Александра Огеньская

Город в центре окраины — 2. Заклинатели велосипедов

Почему-то люди считают, что доверить себя бездушной машине, пустому собранию шестеренок, валов, двигателей, каких-то еще деталей — нормально и умнО. Почему-то они думают, что машина, допустим, безопаснее лошади, потому что предсказуемее. А потом удивляются и возмущаются:

— Руль вывернулся! Сам!

Это если ещё способны возмущаться.

Короче, люди — странные. Именно поэтому Кларис предпочитает механизмы и заклятья.

Стучат в дверь. Она пытается оттереть с рук машинное масло, но тряпка, которую она хватает с верстака, оказывается ещё грязнее. Снова стучат, гораздо настойчивей.

— Да иду уже! Иду!

Будто от лишних десяти секунд что-то изменится. Будто у них там конец света. Тем не менее, так торопится, что запнулась о полуразобранный велосипед и едва не переломала себе ноги. Странно, конечно, кому Кларис понадобилась практически ночью, всё ж её работа чаще всего терпит до утра. Она же не экзорцист.

Кларис ругается и распахивает дверь. Распахивать дверь своей мастерской в ночь она не боится: её уже дважды грабили, и оба раза обогатилась она, а не грабители.

За дверью ночь и непонятно что — опять разрядился светильник и дальше порога всё кутается во мраке.

— Кто здесь?

Тогда тень робко качается в сторону двери. Это девушка. Даже девица. Или, быть может, девка? Кларис в таком не разбирается, но на незнакомке вульгарные сетчатые чулки, драные, и очень короткая юбка — мятая и грязная. Топ тоже грязен, а лицо…

— О! Заходите скорее, не стойте на пороге! У меня есть аптечка! И я вызову доктора!

***

Тут надобно пояснить, что Кларис не любит смотреть в лица. Лица ей о людях мало что говорят, только сильнее запутывают. Она в них только самое общее понимает: например, улыбка чаще всего означает нечто хорошее (кроме тех случаев, когда это улыбка из вежливости, грустная улыбка, улыбка притворства, улыбка отчаяния и пустая улыбка работника магазина или салона каких-нибудь услуг — в общем, даже с улыбкой разобраться не так просто). А вот руки — другое дело. Руки достаточно просты в своей прикладной функции, у них нет двойного дна. Руки — это не только то, что человек хочет, но и то, что он тут же делает. Руки не врут, даже если лицо очень ловко притворяется.

Кларис людей по рукам обычно и оценивает. Всё, что выше, её мало интересует. Руки внезапной ночной гостьи были таковы: на ногтях лак, ярко-алый, оттенка, который в автомобилях ассоциируется со скоростью и шиком, а в велосипедах — с нелепостью. Сами ногти притом короткие, когда-то ухоженные, но сейчас один сломался и лунка кровоточила. Грязь под ногтями, пальцы не тонкие, а вполне себе крепкие, но кожа нежная. Руки грязны, но это не рабочая грязь, а обычная, как если свалиться с велосипеда. Вряд ли гостья свалилась с велосипеда.

В это лицо смотреть оказалось ещё сложнее, чем в остальные. Девушке разбили нос и подбили глаз, и на голом предплечье уже назрел синяк, напоминающий формой чью-то грубую лапищу.

— Сейчас, — торопливо сказала Кларис, запирая дверь. — У меня тут есть раковина, можно умыться. И аптечка тоже есть, но нужно, наверно, доктора, да? Вы же согласны, чтобы я… доктора?..

Но незнакомка швыркнула носом, пустив из него кровь, и покачала головой.

— Никакого доктора. Он тут вообще не поможет. Это… Это бывает. Но я умоюсь и, если разрешите, останусь в вашей мастерской до утра. Можно?

Кларис растерянно огляделась.

— У меня рядом дом, там есть кровать, а здесь у меня довольно грязно и только…

Незнакомка фыркнула:

— Вас вся округа знает, к вашему сведению. Вы тут вроде достопримечательности. И у вас над мастерской такая защитка, что воздух звенит. А у меня есть велосипед, который заклинали вы. Я верю, что мне здесь сейчас безопаснее, чем где бы то ни было. Спать я и на полу умею. Но я не усну.

Кларис моргнула.

— Ладно. Я принесу из дома одеяла и бельё. А аптечка вот.

***

Девушку звали Лиззи, но вообще-то — Глэдис.

