Ленский Владимир Яковлевич

Несчастные

Владимир Ленский

Несчастные

I.

...Разве я знал, что так будет?.. А хоть бы и знал -- все равно пошел бы на эту муку! Нельзя мне было не пойти. Увидел раз -- и все кончено. Пропал Кирилла!..

Точно вот так и должно было все произойти: сидели барышни и ждали, чтобы пришел Кирилла Трун и пропал из-за них...

Увидел я свой конец -- когда только в первый раз посмотрел на них. И сказал я себе в сердце своем: не для тебя они, Кирилла, не могут они полюбить тебя; и идут они за тебя не оттого, что ты им по душе, а по другой, неведомой: причине; ой, Кирилла, остерегись, ой, Кирилла, уходи подобру-поздорову, пока не поздно!..

Да уж было поздно. Уж я не мог уйти...

И не во мне тут было дело. Что я такое? Мразь, ничего не стоящий человек. Пропаду -- туда мне и дорога!

Их жалко, ах, как жалко мне Любови Ивановны!

А мне что?.. Собачья моя жизнь, одно слово. Только бы вот так -- лечь и вкусить сладостного покоя небытия-с, чего лучше! А, ведь, вот не хочется, видит Бог -- душа не принимает еще смерти. Кажется, и ждать-то уж нечего: Любовь Ивановна слегли, не сегодня завтра помрут, тут и конец. Не полюбили они меня и уже не полюбят, не знал я с ними счастья -- так и не узнаю. Только перед своей смертью пусть же они хоть раз, хоть напоследок, хоть обмолвкой назовут меня "Кирюшей", а не "Кириллой Иванычем". Пусть хоть раз позволять дне назвать их "Любой"!..

Эх, только вот этого и жду-с, а о прочем что и говорить!.. И этого не дождаться. Кажется, они и позволили бы мне называть так их, да у меня самого язык не поворачивается. Не смею-с... В другой комнате стою лицом к стене, чтобы никто не видел, плачу и шепчу про себя:

-- Люба... Любочка... Любуша...

И так горько мне и сладко!..

А выйду к ним, гляну на их бледное ангельское личико и, главное, в их глаза -- такие тихие, серьезные, строгие -- и... не смею-с. Чувствую себя перед ними маленьким-маленьким, козявкой какой-то скверной и ничтожной -- и пресмыкаюсь, пресмыкаюсь: "вы", "Любовь Ивановна" и все такое-с. И смешно и страшно вспомнить, что мы венчались и называемся мужем и женою. Недоразумение-с и грех перед Богом!..

И что об этом говорить? С самого начала так повелось -- и быть иначе не могло-с. Не стою, не стою-с пальчика с ножки Любови Ивановны!..

А только зачем они шли за меня?..

Когда Любовь Ивановна сказали мне, что согласны быть моей женой -- сердце мое заколотилось в груди, точно в барабан дробью ударили. Ах, как мне хотелось упасть перед ними на колени и облобызать их ножки и пол, на котором они стояли!.. Да не посмел, оробел. Думаю: "Нужно только ручку поцеловать, за это они не разгневаются"...

Подошел я тогда к Любови Ивановне, а они стоят и смотрят на меня, -- и глаза у них такие кроткие, печальные, словно вот говорят: ты можешь делать со мной, что хочешь -- я не буду ни кричать, ни жаловаться, но если ты -- не грубый и понимающий человек -- ты не тронешь меня...

Посмотрел я им в глаза -- жалко мне их стало до слез. И, ведь, не тронул. Не тронул. Не взял их ручки, не поцеловал, только хихикнул, -- от глупости, должно быть, -- и пошел, не солоно хлебавши...

И всю ночь после этого думал: "Нет, тут что-то есть!..". А что -- и придумать не мог...

А то и невдомек, что их просто мамаша своенравная замуж неволили выйти, что я им был противен, а против воли мамашиной они пойти не смели-с. Им нужно было бы человека благородного, деликатного, с образованием и разными тонкими чувствами, а не такого, как я -- мещанинишку несчастного. Может, у них и был кто на примете -- об этом после речь будет, да перечить своей мамаше они не дерзали. А мамашенька велели выходить за Кириллу, потому что он им нужен был за приказчика в ихнем лабазе, так как папаша уж стареть начали, за делом сами не могли смотреть -- и уж тут конец! Что мамаша сказала -- то и должно быть. Как закон... Любовь Ивановна слабенькие, тихие, где им было совладать с мамашей. Верно, поплакали только в своем уголку про себя о своей загубленной жизни, да помолились, чтобы Бог смерть поскорее послал, от мужа немилого избавил...

Так и пошло дальше. И не было мне никакой радости оттого, что стал я женихом -- и такой прекрасной девушки, как Любовь Ивановна. Назывались мы жених и невеста, а не похожи были даже на хороших знакомых!..

Приду, бывало, к ним в дом -- моя невеста сидит, запершись, в своей горничке, и весь вечер проходит с ихними папашей и мамашей. Они, конечно, хорошие люди, и я ничего худого не могу о них сказать, а только обручался я не для разговоров с ними, и к иному стремилась моя душа...

Папаша и мамаша сами понимали это и чувствовали передо мной неловкость; раз даже мамаша, Варвара Ивановна, заставили Любовь Ивановну выйти к нам из ихней горнички, да только один конфуз, одно горе получилось из этого. Вышли они к нам в столовую бледные, как смерть, да, не дойдя до стола, вдруг пошатнулись и посмотрели на меня так жалко, что сердце мое перевернулось. Вскочил я, подхватил их, посадил на стул. Тут Любовь Ивановна и разрыдались, да так тихо, жалобно, вот как плачут маленькие, слабенькие девочки...

Папаша растерялись, обняли свою дочь, прижали к родительской груди, и у них самих на глазах показались слезы. А мамаша рассердились -- и на дочь и на супруга, стали кричать, что это, мол, безобразие, неприличие и все такое...

Любовь Ивановна сразу затихли, а папаша вдруг крикнули на мамашу:

-- Да замолчи ты! Не видишь разве, что Любинька в обмороке!

И в самом деле, Любовь Ивановна потеряли чувства. Головка этак склонилась на плечико, глазки закрылись и -- как неживые...

Ну, унесли их, стали приводит в чувство. После вышли ко мне папаша и мамаша, в большом конфузе и в глаза мне не глядят. Мамаша говорят:

-- Он у нас слабенькая, только это ничего, поправится...

А папаша молчал, и лицо у них совсем убитое...

И опять я думал, когда шел домой: "Неспроста все это! Ах, неспроста!..". И тяжело мне было, что и сказать невозможно...

II.

Думал я отступиться, хоть и понимал, что не будет мне уже жизни без Любови Ивановны. Пришел я раз к ним в дом вечером. В доме огней еще не зажигали, сумерки были, и в комнатах стояла такая тишина, точно там где-то покойник лежал.

Прошел я одну комнату, другую -- никого! Не видать ни папаши, ни мамаши, видно, их дома не было. А в гостиной сидели Любовь Ивановна, да так тихо, что я сначала их и не заметил. Закутавшись в темную шаль, прижались в уголок дивана, и лицо у них белое-белое, точно из бумаги, а большие глаза смотрят куда-то прямо, застыли от муки и ничего не видят, кроме этой своей муки...

И как увидел я эти глаза -- так весь и задрожал. Страшно мне стало, точно заглянул я в самую глубь страдания человеческого. И тогда же мне пришло в голову: "Если это страдание из-за меня -- пусть я лучше умру, чем заставлять так мучиться Любовь Ивановну!..".

Сел я поодаль и завел речь издалека, о том, что, вот, бывает -- люди ошибаются и сходятся на муку один другому и потом всю жизнь маются: что лучше, мол, разобраться раньше, и если что покажется не так -- сказать адью и с тем до свидания...

Любовь Ивановна как будто и не слушали меня, все смотрели куда-то перед собой и молчали, точно меня тут вовсе и не было. А когда я замолчал -- они вдруг повернули ко мне лицо и долго смотрели на меня, -- жуть меня взяла от этого их тяжелого, горького взгляда. Потом они покачали головой и тихо сказали, отвернувшись:

-- Вы, Кирилла Иваныч, не обижайтесь; уж такая я, и со мной ничего не поделаете. Я сказала, что выйду за вас -- и свое слово сдержу. Так и будет. А вы можете отказаться, если я вам не нравлюсь...

