

— Доброе утро, Саша, — не поворачиваясь, сказал лисья морда. — Как сложилась поездка?

Он стоял над кастрюлькой и помешивал овсянку. Часовщик сидел на табурете за столом и с аппетитом поглощал бутерброды с колбасой, запивая их чаем из кружки. Митька топтался посреди кухни. Судя по всему, до того, как я заглянул, он что-то рассказывал, размахивая руками.

— Доброе утро, Степан, — сказал я. — Лазарь Иванович, Митька… Приятного аппетита. А поездка моя вроде неплохо. Хотя это как посмотреть. Дворец екатерининский жалко. Разрушен сильно. В Царском селе на фонарях местные жители развешены.

— Это прямо как у нас несколько месяцев назад, — хмыкнул Митька. — Евреев и коммунистов ловят?

— Ага, — кивнул я.

— Обычное дело! — Митька пожал плечами и схватил с тарелки перед часовщиком бутерброд. Откусил и с набитым ртом продолжил. — Евреи где-то шибко умные, а где-то дураки дураками. Могли бы и эвакуироваться куда-нибудь на Урал. Нешто не хватило мозгов, чтобы понять, что дома не отсидишься?

— А здесь что нового произошло? — спросил я, усаживаясь на свободный стул.

— Да вот дело к тебе есть, Саша, — дипломатично и нейтральным тоном проговорил лисья морда. Выключил примус и повернулся лицом. — Мы прошлые ночные пропуска уже, так сказать, освоили. Но немецкая комендатура не то про это пронюхала, не то правила у них такие — раз в несколько месяцев форму менять… В общем, документ поменялся. И нам бы заполучить на руки хоть один пропуск нового образца, а? А то мы на той неделе дельце одно наметили, а тут такой пердимонокль…

— Да о чем разговор, Степан! — сказал я. — Сделаю. Сегодня меня граф на выходной отпустил, но если надо срочно, то могу в комендатуру после обеда пойти, скажу, что работать хочется, сил нет…

— Спасибо, Саша, — улыбнулся лисья морда. — Но сегодня не трудись, не горит… А что до оплаты…

— Думаю, мы сочтемся, — я подмигнул Степану и посмотрел на часовщика. — У меня к вам, наверное, тоже дело есть, но я про него потом скажу, пока знаю слишком мало.

— Отчего не помочь хорошему человеку, — проговорил часовщик.

В этот момент в коридоре раздались шаркающие шаги. «А я милую узнаю по походке…» — мысленно пропел я. Марфа проснулась.

— Саша, что-то тебя не было видно давно, — неприветливо сказала она, окинув меня взглядом с ног до головы. — Я уж думала твою комнату кому еще сдать, раз ты где-то блукаешь.

— В командировке я был, — ответил я. — В Царском Селе.

— Не должно сейчас говорить Царское Село! — назидательно сказала она. — Теперь это город Пушкин!

— Да как скажете, — я пожал плечами. — У меня же все оплачено? Или уже пора снова платить?

— Оплату со следующей недели поднимаю! — Марфа грозно свела брови и уперла руки в бока. — Топить надобно, значит и стоить жилье будет дороже. Ясно всем? И этому своему другу болтливому тоже передай! Кстати, его тоже что-то долго нет. Он вообще вернется? А то у меня есть желающие на его комнату!

— Он сегодня должен вернуться тоже, — сказал я. — Не сдавайте его жилье никому.

Марфа повернулась, чтобы выйти, но на пороге замерла и задумалась.

— Что-то еще же я хотела сказать… — она посмотрела на меня тяжелым взглядом. — Ах да! Девка вчера в ночи к тебе пришла. Я ее впустила, дождь все-таки проливной шел, не оставлять же мокнуть. А тебе хочу сказать, что ежели вы вдвоем собираетесь жить на этой жилплощади, то с тебя четыреста рублей доплата!

— На двоих планов не было, — ответил я. — Так она все еще в моей комнате?

— Ежели из окна не выпрыгнула, то да, — ответила Марфа уже из коридора.

Глава 15

Я поднялся в свой «курятник», а душу грела шальная и радостная мысль о таинственной гостье. Наташа?! Конечно же, она, кто там еще мог ко мне прийти среди ночи. Вот, дуреха! Опасно же, ну, я сейчас ей устрою. Что за неосмотрительность? Конечно, отругаю! Но сначала расцелую, а потом… А как потом ее ругать-то? Фух! Сердце колотилось, как у пионера.

Открыл незапертую дверь в свою берлогу, спешно шагнул внутрь… Бл-и-ин… На моей кровати лежит роскошная полуобнаженная дамочка, в таком же аристократическом, как ее точеная фигура алом белье. Вот, бляха! Доминика…

Девушка открыла глаза, будто только проснулась. Ага, как же. Разведчицы (или кто она там, не знаю) в таких случаях не спят, а бдят. Доминика сладко потянулась и промурлыкала:

— Алекс, что ты там застыл, иди ко мне, твое рваное одеяло меня совсем не греет. Совсем замерзла пока тебя ждала.

Она откинула в сторону плед и, не вставая с постели, тянула ко мне руки. Я чуть помедлил, досадуя, что ошибся в предположениях, но тут же взял себя в руки и напустил на морду блаженную улыбку.

— Доминика? Не ожидал… — я подошел и сел рядом на кровать-топчан.

— Как все прошло? — как бы между делом спросила Доминика. — Ты собрал нужную информацию об отправке груза?

— Тебе письменный отчет оставить или на словах рассказать? — продолжал я улыбаться.

— Обойдемся беседой, — Доминика приподнялась и обвила изящными руками мою шею. — Какой ты грязный, Алекс.

Сказала она это с некоторым восхищением, а не с упреком и тут же впилась в мои губы своими, торопливо расстегивая на мне рубаху.

Я немного помог ей, скинул одежду и плюхнулся на кровать, стянул ажурное бельишко. Доминика продолжала целовать меня, я ответил ей тем же, «скрепляя» наш шпионский союз актом любви и глубокого взаимопонимания. Топчан под нами жалобно застонал, бухаясь каркасом о стену.

Доминика извивалась подо мной, закатывая глаза и впившись в мою спину красными коготками.

— Да, да, — выдыхала она, прикусывая губу.

Через несколько минут протяжно застонала и впилась ногтями еще сильнее. Тело ее подрагивало, а спустя минуту она совсем обмякла и растеклась подо мной безвольной кошечкой.

Я опустился рядом с ней, лег на бок, девушка положила голову мне на грудь.

— Иногда мне кажется, что я могу влюбиться в такого как ты, Алекс, — в глазах девушки блеснули искорки.

Ну, ну, рассказывай. Ты слишком хитра и расчетлива, чтобы влюбляться. Красота — твое оружие. А я просто средство. Но я улыбнулся и вслух пробормотал:

— Иногда мне кажется, что я уже влюбился…

— Тогда почему ты меня не целуешь, Алекс? — жеманно надула губки Доминика. — Поцелуй меня. Вот, так, м-м… Какой ты сладкий, Алекс… Но колючий. Когда в последний раз брился?

— Ну извините, не до процедур было, — я попытался перевести разговор в деловое русло. — Пришлось немного помотаться по Царскому Селу. А Степан твой, кстати, сбежал.

— Как сбежал? — Доминика приподнялась на локте.

— Как заправский урка, нахапал золотишка и утек.

— Он дворянин, он хотел большего, чем золото, это слишком банально для него, он…

— Он давно пропил свою дворянскую честь, совесть и прочие высокие цели, — я не стал говорить, что Степана я доконал, загнал под бомбы во время погони.

Пусть Доминика считает его живым, пусть опасается бывшего союзника, ведь будучи живым, тот мог задумать и что-то против нее, и иметь свои виды на Янтарную комнату. Теперь единственный ее напарник — это я. Чем больше у Доминики недругов, тем ближе она будет ко мне. Ведь искать защиты в таком щекотливом деле больше не у кого…

— Вот сука! — вырвалась неожиданно из аристократических губ вульгарная фраза.

Но чертовка тут же взяла себя в руки, демонстративно потупила взгляд, будто застыдилась сказанного:

— Прости, Алекс, но я устала разочаровываться в людях.

Ха! Так и хотелось сказать, что все еще впереди, но вслух я сказал совсем другое, поцеловав перед этим ее бархатистую руку:

— Ты всегда можешь положиться на меня. Я за тобой хоть на край света…

— Правда? — она смотрела мне в глаза, я выдержал взгляд не моргнув, в ответ на вопрос снова чмокнул ее, но уже в шею. — Скажи… А тот человек, на которого ты работаешь, он точно надежный?

Я попытался выведать, кто за ней стоит. Ну, не похоже, что она работает на разведку одной из союзных СССР стран. Такое ощущение, что на себя одеяло тянет.

— В каком смысле? — насторожилась Доминика.

— Не получится потом так, что мы останемся ни с чем? Надеюсь, он не такой как Степан.

— Можешь не волноваться Алекс, ты за все получишь сполна.

Звучит двусмысленно, я бы сказал, угрожающе. Но кто еще из нас получит первым, это мы посмотрим…

— Ты так и не рассказал ничего про груз, — игриво заметила Доминика.

— Он прибыл в Псков вчерашним поездом, — вспомнил я подставные ящики-двойники, которые проныра граф отправил под видом Янтарной комнаты специально, чтобы такие как Доминика и я не смогли его переиграть.

Чуйка у графа сработала отменно. Он понял, что возле него предатель, но на меня, который не раз спасал его жизнь, никак не мог подумать.

— Груз в Пскове? Отлично! — девушка облегченно опустила голову мне на грудь, щекоча нос роскошными волосами. — Ты хорошо поработал.

— Спасибо, но дело еще не закончено…

— Да, но неужели ты думал, что мы ограничимся лишь одним делом? — загадочно проговорила Доминика. — У меня для тебя припасено еще одно интересненькое дельце.

— Вот как? — насторожился я. — Что за дельце?

— Какой ты любопытный, Алекс, — Доминика слегка щелкнула меня по носу. — Скоро узнаешь, всему свое время. Как тут у вас говорят? Любопытной бабе нос на рынке оторвали? Бр-бр… Какая варварская поговорка.

— На базаре.

— Что?

— Варваре на базаре, но я-то не баба, — многозначительно улыбнулся я. — Ты в этом только что смогла убедиться.

— Не сомневаюсь, — девушка прищурилась и привстала. — Но хочу еще раз убедиться…

Доминика, словно кошка вскочила на меня сверху, на этот раз перехватив инициативу. Ее горячие руки обвили мои бедра. Бедный топчан вздохнул и снова стал биться «головой» о стену.

Через несколько минут, Доминика отвалилась, как напившийся крови клещ, разметав волосы по моей груди и постели. Ее пальчики перебирали щетину на моих щеках.

— Может расскажешь, что за новое дело, — пользуясь минутной слабостью хищницы, как бы невзначай снова спросил я.

Доминика раскрыла рот, но ответить не успела. Тук-тук-тук! — раздаюсь за дверью. Дверь сварливо скрипнула и тут же бесцеремонно распахнулась, впуская посетителя, вернее посетительницу.

— Саша, у тебя все нормаль… — не договорив, на пороге застыла Злата.

Картина маслом. Два обнаженных тела в обнимку на топчане, вокруг, как осколки гранаты раскиданы дамские штучки кроваво-красного цвета. Вот, бляха, как не вовремя.

Почему-то мне вдруг стало неудобно перед Златой. Ее хорошенькое личико моментально перекосило.

— Ой, — нахмурилась она. — Я тебе помешала.

Она уставилась на сладкую парочку, нахмурив брови и совсем не думала уходить.

Я глупо улыбнулся, мол, не помешала, или помешала, пусть сама додумывает.

— Не могли бы вы выйти, — прошипела Доминика по-русски, но с акцентом. — Вы разве не видите, мы заняты…

— Вижу, — покачала головой Злата, прищурилась, секунду еще постояла и выпорхнула из комнаты.

Бум! Дверь хлопнула так, что сверху заструились песчинки.

— Кто это был, Алекс? — Доминика приподнялась на локте и впилась в меня взглядом.

— Соседка, — не убирая глупую лыбу, пожал я плечами.

— Просто соседка и все?

— А ты что ревнуешь?

— Глупости, — фыркнула Доминика и с силой ущипнула меня за мягкое место.

— Ой, больно же, за что?

— Мне пора, — девушка встала с постели. — Помоги не одеться…

* * *

«Неплохая певичка…» — подумал я, входя в насквозь прокуренное помещение бара. Пока меня не было, здесь устроили небольшое обновление — в дальнем конце зала пристроили крохотную сцену. Чтобы отдыхающие от праведных трудов фрицы могли, так сказать, еще и к прекрасному приобщаться. И сейчас на сцене красовалась невысокая хрупкая девушка, больше похожая на школьницу, натянувшую мамино вечернее платье. Зато голос у нее был такой богатый, что на внешность как-то очень быстро внимание перестаешь обращать. Пела девчушка по-русски.

— Эта чудная ночь и темна, и светла,

И огонь разливает в крови,

Я мастику зажгла,

Я цветов нарвала,

Поспешай на свиданье любви!

Перекрыть нежное контральто юной певички не могли даже шумные бухающие фрицы. Да уж, в баре аншлаг. И вряд ли это связано с выступлением девушки. Хотя если бы она пела по-немецки, то пользовалась бы куда большим успехом.

— Эй, Алекс! — раздался возглас из дальнего угла. Аккурат из непроглядных клубов табачного дыма. Ну что ж, хватит слушать сладкоголосую певичку, пора работать…

Репутацию тусовщика и рубахи-парня нужно постоянно поддерживать, иначе она протухнет. Так что я ввинтился в толпу расслабляющихся фрицев, замахнул пару стопок шнапса, и принялся травить байки про свою поездку в Царское село. Рассказал под общий ржач о своих похождениях, как засветил в лицо военному искусствоведу Пульману и вообще набедокурил. Потом громким шепотом поведал про козни царскосельских евреев. Приправил свой треп парочкой соленых анекдотов.

И только после этого сквасил озабоченную мину, вытащил из кармана блокнотик и принялся с хмурым видом его листать.

— Алекс, ты чего нос повесил? — сидящий рядом Гейнц ткнул мне локтем в бок.

— Да так, работа… — я неопределенно пожал плечами. — Не было заботы, как говорится…

— Эй, кто в баре думает о работе? — отозвался второй фриц, имя которого я давно забыл. Он щедро плеснул в мою стопку шнапса. — О работе завтра будешь думать!

— Так мне утром надо явиться в… — я задумчиво почесал в затылке. — А где у нас склад номер шесть?

— Это который в Завеличье? — Гейнц наморщил лоб.

— Нет-нет, — вклинился в разговор Ганс, толстенький и низенький сотрудник отдела пропаганды. — Шестой — это тот, который раньше был первым. Тебе туда нужно явиться? Очень странно.

— Ну… — я помялся. — Не совсем чтобы…

— А, этот шестой! — лицо Гейнца просияло. — Так я думал, что его уже закрыли. После того, как там Герхарт повесился.

— Да брешут, никто там не вешался! — возразил кто-то из облаков табачного дыма. — Это русские все придумали. Байки рассказывают, чтобы с панталыку сбить.

— Русские — они такие, да…

— Там вроде сначала труп девицы нашли в немецкий флаг завернутую!

— Собаки там взбесились, точно говорю!

Я развесил уши, переводя взгляд с одного фрица на другого. Извлекать информацию из пьяного разговора — это тоже отдельный навык. Зацепиться за нужное, направить треп в нужное русло, отсеять полную дурь…

В общем, через полчаса мои немецкие собутыльники уже забыли, с чего начался весь сыр-бор, и радостно делились слухами и байками. А я обогатился массой новой и противоречивой информацией про этот самый «склад номер шесть».

Когда-то он был первым складом. Просторное здание с толстыми стенам, выдержавшее прямое попадание авиабомбы, сочли годным и сложили туда боеприпасы. Изначальное назначение этой постройки командование армии не выяснило. Давно построено. Чуть ли не в то же время, что и Псковский кремль. Кроме того, рядом с ним возвышалась местная достопримечательность — высокая каменная башня. Помнится, я ее когда увидел, даже удивился. Была в Пскове будущего легенда про Гремячую башню. Есть там такая, прямо-таки кладезь всех и всяческих баек, обиталище княжеских призраков, нежити и спящих мертвым сном принцесс. Помнится, экскурсовод, который эту самую башню нам показывал, говорил загадочным голосом, что настоящая Гремячая башня — это другая, ныне разрушенная. И все эти страшные сказки именно про нее рассказывают. Только где именно она стояла, этот самый гид не рассказал. И о времени разрушения умолчал тоже. Судя по всему, вот эта башня и постройка рядом с ней — как раз и есть та самая настоящая Гремячая башня.

В общем, со складскими делами восемнадцатой армии в этом месте что-то пошло не так, и они передали склад в ведомство комендатуры. Те сначала обрадовались, но потом там случилось сразу несколько неприятностей. Поползли шепотки, начальство как могло их пресекало, но факт остается фактом — пользовались складом все меньше. Хрен знает, правда ли там умерло по невыясненным обстоятельствам так много народу, как об этом болтали в баре, но место явно пользовалось дурной славой.

А трупов, связанных с этим складом, и впрямь перечислили порядочно. Повесившимся Герхардом и мертвой девушкой, завернутой во флаг дело не ограничилось.

Упоминали пропавший без вести караул, тела парней потом всплыли дальше по течению. Умерли по непонятной причине, на лицах — ужас, а патрулировать они должны были тот район. Какой-то молодой и восторженный парень бросился с башни вниз головой, труп нашли на крыше склада. Груз провианта разгружали, погибли двое грузчиков. Не то мостки сломались, и рабочих ящиками завалило, не то они решили «в крысу» пожрать общественной тушенки и насмерть отравились.

Даже странно, что этот склад раньше в разговорах не всплывал! Очень подходящее место для Вервольфа, как по мне. Если там еще какие-нибудь трупы обнаружат, никто даже не удивится.

Байки про башню-склад свернули уже далеко в сторону, фрицы принялись громко спорить насчет того, путалась ли недавно приехавшая в Псков немецкая актриса с Черепенькиным или нет, я откинулся на спинку стула и собрал свои впечатления в более или менее упорядоченную кучку. В какую-то мистику, ясен пень, я не верил. Призраки, спящие царевны и прочие бряцающие оковами несломленные князья — это все детские сказочки. Но ясно, что со складом этим что-то нечисто. Здание стоит на берегу, очень удобно расположено, по моим мысленным прикидкам, туда даже подводно-подземный вход может быть. Что сразу же делает его чертовски удобным для всяческих шпионских дел и контрабанды. И судя по подслушанному разговору, граф обо всех этих слухах был совершенно не в курсе. Когда тот хрен в заброшенной пожарке сказал, что выгрузит янтарную комнату в складе номер шесть, тот тоже спросил про Завеличье…

Хм.

Значит ли это, что граф договорился с каким-то не самым подходящим исполнителем?

Или наоборот с подходящим…

В общем, дело ясное, что с набравшей алкогольные обороты вечеринки надо сваливать и топать на место событий. Глазами смотреть, так сказать. Ну и заодно пути входа-отхода прикинуть. Мало узнать, куда сгрузили ящики, надо еще ведь придумать способ их незаметно оттуда умыкнуть. А потом еще и спрятать надежно.

«Интересно расположена эта башня… — подумал я, присев на корточки за кустами на берегу. — С одной стороны, вроде бы в центре города, все рядом, но в то же время, как будто на отшибе».

Круглая каменная башня торчала на фоне ночного пасмурного неба. Вершина обрушена. А рядом та самая постройка. Склад номер шесть. Выглядело это все вместе как что-то вроде котельной с широкой трубой. Но вряд ли, явно построено это до изобретения котлов.

Вход — широкая полукруглая арка с тяжелыми, окованными металлом, створками ворот. К ним ведет дорога. Над воротами болтается единственный фонарь. На ветру раскачивается и скрипит. Караульный один. Во всяком случае, только одного видно. Топчется на месте, нервничает. Пока я за ним слежу, уже третью сигарету докуривает.

Кусты рядом ниже по берегу зашевелились, из них показалась растрепанная голова Рубина.

— Ну что там? — прошептал я.

— Порядок! — в темноте блеснули белые зубы цыгана. — Нашел я эту хитрую тропку, дядя Саша. Айда, покажу!

Глава 16

Я оглянулся на часового, тот отвернулся, вертя башкой. Я улучил момент и незаметно для него юркнул в тень вслед за Рубином.

Темно, как у папуаса в одном месте. Луна как назло хилая и дохлая, словно недоедала, в плен к фрицам попала. Припасенный фонарик пока нельзя включать. Мы шли козьими тропами, продираясь через увядшую уже крапиву в обход таинственного склада.

— Дядь Саш? — шепнул Рубин, ловко выбирая маршрут. — На кой черта нам этот склад? Тута один часовой, не похоже, чтобы патроны, одежда и прочая жрачка здесь хранились.

— Вот именно, — ответил я, отдирая от морды липучую паутину. — Самое подходящее место, чтобы ящики с Янтарной комнатой укрыть.

— А какого рожна графу комнату прятать? Ведь Псков-то ихний? Немецкий.

— Не доверяет он своим. Никому не доверяет, перестраховаться решил.

— А может, он и вовсе «Янтарку» себе прибрать хочет? В личную коллекцию, так сказать? А?.. Тебе он тоже не доверяет? Ты ж сам рассказывал, как ему жизнь спас, — цыган остановился, увязнув в высокой траве.

— И мне не верит… — ответил я, призадумавшись. — Хотя иногда доверяет. Но в этом деле точно нет. Ни полсловом не обмолвился о перевозке.

— О, смотри, дядь Саш! — Рубин тыкал в темноту пальцем. — Это что за настил к воде?

— Похоже на причал, — я врубил фонарик, заросли такие, что тусклый лучик вряд ли видно, да и часовой с той стороны строения остался.

Дощатый старый настил пробирался среди камышей и терялся в воде, другой его конец утыкался в эту самую башню. Там как раз оказался проем закрытый наглухо решеткой. Огромный замок висел на проушинах.

— Смотри, дядь Саш, — Рубин внимательно глазел на укрепленную воротину, которую я прощупывал лучиком. — Вот ржавчина отошла. Вот камышик примят, в аккурат на длину отворота решетки. Не совсем глухая воротина, получается, кто-то недавно ее откидывал.

— Ага, вижу, — кивнул я. — Замаскирован выход так, что, если бы не споткнулись о причал, хрен бы его увидели даже днем. Хорошее место, чтобы со склада приватный груз вывезти по реке.

Мы обошли все «зады» и обнаружили еще два замаскированных выхода. Те вели не к воде, а к заросшей, давно неезженой дороге. Забиты наглухо железными дверями. Заперты изнутри, но травка тоже потоптана на пятачке перед входом. Таинственный склад номер шесть явно использовался. Но для чего?

Свои мысли озвучил вслух.

— Так давай проверим, дядь Саш? — глаза парня загорелись. — Что там внутри. Ты отвлеки часового, я сзади мышкой подберусь и — чирк! — парень сделал жест пальцем по горлу. — У меня и ножичек за пазухой припрятан. Все как ты учил, упражняюсь с ним каждый день. Хошь покажу?

— Нельзя, — замотал я головой. — Труп найдут и охрану усилят. А нам это плохо, очень плохо… Переполох нам ни к чему.

— А может, мы его утопим, и не найдут труп? — не унимался цыган.

— Все равно охрану усилят, когда часовой исчезнет. Не дураки. Для надежности, так сказать. Ладно… Разведку наружную мы провели, пора удочки сматывать.

— Эх… — вздохнул Рубин. — повезло фрицу. Зря день прошел…

— Я смотрю ты кровожадный стал, — улыбнулся я.

— А-а! — вдруг громко вскрикнул Рубин.

— Ты что орешь?! — зашипел я.

— Там змея! — вытаращился куда-то в заросли цыган. — Чуть не укусила! Вот, падла!

— Ну, не укусила же…

— Я змей, страсть, как боюсь, — пролепетал Рубин. — Мерзкие они…

— Уходим! Сейчас здесь все патрули города будут. Горланишь почище сирены.

Но уйти мы не успели.

— Хальт! — перед нами вырос тот самый караульный, что на посту курил.

Видно, пошел поссать в кусты, а тут Рубин заблажил. Рядом, гад, совсем с нами был.

— Хенде хох! — карабин сухо лязгнул затвором, его ствол угрожающее вперился в нас.

— Доброго вечера, герр офицер, — расплылся я в улыбке рядовому, которому до офицера, как до Чукотки на велике. — Мы тут с сыном искупаться решили.

Изъяснялся я на немецком, но бдительного рядового это не смягчило. Не опуская оружия, он умудрился вытащить из штанов свисток на веревочке и потянул его к губам. Ядрён-пистон! Если дунет, пиши пропало. На раздумья полсекунды.

Я выхватил из-за пояса нож, но Рубин оказался шустрее. Прыгнул мангустом и повис на карабине. Фриц на спуск не сумел нажать, одна рука держала цевье оружия, другая свистком занята. Он выпустил свисток из пальцев и потянулся к спусковому крючку, когда уже подоспел я. Со всего маха стукнул его в темечко рукоятью ножа.

Часовой обмяк и повалился в траву.

— Режь его, — шипел Рубин. — Пока не очухался.

— У меня на него другие планы, — сказал я. — Помоги…

Я стал стаскивать с фашиста одежду. Раздел его до кальсон. Одежду аккуратно разложил на берегу, а тело мы затащили в воду и опустили вниз головой.

— Это он будто купался и утонул? — просиял Рубин.

— Да, — кивнул я. — На башке, вроде, раны нет, труп в воде найдут. Водица не сказать, что теплая, но терпимая, бабье лето все-таки в разгаре. А пьяному море по колено.

— Какому пьяному?

— Утопленнику, — кивнул я на белеющие в толще воды тело. — Принесешь сюда бутылку со шнапсом, выделю тебе. Припрятано у меня на чердаке. Половину выльешь, поставишь аккуратно возле одежды. Дескать, скучно стало рядовому, напился, пошел искупаться и захлебнулся. Не думаю, что-кто со вскрытием будет заморачиваться и воду в легких искать.

— Умно придумал, — закивал цыган. — Ну, теперь-то мы внутрь попадем? В склад?

— Если по-быстрому, — я снял с портупеи немца увесистую связку ключей. — Пошли скорее, хрен его знает, когда у него переменок и вообще, может его проверяют тут на посту…

Мы крадучись и оглядываясь, направились к тому месту, где совсем недавно курил покойник. Стоял он возле главного входа, обвешанного цепями и замками. Поковырявшись в них, я понял, что ни один из ключей не подходит. Вот бляха! Как так?..

Спешно обошли склад и попробовали ключи к замаскированным ходам. Тоже пролет…

— Что же там внутри? — чесал репу Рубин. — Что даже у часового ключей нет.

— Хрен его знает, но Янтарная комната еще явно не там. На грузовиках по разбомбленным дорогам и болотам долго ехать. Уверен, что она еще в пути.

Я пристегнул ключи обратно к ремню на земле. Травку на месте «пикника» мы изрядно потоптали сапогами утопленника. Выложили на землю рядом с одеждой пачку его сигарет и зажигалку, будто он сидел на бережке и наслаждался ночной природой. Несколько сигарет выкурили и побросали тут же бычки. Все, легенда готова. Осталось только початую бутылочку пойла сюда протаранить. Но Яшка справится, ему не привыкать.

— Уходим, — кивнул я, и мы поспешили к дому Марфы.

* * *

Я сел на свое рабочее место и огляделся. Забавный эффект. Каждый раз, когда после любого путешествия возвращаешься в привычную обстановку, все кажется каким-то маленьким и тесным. И как-то подмечаешь массу всякой мелочевки. Краска на стене потрескалась. На потолке в штукатурке трещина, того и гляди на голову начнут падать куски. Окно грязное. Мало того, что мыли давно, так еще и плохо мыли. Разводы вон какие. Даже представилось, как наша местная уборщица, пожилая тетка с злым лицом и сутулой спиной, с ненавистью возюкает по стеклу половой тряпкой. Не тот кабинет, чтобы стараться. Не мы же с Мартой ей будем внушение делать и премии лишать.

Марта…

Я посмотрел на ее пустой стол с покрывшейся пылью печатной машинкой. Даже грустью кольнуло. Надо сегодня сходить навестить ее в госпитале.