— Я тоже в своём роде местная достопримечательность, — сказала она, печально комкая руками полотенце, чистое, которое Кларис прихватила из дома вместе с одеялом, подушкой и новыми простынями. Потому что диван в мастерской — как и всё, в общем, в этой мастерской — особенно свеж не был.

— Так как вас звать — Лиззи или Глэдис? — уточнила Кларис.

Руки замерли.

— Да как хотите.

Глупость какая. Имя для того и нужно, чтобы было понятно, как человека называть. Ну, ладно. Пусть будет Глэдис, поскольку Лиззи выглядит как имя для близкого знакомства или даже дружбы. Или собачья кличка.

— А меня зовите Кларис.

— Да, я в курсе.

— Мне нужно продолжить работу.

— А, простите. Разумеется.

Гостье было бы скучно вот так сидеть, конечно, вспомнила.

— Тут есть телевизор, я его давно не смотрела, правда, он, кажется, не подключен.

— Не нужно.

Она достала из кармана телефон и уткнулась в него. И стало возможно доделать работу. Сегодня нужно было пересобрать велосипед для старушки с соседней улицы. Его уже заклинали, но было то заклятье раньше, чем Кларис родилась, и давно выветрилось. Ясно было только, что велосипед зовут Кристин и для своего возраста он в прекрасном состоянии.

Заказчица очень просила просто вернуть ей друга, потому что в её возрасте расставания всё тяжелей. В полном смысле этого слова Кристин, конечно, не живая и не друг. Но работать с ней было приятно: она была целиком наполнена тёплыми летними днями, осенними вечерами и — пусть давними — но даже и зимними снежными ночами. Это была целая жизнь, которую велосипед прожил вместе со своим человеком, и которую Кларис вполне могла понять и прочувствовать.

Нет, конечно, она бы ни за что не навредила велосипеду, поэтому просто перебрала его на два раза. Смазала, где требовалось, заговорила, где нужно. Подновила основное заклятие. Потом бережно собрала все воедино и напоследок погладила руль, чтобы велосипеду не было страшно стоять в чужом месте до утра.

Была уже полночь, когда защитка над мастерской вдруг содрогнулась.

И вместе с ней содрогнулась гостья.

***

Глэдис смотрела на Кларис большими глазами самым болезненным образом.

Защитка снова вздрогнула. С потолка посыпались искры. Кларис не особенно волновалась. Контур ставил ей один маг, специалист мирового уровня, а укреплением занималась она лично. Защитка надежна и выдержит прямое попадание атомной бомбы. Не то чтобы Кларис полагала, будто падение атомной бомбы неизбежно. Вероятность не нулевая, но гораздо меньше процента. Однако приятно знать, что ты защищен и от этого тоже.

… И снова посыпались искры.

— Это за мной, — сообщила Глэдис и сжала руки в кулаки.

— У меня хорошая защита. Лучшая в городе. Не люблю, когда ко мне лазят посторонние.

— И часто лазят?

— В последние три года ни разу не пробовали. А вообще два раза пытались, у меня тогда стояла ещё пугалка, поэтому они побросали свой инструмент и убежали.

— И что вы сделали с инструментом?

— Инструмент оказался хороший, до сих пор использую.

— Восхитительно.

Напоследок мелко задрожал бетонный пол гаража. Глэдис вздрогнула всем телом.

Кларис выждала для верности ещё три минуты и выглянула во двор. За забором никого не было, зато в воздухе энергии образовалось столько, что опять зажегся фонарь, засиял неровно, нервно и заполошно.

Кларис подошла к забору и положила руку на старые доски. Забор, конечно, ещё глупее велосипеда, и ждать от него чего-то конкретного смысла не было. Но он испугался. А чтобы проняло забор…

Кларис долго вглядывалась в темноту кустов, но ничего не разглядела.

Возвратившись в гараж, она сказала:

— Всё, он ушёл.

— Он вернётся.

— Не исключено.

Кларис вздохнула и приняла нелёгкое решение.

— Вы можете оставаться у меня столько, сколько нужно.

— В гараже.

— Если желаете. Хотя вряд ли эта сущность сумеет преодолеть границы участка.

Это было, в общем, даже и неплохо: Кларис терпеть не могла пускать сторонних людей в свой дом. Да и не сторонних тоже.

Тут вспомнила: сама ещё не ужинала и, наверно, стоило бы предложить еды гостье.

— Вы голодны?

— Нет, спасибо, не хотелось бы вас обременять.

— Это меня не обременит. Бельё я вам принесла… Вот за той дверью есть душевая и туалет, а под столом — холодильник и чайник. Там есть что-то из еды и, кажется, молоко. Пользуйтесь.