В гостиной было уже совсем темно, и не видно было мне их лица, -- только голос их звенел и дрожал, и по этому я узнал, что они -- плачут. И жалость схватила меня за сердце. Ударил я себя в грудь, так, что косточки хрустнули.

-- Никогда, говорю, Любовь Ивановна, не откажусь от вас, если вы сами меня не прогоните от себя. Потому что не могу жить без вас!.. А если сказал что неладно --простите, Христа ради!.. Не могу видеть вашей муки, и разные мысли приходят в голову. Вижу, что не мил я вам, знаю, что не такой, как я, человек вам нужен, и непонятно мне -- зачем вы себя принуждаете к браку со мной. Оттого и начал я сей разговор. Ах, Любовь Ивановна, если бы вы сказали мне, о чем ваше горе! Может, я мог бы помочь вам?..

И опять они тихонько покачали головкой и так тяжко-тяжко вздохнули. Потом сказали:

-- Нет, Кирилла Иваныч, не принуждаю я себя к этому за-мужеству, потому что мне все равно, за кого бы ни выйти, Мамаша хочет, чтобы я вышла замуж -- и я не противлюсь ее воле. Может быть, так и надо, как она решила. А в моей муке не виноваты ни вы, ни кто другой, и в чем она -- я не могу вам сказать. И не можете вы мне ни в чем помочь. Только об одном прошу вас -- не спрашивайте меня больше об этом. Вижу, что вы любите меня -- и жалко мне вас, потому что наперед знаю, что вы будете несчастны со мной. И я должна вам сказать об этом, чтобы вы знали, на что идете. У вас еще есть время -- вы можете уйти и оставить меня...

И горько мне стало от этих жалостных слов.

-- Куда, говорю, уйду я от вас?.. Привязался я к вам, Любовь Ивановна, душой и сердцем, и если оторвать меня от вас -- тут мне и конец! Пропащий я человек!.. Вам-то я не нужен, для вас я -- все равно, что ничто, а у меня к вам -- любовь и жалость, великие, безмерные, и если я уйду от вас -- они задавят меня... Уж не гоните вы меня, Любовь Ивановна! Уж пожалейте меня, вашего раба низкого. Пропадаю по вас -- и на все согласен. Чем прикажете -- тем и буду!..

И стал я перед ними на колени и ударил земной поклон. И великой милостью подарили они меня: положили ручку на мою недостойную голову и ласково погладили мои волосы. Только за одно это можно было на все решиться, жизнь положить!..

Такой был про меж нас разговор. И все пошло так, как и должно было пойти. Знал я, что беру горе на свои плечи на всю жизнь -- и все-таки, нет-нет, и зашевелится в сердце надежда: ну, как совершится в роде чуда -- и Любовь Ивановна полюбят меня, если ни за что другое, так хоть за любовь мою безмерную, за мучение мое и деликатное с ними обращение!.. Разве же так не бывает?..

III.

Свадьбу назначили скоро. Мамаша почему-то торопились, -- то ли они боялись, что Любовь Ивановна запротестуют и прогонят меня, то ли, что я потеряю терпение и откажусь от этого брака.

Всего две недели был я женихом -- и не дай Бог никому такого жениховства... Да об этом уж и довольно говорить. Никто меня не тянул, сам шел-с, значить -- по делу и мука...

То, что у меня была все-таки надежда -- мне и самому удивительно. На что я надеялся? На что может надеться человек, у которого на горле затягивается петля?.. Так вот подите-ж!..

Я думал: "Повенчаемся мы в святой церкви, и стану я перед Богом и людьми мужем Любови Ивановны, и смягчится их сердце ко мне, и все будет по-милому, по-хорошему...".

И с великим трепетом стал я ждать дня нашего бракосочетания, а чтобы не раздражат Любовь Ивановну -- старался им вовсе не показываться на глаза. Сам я хорошо знаю -- каков я собой; прелести мужской мало во мне -- так уж лучше было до венца не лезть, не мозолить их глазки ясные. Только ходил по вечерам около их дома и в окна заглядывал, чтобы хоть одним глазком увидеть Любовь Ивановну...

Однажды, -- случилось это как раз накануне свадьбы нашей, -- подошел я к окошечку их горнички, а Любовь Ивановна и стоят передо мной, локотки поставили на подоконничек, личико ладошками подперли. И смотрят прямо на меня. Только сначала они были в задумчивости и не видели меня, а потом вдруг очнулись, разглядели -- и отпрянули от окошечка в таком великом страхе, точно перед ними стояло Бог весть какое ужасное чудовище. Подняли они ручки, закрыли ими свои глазки и ринулись прочь от окна. Только я им и видел...

Каково же мне было видеть это? С каким чувством должен я был войти к ним?..

Однако, я не ушел, а тихонько, через двор, как вор, пробрался в дом -- и прямо в горничку Любови Ивановны. Они стояли в уголку, прижавшись к стенке и смотрели на меня большими глазами, точно знали и ждали, что я войду к ним.

Кипела у меня в сердце горькая, тяжелая обида. И сказал я им твердо и решительно:

-- Знаете ли вы, Любовь Ивановна, что завтра еще до захода солнца станете вы моей женой?..

И они тихонько кивнули головой -- мол, знаю.

-- И вы согласны перед Богом и людьми назвать меня своим мужем?..

Любовь Ивановна снова в ответ кивнули головкой и при этом пальчиками хрустнули.

-- И перед своим сердцем? -- спросил я еще и тронул рукой их маленькую холодную ручку...

И вот тут-то уже получился совсем иной ответ. С испугом отдернули они назад свою ручку и так жалобно вскрикнули:

-- Ах, нет, нет!..

И губки у них скривились от мучения...

И еще сильнее заворочалась в моей груди обида против них.

-- Так-с! -- сказал я. -- Выходит, значит, что вы не иначе, как любите другого, а мамаша с папашей запрещают?..

Опять Любовь Ивановна тихо хрустнули пальчиками и заплакали и, облившись слезами, сказали:

-- Не мучьте меня...

Только и всего...

Что было делать?.. Пропала вся моя твердость и решительность. Не мог я без жалости смотреть на их слезы. К горлу поднялось что-то горячее и сдавило его так, что мочи не было никакой. И я сам заплакал и рыдающе сказал им:

-- Любовь Ивановна! Вот как перед Богом -- жизнь готов отдать за вас! Только не невольте себя. Если я нам не мил и противен -- пните меня ножкой, как пса поганого -- пошел вон, мол, от меня, ты, мразь неумытая! И я уйду, и не увидят меня больше ваши глазки ясные. Удавлюсь я в своей конуре, и вам нечего жалеть меня: собаке и смерть собачья!..

А Любовь Ивановна еще пуще заплакали и уже сами схватили меня за руку обеими своими ручками и опять вскричали:

-- Ах, нет, нет!..

А потом вдруг перемогли себя, затихли и так ласково промолвили:

-- Вы суть не причем, Кирилла Иваныч. Вы -- хороший, добрый... Не спрашивайте меня ни о чем. Идите домой. Если вы не отказываетесь от меня -- то мы завтра повенчаемся...

Пошел я домой. Страшно сказать -- какая это была у меня ночь! Думал жизни себя решить -- и не решил. Уже привязывал веревку на крюк, петлю наладил и на стол стал под ней, а как начал продевать голову в петлю -- встало перед глазами лицо Любови Ивановны, лицо мученицы безответной, и заглянуло мне оно в душу своими страдальческими глазками и пронзило сердце мое жалостью невыносимой. И ужас охватил меня к тому, что я хотел сделать. Как закричу я диким голосом, как отброшу от себя петлю проклятую, как брошусь со стола вниз -- и головой об пол, головой об пол!..

И жить было невмоготу, а умереть -- еще пуще того...

А может, лучше было бы и для меня и для Любови Ивановны, если бы я тогда удавился...