И порядок навести, бесит это немытое окно!

Я поднялся и подошел к двери в кабинет графа. Присел, приложил ухо к замочной скважине. Ну да, прежде чем браться за всякие тряпки-тазики, неплохо бы выяснить, какие на меня планы у графа сегодня. Тем более, сегодня с утра к нему пришел более чем странный посетитель. Как его еще караульный пропустил, я бы такого отогнал на всякий случай, чтобы он холерой или, там, вшами всю комендатуру не наградил.

Выглядел тип как бомж. Даже здесь, в оккупированном Пскове, где население не особо, прямо скажем, блистало одеждой «от кутюр», смотрелся оборванцем. Ватник, тысячу раз перезашитый, траченая молью шапка-ушанка, сапоги… Сапоги, кстати, нормальные вполне. Просто грязные. А вот лицо не очень. Половина заплыла, будто его пинали ногами или сунули головой в улей. Какого возраста этот хрен, определить было невозможно. Ясно, что не восемнадцать. Но могло быть как тридцать, так и шестьдесят. Хотя питался этот визитер явно неплохо — щеки такие… Упитанные. Как у хомяка.

Я напряг слух, но разобрать его свистящий шепот не смог. Понял только, что говорит он на какой-то ядреной смеси русского и немецкого. Судя по выражению лица графа, он его тоже не понимал. И нос морщил брезгливо, от запаха. Интересно, выгонит или нет?

Опа… Скучающее выражение лица графа вдруг сменилось на заинтересованное.

— Как-как вы говорите? Не могли бы вы повторить? — граф подался вперед, глаза его заблестели.

— Семья юде… Ферштекен… Это… Гольден и это… Антиквариатен… — залопотал визитер.

— Минуту, — бросил граф. И тут на столе Марты затрезвонил телефон. Я одним прыжком метнулся туда и схватил трубку. Похоже, не судьба сегодня окну стать чище.

— Да, герр граф? — с энтузиазмом выпалил я.

— Герр Алекс, зайдите ко мне, требуются ваши услуги, — произнес граф.

— Яволь! — я бросил трубку и направился к двери.

— Герр Алекс, этот человек говорит, что у него для меня очень важная информация, но его немецкий настолько плох, что я почти ничего не понимаю, — граф развел руками и посмотрел на визитера. Брезгливость сдержать не смог — нос его опять сморщился.

Но вонял он и впрямь гадостно. Чем-то таким… Столовским. Будто спал в том котле, куда остатки еды выкидывают.

— Говорите по-русски. Герр… Как, говорите, вас зовут?

Я перевел. И рассмотрел его чуть ближе. Приятнее не стало.

— Вязовскин моя фамилия, — с присвистом и каким-то причмокиванием сказал визитер. — Алексей Степанович. Только нижайше прошу, чтобы мой визит сюда никоим образом нигде не разглашался. Опасаюсь мести.

— Он боится, что кто-то захочет ему отомстить, — перевел я.

— Он говорил что-то про золото и антиквариат, — граф нетерпеливо постучал карандашом по столешнице.

— Ваше дело касается золота и антиквариата? — спросил я мерзко воняющего типа.

— Да-да! — энергично закивал он, уши на драной шапке мотнулись и хлестнули его по голой шее. — Золото, драгоценности, картины и антиквариат. Все есть!

— Вы продаете это? — спросил я.

— Нет-нет! Ни в коем случае! — Вязовскин замотал головой. — Я спешу донести до сведения графа, что семья Прутько, в доме пять по улице Рябиновой, в своем подвале прячут очень много ценностей. И еще… Настоящая их фамилия вовсе не Прутько! Прутько — это баба Анфиса, хозяйка дома. А его на самом деле зовут Абрам Мосензон. И Фира Мосензон — его жена. Они укрылись у бабки Анфисы и думали, что их никто не узнает, потому что они из Завеличья перебрались…

«Вот же ты гнида мразотная!» — подумал я, переводя графу его слова. А Вязовскин, тем временем, стянул с головы блохастую шапку, взялся комкать ее в руках, а из его вонючего рта, как из рога изобилия лились сведения. Обмудок сдал три скрывающихся еврейские семьи, с адресами и настоящими именами.

— Мосензоны коллекционировали фарфор, — выпучив глаза, рассказывал он. — Много очень ценных экземпляров! Насколько я знаю, он даже припрятал кое-что из запасников музея. А у Шмулей в подвале цельная картинная галерея! Есть даже работы настоящих мастеров! До сих пор, шельмец такой, пускает картины за деньги посмотреть. Но не всех, а только своих друзей.

Вязовскин перевел дух, пригладил сальные патлы, попытался даже пятерней их расчесать.

— Я вот что думаю, ваше благородие, — приосанившись, сказал он. — Не дело это — произведения искусства по подвалам прятать. Искусство — оно это… Должно народу принадлежать. Верно я говорю? Вот ежели бы вы распорядились изъять у них ценности, да выставить в музее — это было бы хорошо и правильно…

Я переводил, сверля взглядом доносчика. «Вяз-Вяз, в говне увяз…» — вспомнилось мне. Да, я бы этого гада еще разок в сортире утопил. Только проследил, чтобы он не всплыл, как в прошлый раз. Сучий потрох, бл*…

Граф принялся задавать профессиональные вопросы. Об изготовителях и качестве фарфора, о фамилиях живописцев, школах и всем таком прочем. И этот Вязовскин проявил недюжинную осведомленность. Явно собирал информацию, м*дак хренов…

— Герр Алекс, запишите, пожалуйста, все эти адреса, которые предоставил нам… Ээээ… Этот человек, — сказал граф.

— Я уже все подробнейшим образом расписал! — выпалил Вязовскин, вытаскивая из недр своего драного ватника несколько листов бумаги. — Вот тут вота у меня, значит, Прутько, которые Мосензоны. Вот их адрес, а вот тута я нарисовал план, чтобы не заблудились, значит, те, кто в гости надумает зайти. Вот тут вота… Мендели, а вот Шмули. Все подробнейшим образом… Ваше благородие…

Визитер сунул под нос графу бумажки, тот даже отшатнулся от неожиданности.

— Можете идти, — выдавил из себя граф. — Если ваша информация подтвердится, то вы получите достойную награду.

— Нет-нет, не извольте беспокоиться, ваше благородие! — Вязовскин торопливо вскочил, натянул на голову шапку. Потом снова снял и принялся комкать. — Справедливость — лучшая награда! И ежели она восторжествует, то большего мне и не надо!

Он выскочил за дверь, оставив за собой шлейф помойного аромата.

— Герр Алекс, что у тебя с лицом? — удивленно спросил граф.

— Ох, простите, герр граф… — я потупился, убирая с лица зверское выражение. — Воняет ужасно этот русский… Я просто до его прихода как раз думал помыть окно, а сейчас мне кажется, что весь ваш кабинет придется полдня оттирать…

— Ну-ну, герр Алекс, — покровительственно проговорил граф. — Чистоту в кабинете навести проще, чем чистоту в мыслях.

За чертово грязное окно мне удалось приняться только после обеда. Я раздобыл свежий номер газеты, передовица которой сообщала, что наш, в смысле немецкий, мотокорпус начал наступление через Неву, чтобы соединиться с финскими союзниками. Подумал мстительно, что хрен у вас это получится, смял страницу и принялся яростно оттирать разводы со стекла, прокручивая в голове, как бы так хитро предупредить семьи, которые сдал Вязовскин, чтобы и они успели скрыться, и чтобы на себя подозрения не навести. Благо граф не бросился прямо сходу отдавать распоряжения об облаве, отвлекся на других визитеров. Не таких вонючих.

* * *

Рубин сидел на своем посту и жевал пирожок. Я подошел к нему, поставил сапог на ящик. Тот бодренько сунул недоеденный кусок в карман и схватился за щетки.

— Есть дело, Рубин, — не глядя на него, сказал я. — Сейчас я схожу в госпиталь, одного человека навестить. А потом пойду домой. Топай за мной. И если я не выйду через пять минут на крыльцо, забирайся ко мне в комнату. Понял?

— Да, дядя Саша! — прошептал он, начищая мне сапоги.

— Вот и славно, — кивнул я, подумав, что сегодня еще Яшка должен подтянуться, а вместе мы что-нибудь обязательно придумаем. Я незаметно сунул Рубину несколько банкнот и зашагал в сторону больницы. О Марте я и в самом деле немного беспокоился, надеюсь, с ней все в порядке. Кроме того, вряд ли мой визит к ней займет много времени…

Глава 17

Я вышел из больницы и в задумчивости присел на ступеньку. Что это за хрень только что была? Одно хорошо, Марта явно выздоравливает. Ее молодой здоровый организм уже практически справился с ранением, уже и с цветом лица все в порядке, даже за прической начала следить. Вот только поговорить мы толком не успели. Не успел я присесть на табуреточку, как явился фриц с протокольной рожей и нашивкой «SD» на рукаве и заявил, что ему надо в срочном порядке задать Марте несколько вопросов. И чтобы я освободил помещение.

А сейчас прокручиваю в голове наш с Мартой короткий разговор, и всякая муть в голову лезет. Показалось или нет, что она была какая-то напряженная и тревожная? И будто бы и не удивилась приходу СД-шника совсем. Граф ищет кротов? Или я зря себе мозги грею, а на самом деле это просто дело Рашера продолжается.

Тьфу, бл*ха, нервы ни к черту…

Ладно, потом у Марты спрошу, в чем дело. Не будет же она год лежать в этой больнице.

Я посидел на ступеньках еще с минуту, просто чтобы выкинуть из головы обрывки не имеющих смысла подозрений, поднялся и зашагал домой. Когда проходил через рыночную площадь, краем глаза подметил, что Рубин собрал свои манатки и, насвистывая, двинул параллельным курсом.

Надеюсь, сегодня меня дома никто не поджидает. С имеющимися заботами бы разобраться…

Зашел в дом, прислушался. На кухне Марфа с парой соседок перемывали кости Злате. Ничего необычного. Поднялся к себе, прислушался. Не явилась ли снова Доминика? А то мало ли…

Открыл дверь. Моя клетушка была пуста. Фух.

Прикрыл дверь, спустился на этаж ниже, постучался к Злате. Но ее дома не было. Логично. Это у меня рабочий день закончился, а у нее — только начался.

— Дядя Саша! — по лестнице, грохоча ботинками, взбежал запыхавшийся Яшка. — Мы только приехали. Ох, страху натерпелся за эту дорогу! Два раза налеты были, два грузовика наших подорвались!

— Главное, что ты живой, — я хлопнул его по плечу и мотнул головой в сторону лестницы. — Давай ко мне, дело есть.

— А может у меня лучше? — встрепенулся Яшка. — Там и места побольше, и вообще… Уютнее. У тебя там и кровать еле-еле помещается.

— Зато стены не картонные, — криво ухмыльнулся я. — И соседей нет, только Злата. А за то, что у твоих стен ушей нет, поручишься?

— Твоя правда, дядя Саша! — кивнул Яшка. — Тогда давай я колбасы из своей комнаты прихвачу. Сожрать надо, чтобы не испортилась. Да и разговор под нее бодрее пойдет.

Я закончил рассказ про «ароматного» доносчика и замолчал. Яшка молчал. Рубин хмурил брови совсем по-взрослому. Сразу стал похож на киношного цыганского барона, золотой серьги размером с кулак не хватает. На лице Яшки сменилось сразу несколько эмоций. Возмущение, ярость, нетерпение. Он первым и заговорил.

— Так чего же мы тут сидим?! — Яшка заерзал, как на иголках. — Надо их предупредить! Дядя Саша, ты же видел, что они делают с евреями! Нельзя, чтобы вот так просто… Если мы можем их спасти…

— Нельзя вот так напрямую! — заявил вдруг Рубин. — Ведь этот Вяз только графу рассказал. А слышал его рассказ кроме графа только дядя Саша. И ежели все три семьи вот так вдруг сбегут, то в первую голову на дядю Сашу и подумают.

— Да, точно… — нахмурился Яшка. Сгорбился, ссутулился. Протянул руку к тарелке с нарезанной толстыми ломтями колбасой. Да так и замер с протянутой рукой. Повернулся ко мне. В глазах его явно засияла какая-то идея.

— Я знаю, что нужно сделать! — заявил он. — Нужно предупредить, только по-тихому! Устроить так, чтобы в этих домах поселились другие люди. Которые фрицам скажут, что этот Вязовскин — просто психический, городит всякую околесицу, а ни о каких Мосензонах там слыхом не слышали…

— Ага, будут фрицы разбираться, кто там живет на самом деле… — угрюмо проворчал цыган. — Выведут всех наружу, поставят на колени и пустят по пуле в затылок, и вся недолга…

— А сам-то ты что предлагаешь? — обиделся Яшка. — Просто сидеть тут и ничего не делать?

— Не ссорьтесь, орлы, — проговорил я. — Но, сдается мне, Рубин прав. Проверка это. Граф подозревает, что рядом с ним предатель. И пытается всеми возможными способами его вычислить. И эту удочку закинул как раз для меня. Потому что Вяз этот хренов явился не в СД и не в управу, а прямиком к графу. И пропустил его караульный на входе, несмотря на помойный запах. И переводчик графу потребовался. Кроме нас троих в его кабинете никого не было. И даже дверь была закрыта.

— А если нет? — взвился Яшка. — Про графа в городе каждый дурак знает, что он занимается ценностями и всякими там предметами искусства. К кому еще идти с таким доносом про картины, как ни к нему?

— Спокойно, Яшка, — сказал я, глядя в пол. — Я не предлагаю сидеть и ничего не делать… Кстати, ты знаешь Мосензонов? Знакомая фамилия?

— Знаю, — кивнул он. — Про фарфор Вяз не соврал. Есть у них фарфор. Я только думал, что их убили уже…

— А может этому Вязу по-тихому нанести визит и расспросить с пристрастием? — прищурившись, сказал Рубин. — По почкам ему стукнем пару раз, запоет как миленький!

— Точно! — поддержал Яшка. — А потом в сортире утопим. Только проследим, чтобы не всплыл больше, говнюк… Вот ведь зараза! Как таких вообще земля носит, а? Как ни прикинь, все одно — сволочь и мразота. И если он по своей воле донес на соседей, и если с графом договорился дяде Саше проверку устроить…

— Да и шут с ним, — я махнул рукой. — Руки об него марать не хочется, времени и так мало. А дел по горло. Сидеть, сложа руки, мы с вами точно не будем. Но и со всего маху прыгать в расставленные сети — тоже так себе идея. Сначала нужно убедиться, что по этим адресам действительно те самые люди. Так что дождемся темноты и пойдем на разведку. Ты, Яшка, поглядишь, твои ли там знакомые, а мы с Рубином проверим, нет ли за этими домами слежки…

— Нельзя тебе идти, дядя Саша! — строго сказал Рубин. — Если нас с Яшкой сцапают возле этих домов, то мы как-нибудь отбрехаемся. Мол, гуляли, свиданка была или еще чего. А вот если ты там окажешься, то это будет совсем подозрительно.

— Цыц, Рубин! — я криво ухмыльнулся. — Не пальцем деланный, понимаю, что попадаться нельзя. Значит работать будем ювелирнейше. По тонкому льду ходим, всем понятно? Если бы я был на месте графа и пытался себя подловить, то за каждым кустом бы соглядатая посадил. Значит никакого шухера быть вообще не должно. И вам тоже попадаться нельзя, ясно?

Я разложил лист бумаги и по памяти начертил расположение тех трех домов, на которые донес Вязовскин.

— Ближний свет… — проворчал Рубин. — Это же разные концы города, получается. А дом Шмулей вообще в Завеличье. Это надо исхитриться через реку перебраться. Не месяц май уже, плавать-то…

— Прутько, получается, ближе всех, — сказал я, почесав в затылке. — Значит, с них и начнем. Кто знает, может к остальным и не понадобится идти.

— А это, получается, тот самый дом, где мы прятались с доктором? — Яшка ткнул пальцем в мою импровизированную карту. — Вяз в соседнем доме живет, можем к нему заглянуть по дороге. Может сразу чего поймем…

— Может, не будем темноты дожидаться, сразу пойдем? — предложил Рубин. — Пока дотопаем до этой окраины, пока то да се…

— Не суетись, Рубин, — хмыкнул я. — Раз уж у нас сегодня подозрение на подозрении, давайте соблюдать полную конспирацию. А то глупо будет за домом Прутько проследить тихо, как мыши, а сдаст меня, например, та же самая Марфа. Дамочка она, конечно, себе на уме, но за денежки что угодно может сделать. Так что пусть уж думает, что мы оба с Яшкой дома остались.

И чтобы просто так не сидеть и ждать, мы решили пустить домашним пыль в глаза по полной программе. Оставили Рубина сидеть в моей коморке, а мы с Яшкой спустились на кухню, принялись греметь посудой, кипятить чай и громко болтать. Яшка в красках живописал, как он пытался спрятаться от авианалета под грузовиком, и как его какой-то шарфюрер за ногу оттуда выволок, а через минуту в этот грузовик бомба попала. Кумушки-соседки во главе с Марфой тоже сбежались на кухню, слушали, ахали. В общем, принимали активное участие. Потом Яшка приволок бутылку самогона, мол, нервное путешествие, надо бы успокоиться перед тем, как спать пойти. Мы сделали вид, что пьем. После третьей изобразили опьянение. Яшка принялся сбивчиво рассказывать какую-то слезную историю без начала и конца. Что-то про любовь, месть и родственные узы. Потом я поволок его на улицу, вроде как проветриться. И довел благополучно, с притопами-прихлопами и «ты меня уважаешь?» до его комнаты. Для возможных слушателей за спиной мы еще немного пошумели — Яшка сопротивлялся укладыванию и порывался идти бить кому-то морду. Я нетрезвым голосом увещевал, что завтра надо быть, как огурчик…

В общем, развлекли соседей. По полной программе. В финале шоу я, громко топоча, поднялся к себе. Задевая все углы и стены, разумеется. И грохнул дверью со всей дури. Так, что в бордельхаусе, наверное, слышно было.

Полчаса спустя мы все трое встретились в оговоренном месте, под прикрытием кустов с одной стороны и полуразваленной кирпичной стеной с другой.

— Разделимся, — приказал я. — Рубин первый, если что заметишь, дашь знак. Котом мартовским вякнешь, как ты умеешь. Я следом иду, Яшка замыкающий, смотри, чтобы хвост за нами не увязался. Дистанцию в полсотни шагов, примерно, друг от друга держим. Все, пошли…

До дома Прутько несколько кварталов. Идти решили проулками и огородами. На основных улицах восстановили освещение и соваться туда опасно. Хотя патрулей сейчас немного, в городе в последнее время относительно спокойно и фрицы уже считают Псков в доску своим, навечно. Вервольф тоже пока прекратил с репрессиями, сейчас перед финальной «битвой» за Янтарную комнату лишний шум ни к чему поднимать.

Прошли мимо комендатуры, там, в окне графа горел свет. Хм… Старый хрыч еще на работе? Совсем на него не похоже, обычно режим он блюдет. Зарядка, кофе и прослушивание музыки у него чуть ли не по расписанию. Видно совсем помешался на ловле предателя или… Все ломает голову над вывозом Янтарки? Мне об этом ни полслова. Вот, гад, я тебе столько раз жизнь спасал, а ты доверяешь только самому себе, получается. Даже Марта сегодня в больничке, будто под подозрением оказалась.

— Пришли, — выдохнул Яшка.

Он вырос у меня прямо перед носом, как черт из табакерки, я чуть ему в глаз не двинул машинально.

— Тьфу, ты напугал, чертяка!

— Так я машу, машу, тебе дядь Саш, — оправдывался он. — а ты задумался.

— Есть такое, — кивнул я. — Этот дом?

Я ткнул пальцем на солидное строение из «еврейского» тесанного камня. Массивный дом, казалось, вот-вот провалится в землю по «пояс».

— Он самый, — кивнул Яшка. — Тута под фамилией Прутько Мосензоны и прячутся.

Свет не горит, как и положено, в комендантский час, отчего каменный «замок» кажется огромным склепом-могильником.

— Не слабенькая усадьба, — тихо присвистнул подоспевший Рубин. — Отчего ее фрицы себе не оттяпали до сих пор?

— Говорят, что там привидения водятся в подвалах, — усмехнулся Яшка, — фашисты народ суеверный, вот и не квартируются в нем.

В соседнем доме послышался шум: возня, что-то бухнуло о пол, сдавленный не то крик, не то поросячий хрюк. Что-то разбилось и все тут же стихло.

Мы притаились за живой изгородью из низкорослого мелколистного вяза, которая заменяла забор возле покосившейся хибары. Такие деревца почти до морозов зеленые стояли, никак опадать не хотели. Шум доносился из этой хибары.

— Это что еще за избушка на курьих ножках? — кивнул я на замшелый домишко, с грустными чумазыми оконцами, ставни от которых частично сгнили.

— Вот там как раз предатель и живет, — прошептал Яшка.

— Похоже, у него гости, — я озадаченно нащупал нож.

— Проведаем? — цыган тоже вытащил ножик.

— Можно, только осторожно, — ты сзади обойди, посмотри через окно, Яшка со мной.

Я взобрался на крыльцо. Скрипучее, падла, как ржавые качели. Чуть не угодил в дырку ногой — доска прогнила и давно рассыпалась в труху.

Потянул осторожно на себя дверь. Заперто.

— А-а! У-у! — внутри кто-то сдавленно завывал.

Может ну его, этого Вяза? Но нет… Нужно выяснить, кто внутри. Если фрицы заявились, то мы опоздали, наверняка с него спрашивают за донос. Получается, что Мосензоны уже смылись? Но кто их тогда предупредил? Черт, ни хрена не понимаю…

Я спустился с крыльца и прильнул к оконцу, где за толстой мешковиной брезжил тусклый свет. Уголок стекла разбит. Я аккуратно отодвинул мешковину пальцем и заглянул внутрь.

Мать вашу! Наши!

Посреди единственной комнаты привязанный к стулу сидел Вязовскин и что-то доказывал двум дюжим молодцам, одетым под рабочий люд. Но одного из них я сразу узнал. Степан (тезка Лисьей морды) из партизанского отряда, тот что в первую нашу встречу возрастом со мной мерялся и хвалился, что ему уже сорок годков, не то, что мне молокососу. Ну да… Морда обветрена, изрезана тяготами жизни, борода с проседью. Выглядел он постарше меня.

Как бы так себя проявить, чтобы не словить пулю? С перепугу партизаны и пальнуть могут. Решил не скрываться, а постучать в дверь. Тихо так стукнул, осторожно. Внутри сразу все замерло.

Через некоторое время раздался скрипучий голос Вяза:

— Кто там?

Я на всякий случай отошел от двери и встал чуть сбоку, если вздумают сквозь доски стрелять.

— Степан, — обратился я к партизану через щели в «картонной» двери. — Свои. Это капитан Волков, разведка. Открывай.

Дверь немного подумала, помялась и нехотя приоткрылась выставив на меня сразу два ствола ППШ.

— Ого! — выдохнул Степан. — Ты что ли? Саша!

— Нет, бляха, дедушка Мороз. Автомат убери, — я юркнул внутрь. — Дверь не закрывай, там со мной еще две «снегурочки».

В дом зашли Яшка и Рубин.

— Миха, ёшкин кот! — Яшка сходу принялся обнимать второго партизана. — Земеля, ты ли это?

— Яшка? — молодой партизан чуть автомат не выронил, пока Яшка тряс его руку.

— Тише вы, — шикнул Степан. — Чай не на базаре. Двери закрой, — кивнул он Рубину.

— Это что у вас за вылазка? — спросил я Степана. — Опасно играете. В самом центре логова фрицев допросы устраиваете.

— Да, ты понимаешь, Сань, — поморщился Степан. — В последнее время кто-то на наших стал доносить. На горожан, что партизанам помогают. Вот появились сведения, что Лешка этот юродивый не чист на руку. Вроде как его рыльце замешано.

— Не сдавал я никого, — Вязовскин бухнулся на колени и стукнулся лбом о половицы. — Ей, богу, не сдавал, Христом-богом клянусь!

— Цыц, паскуда! — замахнулся кулаком на него Степан. — Матрена зазря говорить не будет.

— Да сплетница эта ваша Матрена, — подвывал предатель. — Давеча я ей банку не вернул, вот и точит на меня зуб карга старая.

— Да что с ним разговаривать? — партизан Миха засучил рукава. — Кончать его надо, дядя Степан.

— Да погоди ты, не суетись, — закряхтел бородач. — А если и вправду не он?

— Он, — заверил я и подошел к Вязовскину, ткнул его носком ботинка в бок. — Помнишь меня?

Тот поднял зареванную морду. Проморгался и замотал головой, — первый раз вижу вас, товарищ дорогой.

— Я был в комендатуре, когда ты на своих соседей доносил.

— Ей богу не был я в комендатуре, не я это был. Кто б меня убогого туда пустил? Не я это!..

— П*здит, как дышит, — усмехнулся я.

— На каких соседей он доносил? — нахмурился Степан.

— Да на тех, что в том доме живут, который на громадный склеп похожий. На семью Прутько, то бишь Мосензон.

— Плохо дело, — Степан вдруг схватился за автомат. — Там у нас…

Но что там у них, Степан договорить не успел. На улице послышался топот множества ног. В щели за занавесями из драной мешковины блеснули лучи фонариков.

Глава 18

— Ого! Что там? — в голос зашипели Рубин и Яшка, выглядывая из-за занавесок.

— Цыц! — шикнул Степан. — Отходьте от окна! Пригнитесь!

— За нами, похоже, пришли, — завыл молодой партизан, стискивая в руках ППШ.

— Да, не ной ты, Михась! — замотал головой Яшка. — Вон, аккурат, дом Прутько обкладывают. Фух… Явно не по нашу душу. Драпать надо, хлопчики!

— Вот, черти! Быстро сработали, — я внимательно следил как несколько десятков фрицев окружали каменный дом. — Только в толк не возьму… На бедную еврейскую семью целый взвод отрядили? Зачем?

— Да нет там их, — поморщился Степан. — Там…

Но договорить он опять не успел. Забухали карабины, застрекотали шмайссеры, разорвав ночную тишину, будто перепуганные сороки.

В ответку им стал отгавкиваться какой-то ручной пулемет, ствол которого, разметав стекло, вывалился наполовину из окна дома Прутько.

— Твою дивизию! — я даже невольно присел, пули щелкали по булыжниками, выбивая искры. — Да там явно не диаспора засела, а…

— Наши там тоже окопались, — Степан прильнул к оконцу, вглядываясь в дырень на мешковине, рука его потянулась перекреститься, но он вовремя остановил себя, будто вспомнил, что неверующий.

— Хана им, — поморщился я. — Жалко партизан. Какого рожна они там делали?

— Ну, не скажи, хана… — возразил Бородач. — Их нахрапом не возьмешь, дадут пробздеться фрицам. Да и не партизаны это вовсе.

— Товарищи! — Рубин махнул ножом. — Что же мы сидим? Им же помощь нужна!

— Уймись, торопыга! Ты видел их сколь? — замахал руками Степан. — Самим бы теперь ноги унести.

— Он, прав, — кивнул я на бородача. — У нас на четверых два ППШ и ножи. Уходим пока возможность есть под шумок.

— А с этим что делать? — Степан кивнул на предателя.

— С собой возьмем. Чую, что-то он не договаривает.

Тем временем возле дома началась настоящая битва. Фрицы залегли в соседних развалинах и стреляли куда-то по окнам. Оттуда палил пулемет, и строчили автоматы.

Ба-бах! — немцы пустили в ход гранаты. Швыряли в строение, но каменному «склепу», что в носорога из рогатки.

— Есть оружие кроме ППШ? — спросил я Степана в надежде на захудалый пистолет.

В сотый раз я пожалел, что пришли пустые, но у нас планировалась конспиративная вылазка и в случае неудачи, могли от патруля отбрехаться, пропуска с собой были, а вот с оружием на кармане — уже не отмажешься. А тут, блин, такое.

— Держи! — Степан протянул мне гранату. — Больше нету…

— И на том спасибо. Так, хлопцы, слушай мою команду! — я таращился в окошко. — Выходим разом и бежим за мной. В сторону тех бараков, видите? Где крыша обгорелая. Там есть укрытие.

— Точно, — воскликнул Яшка, — это же барак, где мы с доктором укрывались, там где вы банду Шныря накрыли.