Всё-таки каким облегчением была возможность оставить гостью в мастерской и не брать с собой в дом. В доме у Кларис гостей не было уже лет пять.

— Простите, что вот так к вам ворвалась. У меня есть деньги, я заплачу.

— Не нужно. У меня тоже есть деньги. И вы можете здесь оставаться столько, сколько нужно.

— О. Я… я останусь. Потому что он ещё вернётся.

К счастью, Кларис теперь хорошо зарабатывала. Наверно, лучше, чем эта женщина. С её странным и нелегким трудом, про который Кларис не знает ничего кроме того, что сама бы так не смогла.

И да, конечно — вернётся. Судя по тому, как содрогнулась и задребезжала защитка, это не просто обиженный клиент.

***

Раз в неделю Кларис обычно ездила в большой магазин на другом конце города, чтобы купить продукты на неделю вперед. Магазин — огромный, всегда довольно многолюдный — несмотря на суету и толпы, всё равно нравился Кларис. Он не пытался казаться лучше, чем есть, и товары были сгружены прямо на деревянные паллеты вместо витрин, а стеллажи с запасами уходили к самому потолку. Это, откровенно говоря, был достаточно дешевый магазин. Но он был честный и честно торговал дешевыми “семейными” упаковками всего подряд по принципу “пачка за злотыйй”. А еще он нравился Кларис тем, что в нём никогда почти ничего не менялось, даже цены.

Ранним утром она вывела велосипед из ворот и привычно поздоровалась с Мартой, которая здесь метёт улицу. Марте на вид уже лет сто, но никто не называет её “панной” или “пани”, и неопределенность её социального статуса максимальна: не знают, состояла ли она когда в браке и были ли у нее дети, потому что об этом Марта никогда никому не говорит, но иногда вспоминает что-то про Революцию. Причём вспоминает так, что непонятно, говорит ли она о том, чему сама была свидетельницей, или же ей кто-то рассказывал. Тем более непонятно, с каких пор Марта живет на этой улице, потому что, например, Кларис кажется, что она жила здесь всегда, а самой Кларис за тридцать. Некоторые считают, что Марта здесь же, на этой улице, и родилась, и как-то сразу стала вот этой примерно столетней дворничихой и начала мести улицы. Легенда и знаменитость, в общем. И она, откровенно говоря, Кларис слегка пугает. А ещё разносит новости и сплетни.

— Громыхало, — сказала она, — вчера где-то здесь, милая. Не у тебя?

— У меня, — ответила Кларис, села на велосипед и поехала. И только потом запоздало поняла, что Марта, наверно, ожидала каких-то объяснений. Но объяснений для неё у Кларис не было. Она вообще чувствовала себя довольно странно: у неё в гараже поселилась женщина, с которой ничего не было понятно. Даже того, надолго ли поселилась. Кларис никогда — разве что в детстве и во времена чудовищного университетского общежития — ни с кем рядом не жила, и наличие другого человека за стеной (образно выражаясь) её беспокоило.

Что ещё её беспокоило — так это что подорожали шпинат и курица. Рост цен на продукты всегда её тревожил, потому что, ну… Все боятся голода.

***

Утром, когда возвратилась из магазина и намеревалась отправиться в мастерскую дорабатывать заказ, обнаружила Глэдис сидящей на лавке перед домом.

— Я хотела еще раз сказать спасибо. Он бы меня убил.

— Возможно.

— Я не знаю, придёт ли он ещё. Наверно, придёт.

— Вы можете оставаться сколько надо, — пожала плечами Кларис.

— И всё? Вот так просто?

— А почему должно быть сложно?

— И вы ничего не спросите?

Кларис удивилась. Гостья, при всей тревожности её присутствия, опасности для дома и самой Кларис не представляла, а остальное… Наверно, Кларис слишком многое принимает как должное, существующее и рядом находящееся, а потому не знает, что вопросы надо задавать, и если задавать, то какие. И вот они с Глэдис друг на друга пялились, а время шло — то самое, в которое уже можно было начать работать над заказом.

— Ты странная, — сказала Глэдис.

— Ты ещё страннее, — ответила ей Кларис, потому что странное — это то, чего ты не можешь объяснить. А она не могла объяснить совершенно ничего в своей гостье. В том числе: почему они вдруг перешли на “ты”. Странное — это сочетание несочетаемого.

Как бы то ни было, у Кларис была работа.