IV.

Ну-с, наступил и день свадьбы. Пришел я в дом Чугуевых, а там уже народу видимо-невидимо. И все веселые, довольные, а я -- словно только что из воды вытащен. Глянул я на себя в гостиной в зеркало -- и даже ахнул, самого себя не узнал. Мертвец-мертвецом! Глаза и щеки ввалились, под глазами черно, да и все лицо какое-то черное, а глаза совсем дикие, сумасшедшие. "Ну, думаю, хорош жених! Краше в гроб кладут!.." И даже папаша, Иван Лазаревич. меня пожалели, похлопали по плечу, покачали головой: однако, ничего не сказали и отошли, точно им чего-то совестно стало передо мной...

Как повели невесту из дому -- я подошел к окну и смотрел, пока Любовь Ивановну усаживали к карету. На них совсем лица не было, точно неживые, вот как фигуры восковые в музее: и дышит, и руками шевелит, и грудь вздымается, а жизни не чувствуешь, одно слово -- автомат. Подошли они к карете, сели, все с опущенными глазами, ни на кого не взглянувши. И личико такое строгое, серьезное, скорбное -- совсем святая мученица! И мне даже показалось, что головка их, в белом веночке и фате, окружена сиянием, как рисуют праведников и святых на иконах...

И укорил я себя с тоской: "Кирилла, Кирилла, что ты делаешь? Опомнись! Для тебя ли эта девушка? Тебе ли иметь в женах сокровище, которому ты даже башмачка не достоин развязать!..".

И с этим укором в душе поехал я в церковь и стоял там рядом с Любовью Ивановной, как чурбан бесчувственный. Боялся я поднять глаза на них, боялся дышать и только молил про себя Господа Бога: "Да поразит меня гром небесный, и чтобы не сошел я с этого места живым, ибо знаю, что творю -- и не могу преодолеть себя!..".

А Любовь Ивановна стояли тихие, бледные, строгие, с опущенными очами, и, казалось -- совсем жизни не было в них. Только ресницы испуганно трепетали, да свечечка в руке тихонько дрожала. И ни разу они не подняли глаз, не взглянули на меня, точно меня тут и не было...

Да я и сам был, как во сне; порою, в самом деле, казалось, что все эта мне спится, и не я стою тут, в церкви, рядом с Любовью Ивановной, а только тень моя, призрак таинственный, как говорится в романах...

Назад мы ехали вдвоем -- я и Любовь Ивановна и, должно быть, вид у нас был такой, как будто мы возвращались не из-под венца, а с похорон. Они -- в одном углу кареты, я -- в другом, и оба молчим, опустив головы. Я боюсь посмотреть на них, а они и вовсе забыли обо мне, ушли в себя, в свою муку, в какое-то свое безысходное горе...

Так и приехали мы, не сказав друг другу ни слова, чужие, как и были; и церковь, и венец ничего не помогли...

А дома нас встретили шампанским, поздравляли, кричали ура и все такое, как полагается; мы же стояли среди людей, вконец замученные, потерянные, точно пришли с того света и не понимаем, что здесь делается, к чему это все и что этим людям нужно от нас...

Так было весь вечер, -- одна тоска и мучение безграничное...

Дальше было все так, как делается у всех порядочных людей. Гости ели, пили, веселились в полное свое удовольствие. Только когда стали кричать "горько", чтобы заставить нас, молодых, поцеловаться -- Любовь Ивановна упали в обморок, и их увези в спальню. Во всем же прочем свадьба была, как свадьба...

Любовь Ивановну отходили, и к танцам они вышли в зал. Страшно было смотреть на них -- такое у них было жалкое и страдальческое личико. А Варвара Ивановна, их мамаша, еще имели жестокость заставить их протанцевать кадриль. Они, конечно, старались соблюсти приличие, потому что как же это: невеста -- и вдруг ничего не станцует на своей свадьбе! Скандал-с!.. А все же, по моему разумению, этого не следовало делать...

Любовь Ивановна прошлись в трех коленах кадрили, а на четвертом вдруг зашатались и чуть было не упали. Вижу я -- тяжело задышали они, и слезы побежали ручьями у них по лицу. А потом они вдруг согнулись вдвое, точно в груди у них что-то разрывалось, и разрыдались громко на весь зал. Папаша подскочили и поддержали дочь. Пришлось опять увести их в спальню, прыскать одеколоном и растирать спиртом ручки и ножки...

На рассвете отвели нас во флигель и оставили одних. Любовь Ивановна были ни живы, ни мертвы. Пришли в спальню, сели на постель, ручки сложили на груди, точно на молитве, и застыли, совсем как статуя мраморная. Глаза у них большие-большие, и смотрели куда-то мимо всего, и как будто ничего не видели. Только губки у них дрожали, как у младенца, который хочет заплакать...

О чем-то долго думали они -- обо мне, видно, совсем забыли. И стало их личико светлеть, точно изнутри огнем засветилось, глазки засияли, а на устах заиграла нежная, любовная улыбка...

Посмотрел я, посмотрел на них -- и в сердце моем закипела ревность, как змея подколодная, к сердцу присосалась, лютая. "Ага! -- сказал я себе: -- Любовь Ивановна думают о своем возлюбленном!.." Потемнело у меня в глазах, не взвидел я свету. Подошел, взял их за ручку, сжал крепко.

-- Что же, говорю, Любовь Ивановна, доколе нам сидеть так-то, время золотое терять по-пустому?..

И как только язык у меня повернулся сказать такое? И как только дерзости у меня хватило взять и жать их ручку нежную?..

И больно мне было, и жалко их, и злоба дикая душила за горло -- все вместе...

Потянул я их за ручку к себе, а они вздрогнули плечиками, поднялись, глядя на меня испуганно и жалобно, и вдруг -- упали передо мной на пол и головкой склонились низко-низко, до самого пола.

Мне, псу смердящему, в ноги они поклонились! Как вспомню об этом -- сердце в груди переворачивается!.. Уж как должно быть горько и страшно было им в ту пору, бедненьким!..

-- Кирилла Иваныч! -- сказали они, заливаясь слезами: -- Богом молю вас -- не троньте вы меня!..

Что ж тут было делать?.. Вся злоба моя пропала, сердце словно растаяло. Поднял я их, посадил на постель.

-- Бог с вами, говорю, Любовь Ивановна. Только как же быть-то, ежели вы -- моя супруга, а я, извините -- ваш муж?.. Ведь, надо мной смеяться будут! Да и мамаша ваша что скажут?..

А они заливаются, плачут, фатой подвенечной глазки утирают, и ничего больше не говорят, а плечики их дрожат, как в лихорадке...

Подумал я, подумал, развел руками.

-- Эх, говорю, Любовь Ивановна! Уж какая бы сладкая жизнь была у нас с вами, если бы вы хоть чуточку любили меня! А уж я люблю вас так, что и сказать невозможно!.. Да что и говорить!.. -- махнул я рукой, отвернулся, не выдержал -- сам заплакал: -- Пусть будет по-вашему. Только мамаше ничего не говорите, а то рассердится и на меня, и на вас...

Утерли они глазки, протянули мне ручку и тихонько сказали:

-- Спасибо...

А я поцеловал их ручку -- и то уж много для брачной ночи такого ничтожного, никудышного человека.

-- Не на чем-с, -- сказал я, и не утерпел, прибавил: -- Не моя -- ваша воля...

Они сидели на постели совсем слабенькие, ручки уронили, головку к плечику склонили. Как ни обидно мне было, а жалость опять взяла свое.

-- Дайте, говорю, Любовь Ивановна, я хоть помогу вам раз-деться. Не управиться вам самой...

Но они испугались, застыдились. Тихо сказали:

-- Не надо, Кирилл Иваныч. Я сама. Вы идите...

Куда мне было идти -- из своего дома, от своей жены?..

V.

Так странно, непонятно все это мне показалось. Вот я женился, повенчался в церкви Божией, при людях кольцами менялись, и батюшка назвал нас мужем и женой, -- а я не могу обнять и поцеловать мою жену, и в первую же ночь должен уйти от нее и не смею ничего сказать ей и даже прикоснуться к ней!.. Было ли у кого-нибудь такое, или это только я такой несчастный, бесталанный?..