— Он самый, — кивнул я. — Там есть подземный ход, который ведет за город.

— Ерпыль-горбыль! — Степан нервно теребил бороду. — Как же мы до него доберемся? Местность открытая, видно нас будет, как вошь на плешине.

— Отставить разговорчики! — прикрикнул я. — Выходим разом, и по тени держимся. Им сейчас совсем не до нас.

— Авось пронесет, — выдохнул Михаил. — Как же умирать-то не хочется, братцы…

Партизаны явно уступали моим бойцам в смелости, не привыкли они сражаться и прятаться в городских условиях. Лишившись покрова родного леса, немного утратили уверенность. Но на войне уверенность бойцов заменяет приказ. Вот и я взял на себя функции «старшего по званию».

— Ну, что, соколики, готовы? — я оглядел всех. — Пшли!!!

Распахнул дверь и первым выскочил из дома, за мной Степан, а за ним Яшка и Рубин на пинках волокли Вяза. Но тот, почуяв, что дело пахнет керосином, бежал резво и без тумаков. Жить сильно хотел.

Наша вереница уже почти пересекла улицу незамеченной, когда навстречу неизвестно откуда выскочило трое фрицев.

Степан первым резанул по ним длинной очередью. Тра-та-та! На бегу стрелять несподручно. Но фрицы никак не ожидали на нас напороться, их бошки были повернуты в сторону «склепа». Это нас и спасло. Первых двоих скосил ППШ, а третий успел укрыться и залечь за поваленным деревом. Палил невпопад из автомата, попасть не попал, но отрезал нам путь.

Я разжал усики гранаты. Выдернул чеку и швырнул за лежащее дерево.

— Ложись! — рявкнул я и рухнул на землю.

Бах! Сверху посыпались ошметки веточек.

Бзинь! — к нам выкинуло окровавленную каску фрица. Готов.

— Бежим! — снова скомандовал я, вскакивая на ноги.

Мы рванули в сторону каких-то развалин, чтобы уже оттуда короткими перебежками добраться до барака.

— Нога, моя нога! — вдруг заорал Вяз, катаясь по земле.

— Ах ты, захухря нечесаная! — Степан навел на него автомат, явно собираясь прикончить.

Я подскочил к нему и успел отодвинуть ствол рукой.

Бам! — вырубил предателя ударом в челюсть, прописав анестезии.

Тот обмяк и затих. Я спешно взвалил его на плечо и прохрипел:

— Пусть живет пока. Вопросы к нему есть… Слишком много совпадений — сдал он евреев, а там засада. Не верю я в такие совпадения. Все! Уходим.

Между тем, за нашими спинами битва вошла в самый апогей. К дому уже подкатила подмога и, кажется, даже, волокли пушку. Грохот стоял такой, что никто даже на взрыв нашей гранаты не обратил внимания.

Вот и спасительные бараки. Знакомый кособокий дом приветливо улыбался щербинами прогнившего крыльца.

Дверь заперта изнутри. Бляха-цекатуха!

— Давай в окно! — скомандовал я.

Степан уже отдирал фанеру от оконного проема. Рубин юркнул в образовавшуюся щель и через несколько секунд лязгнул крючок изнутри. Дверь со скрежетом распахнулась, пропуская нас внутрь.

Заскочили.

— Фух… — Степан утер лоб рукавом и привалился к стене, чуть отдышался и вместе с Мишей ушли куда-то в темноту соседнего помещения, откуда обзор поле боя лучше был.

Яшка и Рубин, словно совсем не устали от форсированного маршброска. Выглядывали в окна, нет ли хвоста. Но за нами никто не пошел. Вырвались-таки…

Ватная тишина барака моментально приглушила звуки боя снаружи. Я скинул с плеча Вяза, тот плюхнулся на пол подземелья как мешок с говном. Даже звук издал какой-то чавкающий. Тяжелый он, паскуда, все-таки. И запах еще этот… Кажется, даже если прямо сейчас забуриться в баню, и всю одежду в чан с карболкой закинуть, все равно будет помойкой вонять.

Вяз заскулил и отполз к стене, волоча раненую ногу. А может он и не был ни фига ранен, только прикинулся. Я зло сплюнул и отвернулся. Гадостно на душе было, вот что. Кончить бы его надо. Ведь получается, что этот гад меня теперь в лицо знает, оставить в живых — подложить себе бомбу-говнямбу замедленного действия. Но рука не поднималась. Одно дело — фрицев мочить, все понятно, это война, и мы враги. Но этот вот… Ну не поднимается у меня рука бить своих! Даже бросить его под пулями не смог, когда тот ногу повредил.

— Ты зачем графу евреев сдал, сучий потрох? — процедил я сквозь зубы. — Только не ной мне тут, что не знал, что с ними фрицы сделают…

— Да не сдавал я! — со слезами в голосе завыл Вязовскин. — Не сдавал, христом-богом клянусь!

— Ага, а я австрийский художник, на ухо туговатый, — хмыкнул я. И мне тут же захотелось его пнуть под ребра. — Ты охренел, крыса помойная? Или правда забыл, что я там рядом стоял и переводчиком при вашем разговоре работал?

— Да не так все было! — Вяз дернулся, порываясь встать, но неудачно навалился на раненую ногу и снова заскулил. Скрючился, дрожащими руками взялся за голенище сапога. — Не так было…

Некоторое время он молча всхлипывал и шумно дышал, не решаясь снять сапог. Похоже, не симулировал, а правда вывихнул или даже сломал лодыжку. Правда жалость в душе у меня даже не ворохнулась.

— Эй, Алешка Степанович, ты чего затих? — спросил я, когда пауза как-то слишком затянулась. — Валяй, просвещай меня, как там все было. Я прямо-таки жажду подробностей.

— Так это меня сами же фрицы и попросили с доносом прийти, — Вяз шмыгнул носом и бросил на меня злобный взгляд. — Они там среди своих предателя искали, вот им и нужно было, чтобы кто-то… А я чего? Мне-то дело какое? Пусть они друг другу хоть глотки перегрызут, мое дело сторона! Только не сдавал я никого, вот те крест! Мосензнов еще в июле убили. А Шмули, кажись, успели уехать еще до войны…

— Кто к тебе приходил? — быстро спросил я. Все-таки ловушка, вот же, бл*ха… А тут эта заваруха. Отлично, твою мать. Получается, что я-таки попал ногами в жир, хотя сам вроде как и не ошибся. И не исключено, что завтра, когда я на рабочее место явлюсь, меня там уже будут ждать бравые ребята из СД. Или нет… Слишком уж в крутой замес попали там фрицы, явно не кто-то пошел евреев предупредить. Или… Так, стоп, дядя Саша, обдумаешь это потом, а пока надо вытряхнуть из Вяза инфы побольше.

— Так немец и приходил, — сварливо сказал Вяз. — Молодой такой, морда лошадиная. Серая форма, две молнии эсесовские, крест на шее. По-русски балакает шустро. Сигарет мне принес, тушенки, шнапса ихнего.

— В другой петлице что? — спросил я.

— Так это… Три квадратика наискосок… — растерянно пробормотал Вяз.

— Погоны пустые? — уточнил я.

— Да… Вроде как… — покивал он и втянул голову в плечи и снова заныл. — Я бы никогда не стал закладывать, я не такой, правда…

Бу-бух! Каменные стены задрожали, с потолка посыпалась труха, по ушам ударило знатно. Вяз взвизгнул, сжался в комок и попытался отползти, как будто хотел по стене размазаться.

По лестнице скатился Яшка. Не сказать, чтобы испуганный. Глаза азартно блестят.

— Что там? — спросил я.

— Дом взорвался! — Яшка широко взмахнул руками, изображая гигантский взрыв. — Эти, кто там засел, оставили фрицам подарочек, когда уходили. А их в дом штук тридцать набилось!

— Весело там у них… — протянул я и снова повернулся к Вязу. — Шрам у этого унтерштурмфюрера был?

— Чего? — вытаращился Вяз.

— У лейтенанта эсэсовского этого, что к тебе приходил, был шрам на щеке? — нетерпеливо уточнил я. — Такой, вроде паука на щеке? Правой.

— Да-да-да, был! — быстро закивал тот.

— Понятно, — процедил я и сплюнул.

— Да что ты с ним нянькаешься, дядя Саша? — удивленно спросил Яшка. — Чикни его уже ножичком, зачем ты слушаешь его вранье?

— Кровожадный ты больно, Яшка, — хмыкнул я. — Война все спишет?

— Так он же предатель! — выпалил Яшка и зло зыркнул на Вяза.

— Зуб даешь? — усмехнулся я. — Он говорит, что Мосензонов еще в июле убили. Как ты и думал.

— Все равно он… — Яшка смутился. — Тьфу на тебя, дядя Саша… На него, точнее, тьфу… Как с ним дело имею, так как измазался в чем. Может и не предатель, но человек все равно мерзкий… Врет все время.

— Вот я и говорю, Яшка, — я похлопал его по плечу. Очень хорошо понимал его эмоции, на самом деле. — Ежели за каждое вранье ножичком чикать, то на земле и людей-то не останется.

На лестнице затопали сапоги. Я привычно напрягся, на всякий случай ожидая всего, чего угодно, но это оказались Степан, Мишка и Рубин. Степан с Мишкой волокли деревянный ящик. Яшка бодро размахивал пистолетом. Люгер с удлиненным стволом. Кто-то из фрицев выронил.

— Ушли наши, — выдохнул Степан. — Кажись только один погиб, остальные убегли.

— Да кто это был-то? — спросил я. В этой суматохе так до конца и не понял, кто там такой борзый засел в доме Прутько. Устроили натуральный такой укрепрайон чуть ли не в сердце оккупированного Пскова.

— НКВД там, шибко секретный отдел, — проворчал Степан. — Так видел же ты их в тот раз еще. Когда мы по их приказу немецких археологов накрыли.

— Опа… — удивился я. — А что у них здесь за дела?

— Так они нам и доложились, ага, — Степан посмотрел на меня исподлобья. — Вестимо, секретные дела государственной важности.

— Подземный ход в тот дом шел, — сказал второй партизан, Мишка. — Отнорок вот этого подземелья. По нему и ушли.

— Но дом они взорвали, когда отходили, это хорошо… — облегченно выдохнул я.

— Да, бабахнуло знатно, — покивал Степан. Потом добавил чуть менее уверенно. — Не найдут фрицы тоннели наши.

— Так ты про них мне хотел сказать, когда вся эта пальба началась? — спросил я.

— Ну так да! — развел руками Степан. — А оно видишь как получилось… Ох, начнут они теперь лютовать после этакого-то… Погодите-ка! — Он повернулся в сторону скулящего у стены Вяза. — Так получается, что фрицев на этот дом ты навел?

— Я никого не наводил! — заблеял Вяз. — Я же говорю, это фрицы среди своих предателя искали, мне сказали, чтобы я… Чтобы, значит, вычислить, кто там у них крыса… Предатель, то есть. Никого я не…

— Ой, замолчи уже, сил нет слушать твое нытье, — поморщился Мишка. — Слушай, Степка, давай его в отряд заберем и этим сдадим. Пусть они допрашивают, они привычные с такими дело иметь.

— А и то… — Степан расплылся в щербатой улыбке. Сразу стал похож на кровожадного лесного разбойника или пирата.

Я мысленно перевел дух. Похоже, можно не заморачиваться больше судьбой Вяза. В городе его не будет, значит сдать он меня не сможет, даже случайно, а спасать его от НКВД-шников я точно не обязан.

— Тогда вот что, — деловито сказал Степан. — Мы забираем этого и пошли. А вы отсидитесь тут, пока шухер не стихнет. Спасибо вам, мужики.

Бородач протянул заскорузлую лапу.

— Бывайте, — улыбнулся я. — Наташе привет. Как она там?

— Немцев, как орешки щелкает, уже на прикладе места для насечек не осталось. Молодец девка. Немцы из-за нее глубоко в лес боятся заходить. Слободский говорит, что поэтому и нас не могут найти, — Степан повернулся к пленнику. — Вставай давай, хрен моржовый!

— Так нога же у меня… — пролепетал Вяз.

— Не развалишься, — безжалостно бросил Степан. — У меня, вон, вообще ревматизм, и ничего, не ною…

— Да погоди ты, Степка, — здоровенный Мишаня завис над Вязом. — Давай глянем, что там у него с ногой, а то вдруг правда проще пристрелить.

Вяз что-то пискнул протестующее, но Мишка одним движением сдернул с него сапог и принялся деловито разматывать портянку. Железный человек, даже не поморщился от запаха! Вяз завыл.

— Да не ори ты! — прикрикнул Мишка и взялся руками за свернутую набок ступню. — Вывихнул только, сейчас поправим. Степка, придержи его!

Степан ухватил Вяза за плечи и бесцеремонно сунул ему в рот рукав своего ватника:

— Закуси удила, негораздок!

— Готов? На счет три! — весело сказал Мишка. — Раз…

Он дернул Вяза за ступню, ватник в зубах заглушил его вопль. Вяз задергался, но Степан держал его крепко.

— Все, пациент готов, — Мишка поднялся на ноги. — Да не смотрите вы так, санитаром я работал до войны. В психушке правда, но такую ерунду как вывихи, вправлять умею. Было дело. Поднимайся давай, идти сможешь?!

— А консервы? — Степан мотнул головой в сторону ящика.

— Потом заберем, сейчас давай этого упыря доведем, надо чтобы не утек, — Мишка обтер руки какой-то ветошью.

Вяз дрожащими руками намотал портянку, потом натянул кое-как сапог и осторожно, придерживаясь за стену, встал. Попытался наступить на ногу, пискнул. Но нет, нога держала. Такое себе удовольствие — ходить после только что вправленного вывиха. Впрочем, больно, но возможно. И теперь это забота Степана и Мишки.

Степан подтолкнул Вяза в спину. Шагай, мол.

— Ну, бывайте, ребята! — Мишка помахал нам. И они утопали вглубь подземелья.

Рубин опустился на коробку, которую они оставили, и потянулся.

— Ну что, сидим покамест здесь? — спросил он. — Там наверху сейчас фрицев немеряно набежало. А тут мы как у боженьки за пазухой.

— Вот вы с Яшкой тут и оставайтесь, — сказал я.

— А ты, дядя Саша? — удивленно вытаращился Рубин.

— А мне из-за всей этой заварухи придется еще кое-что сделать… — вздохнул я.

Глава 19

Да уж, суета до небес и обратно. Я присел за заборчиком, скрываясь от метнувшегося в мою сторону луча фонаря. Вокруг кучи камней, которая еще недавно была весьма добротным домом, топталась куча фрицев. И, судя по голосам, к ним спешила подмога. Бой здесь уже закончился, кто-то явно пустился в погоню, остальные, вроде как, собирались разгребать завалы.

Смотреть дальше это представление я не стал, скользнул вдоль дома, нырнул за чахлые кустики, проскочил через подворотню и направился обратно к дому.

Некогда, некогда!

Надо побыстрее оказаться в совершенно другом месте. И засветиться там в это же самое время. Чтобы, если вдруг мне завтра учинят допрос с пристрастием, я мог бы с самым невинным видом взывать к свидетелям, которые меня там видели.

Никогда с такой скоростью скрытно не пробирался. Один из эстонских патрулей, кажется, что-то там мне вслед пытался кричать, но я очень быстро метнулся через какие-то развалины, змеей прошуршал через кусты и вынырнул на совсем другой улице.

Проскользнул берегом Великой, улучил момент, пока прожектор с башни светил в другую сторону, забрался наверх. Ага, а вот и мой двор.

Тихоооонечко, чтобы ни одна мышь не проснулась, проскользнул по пожарной лестнице в боковое окно второго этажа. Этим путем ко мне обычно Рубин приходит, мы с ним так это окно подшаманили, чтобы оно со стороны смотрелось как давно и наглухо забитое.

Замер. Прислушался.

Дом Марфы был погружен в тишину. Ни одна половица не скрипит. Из комнаты Лазаря Ивановича слышится его богатырский храп.

Отлично.

Я быстро метнулся в свою комнату, запалил керосинку и по-быстрому оглядел себя. Так, гимнастерку долой, потом почищу от всякого мусора и пыли. Еще и воняет все еще той самой помойкой. Отстирывать придется. Ладно, хрен с ней. Завтра надену сменную. Натянул рубаху. Накинул на плечи плащ. Как раз недавно приобрел обновку на осень. Болтался он на мне, конечно, как на вешалке, в этот чехол для танка можно двоих таких завернуть. Но не те времена сейчас, чтобы носом крутить. Не завезли в магазины Пскова в сорок первом богатого ассортимента.

Посмотрелся в зеркало, стер со щеки какую-то грязь. Вытряхнул из волос труху и листики, причесался. Потом взлохматил волосы, будто только с подушки голову поднял.

Годится!

И уже совершенно не скрываясь, потопал вниз по лестнице. Топал намеренно громко. Особенно когда проходил мимо двери Марфы.

Ага!

Дверь скрипнула, в щель высунулось ее заспанное недовольное лицо.

— Ты чего тут блукаешь? — буркнула она.

— Отлить пошел, — душераздирающе зевнув, ответил я.

— Топаешь, как конь… — проворчала она, и дверь закрылась.

Вышел во двор, прислушался. Ну давайте, фрицы, не подведите!

Со стороны бордельхауса раздался взрыв гогота и женский визг. Отлично — то, что надо. Обычно там на лавке по ночи заседают далеко не самые последние люди. И не самые первые, конечно, но мне любые офицеры сгодятся.

Я вышел на свет фонаря и двинулся прямиком к той лавке, которую облюбовали завсегдатаи бордельхауса в качестве места для курения.

Пьяный гогот затих, все уставились на меня.

— Эй, ты кто еще такой? Комендантский час, шагай домой давай!

— Да что-то не спится мне, ребята, — я подслеповато прищурился, вовремя вспомнив, что очки забыл нацепить, и развел руками. — Можно с вами тут посидеть?

На самом деле, мне годился любой вариант развития событий. Начали бы задирать, подрался бы, пусть бы меня уволокли в кутузку за хреновое поведение. Подняли бы на смех, продолжил бы ныть и унижаться, выдавай им пьяным фрицам новые поводы для смеха. Главное, чтобы меня запомнили.

— Эй, да это же Алекс! — раздался откуда-то из тени нетрезвый знакомый голос. — Переводчик графа, отличный парень!

— Ааалекс! А ты чего не спишь? — а это голос женский, и очень даже знакомый. Злата. Рыжие волосы растрепаны, платье расстегнуто практически до пупа, а на плечи наброшен серый китель. А обнимает ее, видимо, хозяин этого самого кителя, пузатенький фриц, рожа знакомая, в комендатуре сталкивались. Фамилия у него еще такая длинная и замысловатая. Не то Вальдгюннербаум, не то Вальдгюнненблум. И даже, кажется, с приставкой «фон», но не уверен.

— Мальчики, это мой сосед, мы в одном доме живем, — Злата пьяно рассмеялась и потрепала меня по плечу, не отлипая от своего фрица. Но глаза трезвые. В них даже на секунду мелькнула тревога.

Общество как-то сразу расслабилось. Недовольно бухтящий на мое присутствие нацик оказался в меньшинстве, но его, похоже, не очень-то тут любили и так. Физиономия кислая, будто у него под носом кто-то своими портянками повозюкал.

Вечеринка покатилась дальше, только теперь уже с моим участием. Тут же нашелся стакан, в который мне плеснули ядреного самогона. Сегодня, как оказалось, эта бутыль с мутной жидкостью, была гвоздем программы. Я сначала бодро замахнул, потом деланно закашлялся до слез в глазах, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания. Немцы ржали, раздавали советы, как правильно бухать. Потом кому-то из них пришла в голову светлая мысль разучить песню на русском, раз уж самогон бухают. И какое-то время я дирижировал нестройным хором пьяных фрицев, которые пытались петь: «Ой, мороз-мороз!»

Когда замерзли, переместились внутрь. Так я первый раз оказался в холле бордельхауса. Там стоял рояль, только сейчас на нем никто не играл, потому что один из фрицев усадил гологрудую девицу прямо на клавиатуру и самозабвенно ее лапал. Она хихикала, делала вид, что отбивается.

В целом, было заметно, что пик вечеринки уже прошел. «Мои» фрицы затеяли играть в фанты. Тут я тоже принял активное участие, кукарекал, забравшись на стол. Потом носил одну из девиц на плече, потом с другой танцевал что-то фривольное.

Даже утомился играть звезду вечеринки. Где там уже хреновые новости о ночной неудачной атаке с кучей жертв? Неужели так никто сюда и не придет, рассказать беспечным гулякам, что пока они тут развлекаются, их товарищи гибнут за дело Великого Рейха.

Наконец-то!..

В качестве гонца явился расхристанный шарфюрер. Явно из того самого боя. Но орать на всех не стал, направился сразу к клиенту Златы, который как раз, кажется, дозрел до состояния еще разок с ней уединиться. Оттащил того в угол и принялся эмоциональным шепотом излагать положение дел. Я напряг уши, но весь доклад целиком не услышал. Но фразы «попали в засаду», «заминированный дом» и «погибшие под завалами» там точно присутствовали. Есть!

Осоловелые глаза Вальдгюннер-как-его-там резко протрезвели. Он нахмурился, задал несколько резких по тону вопросов, но за шумом бордельхауса суть их я не разобрал. Потом отстранил шарфюрера и направился к выходу, отмахнувшись от Златы.

Я вышел на улицу и остановился рядом с той самой скамейкой. В руках дымящаяся сигарета — забрал у одного из фрицев. Он сидел на диване и клевал носом. А сигарета того и гляди упала бы на ковер. Вечеринка сама собой завершилась, ясен пень. Плохие новости довольно быстро сворачивают все веселье. Хлопнула дверь бордельхауса, ко мне подошла Злата, кутаясь в пальто.

— Пойдем домой, Саша, — сказала она устало. — Больше ведь тебе уже не нужно быть на людях?

Умничка она. Так быстро соображает, что даже страшно становится.

Явился на работу я, как ни в чем не бывало — к положенному часу, взял ключи от кабинета, топал по коридору, здороваясь со встречными. Естественно, там было нервно. Ну, конечно, ночные новости уже разлетелись. Но никто их особо не обсуждал, не принято было среди фрицев обсуждать свои прососы. Это победы они громко праздновали, а вот с поражениями совсем другая история.

Я подавил злорадную ухмылку и потупил глаза, чтобы никто не заметил их радостного блеска. Фрицы потихоньку начинали понимать, что стремительный захват Союза остался только в их влажных фантазиях, а война ни разу не похожа на развеселое сафари.

Я уселся на свое место и бросил взгляд на пустующий стол Марты. В который раз уже подумал, что скучаю. Скорее бы что ли моя неугомонная коллега поправилась и вернулась. Ну, если сегодня не придется с боем вырываться из Пскова, конечно. Ведь если граф решит, что я имею прямое отношение к ночному переполоху, то…

Ага, а вот и он. В соседнем кабинете послышались шаги. Я намеренно оставил дверь едва-едва приоткрытой, чтобы слышать, что там происходит.

Вот граф пересек комнату. Раздвинул шторы…

Снова шаги.

Скрипнули ножки его стула…

Я начал мысленно считать секунды. Если сейчас зазвучит музыка, значит все штатно, граф меня ни в чем не подозревает. А если зазвенит телефон, то…

— Герр граф! — некто вошел без стука. И голос звучит весьма протокольно. — Я бы хотел с вами поговорить.

— Герр штурмбаннфюрер? — удивленно отозвался граф. — Вообще-то я занят…

— Боюсь, вам придется отложить дела, — заявил визитер. Ага, кажется, я понял, кто это! Это Шпенглер, замглавы местного отделения СД. Пожилой мужик, худой, жилистый, с невыразительным лицом.

— Что вы имеете в виду, герр штурмбаннфюрер? — раздраженно спросил граф.

— Видите ли, герр граф, в последнее время ваши действия стали несколько… Нелогичными, — сказал Шпенглер. — Так что я хотел бы задать вам несколько вопросов, чтобы кое-что прояснить.

— Вы в чем-то меня подозреваете?! — возмутился граф. — А вам не кажется, что вы слишком много себе позволяете? Мои полномочия…

— Вот поэтому мы с вами и беседуем здесь, в вашем кабинете, — равнодушно проговорил Шпенглер. — В неформальной, так сказать, обстановке. Я присяду, вы не против?

— Присаживайтесь, — неприязненно бросил граф. — Но должен вас предупредить, что я не собираюсь посвящать вас во все детали своей работы…

— Герр граф, давайте я напомню вам, что произошло вчера вечером, — бесцеремонно перебил его Шпенглер. — В девятнадцать двадцать три вы явились в штаб СД с донесением о семье неких Мосензонов, скрывающихся, вот по этому адресу. Верно?

Молчание.

— Вы ведь уже знаете, что произошло ночью? — Шпенглер усмехнулся. — Что? Не знаете?

— Ночью я имею обыкновение спать, знаете ли, — в голосе графа уже слышалась нервозность.

— Мои люди попали в засаду, — сказал Шпенглер. — Один успел уйти и поднять тревогу. В ожесточенном бою погибло не менее тридцати наших солдат. И вас до сих пор удивляет, что я хотел бы услышать ваши объяснения?

— С кем именно был бой? — отрывисто бросил граф.

— С вашего позволения, вопросы задавать буду я, — отрезал Шпенглер. — Я жду ваших объяснений. Если вас ввели в заблуждение, то я хотел бы знать, кто именно.

Снова напряженное молчание. Но первым его нарушил граф.

— Это совсем не то, чем кажется, герр штурмбаннфюрер, — сказал он. — Какое-то нелепое совпадение…

— К вам вчера приходил русский посетитель, — произнес СД-шник. — Я бы хотел с ним побеседовать.

— В моем донесении было его имя и адрес, насколько я помню, — бросил граф. Напряженно звучит голос. Кажется, он не хочет говорить из-за меня за дверью. Или ему не хочется признаваться в своих подозрениях, или теперь это больше не подозрение, а уверенность, и графу не хочется делиться своим открытием с Шпенглером.

— Герр граф, в ваших интересах рассказать мне правду, — в голосе Шпенглера зазвучали металлические нотки. — Иначе я буду вынужден…

— Могу я закурить? — быстро спросил граф.

— Курите, конечно, — снисходительно позволил Шпенглер.

Чиркнула спичка. Из кабинета графа потянуло табачным дымом. Хрен знает, что там происходило, но разговор они не продолжали. Гробовая тишина. Как я ни напрягал слух, ничего не мог услышать. Может быть, граф прямо сейчас написал на листке бумаги, что вся эта затея с Мосензонами была постановкой чисто для того, чтобы подловить меня, и что, вон там, за дверью сидит самый настоящий резидент.

Когда в этой повисшей гробовой тишине вдруг затрезвонил телефон, я едва не подпрыгнул вместе со стулом. Твою мать… Похоже, что граф собирается меня сдать.

Вроде бы Шпенглер пришел один, тяжелых шагов его бравых ребят не было слышно. Значит, если махнуть в окно, то шансы уйти живым ненулевые. Но тогда это точно будет билет в один конец, обратной дороги не будет.

— Слушаю, герр граф, — спокойным голосом сказал я в телефон.

— Герр Алекс, зайдите ко мне, — сказала трубка в ответ.

Я шагнул к двери. Внешне совершенно спокойный, внутри — как туго скрученная пружина.

Быстрый взгляд на графа — тот нахмурился и смотрит в пол. В тонких пальцах дымится наполовину выкуренная сигарета.

Я сделал еще шаг вперед, опустил голову и незаметно посмотрел на Шпенглера.

Тот не проявил ко мне ровным счетом никакого интереса. Оглядел равнодушным взглядом и снова начал сверлить глазами графа.

— Герр Алекс, сегодня я уже не появлюсь, так что можешь идти домой, — сказал граф и безмятежно улыбнулся. — Нам с герром штурмбаннфюрером нужно кое-что обсудить.

Граф поднялся со стула. Шпенглер тоже. Граф шагнул ко мне, похлопал меня по плечу и зачем-то сунул в пальцы недокуренную сигарету.

— Герр граф? — подал голос я. — А что насчет завтра? И заданий, что вы оставили?

— Потом поговорим, герр Алекс, — ответил граф, и они направились к выходу. Я пошел за ними до самого крыльца, сохраняя растерянное выражение на лице. Проследил, как граф и Шпенглер сели в черный «мерседес» и укатили. Напоследок граф помахал мне рукой.