Велосипеды, велосипеды, велосипеды — вся мастерская ими забита. И, пока ездила в магазин, прикатили ещё один — детский. С детскими велосипедами работать одно удовольствие. Сложнее, ответственнее, но куда приятнее: велосипеду ребёнка ведь ещё нужно заложить мудрость, позволяющую отличить настоящую опасность от ушибленной коленки, от необходимого для взросления опыта ответственности и испуга. Этот велосипед был розовый и совсем новенький, только из магазина, значит, ни разу ещё не бывавший у заклинателя.

— Красивый, — сказала Глэдис. Кларис показалось, что сказала с какими-то сильными эмоциями в голосе.

***

Весь опыт Кларис говорил ей, что постепенно жизнь становится лучше. Она течет спокойней и безопасней, в ней больше возможностей, больше денег, больше свободы выбирать себе дело и место. Но Кларис всю жизнь прожила на одной улице с Мартой, которая не любила говорить про “сейчас”, а любила — “а вот тогда”, и “тогда” у неё всегда получалось ужасным.

У Кларис была в своё время и бабушка, старуха крепкая, твёрдая и заботливая до жестокости. Она тоже многое рассказывала, и рассказанное было страшным. Но ещё больше пугали умолчания. Бабушка иной раз обрывала себя на середине предложения и застывала. И было ощущение, что внутри неё сидит кто-то другой, кто перекрывает ей воздух и давит горло. Ребёнком Кларис этого не понимала, только сильнее пугалась, а сейчас хотела бы знать точно, досконально, о чём бабушка умолчала. Но бабушка умерла десять лет как и больше уже ничего не расскажет.

Наконец, в соседнем квартале, угнездясь преимущественно у круглосуточного кафе, обитали и работали проститутки. Этих Кларис видала, только если поздно возвращалась домой с других концов города. Они вызывал жалость, потому что в любую погоду, даже в самую промозглую, торчали в своих коротких юбочках и шортиках вдоль стен кафе.

…Всё, что случилось с кем-то одним, может случиться с кем-то другим — и Революция может повториться, и голод, и война.

Но более всего тревожили, конечно, не эти глобальные возможности — они абстрактны и непредотвратимы, а именно проститутки, которые, как мотыльки, жались к свету и теплу кафе в ночи. За каждой из них к теплу жались какие-то личные выборы, шаги, стечения обстоятельств, которые и привели этих женщин (и, кажется, нескольких мужчин) к стенам круглосуточного кафе. И теперь они отличаются от остальных — у них другая работа, другая одежда, даже, наверно, язык. Кларис думала, что они, вероятно, тоже о чём-то между собой говорят, пока ждут клиентов. Но о чём, могла только догадываться. Наверно, это что экзотическое — вроде разговоров племён Австралии — и настолько странное, что она не поняла бы, даже если бы услышала. Но она к ним, разумеется, не приглядывалась — само их стояние под дождём и снегом в ожидании клиентов означало хрупкость и ненадежность благополучной и тихой мира Кларис. А ещё их не любят все, кто не относится к их миру, — по той же причине угрозы и опасности, которую они собой олицетворяют.

Кларис боится повышения цен и своей гостьи, которая сидит на лавочке перед мастерской и что-то пишет в своём телефоне.

***

В целом день прошел хорошо настолько, насколько это возможно, хотя детский велосипед оказался довольно угрюмым и упрямым, а это для детских велосипедов не особенно полезные качества. Кларис устала за день, но чувствовала к вечеру себя абсолютно довольной и жизнью, и собой, и когда в сумерках вышла из мастерской, то наткнулась на Глэдис. Та уже оставила свой телефон и всматривалась в кусты за пределами забора так, будто что-то в них видела.

— Пойдём ужинать, — сказала ей Кларис, и та вздрогнула, словно внезапно проснулась.

— А. Да. Конечно. Спасибо.

Кларис делала салат, и Глэдис взялась ей помогать — резала помидоры и сыр, пока сама Кларис мелко шинковала куриное мясо. За окном уже изрядно потемнело. На завтра передавали дождь, но уже сегодня днём погода казалась предосенней, к вечеру откровенно хмурой.

Преимущественно молчали, а Глэдис еще и настойчиво оглядывалась на окно.

На этот раз этот, которого она так боялась, явился несколько раньше. Не было еще полуночи, а ведь все эти твари обожают виться вокруг этого часа — они, видать, любят эффектность.