Ничего больше я не сказал им, вышел из спальни, притворил двери. "Что ж, думаю, некуда мне отсюда идти, тут и околевать буду у ихней двери..." И лег я, как собака, на полу, у порога и заплакал горькими слезами, проклинаючи свою жизнь и час моего рождения. Но плакал я тихонько, чтобы Любовь Ивановна не услыхали и сон свой не встревожили. А потом заснул...

Да, видно, не долго я спал. Чувствую, кто-то рукой меня по плечу как будто гладит. Проснулся -- Любовь Ивановна стоят надо мной, уже причесанные, одетые, в светленьком платьице. Это они ручкой меня трогали, чтобы разбудить...

Вскочил я, не помню и не понимаю -- где я и что со мной. А они, потупившись, тихонько сказали:

-- Зачем вы тут легли, Кирилла Иваныч?.. Идите, лягте на мою постель, я уже больше не буду спать...

Горько мне стало от их жалости ко мне.

-- Нет, уж, говорю, Любовь Ивановна!.. Где уж мне -- да на вашей постельке!..

Посмотрели они на меня так серьезно, бровки сдвинули. Потом вдруг положили мне руку на плечо и тихо спросили:

-- Вы сердитесь на меня, Кирилла Иваныч?..

И у самих слезы на глазках заблестели...

-- Как я могу сердиться на вас! -- сказал я, а сам весь дрожу оттого, что их ручка лежала на моем плече: -- Вы и так очень ласковы со мной, не стою я этого. Много благодарен вам. А если обеспокоил вас -- простите, больше не буду, уйду спать на двор...

Опустили они низко головку на грудь, точно виноватые, и пошли в свою комнату, ничего больше не сказав мне. А я устроил себе постель в другой комнате и опять лег, потому что еще было совсем рано...

Так и стали мы жить на разных половинах, как брат и сестра. И сначала никто этого не замечал. Любовь Ивановна со мной обходились ласково, приветливо, -- да не давала мне радости эта жалостливая ласковость. Целый день проводил я в лабазе, только обедать ходил на часок к ихней мамаше, а вечером шел домой с такой тоской и печалью в сердце, что и в дом идти было неохота, а хотелось лечь у крыльца и выть по-собачьи...

В доме у нас, во флигеле папашином, было тихо, сумно, точно покойника только что из него вынесли. Любовь Ивановне все неможется, и они ходят по комнатам бледные, грустные, места себе не могут найти. И все кутаются в пуховый платочек. Или где-нибудь в уголочке книжку читают, и как переворачивают страницу -- протяжно, тяжко вздыхают. От этих ихних вздохов у меня в груди мутило, так что убежал бы кажется за тридевять земель, чтобы не слышать их. Или стоят они у окошечка -- долго, тихо, точно неживые, и видно, что они в окно вовсе и не смотрят, а ушли куда-то далеко в своих думах, -- мне тогда казалось, что их вовсе тут и не было со мной...

Приду я из лабаза, стану умываться, -- потому что пыли мучной за день наберешься, как мельник, -- а Любовь Ивановна полотенце подадут, потом чайком попоят, расспросят, как и что в лабазе и о делах папаши, -- и все это по-хорошему, по-милому, так что иной раз и забудешься, и покажется на какой-нибудь часок, что и у меня, как у всех порядочных людей -- настоящая семейная жизнь и счастье супружеское. Так вот и хочется подойти к жене, назвать ее как-нибудь ласково, сказать ей на "ты", обнять и поцеловать, -- все, как полагается любящему супругу. А потом вдруг вспомнишь все -- и мурашки холодные ползут по спине, руки опускаются, голова на грудь падает. И не смею не только подойти к ним, а и взглянуть на них иначе, как только глазами раба недостойного, пса безответного...

После чаю Любовь Ивановна опять уходят в себя, спрячутся с головой, ручками, ножками, как улитка в свою ракушечку, затихнут, затаятся, -- и слышно только, как они тихонечко ходят по комнатам, как запертая в клетке птичка, или шелестят листочками книжки и вздыхают, вздыхают...

Ах, как же изводили меня эти тяжкие вздохи Любови Ивановны! Они вздыхали даже во сне, и мне казалось ночью, что весь дом наполнен этими вздохами, что вздыхают стены, и полы, и мебель. И у меня самого спирало от тоски в груди и хотелось вот так же тяжко вздыхать...

А в праздники, когда лабаз был закрыт и мне некуда было идти и приходилось оставаться дома весь день, с глазу на глаз с Любовью Ивановной, -- тут уж мне совсем приходилось тошно. И любил же я их, Боже мой, как любил, жизни своей не пожалел бы для них, душу и тело отдал бы на растерзание за один только волосок с их головки, -- а сидеть с ними вдвоем было так тяжко, такой мукой, что и рассказать нельзя. Временами сдавалось мне, что это я жизнь их погубил и счастья лишил -- и мне стыдно было смотреть им в глаза, а хотелось валяться у их ножек, биться головой об пол и просить прощения; а следом за этим уже думалось, что они изломали мою жизнь, замучили меня тоской и унижением, -- и обида сосала мне сердце, и с языка рвались горькие, жестокие слова...

Но не осмеливался я ни просить прощения, ни обиду свою высказывать, а только сидел, понурившись, и тосковал в молчании...

VI.

Любовь Ивановна, видно было, замечали мое томление. Иногда подойдут и скажут;

-- Пошли бы вы, Кирилла Иваныч, в гости куда-нибудь, или хоть к папаше, в шашки поиграть. Тут вам со мною скучно.

Папаша со мной всегда были добрые и обходительные; только иногда больно мне делали своей шуткой, которую они любили при встрече повторять, как будто нарочно, чтобы поиздеваться:

-- Ну, что, Кирилла, скажут, когда внуком меня подаришь?..

Однако, я не обижался. Где им было знать о том, что происходило между мной и ихней дочерью!..

А во всем прочем ни на что пожаловаться не могу. Любил я очень их игру на гитаре. Играют они всегда самое жалостное и грустное, а я сижу, слушаю, и мне кажется, что это вот моя душа плачет и жалуется, -- слезы так и набегают на глаза. Уж я отворачиваюсь и смахиваю их, чтобы никто не видел, а они все бегут и бегут, и ничем их не удержать. И я говорю, чтобы не подумали, что я плачу.

-- Глаза что-то слезятся... Должно быть, ветром надуло...

-- Бывает... -- говорят папаша и подозрительно смотрят на меня.

Они чуют что-то неладное, но не спрашивают и все играют, играют, а я случаю и плачу, да гляжу из окна на наш флигель, где томится одна-одинешенька Любовь Ивановна, моя радость и мучение, счастие и несчастие...

Вернусь вечером домой -- Любовь Ивановна только ласково улыбнутся и отойдут, и опять начинается тоска и мука, еще горшие, чем днем, потому что приближается час ночного расставания, оставляющий каждый день точно новую рану в моем разобиженном сердце...

И как только сердце человеческое может столько вынести!.. Каждый вечер, перед тем, как ложиться спать, приходилось мне перестрадать столько, сколько иной и за всю свою жизнь не перестрадает...

Уж, кажется, на что мне было надеться?.. Любили ли кого Любовь Ивановна, или просто я им был не мил, противен, только уж очень хорошо видел я, что они не могут пересилить себя -- и никогда не смогут, хоть им и жалко было меня до слез. Но человек -- слабое существо, и так он уж создан, что ему хочется верить в лучшее, а не в худшее. Иначе, впрочем, и жить было бы невозможно. И я верил, и все ждал чуда, -- отчего бы и не случиться было чуду?..

Как начинает подходить время сна -- уж я и смотрю на Любовь Ивановну, впиваюсь глазами в их личико, в глазки ясные, уста алые. Вот, смилостивятся, думаю, наконец, и позовут меня к себе в спаленку и скажут ласково и любовно:

-- Твоя уж я. Заслужил ты меня. И будешь ты отныне настоящим мужем мне перед Богам и перед людьми...