Дежа вю, бл*ха! Опять я стою на крыльце и держу в руке чужую дымящуюся сигарету. Только в этот раз крыльцо комендатуры, а не бордельхауса. Я проводил взглядом графа и вежливого до тошноты СД-шника. Граф был подчеркнуто расслаблен, улыбался. Значит, нервничает. Впрочем, на его месте я бы тоже нервничал. Правосудие в Рейхе весьма скорое и жестокое.

Н-да, ирония. Хотел подловить предателя, и так увлекся расставлением ловушек, что сам попал под подозрение.

Выкрутится.

Наверное…

Я бросил дымящийся бычок в урну и огляделся. Граф приказал мне топать домой. Время — еще даже полудня нет.

Домой я, конечно же, не пойду. Но и к складу этому загадочному пойти тоже не могу. При свете дня очень легко засветиться в неподходящем месте. Я решительно взялся за ручку двери и вернулся в кабинет. Задрот я, в конце концов, или нет? У меня там на столе лежит стопка документов, которые меня ждут. Еще какие-то музейные каталоги, бумаги, написанные от руки, которые нужно напечатать на машинке, пачка каких-то пожелтевших писем, которые мне граф еще вчера отдал на перевод. Ключ к какому-то кладу ищет, не иначе.

Я вернулся в кабинет и сел за свой стол. Разложил все, взялся за ручку и принялся переводить. Благо, мозги мне для этого напрягать не требуется, так что мог спокойно подумать. Янтарная комната может приехать в этот склад со дня на день. Неплохо бы этот момент отсечь. И что потом? Вот прибудут эти ящики здоровенные в Псков, и? Янтарная комната — это тебе не футлярчик с цацками, его вот так просто под рубашку не спрячешь. Там грузовики нужны, чтобы вывезти. Ну, допустим, Яшка отлично грузовик водит. Но…

Маркировку надо менять, вот что. И влезать в логистические документы, чтобы эти ящики под видом чего-то другого, погрузили, скажем, в вагон. А вагон потом отправить куда-нибудь, скажем…

— Тук-тук! — раздался над самым ухом воркующий голос Доминики. — Ты так заработался, что даже не слышал, как я в дверь стучала?

— Извини, дел просто невпроворот, — проворчал я, водя ручкой по бумаге. Тут все было честно. Я не завис, размышляя, я действительно продолжал заполнять таблицу экспонатов. «Ваза античная, терракота… Половник позолоченный… Фарфоровая фигурка птицы…»

— Я видела, что граф уходит с герром Шпенглером, — голос Доминики стал серьезным. — Значит тебе необязательно тут сидеть, ведь так? Вряд ли граф вернется в ближайшие несколько часов…

— Верно, необязательно, — кивнул я. — Но лучше сидеть здесь, чем дома.

Доминика быстро наклонилась и положила передо мной лист бумаги. Потом наклонилась ко мне и быстро прошептала на ухо:

— Жду тебя там через полчаса, — потом быстро выпрямилась. — Передашь герру графу, что я заходила. Мне нужна его экспертная помощь.

И она процокала каблучками к выходу. Оставив в комнате лишь шлейф ее тонких духов.

Глава 20

На листочке, что оставила Доминика нарисованы сапоги и… Хрен поймешь, что это. Палка с щетиной? Зубная щетка без ручки? Хм-м… Я повертел листок и так, и сяк, да это определено щетка! Типа, обувная… Ну, конечно, раз рядом сапожищи начертаны, точно обувная.

Выходит, что место встречи с Доминикой городская площадь. Ее символом давно уже стал смуглый чистильщик обуви, что полировал сапоги клиентов без выходных.

Рубин звезда… Знала бы Доминика, что он мой человек, когда назначала встречу рядом с ним.

До площади из комендатуры добрался минут за десять. Доминика, как раз восседала на колченогом табурете Рубина, а он колдовал над ее туфельками, недоумевая, что там можно чистить на идеально ухоженной коже лодочек. Но за работу взялся, ведь дама явно платежеспособная и улыбчивая. Подзатыльника не отвесит и копеечку даст.

Увидев меня, цыган чуть напрягся, думал, что я по его душу пришел. Я снял кепку и стал ей обмахиваться. Жары нет, но вроде как мух отгоняю. Это наш условный знак, означающий, что все пучком и сиди на жопе ровно. Расслабься.

Цыган выдохнул. Уловил мой взгляд, который я задержал на Доминике и все понял за кем я пришел. Ускорился и закончил с ее туфельками через минуту, не стал даму задерживать.

Та встала с табурета, одарила цыгана горстью монет (судя по лыбе Рубина, горсть оказалась приличная) и зашагала в сторону тенистой аллеи на краю площади. Я увязался за девушкой, попинавыя по дороге камешки и беззаботно сунув руки в карманы брюк. Тунеядец на прогулке, да и только.

Доминика остановилась и присела на скамейку под старой березой. Вытащила тонкую сигарету и закурила. Я сел рядом, но не вплотную, будто не с ней вовсе.

— К чему такие шпионские игры, — процедил я шепотом, почти не шевеля губами.

— У меня для тебя поручение, Алекс, — проговорила Доминика.

Готов поклясться, что губы у нее вообще не шевелились. Покруче чем у меня вышло. Ого… Вот это подготовка.

— Слушаю.

— Под этой скамейкой лежит дощечка… Ее нужно прицепить на тот вагон, который перевозит наш груз. Состав на станции остановился.

— Ты решила поменять маркировку вагона?

— Да… Это важно. Я отвлеку охрану, а ты все сделаешь. Я в тебя верю, Алекс…

— Ловко же ты мной распоряжаешься, согласия не спросила, а уже веришь в меня, — я сделал вид, что немного возмутился. Надо же было чуть повыделываться.

На самом деле Янтарка шла грузовиками, а что было в тех ящиках, что вместо Янтарной комнаты граф официально отправил из Царского села, я и сам не знал. Железки какие-нибудь, наверное. Или вообще булыжники и кирпичи.

— Нужно довести начатое до конца, — Доминика улыбнулась одним уголком рта.

— Ладно… — хотелось кивнуть, но вовремя сдержался. — Когда выдвигаться?

— Я пойду на станцию прямо сейчас, ты выдвигайся следом минут через пять. С охраной я разберусь, удачи тебе, Алекс.

— И тебе…

Доминика встала и ушла, а я сидел, болтал ногой и изображал праздного прохожего, который присел на лавку, чтобы поглазеть на дерущихся воробьев и проходящих фрау.

Удача явно мне понадобится. Присутствие посторонних на станции, где сгрудились проходные составы с оружием, амуницией и прочей тушенкой — каралось расстрелом. Сильно уж бдели фрицы за этим местом. Тут никакой пропуск, выписанный левой пяткой, не спасет. Если в городе я мог отбрехаться от любого патруля как переводчик самого графа, мол, простите, нажрался, заплутал, то на железнодорожной станции такое не прокатит. Туда так просто не попадешь, а если и попал, значит, ты либо диверсант, либо партизан.

Пора. Я уронил на землю монету и полез за ней под скамью. Выудил монету и заодно нужную дощечку. На ней значилась маркировка из цифр и непонятных аббревиатур, нанесенных черной краской через трафарет. Сунул табличку за пазуху и пошлепал в строну станции.

Попасть туда оказалось проще, чем я думал. Белый день на дворе, кругом немчура шныряет, вот и расслабилась охрана, да и собаки их сытые на солнышке задремали, шкурой подрагивая.

Я проскользнул на станцию, незаметно перемахнув через колючку, даже не зацепившись. Научился за время пребывания здесь быть почти невидимкой.

Спрыгнул с платформы и затерялся среди змеевидных составов. Пахло креозотом, ржавым железом и очередной интригой.

Так… Где этот товарняк? Логично предположить, что не в тупике, а на путях поближе к магистральным. Груз-то ценный на нем официально загружен.

Я вышел к основному пути, ныряя под вагонами карасиком.

Тюк! Тюк! — послышались стуки по металлу. Черт! Обходчик! Нырнул под вагон и притаился. Перед моим лицом встали стоптанные сапоги. Молоточек ударил по колесу, отдавая звоном в ушах. Что-то не понравилось обходчику, он стукнул еще. Может, я звук искажал своей тушкой. Подвинулся чуть дальше, но под локтями предательски зашуршал гравий.

Сапоги перед моим лицом замерли, раздумывая, что делать. Затем вдруг приняли горизонталь, опуская на землю их владельца. На меня уставилась бородатая пропитая морда.

Хвать! Я вцепился в бороду и притянул морду к себе.

— У-у! — завыла борода перегаром.

— Тихо ты! — прошипел я, прикрывая свое лицо другой рукой, чтобы харю мою не срисовал железнодорожник.

— Не убивай, я ничего не скажу, вот те крест! Пусти… У-у, больно!

— Если будешь вести себя тихо и покажешь мне, где состав из Царского села который пришел, то жить будешь.

— Так на соседнем пути он, аккурат за этим стоит.

Я отпустил бороду и выбрался из-под вагона:

— На немцев работаешь, падла?

— Мил человек, так я ж подрастрельный, если откажусь, то на тот свет отправят. Мало у них спецов по станции, не добровольно я пошел, под страхом смерти. Прости, а ты сам-то кто будешь? Из партизан, али из подполья?

— Со мной пойдешь, — отрезал я, будто не расслышал вопроса. — Чтобы я уверен в тебе был, потом отпущу.

— Спасибо, мил человек, дай бог тебе здоровичка, я за тебя вечерком чарку выпью. Чтоб этим фашистам пусто было! Только не взрывай ничего здесь прошу, меня же первого и вздернут.

— Не боись, отец… Просто прогуляемся до состава.

Я повернулся к обходчику спиной, решил его проверить. Он думал, что глаз на затылке у меня нет. Их действительно не было, но зато его силуэт четко отражался в отполированной цистерне, возле которой мы проходили. Я скосил взгляд на выпуклость металла. Вот обходчик бредет за мной. Вот подбирается ближе. Вот бесшумно замахивается кувалдой, метя мне в темечко.

Вот сука! Не люблю предателей и лицемеров.

Р-раз! Нырок в сторону, и кувалда беспомощно провалилась в пустоту, увлекая неуклюжее тело обходчика за собой.

Я резко развернулся и обхватил его шею, притягивая к себе и накинув гильотину. Сдавил так, что кувалда выпала из рук. Обходчик захрипел, даже пощады не смог попросить. Через полминуты вырубился, я душил еще с минуту, чтобы наверняка, и опустил обмякшее тело на землю.

Пусть валяется здесь. Труп найдут, следов побоев нет, удушение мягко через руку, тоже следов не оставляет, вскрывать его никто не будет, подумают, что сердце прихватило или другой геморрой приключился.

Я поспешил к соседнему составу. Вот и нужный вагон. Отогнул металлические крепления таблички на нем ножиком и вставил туда свою деревяшку. Запрессовал. Готово! Старую табличку сунул за пазуху. Дело сделано, теперь надо сообщить Доминике о проделанной работе.

Прокрался к сторожке, где дислоцировался дежурный патруль. Там возле нее на улице стояли двое — Доминика и фриц.

Я остановился у последнего вагона и встал так, чтобы ноги мои были скрыты за колесом. Приложил ладонь ко рту и тихонько мяукнул. Подал оговоренный сигнал того, что у меня все получилось. В принципе, моя миссия была выполнена. Во всяком случае, Доминика отдала мне указание сразу же уходить, чтобы случайно не привлечь лишнего внимания. Мол, дальше она сама справится. Вот только я не собирался выполнять ее инструкции дословно. Очень мне было любопытно посмотреть, что она собирается делать дальше.

— Ты такой милый, Герхарт, — проворковала Доминика и тихонько засмеялась. — С тобой так легко общаться. Знал бы ты, как утомляют официальные приемы, ох… Случайно не то слово скажешь, и все, репутации конец, зато сразу же сплетни, персуды, шепотки за спиной… Хочешь еще чаю?

— С удовольствием, фройляйн Радзивилл, — ответил охранник. — Странно, где же Ганс? Уже давно должен был вернуться…

— А я рада, что его нет, — заговорщическим тоном сказала Доминика. — Ведь если бы он был на месте, то мы бы не поговорили. И я ничего не узнала бы о твоей семье. И о собаке… Вуф-вуф! — они оба засмеялись. Н-да, хорошо быть красивой женщиной. В голосе этого самого Герхарта не ощущалось ни напряжения, ни тревоги. Хвост распушил, как павлин, и радуется. Уверен, уже мысленно себе представил, как он снимает с Доминики ее длинное шелковое платье с глубоким вырезом. Которым она, наверняка повернулась к нему со всех возможных ракурсов. Вообще-то ответственный караульный вообще не должен был трепаться с Доминикой. Особенно когда напарник отошел в сторонку отлить и не вернулся.

Кто-то еще ей помогает, это ясно как день. Когда она излагала мне план, я, разумеется, поинтересовался, куда денется второй охранник. «О нем позаботятся», — отмахнулась она. Собственно, еще и поэтому я не собирался выполнять ее распоряжение и уходить. Хотел увидеть тех, кто еще ей помогает. Потому что возможно именно им она и отдаст приказ устранить некоего герра Алекса Волкова, когда необходимость в его услугах пропадет.

— Гееерхарт! — пропела нежным голосом Доминика. — Я как-то не подумала, что ты и есть тот человек, который может мне помочь. Я собиралась утром сюда прийти, но раз уж я все равно здесь…

Ага, пани Радзивилл приступила к делу. Начала склонять караульного к еще одному нарушению устава. Я слушал, как она плетет свои словесные кружева и не мог не восхищаться. Она, конечно, сука та еще, но как она виртуозно владеет своим голосом! Она рассказала бесхитростному караульному слезную историю о том, как ужасная советская власть ограбила ее семью, как они вынуждены были бежать из охваченной гражданской войной России чуть ли не в последних трусах и с кулечком семечек. А всю их изумительную антикварную мебель растащили всякие быдланы. И что только сейчас удалось собрать любимый гарнитур отца и привезти его из Царского Села.

Караульный слушал, развесив уши. То просто молчал, то возмущенно мычал, когда требовалось, то поддакивал, когда Доминика разразилась проклятиями в адрес евреев, которые их ценную мебель растащили по своим квартирам, за что потом и получили по заслугам.

— Вот у меня тут транспортный лист, — щелкнул замочек сумочки, потом что-то зашелестело. — Герр Зиверс сам подписал, чтобы точно не было никакой путаницы! Тут написано, что вещи моей семьи упаковали и погрузили в вагон с… Никогда не умела читать маркировку! Сто двенадцать… Это какое-то слово или просто буквы?

— Давайте я посмотрю, фройляйн Радзивилл! — любезно предложил свои услуги Герхарт. — Я немного понимаю в этом…

— Мне клятвенно пообещали, что вагон отправится в Таллинн, — сказала Доминика. — Вот тут в транспортном листе есть…

— Да-да, я вижу! — важно проговорил Герхарт.

— Я так волнуюсь, — промурлыкала Доминика. — Я ведь так до сих пор и не увидела вещи нашей семьи. А если там что-то напутали?

— У нас все четко, фройляйн Радзивилл, — еще более важным и самодовольным тоном сказал караульный. — Никакой путаницы быть не может. Все перемещения записываются в журнал, так что…

— То есть, по вот этому коду ты прямо сейчас можешь быстро и легко найти этот вагон? — в голосе Доминики восхищение, которого она явно не испытывает. Но дурачок-Герхарт, ясен пень, подвоха никакого не ощущает. Хотя, честно говоря, не понимаю, чего она хочет.

— Разумеется! — заявил караульный.

— Гееерхарт… — с придыханием проворковала Доминика. — Ты просто невероятно умный! Может мы с тобой прогуляемся до этого вагона, чтобы я хоть одним глазком могла взглянуть на свои вещи до того, как они уедут в Таллинн?

— Но я не могу покинуть пост, фройляйн Радзивилл… — уже без уверенности ответил караульный. Даже, я бы сказал, промямлил.

— Ох, прости, милый, я совсем забыла, что ты на службе, — Доминика одобряюще рассмеялась. — Мы так хорошо с тобой болтали, что мне на секунду показалось… Прости, Герхарт, это была неуместная просьба. Я приду завтра и поговорю с… Кто тут распоряжается?

— Фройляйн Радзивилл… — замялся Герхарт.

— Я уже просила назвать меня Доминикой, — с укором промурлыкала хитрая пани.

— Да-да, Доминика, — быстро проговорил караульный. — Да где же, наконец, этот Ганс?!

— Милый, не волнуйся, я уже ухожу, — сказала Доминика. — Спасибо тебе за беседу…

— Да черт с ним! — воскликнул Герхарт. — В конце концов, Ганс без зазрения совести покинул пост. Никто не узнает, если я отойду на несколько минут… Пойдемте, фройляйн Рад… Доминика. Найдем ваш вагон!

— Восхитительно… — волнующим шепотом сказала Доминика.

Ага, надо перемещаться в другое укрытие, двинулись они как раз в мою сторону.

Я скользнул через рельсу и оказался под «брюхом» товарного вагона. Две пары ног «сладкой парочки» прошагали мимо, ослепленный и оглушенный Доминикой караульный меня не заметил. Доминика, впрочем, тоже.

— Вот состав, который завтра отправится в Таллинн, — уже в отдалении раздался голос Герхарта. — Семь вагонов, один из них ваш…

Некоторое время продлилось молчание, которое нарушали только похрустывающие на щебне шаги.

— Странно… — голос Герхарта. — Согласно транспортному листу, он должен быть здесь.

— Как же так… — Доминика всхлипнула. — Неужели он где-то потерялся? Может быть, это ужасные русские партизаны взорвали поезд?

— Я уверен, что все в порядке, — сказал Герхарт. — Просто вагон прицепят к составу утром.

— Но где же он сам? — воскликнула Доминика. — Он уже давно должен быть здесь, но его нет!

— Не волнуйтесь, Доминика, сейчас мы его найдем, — самоуверенно заявил караульный. — В депо не очень много вагонов, и нам не составит труда пройтись вдоль них всех и посмотреть маркировку. И если правда возникла путаница, я клянусь, что прослежу, чтобы утром все было в порядке.

— Ты мой герой, Герхарт! — выдохнула Доминика.

Я выбрался из-под вагона и бесшумно проскользил вдоль состава с противоположной стороны и от Доминики с Герхартом, и от прожектора. Не сказал бы, что на путях Псковского вокзала было очень уж мало вагонов… Зато у хитрого Герхарта, будет больше времени на прогулку с Доминикой. А может даже и руками потрогать, если она вдруг споткнется…

— Я же говорил! — радостно воскликнул Герхарт через некоторое время. — Вот этот самый вагон. Просто небольшая путаница, и все. Перед отправкой все проверят, и…

— Ой! — в полумраке мне было отчетливо видно, как силуэт Доминики вздрогнул и девушка упала на руки караульного. Как бы неожиданно споткнувшись. — Я такая неловкая… И еще эти каблуки!

Было заметно, что Герхарт не торопится выпускать девушку из рук. Да и она не спешила. Явно затем, чтобы мозги Герхарта вообще перестали соображать, и он согласился сделать то, о чем она сейчас попросит.

— Милый, а можно хотя бы одним глазком посмотреть… — сказала она и замолчала. — Нет-нет, не могу тебя об этом просить! Здесь же замок, у тебя же не может быть ключа…

Хм, а ведь смену именно этого парня она неслучайно выбрала… Похоже, у этого фрица рыльце-то в пушку… И еще она явно не доверяет мне на все сто. Решила проверить, действительно ли в этих ящиках янтарная комната. Хорошо, что я не сделал, как с самого начала собирался — просто воткнуть табличку в первый попавшийся вагон, даже не разбираясь, что в нем. У этого-то точно внутри те самые ящики с той самой маркировкой. Как две капли воды похожие на настоящие. Надеюсь, этого ей будет достаточно…

— У всех свои секреты, милая, — уже совершенно другим тоном проговорил Герхарт, все еще сжимая Доминику в объятиях. — Если дама хочет, то я могу открыть этот несчастный вагон.

— О Гееерхарт! — пропела Доминика. — Ты не представляешь, как много это для меня значит…

Фриц неохотно убрал руки с талии девушки и чем-то забренчал. Раздался металлический лязг, а потом звук отодвигаемой двери товарного вагона.

— Темно… — прошептала Доминика.

— Сейчас, секунду, — пробурчал Герхарт. Включился фонарик. — Ящики… Я думал, что здесь должна быть мебель…

— Вещи очень ценные, так что их упаковали, чтобы они при транспортировке не повредились, — сказала Доминика. — Поможешь мне?

Герхарт легко подхватил Доминику и подсадил, чтобы она забралась в вагон. Запрыгнул следом за ней.

Бл*ха, надо бы поближе подобраться, теперь ни черта не слышно!

Я замер, вжавшись в стену вагона. Шаги. Кто-то приближается. Осторожно, стараясь не шуметь. Я быстро «просканировал» с какой стороны. Ага, меня пока этому «некту» не должно быть видно, так что успею!

Я снова нырнул под поезд и замер. Приближался явно не один человек, а двое или трое. Кто это еще такие? Загадочные подручные Доминики, которые «позаботились» о Гансе, чтобы тот подольше не вернулся? Проверяющие? Или к игре в янтарную комнату подключились новые действующие лица?

Глава 21

Все-таки трое… Увидеть я их смог мельком, сильно высовываться как-то не хотелось. Пижонски одетые типы, ряшки сытые, пиджаки, галифе, сапоги начищенные, будто только что от Рубина с площади пришли. У одного на башке шляпа, двое других в картузах. Один «картуз» с обрезом. У всех троих на рукавах — белые повязки. Полицаи из местных. Или из белоэмигрантов недавно прибывших.

— Ба! Вот так встреча! — фальшиво удивился «шляпа», подергивая развесистыми рыжими усами. — А кто это у нас тут такой красивый?

Говорил по-русски, потом перешел на немецкий. Беглый, но с сильным акцентом.

— Хер Герхарт, рад видеть! А что это ты так побледнел? — снова перешел на русский, обращаясь уже к своим. — Гляньте на эту рожу, а?

— Вы немного… Эээ… Не вовремя… — промямлил фриц.

— Тю! — «шляпа» хохотнул. — Чегой-то? А по мне так очень даже вовремя. Ты как раз с поста ушел, да и свидетелей рядом что-то не наблюдаю. Или ты красотули этой стесняешься?

Доминика молчала. Я пока не очень понимал, что происходит, и кто это вообще такие. Может ее подручные, и все это входит в ее план. А может и нештатная ситуация. Вмешиваться я в любом случае не собирался.

— Вам нельзя здесь находиться, — неуверенно сказал Герхарт.

— Так давай, труби тревогу, что же ты мнешься, как институтка какая, — «шляпа» снова заржал. Два «картуза» подхватили. — Ага, не хочешь. Понимаешь, сучий потрох, что под трибунал пойдешь за милую душу.

Говорил «шляпа» на причудливой смеси русского и немецкого, перескакивая в самых неожиданных местах. Но Герхарт явно все понимал. Если не дословно, то суть в целом улавливал. И ситуация эта его ничуть не удивила. Хоть и очень расстроила, судя по тону.

— Захар, я как раз собирался с тобой встретиться… — сказал он.

— Да что ты говоришь! — издевательски протянул «шляпа». — И что же за непреодолимые препятствия тебе помешали? Молчишь? Думал, что можно чужие денежки взять, а товар замышить? Не пройдет у тебя этот номер, немчура ушастая!

— Я не понимаю… — замямлил Герхарт.

— Все ты понимаешь, сучий потрох, — «шляпа» сплюнул.

— Я верну деньги, — заикаясь, сказал фриц.

— Ой, не смеши мою бабушку, — хмыкнул «шляпа». — А возьмешь ты их откуда? Ты же третьего дня все до копейки просадил. Думал, мы не узнаем, да?

Повисло молчание, которое нарушалось только каким-то металлическим постукиванием. Наверное, у одного из них был нож, он им игрался и стучал по металлической пряжке на поясе.

— Товар где? — резко спросил «шляпа». — Где товар, сучонок?!

— Господа, — подала вдруг свой бархатный голос Доминика. — Я понимаю, что у вас серьезный разговор к Герхарту, но может быть, вы отложите его ненадолго?

— Ммм, кто это у нас тут? — мгновенно переключился на нее «шляпа». — Экая краля нашему херу перепала, посмотрите-ка!

Троица снова заржала.

— Кажись они тут собирались… Гхм… Предаться неким утехам? — сказал один из «картузов» по-русски. — Глянь, Захар. Вагон открыли, чтобы уединиться.

— Баловник наш немчонок, точно! — подхватил «шляпа». — Что ж ты, бестолочь, этакую кралю собрался в вагоне пользовать, а? Такую синьориту-маргариту по шелковым простыням надо валять, а не по доскам грязным!

— Захар, а может мы, того… Ну, этого… Кралю его разложим по-свойски? — заговорил второй «картуз». — Раз уж он с товаром нас прокатил, так значит нам можно на кобылке его покататься. А?

— Хм… Есть резон… — задумчиво проговорил «шляпа».

— Я отлично понимаю по-русски, — холодным тоном проговорила Доминика. Голос ее подрагивал от ярости. М-да, что-то не похоже, что все идет по ее плану. — Вы хоть знаете, кто я такая?

— Да нам дела нет, кто ты такая, фифа, — нимало не смутившись, отрезал «шляпа». — Нет-нет, лапуля, куда это ты собралась? Ты сейчас поработаешь немного за долги своего фрица, может у него наконец-то в мозгах что-то прояснится, что обещания свои надо выполнять!

— Отпусти меня! — прошипела Доминика и наградила «шляпу» замысловатым многоэтажным ругательством. Ого, какие у нас слова знает утонченная аристократка пани Радзивилл… Вот теперь я точно был уверен, что никакой постановкой рядом с вагонами и не пахнет. Послышались звуки борьбы, пара увесистых плюх, которые неизвестно кто и кому нанес. Искушение посмотреть глазами на сцену было велико, но здравый рассудок пока что был сильнее любопытства.

— Лежать, гад! — не понял, кто из троицы белоповязочников это сказал, но обращался он явно к Герхарту. — И голову подними, смотреть будешь. И учиться.

Снова ржач, теперь уже сальный такой. Троица предвкушала, как они будут трахать Доминику. Раздался треск рвущейся ткани. Потом снова какая-то возня. Потом один из белоповязочников вскрикнул.

— Кусается, сучка! — ухмыльнувшись, сказал он. — Поздно вырываться!

Я испытывал смешанные чувства. Руки чесались вмешаться и передушить эту мразотную троицу. Каких-то особых чувств к Доминике я не питал, но оставлять ее в руках у насильников не хотелось. С другой стороны — если вмешаюсь, то мало того, что выдам, что указание ее не выполнил — не смылся после замены таблички, так еще и рискую вообще всем. Вся моя конспирация может полететь к чертям собачьим, если до графа дойдет информация, что я оказался каким-то боком замешан в возню вокруг янтарной комнаты.

Но как же хотелось этих гадов придушить…

— А можа мы этому херу хер отрежем, а? — предложил вдруг второй «картуз». — Он ему все равно без надобности…

Сказал он это по-русски, но фриц понял, о чем идет речь. И почему-то даже принял это за чистую монету. Снова раздалась возня, азартное «хэканье», несколько глухих ударов.

— В этом вагоне ее антикварная мебель! — вдруг выкрикнул Герхарт. — Богатства семьи она вывозит!

— Да заткнись ты, слушать тебя тошно уже! — перебил его один из «картузов».

— Нет-нет, подожи, Савва! — вмешался «шляпа». — Что ты там мяучешь про антиквариат?

— Советы у пани Радзивилл целое состояние украли, — торопливо, проглатывая слова, начал говорить Герхарт. — Растащили, как галки, по всему Царскому Селу. И вот теперь ее богатство герр Зиверс собрал в вагон и отправил… Куда-то… В Таллинн!

— Заткнись, идиот! — прошипела Доминика.

Но Герхарта было уже не остановить. Он говорил быстро, из него внезапно посыпались подробности про именные подсвечники и столовое серебро, про хрустальную люстру работы какого-то там мастера, про мебельные гарнитуры с шелковой обивкой. Бл*ха, уверенно так шпарит, будто Доминика и в самом деле ему про это все богатство рассказывала.

— Забирайте, и мы в расчете, — выдохнул Герхарт.