И дрожу я весь и обмираю, об этом мечтаючи, так, вот кажется и умру на месте, если они уйдут и оставят меня одного, без всякого утешения...

А Любовь Ивановна чувствуют, знают, что я жду, смотрю на них, слежу за каждым их шагом, -- и их личико белеет, губки дрожат от страха, и все тело их бьет дрожью, как в лихорадке. Они не смотрят на меня, и все кутаются в свой пуховый платочек, точно хотят спрятаться от меня, от моих ожидающих и просящих глаз.

Наконец, они подходят ко мне и поднимают на меня свои глаза, -- какие глаза. Боже мой! Раз увидишь -- на всю жизнь запомнишь! Точно сама душа человеческая смотрела на меня из них со слезами, с тоской, с мольбой о сострадании...

Побелевшие губки их чуть шевелились, и я не слыхал, а только угадывал, что они говорили:

-- Спокойной ночи...

И ко мне протягивалась холодная, дрожащая ручка...

Точно падал я откуда-то со страшной высоты и разбивался впрах. И не было у меня сил, чтобы просить их, или упрекать... Только молча прикладывался к их ручке и потом сидел, как убитый...

Любовь Ивановна уходили в свою спаленку и закрывали дверь. И я смотрел на ту дверь, как заколдованный...

Рассказывают, что если вокруг курицы провести мелом на полу черту -- она ни за что не переступит ее и не выйдет из этого круга, хотя сделать это не стоит никакого труда. Вот так и я, как эта курица, был с этой дверью. Как муж -- я имел полное право войти в спальню своей жены, -- но я не смел даже подойти к ее двери, а не то что открыть ее и переступить порог...

И я ложился в свою постель, и в темноте, со скрежетом зубовным спрашивал Господа Бога:

-- Что же это такое будет?.. За что, Господи?..

Раз я не выдержал, -- поднялось в груди что-то горячее, ударило в голову и в глазах у меня свет померк, -- обхватил я руками Любовь Ивановну, прижал их к сердцу своему, стал осыпать плечики их безумными поцелуями, и плакал я, а смеялся, и просил, и требовал, точно сумасшедший, сорвавшийся с цепи. А они, бедненькие, со страху лишились языка и только губки раскрывали, как умирающая птичка, да похолодевшей ручкой упирались в мой лоб, чтобы отстранить меня от себя. Потом, собравшись с силами, промолвили, наконец:

-- Что вы, Кирилла Иваныч, побойтесь Бога!..

И я сразу оставил их, но успокоиться не мог, плакал, бился головой о стол к кричал:

-- Когда же вы перестанете пытать меня, Любовь Ивановна?.. Никаких сил моих нету больше! Я убить вас могу!..

А они дрожащей ручкой подавали мне стакан с водой, и из их глазок ручьями бежали слезы, и они говорили, плача:

-- Ну, зачем?.. Кирилла Иваныч, родной, не надо...

Потом взяли своими ручками мою голову и поцеловали меня в лоб, Этим и укротили сразу зверя.

Упал я им в ножки, слезно стал молить о прощении, бил себя по голове кулаками, в наказание за свою неслыханную дерзость. И они старались поднять меня, говоря со слезами:

-- Встаньте, Кирилла Иваныч. Вы ни в чем передо мной не виноваты. Это я одна виновата во всем. Но я не могу ничем искупить моей вины перед вами... Ах, зачем вы меня полюбили! Я не стою вашей любви!..

И губки у них дрожали, и глазки смотрели, как у овечки, у которой горло перерезали, совсем точно умирали от своей душевной боли...

VIІ.

Запали мне в голову эти их слова, -- что не я, а они виноваты во всем, и стал я крепко задумываться, раскидывать умом, ломать себе голову над ними. И надумал я скоро, что не я, и не они виноваты, а кто-то третий стал между нами на погибель мою и Любови Ивановны. "Кто же этот третий? -- думал я: -- У кого узнать? Как его разыскать, чем его искоренить между нас, чтобы не губил он нашу жизнь семейную?.."

Стал я мамашу ихнюю исподволь выспрашивать, конечно, прямо не говорил, а так, обиняком-с, -- отчего, дескать, Любовь Ивановна гулять не ходят, и в гости ни к кому не жалуют, а все как будто печалятся о чем? Может, у них болезнь есть какая? Или горе неизбытое?..

Но ничего я не добился. Варвара Ивановна сердились, да на меня еще напускались, говорили, что если жена скучает да печалится -- так в этом муж виноват и никто больше, а что Любинька всегда была веселой и здоровой и никаких печалей и болезней у нее никогда не бывало. Ну, и все такое.

Но я замечал по их лицу, что они душой кривили; видать было, что они что-то знали, да от меня скрывали, боялись говорить. И папаша знали и тоже не говорили. Когда начинался такой разговор -- Иван Лазаревич отворачивались и только крякали от смущения. А раз, провожая меня, погладили по плечу, видно, жалеючи и тихонько сказали:

-- Люба чиста перед тобой и Богом. Не сомневайся, Кирюша, и будь спокоен...

Легко им было говорить, каково мне было слушать!.. Сам я знаю, что Любовь Ивановна чисты передо мной, да что мне из того, когда они на меня и глядеть не хотят?..

Да и потом -- чистота чистоте рознь. Телесно, так сказать, они, может быть, и чисты передо мной, а вот душевно -- об этом надо подумать. А чистота душевная, может, и поважнее будет телесной, потому что тело в прах обратится, а душа Богу должна отчет отдавать...

Почуял я в душе Любови Ивановны нечистоту и сказал себе: "Любят они другого -- видно по всему!" И совсем я лишился покоя. Как посмотрю на них -- и в сердце и в голове недоброе ворочается. Так вот и лезут в голову разные проклятые мысли. Сижу и представляю себе, как это Любовь Ивановна мечтают о своем возлюбленном; небось, если бы он пришел -- и обняли бы его, и приласкали бы разными нежными словами и поцелуями стали ублажать. А для мужа, законного супруга, и доброго словца у них не находится!..

И все вот такое, злое, обидное приходит на ум, так что голова начинает трещать, в сердце кровь от досады закипает. Стукнул бы кулаком по столу (мой папаша покойник постоянно кулаком стучали на мою маменьку) и сказал бы во весь голос: "Жена ты мне, али не жена? А ежели жена -- по какому праву при живом муже о другом думаешь-гадаешь?.." Да не смел-с, язык не поворачивался во рту.

Да и то сказать, каждый может иметь в душе свое, и никому до этого не должно быть дела. Угадывать, знать -- можешь, а залезать в чужую душу не смей.

Это я понимал хорошо, но, ведь, мне с Любовью Ивановной никакого утешения не было, ни малейшего, можно сказать, снисхождения с их стороны, -- как же было терпеть?.. Ведь, живой я человек, тоже хочется ласки, радости. А какая уж тут радость!..

Если бы они были мне, как полагается, настоящей супругой, -- я и подумать не смел бы о том, что у них там в душе. А так как они меня отвергли, пренебрегли -- тут уж и стараешься докопаться, почему, да отчего, да из-за кого. И ревностью мучаешься до потери разума...

С того времени стал я помаленьку попивать. Отыскались друзья-приятели, собутыльники лихие. По вечерам частенько, вместо того, чтобы домой идти из лабаза, а я прямо в трактир, и сижу там до поздней ночи, чтобы Любовь Ивановна спать ложились без меня и чтобы я, вернувшись, их не видел. Так-то, казалось, легче сердцу моему было переносить обиду.

Но это только казалось, а на самом деле еще горше становилось, когда придешь ночью и -- как был один, так один и спать ложишься. Знаешь, что есть человек -- дорогой, любимый, ах, какой любимый! -- и подступиться не можешь. А уж так хотелось бы войти в их горенку, приласкаться, приголубиться, склонить на грудь их белую свою голову сиротливую...

Вместо этого -- постоишь только у закрытой двери, пошепчешь про себя:

-- Ясочка моя ненаглядная, солнышко мое красное, пожалей же меня, горемыку несчастного!..

И пойдешь в свою конуру, неутешенный, необласканный, до слез разобиженный...