Повисло молчание. Многозначительное такое. Там явно были какие-то взгляды и жесты, которых мне видно, разумеется, не было.

Твою мать, вот реально, хрен знает, кто там больший мудак. Русские жулики-полицаи, собиравшиеся изнасиловать Доминику. Или этот хитрожопый охранник. Так разбрасываться чужими ценностями можно только в одном случае — он не планирует оставлять Доминику в живых. Потому что стоит ей дойти до своего покровителя Зиверса, и от Герхарта этого даже воспоминаний не останется.

— Чем докажешь, что ценности тут? — спросил «шляпа».

— Так открыт же вагон! — в голосе Герхарта зазвучали истерические нотки. — Можно один ящик вскрыть и проверить. Послушайте, этот вагон утром будет перецеплен на другой состав, я прослежу, чтобы последним. И на втором перегоне…

— Заткнись, — бросил «шляпа». — Мне эта затея кажется со всех сторон дурацкой, но давай посмотрим, что там за антиквариат…

Раздались шаги по деревянному полу вагона. Стук. Ну да, даже смотреть не обязательно, чтобы представить, что именно означают все эти звуки.

Вот «шляпа» прошелся вдоль одного из ящиков. Вот постучал по деревянной стенке, потом приложил к ней ухо. Хрен знает, зачем. Может и не прикладывал, но почему-то мне этот жест показался подходящим для этого Захара.

— Как бы так сподручнее его открыть… — пробормотал он. Что-то тихонько треснуло.

— Вон тама стрелочка! — сказал один из «картузов».

— Ага, вижу… — сказал «шляпа».

Снова раздался треск, только теперь более резкий. С сухим щелчком сломалась какая-то деревяшка. Скрип выдираемых из дерева гвоздей…

Глухой хлопок. Громкое шипение, будто десять чайников вскипели одновременно.

И вот тут «шляпа» заорал. Дико, нечеловечески и очень громко. Правда, недолго. Вопль очень быстро превратился в хриплый удушающий кашель.

Мои ноздри защекотал знакомый-незнакомый запах. Будто на горячем асфальте кто-то раздавил головку чеснока.

Рефлексы сработали даже быстрее, чем до мозга дошло, что там сейчас случилось. Не раздумывая, длинным прыжком я сиганул под соседний поезд, перекатился, выскочил с другой стороны и помчал со всех ног между составами.

До свиста ветра в ушах, не заморачиваясь на бесшумность шага.

Главное, чтобы быстрее расползающейся из ящика-ловушки отравы.

Горчичный газ, вот что это такое. Ползучая отрава, от которой не поможет ни один противогаз, потому что кожу эта дрянь разъедает ничуть не хуже, чем дыхательные пути. «Шляпа» точно не жилец, остальные — как повезет. Понятия не имею, как именно граф устроил свою ловушку, и сколько отравы выплеснулось из ящика.

Остановился я только когда скатился кубарем к берегу Псковы. Зачерпнул воды, выплеснул в лицо. Потом еще и еще. Прополоскал рот, промыл на всякий случай нос и глаза.

Перевел дух.

Несколько раз сжал и разжал кулаки. Сосчитал до десяти, унимая колотящееся сердце.

Ушел. Не зацепило.

Кожу все-таки пощипывало, я отряхнулся и побрел в сторону дома. В голове крутилась мысль, что ловушка графа сработала. Ай да хитрец, сукин он сын. Выкрутится ли теперь Доминика? Утечка боевого газа на станции вряд ли останется незаметной. Девушка не должна слишком пострадать физически, она стояла подальше других от распахнутого вагона, но ее, однозначно, могло зацепить. Тот, кто в первых рядах был — явно не жилец, легкие склеил в жутких мучениях, туда им и дорога. Но Доминика хитрая и умная стерва, уверен, что выпутается. Не удивлюсь, если всех там как-нибудь под шумок прикончит и ускользнет.

Как ни крути, она мне еще понадобится. Идеально подходит на роль «отвлекашки» для графа. Она охотится на Янтарную комнату, а граф расставляет на нее ловушки. Когда два хитрожопых хищника заняты друг другом, меня могут и не заметить. А сейчас — это самое главное. То, к чему я шел все эти дни и месяцы — теперь так близко, что, кажется, руку только протяни…

Я уже даже не рассматривал спасение Янтарной комнаты, как мой билет для легализации в СССР. Свыкся уже, что свой среди чужих и чужой среди Советов.

Просто, что бы я ни делал, это тут же находит отклик в будущем. Теперь я это точно знал, хоть и видел все эти изменения через дымку сна. Но я определенно менял будущее. Задача норме р-раз — спасти Янтарную комнату, а потом?… Что потом? Искать новую цель? А что ее искать, вот же она, на поверхности лежит, смотрит на меня и улыбается. Цель сурова и проста, как моя прошлая жизнь — я должен бить захватчиков и приблизить Победу. Иначе для чего я еще здесь?

Дошел до дома Марфы. Поднялся к себе, хотел толкнуть дверь, но глаз привычно зацепился за сторожок. Вернее, его отсутствие — не было обгорелой спички заткнутой за ржавую дверную петлю, рассыпалась. Это означало одно, что кто-то зашел ко мне в комнату.

Такой сторожок я всегда выставлял, особенно сейчас, нужно быть очень аккуратным. Получается, что в моей берлоге кто-то сидит и поджидает меня. Если бы это были СД-шники, они взяли бы меня прямо на входе, не прячась, целой когортой. Со стволами, выкриками и прочими мордобитиями. А внутри сидит либо друг, либо тот, кто пришел меня убить. Неужели Доминике я теперь стал не нужен, и она послала по мою душу убийцу? Вот сучка, а у меня еще кулаки за нее чесались и душа побаливала. Ладно, сейчас проверим.

Я вытащил из сапога заточку. Громко покашлял, матюгнулся, мол, забыл что-то на кухне и потопал вниз. Громко бухая по ступенькам каблуками.

Спустился, спешно скинул сапоги и бесшумно по кошачьи босой поднялся наверх. Ступеньки родненькие не скрипнули, я в них в последнее время периодически гвоздочки подбивал плотнее и воду на доски плескал, чтобы не ссыхались, разбухали и не скрипели. Марфа постоянно на меня ворчала, мол, безрукий, опять воды разлил, невдомек старухе, что ступеньки должны скрипеть только тогда, когда я этого захочу.

Резко распахнул дверь и очутился в своей каморке. Замахнулся заточкой, но рука остановилась на полпути, в метре от перепуганной рожи Рубина, который вальяжно расселся на моем топчане.

— Ты чего дядь Саш? Убить меня хотел? — выдохнул цыган.

— Фух… Предупреждать надо, что в гости заявишься. Если ты ко мне пришел, кирпичик тот, что за балкой спрятан, выставлять на видное место должен на чердаке, как договаривались.

— Прости, дядь Саш, из головы вылетело, злой я сегодня злой, как черт, — скрипнул зубами цыган. — Обидели меня знатно.

— А чего так? — только сейчас я заметил фингал под глазом у Рубина. — Звездюля получил? Кто тебя так?

— Да полицай один в шляпе приблатненной, сука! Не заплатил мне, и я ему, как полагается, на спину плюнул, а он возьми и обернись в этот момент. Я, конечно, отбрехаться пытался, мол, господин хороший, это я в голубя плевал, что возле меня трется и гадит на мое место рабочее. Но он мне в глаз кулаком зарядил и сказал, что в комендатуру доложит, чтобы меня с площади убрали. Вот такие дела, дядь Саша. Не будет скоро у нас с тобой этой точки, где вся праздная братия и шушера на виду. Эх, жаль… И работы у меня не будет.

— А что за полицай? — спросил я. — В шляпе говоришь?

— Ага, и в костюмчике в фраерском не затасканном. Усищи, как у бора, только рыжие и плетьми висят.

— Ясно, никуда он жаловаться не пойдет, легкие он сегодня выплюнул, — улыбнулся я и рассказал Рубину про случай на станции.

Цыган обрадовался, кулаки сжал, прошипел, что чертяке в ад прямая дорожка и пожелал ему вдобавок мучительной смерти.

— А ты чего пришел-то? — вывел я его из думок о свершившейся сладкой мести.

— Ты сказал мне за складом номер шесть поглядывать, где мы с тобой часового прихлопнули, — Рубин перешел на шепот. — Там немцев понагнали сегодня с утра, что-то явно намечается.

— Пошли, понаблюдаем издалека, — кивнул я и вышел из каморки.

Рубин поперся за мной.

— Куда, блин? — шикнул я на него. — Выходи, как пришел.

— Ладно, — вздохнул цыган и полез в окошко на чердаке, ворча под нос, что о доски и колючее дерево всю одёжу себе уже изорвал.

Встретились с ним в условленном месте через квартал от дома Марфы и пошлепали к реке в строну склада, который числился как продовольственный. Вышли на набережную, и дальше праздно-прогулочным шагом направились в сторону таинственного строения.

Еще издалека я заприметил усиление охраны. Вместо одного часового целое отделение с карабинами выставлено. Из старших никого не видно, все рядовые и один унтер.

Дорога обруливала склад, мы прошли мимо него, когда сзади послышался гул грузовиков.

— Не верти башкой, — прошипел я. — Не оборачивайся.

Мы углубились в кусты, через которые проходила тропинка, ведущая к пристани, и притаились в зарослях.

Я выглянул в сторону склада. Три грузовика подъехали к воротам. Готов поклясться, что это те самые машины, которые я видел в Царском селе, когда граф ликвидировал водителей и посадил за руль лжефрицев. Ага… Птичка в клетке, вот и груз пожаловал. Машины остановились, следом откуда-то вырулил горбатый черный Мерседес. Двери его распахнулись, и оттуда выскочил тип в гражданском. Морда, как кирпич, угловатая и шершавая. Взгляд пронзительный и тяжелый. Первый раз его вижу, вроде. Это что еще за тип?

Присутствующие отдали ему воинское приветствие, а один из них слишком громко назвал его имя — герр Мориц.

Твою дивизию… Это же тот тип, что приходил к графу сразу после погрузки Янтарной комнаты, когда я прятался в куче мусора возле свеже убиенных водил. Тогда лица я его, естественно, не разглядел, но вот имя хорошо запомнил.

Глава 22

«Что-то ты нервный стал в последнее время, дядя Саша», — сказал я сам себе, поднимаясь на крыльцо комендатуры на деревянных ногах. Делать вид, что все в порядке с каждым днем становится все труднее и труднее. Ощущение, что я иду по чертовски тонкому льду уже не просто нозило, а прямо-таки долбило по темечку кувалдой.

Кивнул скучающему караульному, вежливо раскланялся в коридоре со всеми встречными, проскользнул в свою каморку, сел за стол и перевел дух. В леса тебе надо, дядя Саша. Партизанить, взрывчатку на пути подкладывать, диверсии устраивать. А резидентура все-таки не совсем моя специальность. До всяких там нервных срывов мне еще далеко, конечно…

Я мысленно отвесил себе подзатыльник и разложил бумаги, которые мне еще с вечера граф на стол положил. Привычные уже каталоги-реестры, схемы какие-то… А это еще что? Письма как будто. Целая пачка.

«Уважаемый военный комендант г. Пскова! Спешу довести до вашего сведения, что моя соседка Глафира Кузько скрывает в своем погребе неучтенуых солений сорок семь банок… бла-бла-бла…».

«Хочу доложить на Грищенского Михаила Степановича, что тот надысь вечером ругал матерно мужичков, что за провиантом приходили…»

«…в доме одиннадцать по улице Тополиной проживает три неустановленных лица без должным образом оформленных документов…»

Твою мать… Доносы это. Видать граф по дружбе предложил мои услуги кому-то из полицаев. И тут их, судя по толщине пачки, где-то десятка три.

Стало муторно и противно.

Да что ж вы за люди-то такие? Захотелось смять всю пачку разом и швырнуть в мусорную корзину. Бл*ха, эти люди что, настолько тупые, что до сих пор не понимают, что своими вот этими писульками смертный приговор подписывают?

Квартирный вопрос только испортил их, ага.

Сортирный вопрос их испортил, а не квартирный. Все никак не могут научиться не срать там же, где живут…

В глазах защипало. И в горле запершило. Все-таки успел вчера хапнуть отравы немного. Садняще-жгучее ощущение то накатывало, то проходило. Утром было почти незаметно, а сейчас усилилось. Наверное, из-за тепла. Здесь в комендатуре теплее, чем у Марфы.

Браться за перевод этой погани не хотелось, поэтому я прислушался к тому, что происходит в кабинете графа. Сегодня он был предсказуемо возбужденным. Завел, было, свою шарманку, но быстро выключил, не дослушав до конца арию. Ходил из угла в угол. Грохотал ящиками.

Ему наверняка доложили о том, что его ловушка сработала. Вопрос в том, на кого он ее расставлял… Только мне было известно о трех комплектах ящиков, приехавших из Царского Села. Я точно знал, который из них настоящий… Впрочем…

Я тряхнул головой, встал тихонько из-за стола и подошел к двери графа. Присел, прислушался.

Ага, кто-то к нему заявился. Правда, пока не слышно, о чем говорят. Вполголоса бормочут.

Тут зазвенел телефон на столе у Марты.

Бл*яха… Я рванул трубку, откашлялся и браво ответил.

— Слушаю, герр граф!

— Зайдите ко мне, герр Алекс! — скомандовала трубка.

— Яволь, герр граф… — натянув на лицо маску энтузиазма и рабочего рвения, я двинул в кабинет графа. Его посетитель стоял спиной ко мне и смотрел в окно. Кто такой — хрен знает. Форма серая, как у всех, погоны и петлицы с этой стороны не видно.

Я выслушал инструкции графа, совершенно не испытывая того энтузиазма, который изображал. Он явно меня выпроваживал по всяким несущественным делам и поручениями. В архив, в канцелярию, потом снова в архив. Найти папку, найти документ, потом поступить в распоряжение герра Ульриха. Вот точно, герр Ульрих прямо-таки мечтает, чтобы я топтался в его пыльном царстве и лез наводить порядок на полках…

Но что делать, задача ясна — топай, дядя Саша, отсюда. Нечего греть уши в графских разговорах.

Я вернулся в свою каморку, сложил бумаги обратно в лоток и вышел. Не особо торопясь, пошел в архив. По дороге заглянул в буфет. Хоть послушаю, что говорят про вчерашнее происшествие на вокзале. Все-таки утечка отравляющих веществ, не хухры-мухры!

Но неожиданно главной темой дня оказалось другое.

Сегодня утром одного из пропагандонов, заместителя отдела пропаганды, оберштурмфюрера СС Леммана нашли убитым в собственной квартире. И не просто убитым, а весьма даже ритуально — голого, с выпущенными кишками, а вокруг кровью символы нарисованы.

«У меня подражатель появился?» — мысленно усмехнулся я, прихлебывая чай и развесив уши.

Нашла тело горничная, подняла крик. Прибежавшие патрульные, не разобравшись, чуть бедную женщину прикладами не забили. Немецкого тетка не знала, объясниться толком не могла. И если бы соседи Леммана рьяных патрульных не оттащили, то фиг бы они от нее отстали. Потом набежали СД-шники, попытались тут же это дело засекретить, но какое там! Слишком много народу уже успели посмотреть на голое растерзанное тело.

Комендатурские бездельники сходились на том, что это вервольф опять начал хулиганить. Хотя кое-кто и высказывался, что, мол, почерк не его. Тот вольфсангели на лбу рисует и следы когтей на голой груди. А тут — труп голый, причиндалы отрезаны, живот вспорот. И не руны, а загогулины какие-то странные нарисованы.

Допил чай, вышел из буфета в задумчивости. Может, имеет смысл поплотнее заняться этим убийством? Если подражатель, то можем и сработаться…

От архивной пыли мне стало дурно. Приступы удушливого кашля накрывали, из носа текло. Даже старый пень Ульрих сочувствовать принялся. И кивал понимающе. Мол, точно-точно, холодает. Теплее одеваться надо, а то того и гляди воспаление легких подхватишь.

Посоветовал зайти к кастеляну и получить зимнюю одежду, раз такое дело.

Надо бы получить, это правда.

Но отпускать меня старый хрыч все равно не торопился, пока я не переложил и не разобрал все папки, которые было нужно.

Сбежать от него удалось только к обеду.

По дороге в столовую зарулил в уборную, умылся еще раз тщательно. Бл*ха, хренов газ! Зацепило совсем чуть-чуть ведь, я рванул оттуда, едва запах учуял, и все равно…

Посмотрел на себя в зеркало. Ну, такое себе. Нос опухший, глаза красные. Ну хоть волдырей нет. Значит скоро в норму приду. Наверное. Не случалось мне как-то раньше попадать под действие боевых отравляющих веществ, читал только.

А вот в столовой как раз обсуждали происшествие на вокзале. И судя по пересудам, скопытились двое из тех гадов и Герхарт. Во всяком случае, трупов там нашли три. И сейчас место оцепили, засыпали все хлорной известью, а про причины происшествия никто толком не знал. Кто-то говорил, что это советские диверсанты на вокзал приволокли цистерну с отравой, кто-то с этим спорил, но никаких внятных версий о том, откуда взялся иприт на вокзале, ни у кого не было. Во всяком случае, имя графа ни разу не прозвучало.

Граф что-то мутит непонятное. Даже при том, что он меня старательно весь день сегодня гонял по разным поручениям, я успел заметить как минимум четверых посетителей. Двое были в форме, двое в гражданском. Кто такие — хрен знает, подслушать разговор мне ни разу не удалось.

Я вышел на крыльцо и остановился. До конца рабочего дня оставался еще час, но граф отправил меня домой под тем предлогом, что все срочные дела закончились, а раз я плохо себя чувствую, то мне надо действительно получить зимний комплект одежды и пойти домой отлежаться.

На складе мне выдали шинель без всяких опознавательных знаков, шапку и два комплекта теплого белья с начесом. Это все было, конечно, очень кстати. Зима, как говорится, близко. А я как-то сконцентрировался только на одной задаче, и так далеко пока не заглядывал.

— О, привет Алекс! Рад видеть! — на крыльцо вышел один из моих собутыльников-фрицев. Хлопнул меня по плечу, полез в карман за портсигаром. — Зайдешь сегодня в бар? Мы собирались перекинуться в картишки…

— Сегодня я пас, Ганс — я покачал головой и пошмыгал носом. — Простыл, надо бы отлежаться.

— Сочувствую, — Ганс покачал головой и посмотрел на меня с сожалением. Я мысленно скривился. Это их немецкое «сочувствую» мало того, что звучит по-другому, оно как-то даже и не ощущается как сопереживание. Фриц говорит «сочувствую» как обычное вежливое «привет», не больше. И не то, чтобы мне очень хотелось сопереживания этого «истинного арийца» в форме цвета «фельдграу». Просто накопилось что-то нервного раздражения за сегодня.

— От простуды хорошо помогает пивной пунш, — Ганс картинно выпустил изо рта клуб табачного дыма и назидательно продолжил. — И нужно побольше гулять на свежем воздухе!

— Учту, — сухо кивнул я.

— Кстати, ты слышал про фройляйн Радзивилл? — вдруг сказал он.

— Радзивилл? — переспросил я. На самом деле от неожиданности, но быстро сделал такое лицо, будто не вполне понимаю, о ком Ганс говорит.

— Ну да, Радзивилл, — он покивал и изобразил двумя руками очертания женской фигуры. — Красотка-полячка, любовница Зиверса. Знаешь такую?

— А, да, я ее видел, конечно, — и закивал головой, как китайский болванчик. — И что с ней?

— Говорят, что она тоже заболела, — сказал Ганс. — Воспаление легких или туберкулез. Зиверс к ней сразу трех докторов пригнал. И еще сиделку. Тоже трех. Пообещал, что если ее не вылечат, он их всех своими руками удушит.

«Выжила значит Доминика», — мысленно отметил я. Крепкая дамочка, хоть и выглядит хрупкой. Такие так просто не погибают.

Я торопливо попрощался с Гансом и зашагал в сторону дома. Раз не выгорело проследить за графом сегодня, надо заняться другими делами.

Первым делом надо Рубина на площади навестить. Узнать последние городские слухи, может, про Доминику еще подробности разузнаю. Интересно, она просекла, что на станции это была ловушка, или подумала, что я табличку намеренно или ненамеренно не на тот вагон нацепил? Думаю, сообразит, что западня была. Ведь на ящиках с газом не было знака отравляющих веществ и черепа с перекрещенными костями. Я хоть сам и не видел из укрытия, но прекрасно слышал, как их приняли за упаковку фамильного гарнитура.

Я вышел на площадь и направился к ее центру, где работал чистильщик обуви.

— Протри-ка мне сапожки, да ваксы не жалей, — громко проговорил я усаживаясь на табурет возле Рубина на площади.

Цыган приветливо кивнул:

— Сделаем в лучшем виде, господин хороший.

Сам принялся неспешно елозить щетками по моей обувке. Огляделся по сторонам.

Мимо шастает народ по делам мирским, никто не обратил внимание на фашистского прихвостня на табурете и чумазого чистильщика обуви.

— Дядь Саш, тебе записочка, — прошептал цыган, почти не шевеля губами, а вслух громко выдал. — Хорошие сапоги у вас, дядя, вы бы почаще ко мне заглядывали, такая кожа должного ухода любит, чтобы под дождем не портилась и грязью не коробилась.

Я похлопал парня по плечу:

— Ишь, хитрый какой, скидку мне тогда давай, как постоянному клиенту, — а после тихонечко спросил. — Что за записка? Кто принес?

— Угадай, — еле слышно процедил Рубин, хитро щурясь, вылитый лис, только черный. Черно-бурый получается.

— Говори, а то зашибу, — ласково проговорил я. — Недосуг мне гадать.

— Наташа передала, — торжествующе прошипел Рубин, исподлобья наблюдая за моей реакцией.

Реакцию я подавил, даже сглотнуть комок в горле пару раз пришлось, но вот сердце мое чаще забилось, но никто этого не заметил, кроме чертяки с обувными щетками.

— Когда передала? — наконец выдавил я.

— Да пару часиков назад.

— Что она опять в городе делает?

— А мне не докладывала, сунула смятую писульку с монетками вперемешку, шепнула тебе передать.

— Давай сюда.

— Щас, ай момент, — Рубин ловко прошелся щетками по верху сапога, при этом незаметно умудрился сунуть в голенище заветную записку. Фокусник прямо.

Я для вида посидел еще пару минут, будто совсем не торопился, демонстративно протянул парню купюру и сказал:

— Сдачи не надо, а вот завтра скидку сделаешь, шельмец.

— Будет тебе скидка дядя, — блеснул белыми, как снег, зубами цыган. — Ты только приходи почаще!

Я неспешно двинулся с площади, а хотелось добежать до дома и прочитать заветное письмо. Наконец, дошел до дома Марфы и забрался в свою каморку, закрючил дверь и скинул сапог, развернул серый клочок бумаги. Аккуратным женским почерком синими чернилами выведено:

«Купить сегодня вечером: хлеб — два рубля, молоко — 60 рублей л., мясо — 200 рублей кг., мука — 1200 рублей пуд, яйцо — 24 рубля десяток».

Бляха-цекотуха, вот так шифровочка… Я призадумался. Выглядит как обычный список продуктов. Если такой у Рубина бы нашли при передаче или у меня, ни у кого не вызвал бы он подозрений. Тем более цены актуальные написаны. Но, учитывая, что предала его мне Наташа, тут явно скрыт другой смысл, чем сходить на рынок и затариться жрачкой.

Думай, дядя Саша, думай. Я внимательно впился в записку взглядом, пробегая глазами по строкам снова и снова. Ага, вот уже вижу нюансики. Слово «хлеб» выведено печатными буквами, а остальные слова прописными начертаны. Так-с… Вот еще выделяется цена на хлеб. Вернее способ написания, не цифрами, а словом «два». Остальные цены числами прописаны. Значит, ключевая фразу про хлеб… Угу. Точно, понял!

«Купить сегодня вечером» — то есть, встречу мне Наташа назначила на вечер, а адрес, куда нужно прийти, зашифрован во фразе «хлеб — два рубля». Похоже, это место встречи.

Так, я прокрутил в мозгу всевозможные объекты Пскова. Куда меня приглашает Наташа? Скорее всего на конспиративную квартиру. Какой у нее может быть адрес.?.. Хм…

Точно! Есть такой в городе Хлебный переулок. Судя по всему, там квартирка. Туда мне и надо. Номер дома, получается — «два». Похоже на то. Отлично! А номер квартиры? Ну, это я на месте разберусь. На окне будет какой-то знак. Фикус может, как в прошлый раз или что-то еще. Есть! Разгадал-таки шифровки, аж мозги вскипели.

Дождался вечера, наклепал себе очередной одноразовый пропуск, надел приличный костюм, который прикупил недавно на рынке и в котором я частенько участвовал в попойках с фрицами, и пошел на нужный адрес.

До Хлебного переулка пешком за полчаса добрался. Вот и кирпичный трехэтажный дом с табличкой «2». Остановился перед фасадом под деревцем, будто перекурить собрался и внимательно пробежал глазами по окнам.

На улице еще светло. На одном из подоконников лежит булка хлеба. Ага, вот он знак, хитро Наташа придумала. Так-с… Какая это квартира получается? Второй этаж и направо.

Вперед!

Поднялся по лестнице и очутился возле нужной двери. Тихо постучал. Встал, так чтобы меня в глазок было хорошо видно, чуть назад отступил.

Глазок нарыла еле заметная тень, внимательно разглядывая меня.

Через пару секунд замок скрежетнул, дверь распахнулась и выбросила вперед женскую руку. Она схватила меня и затянула внутрь.

Дверь захлопнулась за спиной, а на моей шее повисла Наташа, наши губы встретились в затяжном поцелуе.

— Я знала, что ты поймешь, куда идти, — улыбалась девушка, отлипнув от меня через некоторое время.

— Мы здесь одни? — поинтересовался я.

— Нет, — замотала головой Наташа. — Хозяйка квартиры на кухне.

Мы прошли в комнату, после темной прихожей здесь было слишком светло, а Наташа казалась смущенной, будто стыдилась, что набросилась на меня с порога.

Мы уселись на продавленный диван. На стене клацали часы с маятником, будто отсчитывали время нашего короткого свидания.

— Ну, рассказывай, — я приобнял девушку.

— У меня новое задание, — тихо проговорила девушка.

Я нахмурился:

— Опять тебя одну в город отправили? У них, что мужиков мало, так рисковать единственным в отряде снайпером?

— Меня послал не Слободский…

— Вот как? — я вскинул бровь. — А кто?

Глава 23

Наташа поджала губы.

— Кто тебя направил? — повторил я вопрос.

— Это секретная информация, — хитро прищурилась девушка.

— Ну, ладно, не хочешь, не говори…

— Что надулся? — хохотнула снайперша, крепче обняв меня. — Тебе, конечно, скажу. Тем более мне толсто так намекнули, что если будет возможность, использовать помощь капитана Волкова. Помнишь тех НКВД-шников из непонятного секретного отдела? Которые ящики в лагере немецких археологов сграбастали?

— Ну…

— Так вот, это их инициатива была меня сюда направить, — вздохнула Наташа, явно недовольная заданием. — Но хоть тебя увидела…

Она погладила меня по волосам, заглядывая в глаза.

— Какая твоя задача?

— Человека надо одного к партизанам переправить.

* * *

К нужному дому направились в тот же вечер. Вернее уже ближе к ночи, когда Псковское небо рассыпало звезды по черноте небосвода.

— Сергей Сергеевича охраняют, — шепнула Наташа, кивнув на будку с часовым.

Пост был сооружен для охраны хозяйственно склада, но как раз возле него примостился одинокий деревянный домишка в котором и проживал интересующий НКВД-шников человек. Судя по всему, складской постовой заодно присматривал и за нашим профессором.

— Почему охраняют? — спросил я. — Он же простой ученый-этнограф. Самое безобидное существо в мире. Да еще и в возрасте преклонном, как я понял.

— Не знаю… Какой-то у немцев интерес к Сергею Сергеевичу. Под домашним арестом сидит, из дома не выпускают. Я тут успела немого понаблюдать за его домом. К нему, бывает, приезжают какие-то личности из Аненербе.

— Странно все это… — почесал я в затылке. — Раскопки, ученый этнограф, тайный отдел НКВД. Попахивает каким-то секретным оружием, не иначе.

В мистику я не верил, в отличие от вышеназванных структур, поэтому предположил, что дело в оружии, в чем же еще. Хотя…

— Мое дело маленькое, — пожала плечами Наташа. — Выполнить приказ и доставить ученого к партизанам. Смотри… Часовой отвернулся. И вокруг никого. Пора.

Я выбрался из-за кустов и быстрым шагом бесшумно добрался почти до самой будки. Чуть притормозил, а дальше пошел спокойно, вытащив из широченного кармана крепкую бутыль с самогоном. Правда вместо горячительного, внутри была бутофрия — обычная вода, заткнутая скрученным куском газеты.

— Хальт! — обернулся часовой, сдернув с плеча карабин.

— Доброго вечера, герр офицер, — проблеял я заплетающимся языком. Ноги мои тоже путались, как у заправского забулдыги. Я громко икнул, остановился и, выдернув пробку, отхлебнул из бутылки.

— Шайсе, — выдохнул фриц.

Увидев датого, он расслабился. Снова закинул карабин на плечо и принялся крутить ручку телефона, явно намереваясь сдать меня патрулю за нарушение комендантского часа.

— Не надо никуда звонить, герр офицер, — глупо улыбаясь, я приблизился к будке. — Я работаю служащим в комендатуре. Вот у меня и пропуск имеется.

Я полез в карман и вытащил бумажки. Тут же неуклюже выронил их под ноги часовому. Тот презрительно опустил взгляд на землю, разглядывая что у меня там упало. Но там были порезанные бланки испорченной описи из моего кабинета. В темноте не видно, но цель достигнута. Фриц отвлекся.

Бам! — глухо стукнула бутылка по темечку в кепи.

— Хорошо, что ты не в каске, урод, — прошипел я, оттаскивая обмякшее тело в будку.

Хрусь! Отточенным движением свернул шею. Спокойной ночи. Полежи пока здесь. Собрал бумажки, огляделся.

Наташа уже стучалась в домик. Там, не зажигая свет, кто-то открыл дверь. Быстро среагировал, будто ждал нас. Засада?.. Нет. На пороге вырос старикашка с бородой, как у Маркса. В полосатой пижаме и тапочках.

— Сергей Сергеевич, — проговорила Наташа. — Мы за вами… У нас приказ переправить вас к партизанам.

Старичок не стушевался. Оглядел нас с ног до головы (я уже успел тоже подойти). И бодренько пробормотал:

— Давно пора, я сейчас только портфель возьму и очки.

— И оденьтесь, Сергей Сергеевич, — напомнила Наташа.

— Ах, да, — хлопнул он себя по лбу. — Совсем рассеянный стал. Я помню все о салтовской культуре, ночью подними — расскажу, а вот одеться — запросто могу забыть. Эх…

Напялив пальто с каракулевым воротником и шапку из потасканного кролика (не по погоде, конечно, но да ладно), старик вышел лишь минут через десять. Быстро у него собраться не получилось. Мы уже извелись все.

— Скорее, — потянула Наташа его за руку, с тревогой озираясь на торчащие сапоги из деревянной будки.

До окраины добрались без приключений. Через обгорелый барак, ставший уже почти родным, вышли к тайному подземному ходу. Пора опять прощаться.

— Спасибо, Саша, — Наташа прижалась ко мне, косясь на Сергей Сергеевича.

— Вы меня не стесняйтесь, молодые люди, — улыбнулся тот сдвинув кролика на затылок (употел бедолага). Целуйтесь уже.

Даже в сыром полумраке подземелья я видел, как Наташа залилась краской. Ну а я последовал совету ученого. Профессор херню не посоветует.

Прижал девушку к себе плотнее и накрыл ее губы своими. Несколько секунд пролетели, как один миг. Нехотя оторвался.

— Мы пошли, — улыбнулась Наташа, теребя мои пальцы.

— Будьте осторожны, — кивнул я. — Слободскому привет. Кстати, намекни ему, что мне скоро понадобится его помощь.

— Какая? — насторожилась Наташа…

— Помнишь, я тебе про янтарную комнату рассказывал. Так вот, я сейчас близок к цели, как никогда. Но командиру пока знать подробностей не обязательно. Просто передай, что капитан Волков ищет встречи.

— Хорошо, — Наташа еще раз чмокнула меня в губы, уже не обращая никакого внимания на этнографа.

— Все… — вздохнул я. — Идите.

Девушка и профессор двинулись за тусклым лучиком фонарика, что вел в глубину подземелья.

— Сергей Сергеевич! — окликнул я старика.

— Слушаю вас, — повернулся этнограф.

— Забыл спросить, а зачем вас немцы при себе держали?

* * *

«Ну и как выкручиваться будешь, дядя Саша?» — иронично спросил я сам себя, подходя к назначенному месту встречи. С Морицем я столкнулся совершенно внезапно в столовой комендатуры. При свете дня он имел вовсе не такой внушительный вид, как в полумраке загадочного склада. Был похож скорее на какого-то автомеханика из гаражной мастерской, чем на серьезного человека. Но я все равно сразу его опознал. Глаза выдали, наверное. Цепкий умный взгляд никак не вязался с грубой простецкой рожей. Еще и костюм на нем сидел, как на корове седло.

Я взял поднос с едой и устроился за соседним столиком. Он сидел в компании гауптштурмфюрера СС с нашивками СД-шника и тощим длинным бухгалтером из комендатуры. И обсуждали они крайне животрепещущий вопрос — выпивку. Точнее, проблему с ней. Этот самый Мориц, как я понял, имел самое прямое отношение к снабжению, причем пост занимал немаленький. Форму при этом не носил, ходил в гражданском. Стало быть, именно его задачей, в частности, было таскаться по окрестным деревням и требовать у селян, чтобы они несли в обоз «мясо, млеко, яйки». Но хуже всего дела обстояли с местными производителями самогона и браги. Капризные, понимаешь, давить на них почти бессмысленно — взорвет свою адскую машину и скажет, что все, источник спиртного иссяк. Расстреляешь его — и толку? Самогона-то не прибавится… Вот и придется, похоже, вводить нормы для баров и распивочных к зиме. Чтобы на всех хватало в холодное-то время года.

Я подловил его на выходе из столовой и шепотом предложил свои услуги. Мол, знаю отличного поставщика самогона и готов поделиться контактами. Тот зыркнул на меня своими пронзительными глазами, но на встречу согласился. Я легкомысленно подумал, что запросто найду контакт такового либо через Яшку, либо через лисью морду, вот только, не угадал. Яшка сокрушенно сообщил, что оба его знакомых самогонщика закончились — одного угнали в концлагерь, другого пристрелили. А с Лисьей мордой мне до времени встречи увидеться не удалось. Моих жуликоватых соседей не оказалось дома.

Ладно, хрен с ним. Как-нибудь выкручусь. В конце концов, это просто повод сблизиться с этим человеком. На авось. Вдруг да и получится вытянуть из него информацию о дальнейших планах на перемещение янтарной комнаты. Граф в последние дни меня к себе близко не подпускает. Общается с каким-то типами, вот только срисовать их не удается. Кто такие, что он планирует…

Да где этот хренов Мориц уже? Пятнадцать минут назад должен был уже быть на месте?

Я поковырял носком сапога брусчатку и присел на оградку палисадника. На улице какая-то движуха опять. Пригнали работников, растягивают новые полотнища со свастиками. Парад какой готовится что ли? Каждый дом на улице разукрасили. Мусор собирают опять. И даже дыры в брусчатке заделывают. Похоже, и правда что-то торжественное планируют. Надо будет завтра поспрашивать в комендатуре.

Да где он, реально?

Я посмотрел на часы. Мориц опаздывал уже на целых двадцать пять минут. Скоро уже комендантский час начнется. Может, он счел нашу встречу неважной и решил не приходить?

Бл*ха…

И небо еще так хмурится предательски, будто скоро ливанет. Я еще раз посмотрел в сторону улицы, на которой прибавилось еще пяток полотнищ со свастиками. Надзиратель требовал, чтобы на флагах не было ни единой складочки, заставлял натягивать и перевешивать. Один из парней сорвался со второго этажа и, кажется, ногу сломал. К чему они готовятся, блин?

Я быстро отвернул голову. Услышал выстрел. К горлу подкатил ком из смеси стыда и злости. Дыши, дядя Саша. Дыши и считай до десяти. Выжить здесь в Пскове можно только если научиться вовремя не смотреть, куда не надо. Чтобы желание вцепиться в глотку ближайшему фрицу при очередном повседневном зверстве не перевесило здравый рассудок.

Я сцепил зубы и снова посмотрел на улицу. Так и есть. Соотрядники по рабочей роте волокли тело своего неудачливого коллеги на телегу. Ну да, конечно. Зачем фрицам бесполезный тип со сломанной ногой? Один патрон дешевле, чем лечить бесполезного русского.

Я сплюнул зло. Поправил очочки, ссутулил спину. И побрел через дворы, вспоминая адрес этого Морица. Узнал на всякий случай у секретарши из канцелярии. А чтобы она вдруг не сдала, что я конкретно им интересовался, написал ей десяток фамилий и званий. Вроде не должна сдать, флиртовала она со мной вполне заинтересованно. И, кажется, мне удалось ее убедить, что это загадочное поручение графа, смысла в котором я совершенно не вижу.

Проживать герр Мориц изволил в четырехэтажном каменном доме, фасад которого изрядно так был посечен осколками. Часть стекол заменили на фанеру, но в целом он был в неплохом состоянии. Куда делись жители, которые тут обитали до войны, лучше не думать. Три парадных. У каждой табличка-список. Номер квартиры — фамилия. Восемнадцатая. Первый этаж, получается. И окна должны выходить на противоположную сторону. Это хорошо.

Я прошел мимо дома, не задержавшись ни на секунду. Списки жильцов срисовал, бросив короткий и как бы не особо заинтересованный взгляд. Быстро огляделся и юркнул в подворотню, а потом в тенистый двор. Черт его знает, почему я решил сначала заглянуть в окно. Мог бы ведь и просто постучать в дверь. Мол, простите-извините, герр Мориц, у нас с вами была встреча назначена, я подумал, что вы запамятовали, вот набрался смелости и сам пришел… Собственно, я так и собирался сделать. Передумал, когда к дому подошел.

Посчитал окна. Ага, вот это должно быть его два окна. Видел уже такие дома. Квартирки крохотные, что скворечники. Кухня узкая, как чулок. Зато своя собственная, а не общая.

Постоял с минуту под окном, прислушался. Вроде тихо. Осторожно заглянул. Белые стены, люстра с тряпочным абажуром и бахромой. Угол тяжелого обшарпанного шифоньера. Свет не горит. Может его дома нет? Форточка как раз открыта, можно забраться по тихому и устроить небольшой обыск…

Впрочем, риск неоправданный…

Я высунулся чуть смелее, готовый в любой момент отскочить и юркнуть в кусты.

Это что еще за…

Вот же бл*ха…

Ноги. На полу крохотной комнаты, занимая почти все ее пространство между шифоньером и диваном, лежало распростертое тело. Одна босая нога упиралась в ножку стула с гнутой спинкой. А ступня другой была повернута ко мне. И на ней отчетливо была вырезана ножом какая-то загогулина.

Я чуть вслух не выматерился и нечаянно толкнул створку окна. Оно, едва скрипнув, открылось. Ох, ты ж… Похоже, тот, кто убил Морица, как раз этим путем и уходил. Если там Мориц, конечно.

Я медленно подтолкнул окно еще немного. Скрипит, зараза. Подцепил пальцами шелушащуюся краской раму, чуть приподнял, чтобы не скрипела. Открыл щель, чтобы пролезть.

Дядя Саша, шел бы ты отсюда, а?

Вот не хватало еще, чтобы тебя рядом со свежим трупом сцапали!

Но глас рассудка я слушать не стал, оглянулся по сторонам, убедился, что никого вокруг не наблюдается, и быстро перемахнул через подоконник.

Мать честная, кровищи-то сколько…

Был бы я чуть более нервным и ранимым, меня бы тут же и стошнило от этого зрелища. Голый и выпотрошенный Мориц лежал на спине. Кисти рук его были прибиты к полу толстыми гвоздями. На лбу ножом выцарапана кривая загогулина. Может это какой магический символ, шут его знает. На стене рядом с шифоньером явно кровью выведены еще три кривулины. Что-то вроде цветка или клеверного листика, спираль и восьмерка на боку. Глаза Морица распахнуты, на лице… скорее удивление. Так выглядит человек, который не ожидал удара.

Рядом с головой — лужица расплавленного воска. Будто свечка там горела.

Рот приоткрыт. И что-то там такое постороннее виднеется. Я наклонился к лицу поближе. Что-то такое неправильной формы, будто комок чего-то желто-коричневого… Сумеречного света от окна не хватало, чтобы нормально рассмотреть, а трогать это «нечто» мне не хотелось. Кусок канифоли?

Или?…

Янтарь!

Точно! Входная дверь парадной громко хлопнула. Деревянная лестница заскрипела под тяжелыми шагами. Я замер в нелепой позе, склонившись над трупом Морица. Шаги протопотали мимо двери, неизвестный начал подниматься на этаж выше.

Пора тикать отсюда, вот что.

Потом обдумаю, что все это значит, сейчас главное, чтобы меня здесь никто не заметил.

Я перешагнул через натекшую ручьем из тела кровь. Выглянул в окно, осмотрелся. Вроде никого. Скользнул ужом через подоконник. Прикрыл окно обратно, чтобы внимания не привлекало.

Юркнул в кусты, просочился между сарайками, потом через пустырь… Вынырнул из подворотен на параллельной улице. Поправил одежду, якобы, отлить ходил. И неспешной походкой направился к дому.

* * *

Керосинка бессовестно чадила и никак не хотела разгораться в стариковских руках Кузьмы.

— Етить тебя через колено, — лесник погасил лампу, и его избушка погрузилась во мрак.

Но ненадолго. Кузьма нашел огарок свечи и чиркнул спичкой. Трепетный огонек высветил за грубо оструганным столом две заговорщицкие морды. Мою пролетарскую, и немного утончено-белогвардейскую капитана Слободского.

Командир партизанского отряда склонился над потрепанной замусоленной картой.

— Тут не пройдем мы, — вел он длинным закопченным пальцем по дорожной развязке возле очертаний Пскова. — Здесь блок-пост новый воткнули, а здесь частенько немцы живую силу перебрасывают на грузовиках. Не дай бог нарвемся на машину со взводом.

Слово «бог» не принято употреблять в речи сейчас, особливо, красному командиру. Но бывшему «ваше благородие» — простительно.

— Согласен, — жевал я от напряжения губы, шевеля извилинами. — Опасно. Своим ходом еще ладно, но вот там ящиков на три борта наберется. Никак заметно не получится.

— А если в состав железнодорожный их подкинуть? — вмешался Кузьма, скребя по щетине на морщинистой щеке. — Я стрелки могу перевести в тупик. Товарняк встанет, а мы…

— Не пойдет, — поморщился я. — В самом Пскове не получится. — А в Заовражино еще попасть надо. Опять-таки ящик туда переть придется.

— Может, шороху устроить, — предложил Федор Ильич. — Нападение на подступы к городу инсценировать. А вы под шумок. Только много людей не смогу дать. Они у меня на вес золота.

— Шухер ничего не даст, — возразил я. — Город совсем обложат. Сложнее будет выбраться из него…

Я подумал, побарабанил пальцами по задубевшей столешнице, и тут меня осенило:

— Слушайте! — крякнул я и радостно потер ладони. — А зачем нам вообще из города ящики вывозить?

— Как зачем? — удивился Слободский. — Там ценность культурная. Значимая. Сам же говорил, у тебя приказ спасти.

— Спасти мы их спасем… Я имею ввиду, что спрятать мы их можем и в Пскове.

— А потом? Как вытаскивать?

— А никак… Потом Псков освобождать надо.

— Ну, да, — хмыкнул красный командир. — Делов-то…

Глава 24

— А что у нас такое в городе затевается? — как бы невзначай спросил я у топчущихся на крыльце комендатуры фрицев. Двое из бухгалтерии, один из хозяйственного отдела. По именам я их не запоминал, фигли голову забивать? Пока шел утром на работу, обратил внимание на продолжающуюся суету с наведением лоска на улицах Пскова. На рыночной площади уже возвели какие-то ряды будочек-ларьков, на колоннаду гостиного двора прилаживали длинную гирлянду из колосьев и хвойных веток. Ну и многочисленные флаги со свастиками, от которых вообще уже в глазах рябило.

— Ах это? — мотнул головой в сторону площади пухлый фриц из бухгалтерии. Форма обтягивала его упитанное тело, как кожица сосиску. Того и гляди треснет по швам. — Народное гуляние организуют. Распоряжение отдела пропаганды. Праздник урожая.

«Ах да! — вспомнил я. — Были же о чем-то таком разговоры. Мол, в здоровом и счастливом обществе народные праздники — это важное дело. И нужно, чтобы население не просто квасило самогон неорганизованной толпой, а вело себя чинно и радостно. Музыка, танцы и все такие прочие дела».

Я еще пару минут постоял на крыльце, послушал утренние разговоры фрицев. Не очень они вроде как довольны этим самым праздником. Они вообще рассчитывали, что прогулка на восточный фронт закончится еще летом, а тут все как-то затянулось, и конца-края не видать, печаль какая.

Злорадно фыркнул про себя и потопал в свой кабинет.

Граф был уже у себя, причем не один. Обе двери в его кабинет заперты — и внешняя, и моя. Ни подсмотреть, ни подслушать не получалось. Только и понял, что визитеров у него больше одного. Двое или трое. Или может даже четверо, если кто-то тихушничает.

В последнее время граф стал очень часто вот так секретничать. Какие-то темные личности к нему ходят. В гражданском, не в форме. Не то местные, не то белоэмигранты.

Что-то мутит его сиятельство. По первости, когда он только начал отстраняться, я грешил на то, что он меня подозревает, но похоже, дело все-таки не только в этом. Или вообще не в этом. Кажись, я просто не при делах, а не доверяет он мне, потому что…

Хрен знает почему, вот что! Напрашивалась мысль, что дело все в янтарной комнате, ящики с которой лежали на складе. И, возможно, еще в том, что старенький этнограф сказал, когда мы уже в подземелье спустились.

Янтарь считался культовым камнем в обществе Туле. Которое, вроде как, свою деятельность в Германии уже давно прекратило. И даже его основателей-руководителей повыкосили. А его функции по разного рода мистике на себя взяло «Аненербе».

Сергей Сергеевича, судя по всему, навещал сам граф. Причем делал он это несколько раз с самого начала войны. Как он там сказал? «Искал следы гиперборейского янтаря?»

Старенький профессор был спецом по северным народам. Прямо-таки светилом. Полжизни провел в экспедициях, начал еще до революции, после революции место не потерял, продолжил свои исследования, выпестовал плеяду воспитанников. И осел на пенсии в Пскове. Но в узких научных кругах он был настолько знаменит, что граф о нем прослышал. И когда его выселили в этот домик из просторной квартиры в центре, следил, чтобы у того все было в порядке. Так что в каком-то смысле ему повезло. Фрицы все хорошее жилье реквизировали под себя, а с прежних его обитателей в лучшем случае просто выкидывали на улицу. А в худшем — отправляли в лагеря или вообще расстреливали. Профессора же граф взял под свою опеку, домик ему выделили крохотный, но для жизни пригодный. И еда у него всегда была, не приходилось пенсионеру переживать о корке хлеба. А взамен он жаждал знаний на совершенно определенную тему — про тот самый гиперборейский янтарь.

Граф вбил себе в голову, что прусский король Фридрих I, по заказу которого янтарная комната и создавалась, использовал окаменелую смолу, добытую на мифическом острове Туле, столице такой же мифической страны Гиперборея и родине арийской расы. У прусского короля не было в планах дарить янтарный кабинет русскому царю. Он делал ее для себя. Как святилище, которое многократно усилит его магическое могущество.

— Молодой человек, не надо так на меня смотреть! — профессор укоризненно покачал головой. — Я всего лишь передаю вам слова графа. И не несу никакой ответственности за его слова.

Сейчас я сидел в кабинете и складывал эти кусочки янтарной мозаики. Граф не просто так хотел вывезти янтарную комнату. Не как произведение искусства. Он как-то при мне обмолвился, что мы, русские, не понимаем и никогда не поймем настоящего ее значения.

«Он хочет заполучить эту комнату себе!» — вдруг отчетливо понял я. Не преподнести Рейху это произведение искусства. Не вернуть на родину работу ее сынов. А забрать себе, потому что… Потому что…

За дверью графа раздался взрыв радостного хохота.

Нда, устроил тут «тайное общество»…

Хм, а что если граф последователь того самого общества Туле, которое больше якобы не существует? Насколько я помнил эту историю, началось все как раз с Туле, потом появилось НСДАП, случился раскол, основателей Туле подвинули, и общество заглохло. Или… Или ушло в подполье, как тайному обществу и положено.

И тогда несложно объяснить, откуда взялись какие-то темные личности и непонятные танцы с поддельными ящиками. Никакие другие ценности не вывозили с таким количеством сложных предосторожностей и дублерных грузов. Только янтарку.

Она, конечно, красивая, но устраивать ловушку с ипритом… Бляха! Я коснулся подбородка. Кожа все еще почесывалась и кое-где была покрыта воспаленными пятнами. Хорошо не волдырями, эти пятнышки легко можно списать на раздражение от бритья тупой бритвой.

Итак, что у нас получается…

Вдруг из коридора раздался топот множества ног и крики. Я вскочил и высунулся из-за двери.

— Что случилось? — спросил я у караульного бегущего в сторону кабинета коменданта.

— Пульмана убили! — выпалил он и помчался дальше, придерживая фуражку.

Пульмана? Военного искусствоведа?

Хм, интересненько…

Я прислушался к тому, что происходит у графа. Собравшихся там, похоже, новость ни разу не тронула. Ладно, раз я все равно графу не нужен, пойду послушаю, что там стряслось.

Я прикрыл дверь в свой кабинет и решительно зашагал к выходу.

Место происшествия уже оцепили. На площади было полно фрицев в форме, эстонцев и чуваков с белыми повязками полицаев. Торговцев и случайно попавших под горячую руку прохожих согнали в тесную кучу и заставили сесть прямо на мостовую. Из матюгальников неслась бравурная и радостная музычка, добавляя происходящему оттенок сюрреализма.

Так, где у нас тут центр всей этой композиции? Ага, вон там, рядом с павильоном, построенным из говна и палок специально к празднику. Я двинул к квадратному деревянному сарайчику с крышей из соломы. Должно быть, тут собирались устроить какой-то праздничный балаган внутри, явно декоративная постройка.

Трое СД-шников обступили стоящего перед ними на коленях упитанного мужичка с окладистой бородой. Тот бессвязно лепетал что-то, шапка с головы слетела, лицо аж белое от ужаса.

— Эй ты! — один из фрицев ткнул в мою сторону дулом винтовки. — Ты кто такой и чего здесь трешься?

— Меня герр граф фон Сольм-Лаубах послал узнать, что случилось, — втянув голову в плечи и поправив очочки пробормотал я. — Я Алекс Волков, могу аусвайс показать…

— Волков? — встрепенулся тот СД-шник, который допрос пытался вести. — Ты же переводчик? А ну иди сюда, а то я ни черта не понимаю, что он там болтает!

Отлично, на то и был рассчет!

Я торопливо подлез под низенькими бутафорскими перильцами, украшенными бумажными цветами и встал рядом с тремя СД-шниками.

— Это ты убил Пульмана? — резко спросил главный из троицы. И прикрикнул. — Переведи ему?

— Привет, отец, я переводчик, — сказал я по-русски. — Они хотят знать, ты ли убил Пульмана.

— Да не убивал я никого! — взвыл мужик. — Не убивал! Христом-богом клянусь, я когда зашел, он там уже мертвый лежал!

— Да не ори ты, а то тебя даже в комендатуре слышно, — сказал я и повернулся к СД-шнику. — Он говорит, что труп уже был, когда он пришел.

— Врешь, свинья русская! — один из фрицев отвесил мужику пинка. Тот захрипел и сложился пополам.

— Хотите, я расспрошу его о подробностях? — тихо поинтересовался я у главного.

— Валяй, — скривился тот. — Только не думай, что он тебе правду скажет. Русские все время врут.

Я присел напротив мужика.

— Эй, отец, ты как? — спросил я. Тот посмотрел на меня с ненавистью. — Да не смотри ты зверем, я же помочь тебе хочу. Так что там случилось?

После еще пары серий причитаний, мужик наконец-то изложил суть дела. Этот павильон построили для праздника, который должен был быть сегодня после обеда. И он, Еремей Игнатьич, должен был туда вяленой рыбы притащить, в качестве закуски. И чтобы, стало быть, понять, как и что надо будет там раскладывать, он пробрался в закрытый еще павильон, а там — это…

«Это» выглядело совершенно ужасно. Прямо посреди домика к доскам пола был гвоздями приколочен совершенно голый мужик. Живот вспорот, кровища и кишки вокруг, а на стенах кровью же намалеваны всякие каляки-маляки непонятные. И изо рта трупа вывыливаются бусы янтарные. Будто их пытались в рот целиком засунуть, но тело, когда умерло, рот раскрыло, вот они и вывалились. Вечером ничего этого еще не было, он самолично заглядывал…

Тараторил он торопливо, зыркая то и дело по сторонам. Совесть у этого самого Еремея Игнатьича явно была не чиста, но грехи его были в чем-то другом, разбираться мне было лень.

Я встал, посмотрел на главного из СД-шников и пересказал только что услышанное.

— Не виноват он, — сказал я. — Кто-то другой это убил.

— Понятно, — покривил губы главный из фрицев. — Тащите веревку сюда.

Меня быстро оттерли в сторону, мужичка ухватили под локти. Тот завыл, сообразив, что сейчас произойдет. Плюнул в мою сторону. Но получилось, что на себя.

Вот бляха…

Я снова шагнул вперед.

— Герр офицер! — чуть громче, чем следовало, сказал я. — Может не стоит вешать этого торговца в день народного праздника?

— Уж не ты ли мне будешь указывать, Волков, что мне можно делать, а что нет? — зарычал СД-шник.

— Ни в коем случае, — я втянул голову в плечи. — Просто… распоряжение отдела пропаганды… Люди должны почувствовать доброту и щедрость великого фюрера, проникнуться торжеством Рейха… Труп плохое украшение праздничной площади…

— Стойте! — чуть помолчав, скомандовал главный. — Тащите его пока в фильтрационную. Потом разберемся.

Мужик повис на руках фрицев безвольной куклой. Губы его шевелились, судя по бормотанию, он поминал всех святых, которых смог вспомнить, богородицу и прочих покровителей, которые только что спасли его от веревки.

Я отступил в сторону и привалился спиной к стене. Удачи тебе, мужик. Может и выживешь…

* * *

Одним глазом я смотрел, как Рубин ловко орудует щетками, наводя блеск на мои сапоги, а другим палил за графом. Вот он со скучающим видом прошелся вдоль ряда торговцев разной мелочевкой. Пошевелил тростью кучу капустных кочанов в телеге у бородатого крестьянина. С брезгливым видом осмотрел тощую козу. Нервно огляделся, вынул из кармана часы. Сжал губы. Еще раз осмотрелся.

Ага!

Рядом с ним остановился какой-то хрен в штатском. Рыжий, лицо все изрыто оспинами. Знакомая какая-то рожа, вроде видел его в комендатуре пару раз, когда жаловаье получал. По сторонам глазеет, типа просто мимо шел, но хрен там. Слишком уж подчеркнуто они друг на друга не смотрят, как и мы с Рубином.

Вот граф просветлел лицом, облегченно вздохнул и направился легкой походкой прочь с рыночной площади. Мимоходом двинув тростью под дых какого-то оборзевшего торговца, который принялся ему свои пряники навяливать на смеси русского и немецкого.

— Достаточно, Евдоксий! — с деланным высокомерием кивнул я, незаметно сунув цыгану несколько купюр одной рукой и демонстративно бросил монетку друго.