VIII.

Случилось раз, что я уж очень сильно хватил от своей тоски-печали и в ту ночь в квартиру свою не попал, а свалился н заснул у крыльца папашиного дома. Там утром меня папаша и нашли. Разбудили, повели в дом, приступили ко мне с Варварой Ивановной: что, да как, да почему?..

Я сначала молчал, не хотел говорить. А мамаша напустились на меня:

-- Да он просто напился -- оттого и домой не попал!..

Почуяли папаша винный дух и даже отступили от меня, противно стало. Покачали головой.

-- Ты что же это, Кирилла, говорит, как же тебе не стыдно?..

А мамашенька так и вовсе расстроились, пальчики заломили, во весь голос заголосили:

-- Ах, ужас какой! Ах, несчастье!.. Выдали мы нашу дочь за пьяницу, за человека пропащего!..

Закипело у меня в сердце, невмоготу стало молчать. За что, думаю, обиду такую терпеть еще от мамаши и папаши? Пусть они узнают всю правду истинную и тогда уже судят меня.

-- Вы, -- говорю, -- папаша и мамаша, облагодетельствовали меня, человеком сделали, и я вам много за это благодарен. А пропащим я никогда не был, и сроду хмельного в рот не брал. Только теперь стал зашибать, и это, как вы изволили, мамаша, совершенно справедливо сказать -- ужас и несчастье. Только не моя в этом вина...

Удивились они таким моим речам, насторожились.

-- А чья же? -- спрашивают.

Тут я и выложил им все...

Когда я говорил -- внутри у меня страшный голос раздавался: "Что ты делаешь? Молчи, не говори, подлец ты этакий! Не продавай Любовь Ивановну. Иуда Искариот окаянный!.."

Но уже не мог я совладать с собой, со своим изболевшим сердцем... "Все равно пропадать, -- думал я, -- пусть хоть узнают!.."

-- И не жена мне Любовь Ивановна, -- закончил я свой рассказ: -- по сю пору. Только название одно. А так как люблю я их без рассудка, без памяти -- то и выходит, что мне пропадать.

Варвара Ивановна, выслушав меня, даже ручками всплеснули.

-- Да ты не врешь? -- спрашивают: -- Да ты не пьян ли еще до сих пор?..

-- Нет, -- говорю, -- не вру и не пьян. А не верите -- так мне все равно. Однако, могу перекреститься...

И перекрестился...

А папаша нахмурились, глядят на меня строго, с укором.

-- Зря ты болтаешь об этом, Кирилла! -- сказали они. -- Это ваше дело семейное и никого мешать сюда не следует...

Мамаша на них набросились:

-- Почему зря? Что за семейное дело? Как нам, родителям, не мешаться в такое дело родной дочери?.. Молчи, пожалуйста, если ничего не понимаешь!.. А я сейчас пойду к Любке. Я у нее дурь из головы выколочу, чтобы она меня не срамила. Уж я с ней поговорю по-своему!..

Метнулись они было к дивану за шалью, да папаша вдруг как ударят по столу кулаком, да как крикнуть на них во весь голос, красные, с налитыми кровью глазами:

-- Не смей!.. Не позволю!..

Так Варвара Ивановна и сели на диван...

И стыдно тогда вдруг стало мне перед папашей за мою слабость: понял я, что совершил мерзость против Любови Ивановны. Ведь, мамаша теперь их замучают, совсем изведут, а мне от этого легче не станет. Только Любовь Ивановна презирать меня начнут, и мне тогда и на глаза им уж нельзя будет показываться. Что это я наделал, Господи Боже мой...

Бросился я с ноги мамаше, возопил не своим голосом:

-- Богом прошу вас, мамаша, не говорите Любови Ивановне ничего! Папашенька правду сказали -- это дело наше семейное. Уж мы сами как-нибудь сладимся. А нет -- так пусть я один пропаду!

IX.

Из разговора с папашей и мамашей, как и следовало ожидать, ровно ничего не вышло. Получилась только скверная история для Любови Ивановны, потому что мамаша стали их каждодневно урезонивать, кричали на них, ругались; а мне так уж и совсем стадо плохо. Любовь Ивановна, конечно, догадывались, откуда это пошло, но ничего мне не говорили, ни разу не попрекнули меня, только глазки у них стали совсем как у раненой голубки, и когда они смотрели на меня -- я не знал, куда девать себя от стыда и жалости к ним.

В конце концов, я не выдержал и покаялся им. Любовь Ивановна слушали меня, опустив глазки, тихие, бледные, и по щечкам у них бежали слезы. И они, ангел кротости, мне же, подлецу, ласково улыбнулись и тихо промолвили:

-- Это ничего. Не огорчайтесь так, Кирилла Иваныч. Я больше виновата перед вами и за свою вину еще мало терплю. Я вас не виню, знаю, как вам тяжело и больно...

И простили они меня, низкого, подлого, и отлегло немного от сердца у меня. Стало как будто легче дышать. Радовался я тому, что Любовь Ивановна оправдали меня, не подвергнули презрению...

Да недолго это продолжалось. Скоро я опять принялся за старое. Снова схватило меня за сердце мучение, любовь моя безответная, ревность проклятая, как когтями железными, -- и не видел я больше для себя никакого спасения. А тут еще мамаша подлили масла в огонь... Как простили мне Любовь Ивановна мой низкий поступок против них захотелось мне им отблагодарить, избавить их от мамашиных криков и брани. Пошел я к Варваре Ивановне и сказал им, что мы, дескать, с Любовью Ивановной уже поладили и что не нужно больше урезонивать и наставлять их. А чтобы они поверили моим словам -- я еще поблагодарил их за помощь. Мамаша обрадовались, обняли и поцеловали меня и потом сказали:

-- Ну и слава Богу!.. А я думала, что у ней все эта дурь в голове сидит!..

Меня точно обухом ударило по голове.

-- Какая дурь? -- спрашиваю, и весь затрясся, а сам делаю вид, что совсем спокоен.

Но мамаша заметили, что я взволновался и спохватились.

-- Да нет, говорят, это я так... Не стоит об этом говорить.

А у меня в сердце уж так и сосет, так и сосет. Однако, я сдержался и как будто равнодушно спросил:

-- Отчего же, например, не стоит?..

-- Глупости, детские шалости! -- отвечают мамаша, и вижу я. что у них от раздражения уж кончик носа покраснел.

"Нет, думаю, это не глупости!.." И не унимаюсь, опять спрашиваю, с самым невинным видом:

-- Какие же это шалости, мамаша?..

Тут уж они вскипели и прикрикнули на меня:

-- Не приставай! Чего придрался к слову?.. Тоже допросчик выискался!.. Ступай лучше к своей жене -- небось, соскучилась! А у меня и без тебя дела много!..

Так и не добился я у них объяснений. Ушел я, только не к себе домой, а прямехонько в трактир. Тоска ваяла меня за сердце такая, какой я еще отродясь не испытывал. Так вот разорвал бы себе грудь! Да вырвал оттуда сердце, чтобы от тоски этой избавиться!..

Так, ведь, оно и выходило, как я думал: у Любови Ивановны была зазноба!.. Да кто ж он есть такой, который стал у меня поперек дороги?..

Сидел я в трактире, пил, разговаривает с приятелями, а как вспомню -- так кулаки сами и сжимаются и зверем смотрю.

-- Чего ты? -- спрашивают меня.

-- Не ваше дело, -- говорю,

И опять пью и разговариваю, как ни в чем не бывало...

Был среди нас один насмешник, зубоскал, молодой паренек, приказчик со Старого базара. Поглядев на меня, засмеялся он и говорит, скаля зубы:

-- Не иначе, как у жены Кириллы любовничек завелся!..

Потемнело у меня в глазах, невзвидел я свету Божьего.

-- Не смей, -- кричу, -- о моей жене такие слова говорить!..

Да как дам ему кулаком по лицу, так он и покатился из-за стола, обливаясь кровью.

А сам я выскочил на улицу и, как был, -- без шапки -- домой побежал...

Было уже за полночь, Любовь Ивановна давно спали. Не посмел я зайти к ним в спаленку, а постучал в дверь, разбудил их.