Так, двинули следом за графом. Пора узнать, что ты там мутишь, твое сиятельство. А то что-то последние дни слишком уж много странного происходит. Пора узнать, не имеешь ли ты к этому отношения… Мориц, Пульман. И та дамочка в Царском Селе. Такое впечатление, что последовательно умерли все, с кем ты имел дело по янтарной комнате. Только я по какому-то недосмотру еще жив. Да и эти еще двое искусствоведов, которыми Пульман командовал. Хотя может не нашли просто еще…

Граф заглянул в «лавку для белых» — магазин, где отоваривались только немецкие офицеры. Довольно быстро оттуда вышел, сжимая под мышкой увесистый бумажный сверток. Я нырнул в подворотню. Кажись, к дому своему идет. С пакетом вкусностей. Не иначе, гостей сегодня ждет. Рубин доложил, пока сапоги мне чистил, что на складе номер шесть все без изменений — никто не приезжал, караулы усиленные, по шесть человек разом. Но не в форме, а какие-то местные полицаи-белоповязочники.

Граф свернул в свой двор.

Остановился рядом с эстонским патрулем. Те присели на удобную лавку, чтобы перекурить. Уработались, бедные, бл*ха. Было слышно, что сначала они даже попытались на графа наехать. Тот в гражданском, не в курсе были, видать, кто он такой. Но довольно быстро роли поменялись, и пристыженные патрульные каратели затушили свои сигареты и гуськом поплелись прочь из двора.

Я юркнул в щель между домами. Не хватало еще попасться под горячую руку только что получившим втык эстонцам… Услышал, как хлопнула дверь парадной графа.

Теперь мне нужен подходящий наблюдательный пункт…

Дом графа я уже изучал с пристрастием. Для моих целей можно было использовать или дерево под его окном, но сейчас оно не годилось — слишком светло. В поредевшей листве я буду как на ладони. Либо чердак. Вход на него закрыт на амбарный замок, но это видимость одна. Там петли держатся на бутафорских гвоздях, так что…

Я убедился, что прохожих вокруг нет, скользнул вдоль стены дома под нижними окнами и просочился в парадную. Придержав дверь, чтобы на пружине не грохнула.

На чердаке было пыльно, в дальнем углу стоял какой-то хлам, накрытый рогожкой. Пара сундуков. Какие-то картины в рамах… Эх, в другое время я бы с удовольствием это все поизучал. Но не сегодня. Не сегодня!

Я устроился рядом с каминной трубой. Послушал, как граф дает прислуге указания и устроился поудобнее.

Умение терпеливо ждать — одно из важнейших качеств разведчика. Не нервничать, не поглядывать на часы, не думать о том, что «да может ну его нафиг, ничего тут не произойдет, займусь другими делами!»

Ждать. Не шевелясь, не теряя концентрации и внимательности.

Первый визитер пришел к графу часа через два. Двое других — почти сразу следом за ним. И потом еще двое.

Видеть их я не мог, зато слышно мне все было отлично. Камин был у графа в гостиной, видимо там он стол для своих гостей и накрыл.

— У меня все готово, — сказал один из гостей, когда светские расшаркивания были завершены. Акцент очень сильный, но не русский. Какой-то из прибалтийских. — Баржи я проверил, пристань в Телегино чистая.

— А что с людьми? — женский голос. Сиплый такой, такой должен быть у партийной активистки. Но зато немецкий чистый, явно где-то под Мюнхеном дамочка родилась.

— Нормально с людьми, — отозвался первый. — Семерых я знаю, несколько раз с ними работал, надежные. И один новый, но за него поручились. Тот типа, который в Телегино что-то вынюхивал, ребята убрали. Все готово, герр граф. В любой день можем начинать.

— Хорошо, — проронил граф задумчиво. — Это очень хорошо…

— У меня есть сомнения насчет Лифшица, — сказала женщина. — Мне кажется, что он что-то подозревает.

— Это уже неважно, Клара, — было слышно, что граф говорит с довольной улыбкой. — Лифшиц никому и ничего больше рассказать не сможет. Верно, Илзе?

— Не сможет, — еще один женский голос, уже куда более приятный.

Компашка заговорщиков засмеялась.

— Действуем по старому плану? — спросил еще один тип на чистейшем же немецком.

— Да, почти все в силе, — живо подтвердил граф. — Из Телегино груз отправится через границу с Эстонией, в порту Таллинна на паром до Кенигсберга, а там о нем позаботится герр Кох.

Кох… Кох… Про Коха, я, конечно, слышал. Воспоминания из прошлой жихни подсказали, что это тот самый тип, которого вдоль и поперек допрашивали, когда пытались после войны отыскать следы пропавшей янтарной комнаты, а он весьма умело валял дурака, прикрываясь маразмом и Альцгеймером. Значит в реальной истории все пошло по плану графа, Кох принял груз и куда-то его перенаправил. Где он благополучно и затерялся. Может ли быть, что его заграбастали выжившие осколки тайного общества Туле? Хм… Может, конечно. Вряд ли, правда, это добавило им могущества или, там, магической силы, но произведение искусства они умыкнули. Вот только сейчас я им сделать этого не позволю.

— Я имела в виду нашу часть операции, — спросила активистка. — Мы заберем груз со склада…

— Нет-нет, Клара, я понял, что не могу вами рисковать, — поспешно сказал граф. — У меня есть на примете исполнительный человек, чьими руками мы все и сделаем.

— Но он достаточно ли он верный, чтобы ему довериться? — снова тот тип, который докладывал про баржи.

— Как собака, — усмехнулся граф. — Но не переживайте, когда он исполнит свою роль, он отправится вслед за остальными.

Глава 25

«Приключение-то на двадцать минут — зайти и выйти», — внутренний голос звучал язвительно. И сарказм был вполне понятен. Вопрос с грузовиками мы мало-мало решили. Яшка обещался подсобить, а потом — хоть трава не расти. В лес, к партизанам. «Мочи нет уже на фрицев горбатиться». Люди Слободского поныкались по конспиративкам и ждут отмашки. Цыган клянется, что проезд от склада до барака чист, разве что патруль какой случайно забредает. Но в том бараке сплошные развалины и покосившиеся хибары, так что они не частят. Подключить Степана — лисью морду со товарищи, чтобы переполох какой устроили? Или не надо лишнего шума?

Не спалось ни хрена. Ворочался на своем тощем матрасике с боку на бок, сна ни в одном глазу. Еще и из комнаты Златы эти всегдашние охи-вздохи…

Выполз из-под одеяла, накинул гимнастерку, спустился на кухню. Набулькал в стакан воды из чьего-то чайника, присел на подоконник.

Все получится, дядя Саша. Должно получиться, просто не может не получиться.

Все получится…

Скрипнули половицы. В дверях возник изящный женский силуэт с распущенными волосами.

— Не спится, Саша? — тихо спросила Злата.

— Да вот, что-то да… — хмыкнул я. — Твой клиент уже ушел?

— Да, — Злата шагнула ко мне и присела рядом. Привалилась к моему плечу. — Саша, это же не навсегда? Когда-то это ведь закончится? Или мы теперь все время будем вот так? Под фрицами?

— Закончится, милая, я тебе обещаю, — я обнял ее за плечи и погладил по голове. Она тихонько всхлипнула.

— Мне иногда кажется, что я больше не выдержу, — сказала она совершенно спокойным тоном. Дьявольски спокойным. — Кажется, что однажды утром я проснусь, возьму нож и просто убью Фиму и себя. И тогда все точно закончится.

— Ты так не поступишь, — уверенно сказал я. — Ты сильная. Сильнее, чем все, кого я знаю. И мы еще станцуем с тобой вальс на площади, когда фашистов из Пскова погонят. И город станет еще красивее, чем раньше.

На душе скребли кошки. Проклятая война. Она обязательно закончится. Но Злата… Умная и сильная, отличный боевой товарищ, которой я безо всяких сомнений доверил прикрывать себе спину… Будет ли у нее все хорошо? Ведь когда война закончится, изо всех щелей выползет толпа моралистов, которая припомнит Злате то, чем она занималась в оккупации. И…

— Раз ты так говоришь, значит так и будет, — сказала Злата и тихо засмеялась. — Спасибо тебе, Саша. Без тебя было бы совсем тошно.

Она легонько чмокнула меня в щеку и, легко ступая, ушла к себе.

Надо поспать, да. Неизвестно, когда еще я смогу спокойно лечь и целую ночь проспать. А я сычую вместо этого.

Одним глотком допил воду и поднялся к себе.

В комендатуру я явился в половине девятого. Из всех сотрудников — только караульный на входе. Кивнул мне сонно и махнул рукой. На лице — явные следы вчерашнего перепоя. Графа на месте еще не было. Да и не должно было быть, он на вчерашнем собрании обмолвился, что утром у него какое-то совещание в Поганкиных палатах по поводу очередной выставки. В музей теперь русских не пускали, вход был только для немцев. Граф распорядился. Мол, русские не умеют понимать искусство, темное быдло, им незачем. Еще до того, как мы в Царское Село уехали.

Значит у меня есть немного времени, чтобы осмотреться в его кабинете. Последнюю неделю он меня туда не впускал практически.

Даже ключ от его двери мне больше не поручали.

Впрочем замок на ней такой себе, как говорится, честного человека может и остановит…

Найденной в столе шпилькой Марты я играючи открыл дверь из нашей каморки в кабинет графа. Остановился на пороге и окинул все внимательным взглядом, «фотографируя» что где лежит. Хм… Как будто здесь стало более пусто? На стенах убавилось репродукций. Кое-какие украшения тоже пропали. Я осмотрел внимательно книжные полки. Они тоже слегка поредели. Граф собирает ценные и памятные вещи?

Собирается покинуть Псков вместе с янтарной комнатой?

Я переместился за его стол. Присел, осмотрел ящик. Вроде никаких обрывков бумаги, ниточек, волосинок и других сторожков не торчит.

Тааак… Осторожненько…

В ящике девственно чисто. Ничего нет, даже бумаги и письменных приборов.

Распахнул дверцу. На полочке — полупуская коробочка карамели «Бон-бон» и бутылка из-под шампанского. Сейф? В прошлый раз он прятал ключ от него в трубе граммофона. Я сунул руку в раструб, нащупал ключик на старом месте. Подошел к сейфу.

Если и там тоже пусто…

Дверца открылась. Ну, кое-что все-таки есть. Несколько пачек купюр, связанные лентой письма, явно старые. А это…

«Дорогая Матильда, поскольку моя миссия близка к завершению, и скоро я вернусь в фамильное поместье, потрудись выполнить несколько распоряжений… нанять горничную… подготовить три спальни… закупить дополнительно…»

Письмо не дописано. Даты тоже пока нет.

Интересно, его действительно отпускают со службы, или он сам намерен слинять? Нервно ему, ценителю прекрасного, что его обожаемая янтарная комната без него будет по Европе таскаться. И еще он явно намерен кого-то прихватить с собой.

В общем-то, логично и предсказуемо. С учетом того, что я теперь про графа узнал. Конечно, мои знания вряд ли можно предъявить прокурору, доказательств-то нет, слова одни. Но я-то ведь и не судейский. Мне этого вполне достаточно…

— Алекс?! — раздался от двери удивленный голос. — Что ты делаешь?!

Бл*ха, вот это я лоханулся! Как я мог не услышать шагов, ведь Марта всегда ходит в туфлях на каблуках. Мой взгляд метнулся к ее ногам. Ну да, она же только из больницы… На ногах вместо изящных туфелек — уродливые войлочные тапки. На лодыжке одной ноги — плотная повязка.

— Марта! — я оскалился в натянутой улыбке. — Наконец-то ты поправилась! И сразу на работу?

— Что ты делаешь? — повторила она. Ее яркие глаза потемнели, на лбу между бровей пролегла складка. Я посмотрел на письмо в своих руках. Аккуратно свернул его, как было, и положил обратно в сейф. Закрыл дверцу. Снова посмотрел на Марту.

Она так и стояла в дверях, как статуя замерла.

В голове мысли мчались галопом. Если она сейчас закричит, чтобы поднять тревогу, то…

Вот прокололся, как школьник, право слово! Забыл совсем про Марту, и про то, что она может раньше на работу прийти. Сегодня я ее точно не ждал…

Она смотрела на меня, широко открыв глаза. Молчала, ни один мускул не дрогнул на ее арийском личике.

В коридоре раздались шаги и стук трости.

Эту походку я узнаю, наверное, из миллиона других. Граф! Да что же это такое! Он же вообще не должен был приходить, у него же совещание!

Я умоляюще сложил руки, потом прижал палец к губам.

— Не выдавай меня, — прошептал я одними губами и метнулся к граммофону. Швырнул ключ внутрь. Дверь кабинета распахнулась.

— Герр Алекс? Марта? — удивленно произнес граф, проходя к своему столу. Холодно посмотрел на меня, потом на девушку. Дверь за его спиной захлопнулась.

Мысли снова помчали вскачь. Если сейчас Марта откроет рот и скажет, что я рылся в сейфе у графа, то мне придется положить их обоих до того, как он успеет поднять тревогу. А если успеет, то мне останется только выпрыгивать прямо сквозь стекло на улицу и прорываться прочь из центра. Залечь на дно, потом поднять всех людей, которых мне выделил Слободский, пойти на поклон к Лисьей Морде, придется все же переполох поднимать. Эх, вот мое дурацкое любопытство, на финишной прямой засыпался…

Так, заточка в сапоге. Я уже прикинул траекторию броска. Сначала граф, потом Марта…

— Доброе утро, герр граф! — виновато улыбнувшись, произнесла Марта. — Доктор сказал, что я достаточно здорова, чтобы приступить к работе. Но…

— И что вы оба делаете в моем кабинете? — граф распахнул крышку своего патефона на столе и начал крутить ручку. — Я все еще жду объяснений.

— Ох… — Марта потупила взгляд. — Я прошу прощения, это я виновата. Я сегодня с утра прожужжала Алексу уши, что хочу почитать «Лорелею» Генриха Гейне. И попросила посмотреть на вашей книжной полке.

— Этой книги у меня нет, — сухо ответил граф.

— Вот и герр Алекс мне так сказал, — Марта подошла ко мне, чуть прихрамывая. Что у нее с ногой? У нее ведь на груди была рана… — Но я его убедила, что есть…

Марта взяла меня за руку и сжала мои пальцы.

— Мы уже уходим, герр граф, и просим прощения за своевольное вторжение, — Марта снова сжала мою ладонь и потянула к выходу.

— Извините, герр граф, — сказал я хрипло. В горле пересохло, как в пустыне Сахаре. И все мысли из головы, которые только что там роилось просто тучей, моментально куда-то делись.

Пронесло…

Я посмотрел на Марту, которая шла впереди меня. Ничего себе! Она меня не сдала!

Она не выдала графу, что я рылся в его сейфе!

Граф молча проводил нас взглядом и поставил иглу на пластинку. Из патефона полились торжественные аккорды похоронного марша Зигфрида из «Гибели богов» Вагнера.

Ха-ха… Очень в тему, да уж…

Марта протянула мимо меня руку и закрыла дверь. Губы ее сначала скользнули по моей щеке, потом впились в мои губы. Пальцы сжали воротник моей гимнастерки так, словно девушка хотела меня задушить.

— Марта… — прошептал я, когда наш долгий поцелуй закончился. — Ты не выдала меня… Я могу все объяснить…

— Нет, заткнись! — прошипела она громким шепотом. — Я уже давно знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Но мне все равно. Я долго думала об этом, и поняла, что мне все равно. Все мы сейчас просто делаем свою работу. Но потом война закончится, и надо будет жить дальше. Рожать детей, воспитывать их. А если бы я сейчас рассказала все графу, то тебя сегодня же расстреляли бы.

Она помолчала, разглядывая мое лицо. Глаза ее были не сказать, чтобы по уши влюбленные. Немки вообще не умеют влюбляться без оглядки и без памяти, как русские. Она смотрела на меня как на породистого жеребца. Провела пальцем по скуле, по подбородку.

— Война закончится, и мы с тобой уедем в Штутгарт, — твердо прошептала она. — У нас будет трое детей… Нет, четверо! Две девочки и два мальчика. Я научу тебя кататься на горных лыжах. А еще у тебя будет свой кабинет, и ты будешь переводить на немецкий язык русские книжки. Или не только русские, какие там еще языки ты знаешь? Моих денег достаточно, чтобы жить припеваючи, но ты ведь не сможешь просто сидеть без дела, верно?

Ох, Марта… Прямая, практичная, честная Марта! Она уже все распланировала, поэтому помешать ей не сможет вообще ничего. Даже то, что я русский шпион а может и сам красный вервольф.

— А теперь садись за свой стол и делай свою работу! — она толкнула меня в грудь ладошками, а потом вдруг опять приникла всем телом и обняла.

Я обнял ее в ответ, даже не зная, плакать мне или смеяться.

Везет мне сегодня. Ох, как же мне сегодня везет! Я скрестил пальцы у нее за спиной. Удача, только не отворачивайся! Покрутись где-нибудь здесь еще несколько дней, посыпь меня какой-нибудь фейской пылью, посвети светлым ликом. Позволь мне довести дело до конца…

Музыка за дверью оборвалась визжащей нотой. И в ту же секунду на столе у Марты затрезвонил телефон.

— Да, герр граф, мы немедленно идем! — отчеканила Марта, повесила трубку и кивнула мне на дверь в кабинет графа. — Нас требуют к себе.

— Понял, — я выдохнул и сосчитал мысленно до пяти.

Граф сидел на стуле, далеко отодвинувшись от стола. Сложил ногу на ногу и покачивал носком ботинка, как будто сам себя пытался загипнотизировать. Светло-серый костюм в тонкую полоску, запонки с крупными рубинами, такой же рубин на заколке для галстука. Выглядел он безупречно, как всегда. Но что-то такое притаилось на дне его глаз… Что-то темное, тяжелое. Безумие. И его тонкие артистические пальцы вторили этому безумию в такт, выстукивая на колене замысловатый ритм. И еще он как будто похудел еще сильнее, и от этого выглядел старше.

— Герр Алекс, Марта, — сказал он серьезным и торжественным тоном. — Я хочу, чтобы вы взяли стулья и подсели поближе ко мне. У нас с вами будет долгий разговор.

— Я возьму блокнот и ручку, — Марта шагнула, было, к нашей каморке, но граф жестом ее остановил.

— Нет! — почти крикнул он. В голосе — едва заметные истерические нотки. — Никаких записей. Вам все придется запоминать.

Я сначала придвинул стул для Марты, потом для себя. Мы переглянулись с некоторым недоумением и сели напротив графа. Кажется, я понял, о чем пойдет разговор…

Граф сцепил пальцы и некоторое время молча и сосредоточенно смотрел на свои руки.

— Прежде чем я начну, я хочу, чтобы вы поклялись в том, что будете молчать о том, что произойдет сейчас в этой комнате, — глухо проговорил граф.

«Вот оно! — подумал я. — Джек-пот! Давай-давай, госпожа Удача, только не отворачивайся!»

— Герр граф, вы можете не сомневаться, я никогда и никому не скажу… — начала Марта.

— Не так! — граф покачал головой, и глаза его заблестели. Он положил на закрытую крышку патефона тонкую книжечку, на кожаной обложке которой был выдавлен узор, похожий на свастику, только круглую. Поверх нее он положил изящный золоченый нож для бумаг. — Марта, подойти сюда.

Марта встала и шагнула вперед.

— Возьми нож, — скомандовал граф. — И сделай надрез вот здесь, на запястье.

Он провел своим пальцем по основанию ее ладони. Без всяких возражений, Марта полоснула ножом по своей руке. Из пореза выступило несколько капель крови.

— Теперь повторяй за мной, — граф пристально смотрел Марте в лицо. — Я клянусь своей кровью и жизнью хранить все тайны, в которые посвятит меня Эрнст-Отто фон Сольмс-Лаубах…

Марта эхом повторила его слова. Граф вскочил, схватил ее за порезанную руку и сжал так, что она оказалась над той самой книжицей.

— …клянусь хранить молчание под любыми пытками, в райском саду или преисподней. Я не соблазнюсь на дары или посулы. Уста мои замкнуты навеки. Да будет так!

Марта повторила. Граф сжал ее ладонь еще сильнее. Из пореза в чашу из их пальцев уже натекло прилично так крови. Он резко перевернул их «рукопожатие» и красные капли упали на кожаный переплет.

— Теперь ты, герр Алекс, — граф резко отпустил руку Марты и повернулся ко мне. Я встал и шагнул вперед. Граф сжал мою руку своей, уже липкой от крови Марты. Я без напоминаний надрезал запястье в том же самом месте. Из ранки в ладонь полилась струйка крови.

— Клянусь… — начал я текст той же клятвы. По спине пробежал холодок. Вообще-то я не очень верю во всю эту мистику. Разве что совсем уж по бытовой мелочи. Но было все равно не по себе. Будто я принимаю участие в чем-то таком, что навсегда поставит у меня на лбу печать. Клеймо, которое потом ничем не смыть, не оттереть.

«Тьфу на тебя, дядя Саша, — я выдал себе мысленного леща. — Не разводи тут эзотерику на пустом месте. Граф двинулся, и ты туда же?!»

Заразная это штука — безумие, вот что.

После того, как капли моей крови тоже упали на книжку графа, тот отпустил мою руку и сел на место. На лице — глубокое моральное удовлетворение и самодовольство.

Бл*ха, да он ведь и правда безумец!

Безумие теперь не только маячило на дне его глаз, оно выплескивалось наружу и било фонтаном через край!

— Теперь я спокоен, — сказал он. — И мы можем продолжить наш разговор. Начну с того, что я пригласил вас двоих, потому что всецело вам доверяю. Я ни раз и не два убеждался в вашей верности и преданности, а значит могу на вас положиться. Речь пойдет об одном очень важном для Великого Рейха и меня поручении.

Граф замолчал, и молчание это затянулось минуты на две. Назойливо тикали настенные часы, а за окном было слышно, как надсмотрщик орет на военнопленных-рабочих, которых пригнали в центр города что-то чинить.

— В наших руках оказалось великое творение немецких художников и инженеров, которое несколько веков назад по недомыслию оказалось в России, — начал граф. — И теперь мы должны вернуть это произведение искусства на Родину. Но к сожалению, это оказалось не так просто. Множество людей пожелали наложить лапу на янтарную камору, — граф назвал янтарную комнату самым первым ее названием, под которым ее и подарили Петру I. — Часть шпионов нам удалось нейтрализовать, но не всех. Поэтому мы обязаны соблюдать крайнюю осторожность… Вы ведь понимаете важность этой миссии?

* * *

Продовольственный склад номер шесть встретил нас усиленной охраной. Граф выделил нам с Мартой свой автомобиль, чтобы мы могли проконтролировать погрузку ценных ящиков на баржу. Сам он не пошел на это решающее мероприятие. Либо задумал что-то еще, либо… Банальная осторожность. Вот и нас отправил вместо себя, потому что никому не доверяет. Судя по всему, усиленная охрана склада полностью состоит из верных людей графа. Никто не удивился нашему появлению. И никто не удивился, когда, вскрыв склад (граф распорядился, чтобы открывали дверь в помещение только в присутствии меня и Марты), когда на полу в складе вдруг обнаружились два полуголых растерзанных трупа. Это были искусствоведы, что помогали графу упаковывать Янтарную комнату, когда мы были в Царском селе. Кожа у трупов в каких-то символах, а в посмертно застывших гримасах читался страх и ненависть одновременно.

Марта вскрикнула и отшатнулась. Хороший повод, чтобы спровадить ее домой, мол, трупов испугалась девушка, бывает. Я-то прекрасно понимал, что нам уготован последний выход с ней «в свет». Лишь только последний ящик стукнется о дно баржи, нас тут же пустят в расход, еще и янтарь в глотку забьют для мистики. В том, что подражатель Верфольфа — граф, я теперь ничуть не сомневался. Все эти последние ритуальные убийства его рук дело, ну может, его подручных, но организатор, точно, он.

Хорошенькая маскировка убирать всех имевших доступ к эвакуации Янтарной комнаты, изображая почерк Верфольфа. Тут не подкопаешься, трупов много я успел оставить, и еще несколько искусствоведов их особо не разбавят. Никому и в голову не придет соединять последние убийства в другую ниточку, которая будет связана с моим шефом и его одержимостью янтарной реликвией.

— Марта, — тихо прошептал я, взяв девушку под локоток, будто помогая прийти в себя после увиденного. — Скажи громко вслух, что тебе дурно и иди в сторону рыночной площади. Где больше народа… Домой пока не ходи, это опасно, лучше погуляй до вечера, пока я не разберусь со всем.

— Что ты задумал, Алекс? — встрепенулась девушка. — Граф приказал мне…

— Дура! — прошипел я, — ты же понимаешь, что он не оставит нас в живых? Ты вычислила меня, но не просчитала графа? Иди! Слышишь?

Марта покорно опустила глаза, хотела что-то еще сказать, но я зыркнул на нее так, что она осеклась.

По моему взгляду все поняла. Догадалась, что сейчас здесь будет жарко… Я снял очки и растоптал их сапогом. Выпрямил спину, похрустел шеей. Марта покачала головой, ее губы почти безмолвно шепнули:

— Будь осторожен Алекс. Ты не можешь погибнуть, ведь я тебя слишком люблю.

Девушка скрылась, фрицы, что готовились к погрузке, проводили ее взглядом исподлобья, судя по всему, я не ошибся и на счет Марты — от графа у этих псов были конкретные распоряжения по поводу девушки. И на счет меня, конечно, тоже… Херочки вам, господа захватчики… Получай фашист гранату!

Я выхватил из кармана лимонку и швырнул в гущу фрицев, что сгрудились на проходной, докуривая сигареты в ожидании баржи.

Один из них сходу нарыл брюхом гранату. Вот сука! Герой? Как же? Просто споткнулся и неуклюже расстелился, накрыв тушкой лимонку. Бах! — взорвалась граната. Тело неудачника погасило осколки, разметав брызги крови на рожи ошалевших фрицев.

Эх, неудачно он упал. Ну, да ладно.

Бах! Бах! Бах! — я уже палил из «ТТ» по не успевшим опомниться немцам. У тех из оружия только пистолеты. Их больше грузчиками отрядили, чем охранниками. В черте города никто не ожидал такой наглой диверсии. То ли еще будет.

Вдалеке раскатами громыхала канонада взрывов. Это лисья морда с подручными рванул какой-то склад. Надеюсь с боеприпасами, бухать тогда долго будет.

Двоих врагов я положил сразу, пули застряли у них в кишках. Фашики не сдохли, лежали и блажили. Остальные четверо попрятались, как тараканы за какие-то баки, что стояли возле склада. Через минуту осмелели, видели что я один и палили сразу из нескольких стволов.

На рожон не лезли, ждали, что либо у меня патроны кончатся, либо подмога на звуки выстрелов примчится. Подмога пришла, только не для них…

Партизаны подоспели вовремя. Слободский отрядил мне целое отделение, которое до этого важного момента ныкалось по конспиративным квартирам. И сейчас бравые хлопцы вынырнули из ниоткуда и очень даже вовремя. Ура!

Вооружены, чем бог послал, вернее тем, что скопилось у меня по разрозненным схронам за это время по городу.

Люди Слободского обрушили шквальный огонь прямо на спины не ожидающих подвоха фрицев.

Двоих сразу наглухо изрешетили, хребты пулями раздробили, одного смертельно ранили, но четвертый, гад, заполз в щель и спрятался, но тут он для меня открылся. Стоя на колене, я прицелился, задержал дыхание, плавно потянул спуск… Бах! Аккуратная дырочка в виске откинула в сторону рыжую голову фрица. Морда навсегда уткнулась в землю, питая ее струйкой крови.

Есть! Последнего сняли! Тем временем в городе начался настоящий хаос. Выли сирены, слышались выстрелы. Где-то вдалеке строчил пулемет. Жужжали мотоциклетные двигатели.

По моей просьбе Слободский ударил по подступам Пскова небольшими диверсионными группами, изображая штурм города. Ни танков, ни другой бронетехники у фрицев здесь не имелось. Тыл же все-таки, своя земля, так во всяком случает они считали. Поэтому «массированное» наступление (а по шуму, оно и впрямь казалось массированным) поначалу повергло фрицев в панику. Ни авиации, ни артиллерии в Пскове нет. Есть только мотоциклы, грузовики и прочие «лоханки».

Пока фашисты не разобрались, что нападение — всего лишь бутафория, я приступил к следующему этапу своего плана.

К складу подкатило здоровенное облако пыли, из которого выскочили три грузовика.

Машины сходу протаранили полуоткрытые ворота, высекая стальными бамперами искры. Въехали прямо внутрь склада, раздавив парочку мертвых тел в немецкой форме. Встали, громко фыркнув раздухаренными моторами.