-- Кто там? -- спрашивают они сонным голоском.

-- Я, -- говорю, -- выйдите ко мне, Любовь Ивановна, поговорить нужно...

-- О чем, Кирилла Иваныч? -- спрашивают они, и голосок задрожал у них от беспокойства.

А у меня в сердце обида так и бурлит. Не мог я сдержать себя, да и пьян еще был вдобавок. Говорю грубо:

-- Невозможно через дверь разговаривать. Выходите, тогда скажу!..

-- Ну, хорошо, -- говорят Любовь Ивановна, и голосок у них уже роется от страха: -- Подождите только немного, я оденусь...

-- Можно и не одеваться! -- говорю я злобно: -- Кажется, не чужой вам, свой!.. Ну, да все равно, только поскорее!..

Скорешенько, кое-как, оделись они, вышли ко мне бледные, как стена, дрожащими пальчиками торопливо застегивают блузку на груди. А я без проволочек прямо и отрубил им:

-- Вот, Любовь Ивановна, говорят, что у вас любовничек есть!.. А мне-то раньше и невдомек это было!.. То-то я вам так не мил и в супруги не гож!..

Задрожали они, как листочек древесный, ручки на груди молитвенно сложили, глазками жалкими испуганно уставились на меня.

-- Что вы, -- говорят, -- Кирилла Иваныч? Христос с вами... Богом клянусь вам, никогда не было и нет...

-- А не любовничек, так зазноба! -- говорю: -- Уж не отпирайтесь, Любовь Ивановна! Знаю!..

Покачали они тихо головкой.

-- Нет, -- говорят, -- Кирилла Иваныч, ошибаетесь вы. Скажу вам правду, как перед Богом -- есть у меня один человек, о котором я всегда думаю, только это не зазноба, потому что мне нельзя его любить и даже видеться с ним. Женатый он, семейный...

-- Кто? -- спрашиваю, и за ручку даже схватил их.

А они опять головкой покачали, да так грустно-грустно:

-- Зачем это вам, Кирилла Иваныч? Лучше не спрашивайте...

-- А я хочу знать! -- говорю: -- Кто?..

И ручку их сжал посильней, чтобы больно им сделать, потому что сильно озлобился на них.

У Любови Ивановны даже губки побелели, а все стоят на своем:

-- Не скажу. Не надо, Кирилла Иваныч. Хуже будет, если будете знать...

И слезы у них из глазок брызнули...

А мной словно бес какой овладел; и уж и жалости к ним не чувствую, а одну злобу, тяжелую, ненасытную. Сжимаю их ручку и все спрашиваю:

-- Кто?.. Скажите, кто?..

Заплакали они и взмолились:

-- Мне больно... Пустите...

-- Не скажете?..

Качнули они головкой -- и тихонько плачут. И ничего больше не говорят. Видно, решили терпеть...

Постояли мы так, постояли, -- и понемногу отошел я; выпустил их ручку, ушел в свою комнату. Лег и заплакал...

И отчего бы, думаете, плакал я?.. Не от ревности, не от тоски и обиды, а от жалости к их маленькой ручке, которой я сделал больно!..

X.

С той ночи и пошло, и пошло... Что ни вечер -- о у нас и разговор с Любовью Ивановной. Прихожу из трактира пьяный, совсем не в себе, стучу в дверь к ним, требую, чтобы они вышли и все спрашиваю:

-- Кто?.. Хочу знать -- кто?..

Точно, если они назовут мне имя -- так все сразу и решится и окончатся все мои мучения. Совсем человек ума решился. Все мысли к одному обратились: узнать во что быта ни стало -- кто стоит между мной и Любовью Ивановной и сердце их отвернул от меня. Уж я и требовал, и просил, и грозил, к плакал -- ничего не помогало. Они оставались непреклонны, только плакали и одно повторяли:

-- Не к чему это, Кирилла Иваныч. Уж вы лучше побейте меня, прогоните из дома на улицу, только не спрашивайте. Все равно не скажу...

И занес я однажды, помутившись от злобы, на них руку. А они как будто обрадовались, что я хочу их ударить, и даже нарочно поддались вперед, чтобы верней удар принять.

Посмотрел я на них -- и рука у меня опустилась. Отвернулся, стыдно стало.

-- Вот, -- говорю,-- до чего вы доводите меня, Любовь Ивановна!..

А они взяли ту самую мою руку, которую я было занес на них, и поцеловали ее. И потом сказали:

-- А вы бы ударили меня, Кирилла Иваныч. Может, вам от этого легче бы стало...

-- Эх, -- говорю, -- Любовь Ивановна! Не бить я вас собирался, когда брал за себя. Знаете вы это... Да об этом теперь говорить не приходится... Я и сам не знаю, что со мной делается. И люблю вас, и ненавижу!.. Запирайте вы на ночь дверь свою ключом и задвижкой железной и не открывайтесь, сколько бы я ни стучал, и не выходите ко мне, сколько бы я ни звал вас. Не ровен час -- могу я вас убить. Так уж вы хоронитесь от меня, чтобы беды какой не приключилось...

А на другой день пьянствовал я в трактире пуще прежнего. Пропадай жизнь моя пропадом! Только бы задурманиться, залить вином тоску смертную!..

Да не заливалась тоска, не дурманивалась голова. А сердце сильней разгоралось ревностью, закипало злой обидой. Тут еще товарищи опять дразнить начали. Один сказал, подливая мне вина:

-- Не горюй! Дома и без тебя весело!..

Другой прибавил, чокаясь:

-- Как бы крестинами там дело не кончилось!..

А третий, которому я давеча за оскорбительные слова лицо в кровь разбил, предложил со злобной усмешкой -- а сам уж бутылку наготове держал, на случай драки со мной:

-- Зови меня в кумовья! Никому не скажу!..

Ничего я им не ответил, встал из-за стола и пошел прочь. "Пусть будет конец!" -- решил я. А какой конец -- и сам не знал. Только чувствовал, что подошло уже к самому горлу и не было никаких сил терпеть дальше...

Не помню, как я дошел до дому. Вхожу во двор -- вижу в доме Чугуевском огонек горит, значит -- еще не спят. Постучал я в дверь. Сами мамаша открыли. Испугались, смотрят на меня во все глаза.

-- Ты чего? -- спрашивают: -- С Любинькой что случилось?..

-- Нет, -- говорю, -- с Любовью Ивановной ничего не случилось, они благополучно почивают-с. А вот со мной, -- говорю, -- неладное происходит. Соблаговолите, мамаша, впустите в комнату, поговорить с вами нужно...

-- Да что такое? -- спрашивают: -- В чем дело?..

-- Там скажу, -- и лезу в дверь, хоть они и загораживали вход.

-- Да мы спать собираемся! -- говорят: -- Иван Лазаревич уже лег...

-- Это ничего не значит, -- говорю. -- Я недолго. Дело важное. А папаша пускай спят. Мне, собственно, к вам, мамаша...

Впустили они меня. Вошел я в столовую, и от духоты комнатной стало меня разбирать, захмелел я, еле на ногах держусь. Взглянули на меня мамаша -- ручками о бока ударили,

-- Да ты опять пьян! -- говорят.

-- Может, и пьян, -- говорю, -- только это к делу не относится, Вы лучше скажите мне, мамаша, по чистой совести, про какую такую дурь вы давеча упомянули в нашем с вами разговоре о Любови Ивановне? Ежели об их любовнике -- так уж извольте сказать и имя его. Оно хоть и не полагается мужу знать про любовников своей жены, а все же я прошу вас об этом. Уж сделайте мне, мамаша, такое снисхождение...

Ахнули Варвара Ивановна, руками всплеснули, закричали на меня:

-- Ах, ты дурак!.. Ах, ты пьяница бессовестный!.. Да ты с ума сошел?.. Да как ты смеешь, подкидыш несчастный?..