Дверь первого грузовика распахнулась, и из кабины выскочил Яшка.

— Командир! — радостно замахал он рукой. — Все как по маслу! Угнали, как заказывал, даже резать никого не пришлось. Как взрывы загремели, комендантский взвод разбежался, словно поганые мыши, кто куда. Машины бросили. Старший пытался их вернуть, но его Федька кирпичом зашиб. Вмял темечко по самые плечи.

Яшка кивнул на здоровенного партизана, что вывалился из кабины другого грузовика.

— Грузим! Хлопчики! — скомандовал я. — Грузим, родненькие! Пока шавки не опомнились! На вас Родина смотрит! Не подведите, братцы!

— Есть! Товарищ капитан! — послышались голоса с разных сторон.

Глава 26

— А с баржей что делать будем? — спросил один из хлопцев Слободского. Молодой совсем парень, пацан даже совсем, может чуть старше Рубина. — Мы там всех положили, но буксир до сих пор стрекочет.

— Да шут с ней, с баржей, пусть тут болтается, — я махнул рукой, наблюдая, как парни грузят последний грузовик. Те самые ящики, я проверил. Остались на них мои пальчики! — Или у тебя предложение какое есть?

— Дак у меня ж батя на буксире ходит… радостно выпалил он. Потом нахмурился чутка. — Ходил то есть. И меня с малолетства с собой брал. Ежели я за штурвал встану, да в мост шибану, то может опору обрушится. Мост-то не капитальный фрицы построили.

— Делай! — я хлопнул его по плечу. — Только… Уйти-то успеешь? Там с обеих сторон моста вышки пулеметные, как начнут поливать с двух берегов.

— Дак я буксир раскочегарю на полный ход, а сам в воду щучкой! — уже на бегу прокричал пацан. Чуть не перекрестил его вслед, бл*ха! Выживи, пацан! Крепко зажмурился. Сентиментальный стал, слезы аж набежали.

— Так, ряженые мои готовы? — рявкнул я, отгоняя неуместное умиление. Из мрака выступили пятеро вместе с Яшкой. На всех — фашистская форма. Сидит, правда, как попало, некогда было выбирать по размеру. Ну да ладно, темно сейчас, и так сойдет. Главная задача — чтобы сходу палить не начали.

— По машинам! — скомандовал я. — Остальные — расходимся по-тихому. Как и не было нас тут! Адрес, куда идти надо, все запомнили?

Молодчики мои слаженно кивнули.

Лже-фрицы забрались по кабинам, я еще раз обошел грузовики, попинал колеса. Вроде порядок.

Проводил взглядом спины последних скрывшихся в кустах партизан. Запрыгнул в кузов одной из машин, единственной не крытой из угнанных Яшкой со товарищи.

Ну, двинулись, что ли.

Почти финишная прямая. Дело за малым, всего-то проехать несколько кварталов по почти заброшенным районам Пскова и выгрузить ящики. И успеть надо до того, как фрицы сообразят, что атака дутая. Больше шума, чем реальной опасности.

А они до этого ох как быстро могут дойти…

Мой грузовик шел во главе колонны. Трясло меня в кузове неимоверно. За борт приходилось цепляться, чтобы наружу не выкинуло.

Квартал проехали, теперь направо. Чувства обострились до предела, кажется, я сейчас каждый выщербленный камень в брусчатке вижу.

Опа… Занавеска на окне шевельнулась, чье-то любопытное лицо наш кортеж проводило взглядом. Хорошо мобилок сейчас нет, а то этот дурень сейчас бы выложил какую-нибудь сторис, и нас бы тут же спалили!

Забрехала собака, и тут же завизжала, заткнувшись. Что-то еще низко бабахнуло. И почти сразу же, без перехода, застрекотали два пулемета. Но это все сзади, за нашими спинами. Пока что никто за нами не гнался, мы на шаг впереди.

Но как только проснется граф…

Эту мысль я отогнал.

Не время. Не сейчас. Шут с ним, с графом, он на говно изойдет, когда поймет, что его вожделенная янтарная камора испарилась. Растворилась в неизвестности.

Грузивик тряхнуло на ухабе так, что я чуть не вылетел.

Заскрежетали тормоза.

— Стой! Стой! — поперек дороги стояла лоханка Кузьмы. И сам он тоже стоял и размахивал руками.

— Что за дела, Михалыч? — я высунулся из кузова.

— Нельзя той дорогой, — он замотал головой. — Там Луговую улицу броневиком перекрыли. И фрицев с десяток.

— Это придется крюк давать? — я с шипением выпустил воздух. Крюк можно либо ближе к центру дать, либо окраиной. В центре сейчас суматоха… А с другой стороны…

— Давайте за мной! — Лесник прыгнул за руль. Лоханка круто вывернула и помчалась по проулку. Грузовики с ревом двинули следом. С хрустом поломался под бампером чей-то покосившийся забор.

Ну же, быстрее… Время утекало, я прямо всем собой чувствовал убегающие секунды.

— Хальт! — раздался требовательный возглас справа.

«Ага, сейчас!» — подумал я, пальнув из пистолета прямо в сытую ряшку эстонца. — «По-немецки он тут раскомандовался, рожа чухонская!»

Второго снял хлопец из кабины. Третий попытался прыгнуть в кусты, но из лоханки раздался еще один выстрел, и патрульный мешком повалился в бурьян. Не очень хорошо такие следы оставлять, но пререкаться с ними точно некогда.

Лоханка, не сбавляя хода, повернула на еще более узкую улицу. Грузовики разве что стены не задевали. Я, честно говоря, уже не очень понимал, каким таким путем Кузьма нас ведет, но в деле ориентирования я ему всецело доверяю.

Еще поворот.

Ага, а вот и знакомое место. Развалины дома, который нквд-шники взорвали. Хибара Вяза и наша главная цель — обгорелый покосившийся барак, под которым прятался вход в старое подземелье.

Машины встали. Я выскочил из кузова и замер.

— Долго ехали, — из дверного проема высунулась всклокоченная голова одного из парней Слободского. — Случилось чего?

— Почти ничего, — отмахнулся я. — Разгружай машины!

Ребята принялись слаженно выгружать ящики.

Шум в центре начал затихать. Зато появились другие звуки. И они мне не понравились. Кажись, за нами все-таки отрядили погоню…

— Побыстрее, ребятушки! — я снова забрался на грузовик, чтобы посмотреть с более высокой точки. Проблески фар и лучи фонарей. Еще довольно далеко, но движутся явно в нашу сторону.

Шестой ящик скрылся в двери барака.

Фух.

— Ну, с богом, хлопцы! — я стукнул кулаком по пыльному борту первого грузовика. — Уводите погоню и тикайте в лес.

— Справимся, товарищ капитан! — отсалютовал усатый партизан в немецкой форме за рулем первого из грузовиков.

Моторы снова взревели, и все три машины, порожняком двинулись в разные стороны. А нам осталось всего ничего — спустить по-тихому ящики в подземелье и завалить вход. Взрывать нельзя, в этом районе лучше вообще не шуметь.

— Дядя Саша! — подскочил ко мне Яшка.

— А ты что здесь? — спросил я. — Я думал, ты за рулем!

— Витька сел, а я тут остался, — уклончиво ответил Яшка. — Они там с боем планируют прорываться, им в паре сподручнее, они сработались.

— Тихо, — прошептал я и поднял руку. — Все в дом. И ни слова, ни шевеления.

Оставшиеся партизаны и мы с Яшкой нырнули в барак и залегли. Шум моторов приблизился. Целая кавалькада. Пара мотоциклетов, три лоханки… Свет фар резанул сквозь выбитые окна над нашими головами.

Кровь в висках стучала прямо-таки набатом. Остановятся? Или нет…

Снижают скорость?

Раздалась неразборчивая команда на немецком. И вся кавалькада промчалась мимо. В ту сторону, где только что рванула граната.

Фух.

Стало тихо. Так тихо, что даже писк выводка новорожденных мышат под полом слышно.

— Уехали? — прошептал над самым ухом Яшка.

— Не шевелитесь пока, — едва слышно проговорил я. — Проверю сначала не оставили ли соглядатая.

Я скользнул вдоль стены, выглянул в окно одним глазом. На дороге было пусто. Вдалеке забрехала собака. Бахнул где-то совсем уж далеко одиночный выстрел.

Вроде никого.

— Дядя Саша… — снова свистящий шепот Яшки.

— Да погодь ты, — шепотом же отмахнулся я. — Тихо всем сидеть.

Дисциплинированных парней Слободского было не видно и не слышно. Молодцы, ребята, натренировались тихариться.

Я протиснулся мимо ящиков к выходу.

Выглянул.

Никого.

Почти шагнул наружу. Но остановился.

Вот подумай, дядя Саша, если бы ты оставил наблюдателя на улице, ты бы что ему приказал? «Стой как дурак на самом простеливаемом месте и крути башкой». Ах, да. Закури еще, чтобы тебя издалека было видать…

Нет уж. Сейчас такое дело, что лучше перебдеть.

Потерпит Яшка с его делом, не развалится.

Я просочился вдоль ящиков же в дальнюю часть дома, где часть стены была проломлена взрывом, и пролом этот со всех сторон теперь кусты маскируют. Опустился на четвереньки и выполз, что твой таракан. Лучше потом поржем нам моей мнительностью все вместе, живые и здоровые, чем сейчас я махну рукой на предосторожности, и вся наша миссия пойдет псу под хвост. Да даже шут с ней, с миссией! Не прощу себе, если ребята зазря погибнут.

Я двигался вдоль облезлой кирпичной стены, прикрытый клочковатым бурьяном и обломками забора. Как тень. Шаг. Еще шаг.

Опачки…

Краем глаза заметил движение, которого в этот час и в этом месте не должно было быть. Буквально на секунду на фоне затянутого низкими облаками неба показался край фуражки. Так и есть, падло! Сидит за кустом, палит за дверью. Точнее, не только за одной дверью в наш барак, а сразу за всей улицей.

Какой-то догадливый сучий потрох его здесь оставил. И хорошо, если соглядатай один.

Ладно, фриц, есть у меня к тебе один разговорчик.

Я ужом скользнул от дома вокруг почти облетевшего куста, укрылся за прогнившим остовом телеги. Замер.

Фриц снова завозился и высунул башку на секунду. Меня не засек, гнида. Отлично.

Короткий рывок, и вот я уже прижал его тело к земле. Он трепыхнулся, успел повернуть голову и открыть рот. А вот заорать уже не успел — я ухватил его одной рукой за подбородок, другой за затылок. Рывок, хруст позвонков. Закрыл ему рот ладошкой, чтобы не застонал чего-нибудь на последнем издыхании.

Готов.

— Эй, Уве! — раздался откуда-то справа громкий шепот на немецком. — У тебя там все в порядке?

— Порядок, — прошептал я в ответ на немецком, быстро отсекая, откуда доносится голос. — На сучок какой-то навалился…

— Вроде нет никого, долго нам здесь сидеть? — прошептал собеседник. «Теперь уже недолго, нетерпеливый немчик!» — мысленно ответил ему я, подбираясь к нему со спины. Этот вел себя даже более расслабленно. Просто сидел на кортах и вроде даже что-то жевал.

Я вытянул из сапога острую, как шило, заточку. Приподнялся чутка, уперся ногой для броска.

— Эй, Уве, ты чего молчишь? — почти в голос сказал фриц и повернул голову как раз в тот момент, когда я на него бросился. Успел увидеть мое лицо перед тем, как сдохнуть, сучонок.

Я выдернул из его шеи нож, обтер от крови о его штаны и толкнул тело ногой.

Порядок.

Снова замер и прислушался. Мое обострившееся чутье уверяло, что больше за нами никто не наблюдает. Но на всякий случай мне все-таки хотелось проверить.

Тишина.

В домах в округе тоже больше никто не живет. После той заварухи с взрывами, фрицы выкурили из окрестных домишек всех остававшихся тут маргиналов, которых и так была всего парочка. Ну и партизаны еще постарались, нагнали про этот район всякой жути, чтобы ушлые мародеры сюда не совались и не запороли им тайный ход в город.

Фух.

Вот теперь можно начинать шевелиться.

Я бы даже сказал, пошевеливаться. Пока погони, пущенные за грузовиками-обманками не начали возвращаться.

— Ну что, орлы, — сказал я, вернувшись в барак. — Приступаем к завершающей части нашего плана. И да, тела надо бы снаружи тоже уволочь в какое-нибудь другое место.

— Тела, дядя Саша? — удивленно вытаращился Яшка.

— Вот ты мне и поможешь, пока ребята будут ящики вниз спускать, — я похлопал Яшку по плечу, и мы с ним вышли на улицу.

Спустить ящики в подпол оказалось не таким уж и простым делом. Пришлось частично разбирать доски, потом колдовать с веревками, благо мы догадались их тут припрятать заранее, чтобы в спешке где-то в грузовиках не про… Не забыть, в общем.

Один ящик из шести чуть было не уронили. У меня аж сердце ухнуло куда-то вниз, вместе с ним.

Ох и много будет работы реставраторам, я чувствую, после таких-то приключений. Но ничего. Собрали же они янтарку по фотографиям. Значит и по обломкам соберут. Надеюсь, большая часть уцелеет.

Когда мы все вместе с ящиками оказались внизу, я запалил керосинку. Тусклое чадное пламя высветило лица моих соратников. Уставшие, с запавшими глазами, чумазые, как чушки. С кучей ссадин и царапин. Ну да, попробуй-ка позаниматься погрузочно-разгрузочными работами в практически полной темноте, стараясь при этом не шуметь! Зато в глазах — ни тени апатии, страха или уныния. Сплошной азарт и воодушевление.

— Ну что, орлы, не знаю, как там насчет медали, но свой след в истории мы с вами сегодня оставили, — сказал я. — Теперь совсем уж последняя задача. Вход в подземелье в этом доме надо уничтожить. Стереть с лица земли, практически. Чтобы если все-таки будут обшаривать дом, никому не пришло в голову, что отсюда можно уйти этой дорогой.

— Эх, жалко, удобный был лаз… — вздохнул один из партизан. Самый пожилой из доставшейся мне команды. Усы у него богатые такие, несмотря на то, что один где-то подпалил не так давно.

— Новый найдем, подземелье большое, — безжалостно сказал я. — Так что за работу, орлы.

— А ежели гранатой… того? — сказал усатый.

— Услышит кто, начнут тут вынюхивать и землю рыть, — сказал я. — Так что ручками поработаем. Ну и лопатами еще. И мусора надо натащить, чтобы от пола до потолка завалено.

— А выбираться как? — тревожно спросил другой партизан.

— По старинке, — я подмигнул. — Все, некогда рассиживаться!

Работали все вместе. Ободрали подгнившие доски, обвалили несколько пластов земли. Натащили со всего барака обломков кирпичей, обломков мебели, мусор какое-то неопознанный, ветошь и вообще все, что было не приколочено. Заполнили подпол чуть не до верха этим всем. И в качестве вишенки на торте дальняя стена, которая и так держалась на соплях, ухнула и просела. Перекосив перекрытия над нашими головами.

— Все, на выход, орлы! — скомандовал я. — Огородами, траншеями и прочими тайными тропами. Дуйте обратно в лагерь.

— Ясно, товарищ капитан, — за всех ответил усатый.

— Дядя Саша! — уже почти взмолился Яшка и потряс меня за рукав.

— Давай, что там у тебя, — я повернулся к нему.

— Дядя Саша, ты же с партизанами уходишь? — он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Дядя Саша, возьми меня с собой, а? — Яшка вцепился мне в руку. — Нельзя мне теперь обратно, засветился я, когда мы грузовики угоняли. А один к партизанам боюсь. Еще пальнут на подходе, примут за перебежчика… А ты за меня скажешь, что я свой. Дядя Саша, ну пожалуйста…

Партизаны молча стояли кругом, как бестелесные тени. Эх, Яшка, кабы я сам стопроцентно был уверен, что смогу убедить их, что я свой… С другой стороны, не бросать же! Яшка — личность разносторонняя и со всех сторон полезная. Так что…

— Эй, орлы, слышали? — спросил я. — К вам парень хочет, проводите?

— А ты, дядя Саша?! — Яшка опять ухватил меня за руку, как пятилетний пацаненок маму, которая вознамерилась оставить его стоять в очереди, пока сама что-то там еще нужное в гастрономе возьмет.

— Я чуть позже приду, есть у меня еще одно дельце, — усмехнулся я. — Вервольф к одному приятелю должен скачала заглянуть.

Я скользил бесшумной тенью по уже привычным подворотням. Мимо усиленных патрулей, грохочущих сапогами по брусчатке, мимо догорающих кое-где пожаров. Мимо притихших домов с темными окнами.

Осторожная часть моего рассудка нашептывала, что это безумие. Что надо уходить прямо сейчас. После всех выкрутасов графа и потерей янтарной комнаты им стопудово займутся их же собственные спецслужбы. А он и без моей помощи уже начал сходить с ума. Не выдержит прессинга, сломается. И отправится вместо своего поместья в какой-нибудь гостеприимный Бухенвальд, где его дни бесславно и завершатся. Но я не мог так.

Пока я хоть на йоту мог допустить, что его извращенный рассудок позволит ему вывернуться из всей этой ситуации, я просто не мог пустить все на самотек.

Кроме того, оставалась Марта. Граф наверняка или найдет способ ее убить, или утащит девушку за собой на дно. А я как-то к ней… привязался, что ли. Кроме того, за мной должок. Который неплохо бы вернуть. А то судьба не любит такие вот неоплаченные счета.

В квартире графа горел свет. Во всех комнатах, на всем этаже. Из раскрытых окон неслось величественное сопрано Брунгильды из «Гибели богов». «…час богов уже наступил. Я бросаю огонь в Вальгаллы светлый чертог…»

Ну что, ж, неплохой похоронный марш, не хуже иных-прочих. Я усмехнулся, ловко взобрался на дерево напротив дома графа и легко перескочил через подоконник.

Глава 27

Граф сидел на кресле посреди гостиной, прикрыв глаза. Руки его плавно двигались, дирижируя музыке. И одет он был так, словно прямо сейчас собрался на дипломатический прием. Или только что с него пришел, что вряд ли. Ночка в Пскове выдалась… хе-хе… не то, чтобы очень «приемная».

— Концерт окончен, — сказал я, убирая иглу с пластинки.

Граф медленно открыл глаза. Потемневшие, жуткие. Меня даже передернуло от волн безумия, которые от него сейчас исходили. Он опустил руки на подлокотники кресла. Тонкие губы дрогнули в подобии улыбки.

— А, это ты, Алекс… — проговорил он. — Я… Я ждал тебя.

— Да что вы говорите, герр граф, — усмехнулся я. — Мне казалось, что план был немного другой. Разве нет?

Двигался я быстро. В несколько скачков буквально, оглядел все комнаты роскошной квартиры графа, чтобы убедиться, что он нигде не попрятал своих загадочных сторонников из тайного общества. Не хватало еще, чтобы в самый неподходящий момент из спальни вывалилась толпа каких-нибудь чухонцев, возомнивших себя наследниками мифической Гипербореи, но на всякий случае вооружившихся шмайсерами, а не древней магией.

— Все это время ты был вервольфом, — фраза графа звучала и как вопрос, и как утверждение. — Надо же, как я мог не догадаться, ведь ты же с самого начала дал мне подсказку… Та книга Германа Ленса. В один из первых дней. Ну что ж, эта партия осталась за тобой, Алекс. Прими мои аплодисменты.

Голос графа звучал мягко, практически ласково. Он обволакивал и гипнотизировал. Этот аристократичный сучий потрох, похоже, думает, что я пришел к нему договариваться?

— Куда ты дел мою янтарную камору, мерзавец?! — внезапно сорвался на крик граф. Подался вперед, чтобы вскочить с кресла. Но я оказался быстрее и толкнул его обратно.

— Никогда она не была твоей, — усмехнулся я. — И уже никогда не будет.

— Алекс, Алекс… — граф снова расслабился. Или умело сделал вид, развалился вальяжно в кресле, закинув ногу на ногу. — Александр — это ведь твое настоящее имя? Или может быть, тебя на самом деле зовут как-то иначе? Ты ведь разведчик, верно? — взгляд графа стал цепким, пристальным. На несколько секунд даже мутное безумие из его глаз пропало. — На кого ты работаешь? На коммунистов? О нет, на комми ты не похож, я коммунистов чую за версту, ты кто-то другой… Что-то другое…

Глаза снова подернулись темной пеленой, взгляд стал блуждающим.

Надо было кончать его и уходить. Но мне, как назло, стало любопытно, куда заведут этого паука его загадочные логические цепочки.

— Алекс… Или мне все-таки лучше называть тебя Вервольфом? — тонкие ноздри графа начали раздуваться. Он злится? Или ему просто в голову пришла какая-то блистательная идея?

— Вер-вольф… — нараспев повторил он. — Ты думаешь, что служишь только сам себе. Может быть, это потому что никто никогда не предлагал тебе настоящую цену? — взгляд графа вцепился в мое лицо так, будто ощупывал его пальцами. Я даже почти почувствовал это. — Какая сила! Проклятье, как я мог этого не заметить?! Тебе ведь никогда не нужны были очки, верно? Это были простые стекляшки… И ты казался ниже ростом… И… Вервольф. Вер-вольф, — он повторил это слово так приторно, будто конфету на языке держал. — Все это время ты был рядом… А знаешь, я ведь ждал каждой твоей новой выходки! И даже, можно сказать, болел за тебя. Твой стиль бесподобен!

«Ну да, уже загордился, — презрительно подумал я. — Сейчас обоссусь от радости, что его сиятельство граф мне поставил отличную оценку в зачетку».

— Я расставил столько ловушек, но ты ни в одну не попался, — уголки губ графа дрогнули, обозначив улыбку. — Это так азартно, ставить ловушки. Никогда не знаешь, какая дичь в них попадется. Кстати, тебе должно быть будет интересно, кто еще охотился за янтарной комнатой… Ты ведь помнишь ту вульгарную девицу, которую приволок с собой Зиверс? Полька с непроизносимым именем? Я так рад, что именно она оказалась в том месте и в то время. О, какая ирония… Она пыталась всем рассказать, что у нее пневмония. Никого к себе не пускала. Только такое не скрыть! Зиверс вышвырнул ее, как только увидел, во что превратилось ее лицо. Он ведь такой франт, не может же он показаться на публике с уродливой жабой, в которую ее превратил горчичный газ… Наверняка, она в бешенстве. Только ничего она больше не сможет. Ведь красота была ее единственным оружием.

«Ох, какое опрометчивое заявление… — подумал я, едва заметно покачав головой. — Но спасибо за предупреждение, граф, теперь буду вдвойне осторожнее… Взбешенная женщина, вроде Доминики, может оооочень сильно навредить…»

— Это ведь ты убил Алоиза? — вдруг резко спросил он. — Мой друг слишком близко подобрался, да? Он и меня пытался убедить, что я пригрел на груди настоящую тварь, но я ему не верил. Бедный мой старый друг. Проницательный был, как черт, это его и сгубило…

Граф покачал головой, лицо его стало печальным.

«Переигрывает, — холодно подумал я. — Как актер районного драмтеатра города Усть-Зажопинска». Подтверждать или опровергать его слова я не собирался.

— А что ты скажешь, если я предложу тебе настоящее могущество? — граф снова подался вперед, но не пытался встать, а просто сделал вид, что его только сейчас озарило великой идеей. — Алекс, ведь нам совершенно необязательно быть врагами! Эта война — всего лишь одна из страниц человеческой истории. Осколок событий, который практически ничего не значит в масштабах вечности!

Вот тут я чуть не заржал от зашкалившего в речи графа пафоса. Такое впечатление, что он мне сейчас сообщит, что я избранный. Нет-нет, даже не так. ИЗБРАННЫЙ!!!

— Алекс, я сейчас предельно серьезен, — пальцы графа побелели, напряженно вцепившись в подлокотники кресла. — Я давно искал кого-то, вроде тебя. Не от имени фюрера, а я сам лично искал. Я и то общество, которое я возглавляю. До сих пор мне попадались только мелкие людишки. Человеческий мусор, который мыслит только сведением личных счетов и набивания карманов. Но ты ведь совсем не такой, верно? В твоих жилах течет настоящая кровь древней Гипербореи, настолько сильная, что ее не смогли разбавить никакие славяне. Я несказанно рад, что ты появился, и что я узнал тебя. Теперь я убежден в правильности того пути, который я избрал.

«Какую удивительную херню он несет, — подумал я. — Интересно, он правда в это верит, или просто пытается меня охмурить таким странным образом?»

— Я не буду пытаться тебя подкупить, — продолжил граф. — Деньги — это, право, такая ничего не значащая глупость. Если ты примешь верное решение, то просто никогда больше не будешь задумываться о такой бренной мелочи. Герр Алекс… Вервольф… Загляни в собственную душу, просто прислушайся к голосу своей крови, и ты поймешь, что я предлагаю тебе не предательство. Я предлагаю тебе жизнь. Смысл жизни. Настоящий. Подлинный. То, ради чего ты появился на этот свет такой, какой ты есть. Пойдем со мной, и я покажу тебе, что такое истинное могущество, которого ты можешь достичь! Ты заполучил янтарную камору, ты доказал свое предназначение. А значит ты можешь постичь ее истинную силу. И я помогу тебе в этом.

Граф выпрямил спину и горделиво поднял подбородок. Его полыхающие огнем и безумием глаза уставились на меня. В квартире повисло торжественное молчание. Кажется, граф сейчас представлял, что сидит на каком-то мистическом троне и величественно предлагает мне встать на одно колено и принести вассальную присягу. А вокруг стоят безмолвные рыцари с мечами, в масках и белых одеждах. И еще светильники должны гореть по канону. Такие золотые чаши с огнем.

Ах да, живой огонь как раз есть — камин же разожжен.

— Не очень соблазнительно, — криво усмехнулся я. — Меня в моем положении все устраивает.

— Не спеши, герр Алекс, просто не спеши, — граф торопливо принялся стягивать с пальца перстень с кроваво-красным камнем. — Пойми главное. Я не собираюсь тебя сдавать абверу или кому-то еще. Ты слишком ценный кадр, чтобы я тобой с кем-то поделился. Вот. Давай начнем с малого… Это фамильное кольцо моей семьи, оно переходит из поколения в поколение уже более несколько столетий. Я отдаю его тебе в знак… В знак…

Голос графа задрожал. По телу как будто прошла мгновенная судорога, даже лицо перекосило чутка. Но все быстро вернулось к норме. Кольцо, наконец-то поддалось и он протянул мне его на открытой ладони.

— Оно твое, — сказал граф и сглотнул. — Твое по праву. Когда мы с тобой вернемся в Германию, я оформлю документы, что ты мой найденный в Советской России кузен. И ты унаследуешь мое поместье и мое состояние. И получишь безупречную фамилию и родословную. У тебя будет все, что ты только пожелаешь, Вервольф. И даже больше.

Голос графа снова дрогнул. И снова та же судорога. Как бы его сейчас удар не хватил прямо на этом месте… Ха-ха, это я о его здоровье беспокоюсь? Бл*ха, если бы он не начал плести ахинею про Гиперборею и прочую мистику, если бы от него не смердело за полверсты безумием, то я бы реально задумался о том, чтобы вступить с ним в сговор. Отвертелся бы, что янтарку не я умыкнул, что мне на том складе по башке двинули, а потом я в куста отполз. Что туда явились агенты МИб пополам с Моссадом, в полной боевой форме, построившись свиньей. Вынесли ворота склада и забрали ящики. На вертолетах. Или даже лучше на подводных лодках. И теперь я, слившись с графом в праведном гневе, готов землю рыть, чтобы найти и покарать этих негодяев!

Вот только граф сходит с ума. Уже сошел. И сотрудничать с ним на открытых условиях — это та еще пороховая бочка. Разве что Льва Борисовича попросить отсыпать каких-нибудь таблеток от шиза и незаметно подмешивать их графу, чтобы тот был вялой марионеткой… Удобное же место — сидеть переводчиком в комендатуре, ох, какое удобное…

— Оно твое, герр Алекс! — снова сказал граф и поднял руку с кольцом чуть выше. Пламя камина заиграло в граненом рубине, кроваво красный камень сверкнул как-то особенно ярко. — Мы ведь договорились?

Content

Рафаэль Дамиров, Саша Фишер
Красный вервольф 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27