А на меня их крик уже совсем и не действовал. Когда собаку долго бьют -- она терпит, терпит, а потом вдруг обозлится и уж сама начинает на людей бросаться. Так вот было и со мной. Мамаша кричат, а я тоже поднимаю голос и кулаками по столу постукиваю:

-- Может, я и дурак, и пьяница, и подкидыш, а уж, если вы, мамаша, выдали за меня дочь вашу -- так и держите ответ за нее! -- Тут уж я по-настоящему, как мой папаша покойный, хватил кулаком об стол: -- Извольте мне сию минуту сказать -- кто стоит между мной и Любовью Ивановной?..

Поглядели на меня Варвара Ивановна удивленно -- и вдруг засмеялись:

-- Ах, ты, -- говорят, -- сморчок этакой! Тоже кричать и стучать кулаком берется!.. Да ты посмотри на себя в зеркало -- на кого ты похож! Чучело огородное -- и то погрознее будет!..

А я как раз стоял против зеркала; невольно глянул я на себя -- и сразу весь мой кураж пропал. Наружность у меня, как известно, неказистая, и лицом и ростом я не вышел, такого человека, когда он и гневается, -- никто не побоится. Только смех один -- и больше ничего. И показался я тогда сам себе таким скверным, таким ничтожным, что самому противно было на себя смотреть: щуплый, маленький, какой-то облезлый, с лицом в кулачок, да еще пьяный, с красным носом и вспухшими глазами...

Все в голове у меня перепуталось. Злоба в сердце еще кипит, а сказать уже ничего не могу. Все слова выскочили из головы, только смотрю на мамашу и глазами моргаю. А мамаша еще издеваются:

-- Что, говорят, хорош?.. Пьянствуй больше, так, авось, Любка и в самом деле заведет себе любовника! И я нисколько не удивлюсь этому!..

В том, что они сказали, может и не было ничего ужасного, но следует принять во внимание мою душу истерзанную и притом еще пьяную, чтобы понять, каково мне было слышать эти слова. Хотел я им объяснить, что и пьянствовать-то я стал только потому, что Любовь Ивановна пренебрегают мной -- но не мог выдавить из себя ни одного слова. В груди что-то горячее ходуном заходило и в горле словно кол застрял, Только замычал я, совсем по звериному, и бросился вон из дому...

XI.

Пока я бежал по двору к своему флигелю -- в голове, как молотом, стучало: "Это кончить надо!". А что кончить и как -- одному Богу было известно...

Точно бешеный, ворвался я к себе в дом -- и прямо к спальне Любови Ивановны. Хочу дверь открыть -- дверь заперта, на замок и на задвижку. Забыл я в ту минуту, что сам же наказывал им запираться от меня, чтобы греха какого не вышло -- и злоба во мне пуще прежнего разгорелась. "Презирают меня! -- думаю: -- Запираются, как от злодея какого! Точно и вправду -- не жена они мне и я им не муж!.. Хорошо-с! Сейчас увидим, кто я им такой!.."

Дернул я дверь раз, другой. Слышу, Любовь Ивановна спрашивают:

-- Это вы, Кирилла Иваныч?..

-- Кому же еще быть! -- отвечаю: -- Отворяйте, что ли!..

-- Зачем вы так, Кирилла Иваныч? Что вам, нужно?..

-- А вот узнаете!..

Примолкли они там, а потом тихонько, жалобно так говорят, должно быть, очень уж испугались:

-- Опомнитесь, Кирилла Иваныч. Я вас боюсь...

Засмеялся я.

-- А вы не бойтесь, Любовь Ивановна. Не убью вас и не съем-с! Небось, кого другого пустили бы к себе в спаленку без страху, а супруга законного боитесь?.. Открывайте, говорю вам!..

Опять у них там стало тихо-тихо. Слышу -- тихонько плачут.

-- Не открою, -- говорят и всхлипывают, как малое дитя.

-- А, -- говорю, -- если так, то уж не взыщите!..

Человек я слабый, хилый, как посмотреть на меня, а тут -- откуда и сила взялась. Нажал я на дверь раз и другой -- и затрещала дверь, вот-вот с петель соскочит. Вскрикнули Любовь Ивановна, заметались по комнате, подбежали к двери.

-- Что вы делаете, Кирилла Иваныч, -- говорят с рыданием: -- Побойтесь Бога, если Он есть у вас в сердце!..

-- Был-с, да весь вышел! -- говорю: -- Кому, кому, а уж не вам Бога-то поминать!..

И опять на дверь напираю.

Слышно было, как они босыми ножками отбежали от двери и платьем зашелестели. А как дверь снова затрещала -- они слезно стали просить:

-- Подождите, сейчас открою. Только оденусь...

Да я не стал ждать, а собрался со всею силою, что только было во мне, и навалился на дверь, Замок лопнул, задвижка с гвоздями выскочила -- и дверь распахнулась...

Понимал я тогда только одно -- что надо мне с Любовью Ивановной что-то кончить, раз навсегда разрубить узел какой-то, а как и что сделать -- об этом у меня никакого понятия не было. И зачем я ломился к ним в спальню, что я хотел им сказать -- ничего этого я не знал, и все решилось тогда, когда я их увидел...

У них в спаленке горел на круглом столике у постели маленький ночничок с темно-зеленым стеклом, и в слабом свете его сначала я ничего не мог рассмотреть. Вижу только, что постель пуста, и Любови Ивановны как будто в компасе и нет. Только вглядевшись в полумрак, увидел их недалеко от себя. Они стояли, прижавшись к углу, в одной рубашечке, закрыли ручками грудь и смотрели на меня с таким ужасом, как будто я, "этакой сморчок" -- как сказали обо мне Варвара Ивановна, в самом деле мог им, быть страшен...

Взял я со стола ночничок, поднял над головой, осветил их -- и сам задрожал с головы до ног. Увидел я их плечики, ручки, ножки маленькие, точно детские, умилительно трогательные и вместе с тем -- дурманящие голову, зажигающие кровь. И получилась отвратительная, подлая, гнусная история...

Подошел я к ним, крадучись, как кошка к мышке, взял их за ручку, -- а они заплакали и все дрожали, как листок осиновый. А я уж себя не помнил. Опустился к их ножкам, целовал, ласкал их, как двух маленьких, нежных птичек, плакал и говорил:

-- Полюбите меня, Любовь Ивановна. Пожелайте -- утром удавлюсь, только не гоните меня от себя сейчас. Погибаю я по вас, как есть весь измучен. Псу смердящему -- и то с господского стола попадают кусочки жирные, -- неужто же мне от другого с вас ничего не достанется?..

Любовь Ивановна все дрожали и плакали. И ручками все отталкивали меня от себя, повторяя:

-- Уйдите, Кирилла Иваныч... Оставьте меня, ради Бога...

-- Не уйду! -- сказал я решительно, сразу обозлившись: -- Довольно с меня этого мучения!..

И встал с полу и взял их за плечики белые и поцеловал в уста сахарные. А у Любови Ивановны вдруг глазки закрылись, головка склонилась к плечику, и успели они только прошептать:

-- Не губите...

И упали без чувств мне на руки...

Подхватил я их и понес, -- куда, зачем -- и сам не понимал. Как почувствовал в своих руках их тело нежное -- так и рассудка совсем лишился... И уж дальше ничего не помню. Все точно мраком покрылось...

После этого Любовь Ивановна уже не вставали с постели. У них давно уже развивалась чахотка, оттого и были они такие бледные и слабенькие, а после той ночи пошла у них горлом кровь и смертельная болезнь сразу определилась.

Три дня они лежали лицом к стене, завернувшись в шаль -- и ни слова, ни слезы -- ничего. Не ели, не пили, точно умерли...И никто не знал, что с ними приключилось, только мне одному было известно. А я никому не мог сказать об этом. Это было дело наше, промежду мной и Любовью Ивановной -- и никто не может нас судить. Только одному хотел я все это рассказать, тому, кто стоял между мной и моей женой. Да не знаю я, кто он. Так до сего дня и не знаю...

А Любовь Ивановна помирают...

----------------------------------------------------

Впервые: журнал "Пробуждение", No 14-15, 1915 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.

Content

Ленский Владимир Яковлевич
Несчастные

Владимир Ленский

Несчастные

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VIІ.

VIII.

IX.

X.

XI.