Сначала разлилась тишина. Нечто вроде вакуума, только не вышибающее воздух, а бьющее пустотой по ушам. Обычно ведь и ночью в спальне тишины нет — что-то шуршит, скрипит, вздыхает. А тут…

Стало, конечно, холодно, и уже потому сделалось понятно, что силен.

Ну, а потом он явился, и Кларис хорошо на этот раз разглядела его в окно. Он был огромен. И жуток, но и нелеп.

Огромен — гипертрофированно мужественен, весь бугрящийся мышцами, — широкоплеч, увит проступающими венами и гол. Стоял в свете фонаря и луны — высился над испуганным забором, и между ног у него торчал нелепо и чужеродно член, налитый кровью. А вот лицо было пухлое, совершенно детское, расслабленное, чуть ли не слюнявое и этим резко контрастирующее с телом и в особенности — с эрегированным членом. И тёмные глазные впадины. Наверняка и глаз-то там на самом деле не было.

Внезапно весь напрягся, уперся всем телом в невидимый барьер и зарычал-завыл, глухо и единственным, но пробирающим до нутра звуком в разлитой тишине. Барьер заискрился, зазвенел.

Впервые Кларис потеряла уверенность в своей работе. Знала, что лучше неё и приятеля-венгра, мага высочайшей квалификации, никто бы барьер над её домом не сумел растянуть — а тянули они долго и старательно, почти месяц. И вот — испугалась, что всё рухнет. Глэдис охнула, на ощупь нашарила руку Кларис и вцепилась холодными пальцами.

Монстр давил, барьер искрил, и длилось всё целую вечность. Весь воздух стонал и фонарь погас.

Но барьер выдержал. Ярко, зло вспыхнул, а монстр обиженно заревел и схлопнулся в черноту кустов.

— Знаешь, что за тварь? — спросила Кларис. Глэдис мотнула головой — нет.

Тогда Кларис достала из кармана телефон и написала смс: “Приезжай завтра или когда сможешь, у меня проблема по твоей части”. Возжек (такой у него ник в Сети, имени она не спрашивала) — специалист, он точно разберётся.

Фонарь снова загорелся, сделалось привычно и обычно для тихой летней ночи — опять застрекотали сверчки, что-то тихо зашелестело.

Кларис почувствовала, что очень проголодалась. Вернулись к ужину, хотя салат в тарелке Глэдис остался почти нетронутой.

— Он уже приходил. Не только вчера, раньше тоже, — сказала она. — Но выглядел по-другому. Почти как человек. Совсем как человек, я почти поверила. Но у него были ледяные руки и дикие глаза, и я отказалась… его обслуживать. Испугалась. Он и человеком был страшный.

Кларис кинула. В монстрах она разбиралась мало, а ещё меньше — занятиях проституцией.

— И ничего не скажешь?

— А что я должна сказать?

— Я проститутка.

— Ты считаешь, он к тебе привязался, потому что так сильно хочет твоих услуг?

— Ну ты и!.. Странная или дура, я не знаю.

— Да, мне говорили.

Глэдис вскочила и выбежала, хлопнув дверью. Кларис видела, как она проскочила через двор и скрылась в гараже, хлопнув дверью и там. Тренькнул телефон — Возжек ответил: “Могу завтра часов около десяти вечера взглянуть на твою проблему. Что там у тебя?” Кларис подумала и написала: “Похож на монстра из Преисподней. Сфотографировать не догадалась”. Минут через пять Возжек прислал смайл, изображающий человечка с круглыми глазами, и никак больше полученную информацию не прокомментировал.

Что ж.

***

Про Возжека Кларис знает не так много, гораздо больше — про его велосипед, потому что сама его заклинала. Велосипед зовут Найджелом, и он довольно выдающихся умственных способностей — для велосипеда. И у него прекрасно развит инстинкт самосохранения, иначе бы он просто так долго при таком хозяине не протянул. Но это умный велосипед, он знает, когда нужно остановиться и остановить слишком смелого хозяина. Вот то, что про Возжека точно знает Кларис: он совершенно ничего не боится. Будто сам заклят и верит в силу этого заклятия.

Утром Кларис совершенно никуда не нужно, а работа сделана ещё вчера. Она вяло чистит зубы, долго стоит под горячей душевой водой, медленно ходит по кухне, зевает. Она не выспалась, с чего-то ворочалась полночи, потом проснулась от неприятной, неглубокой дремы про что-то мутное и неопределимое. А хорошо и крепко заснула только на рассвете. Но начался, меж тем, новый день, и, знала Кларис, если сейчас лечь досыпать, опять собьется режим, опять придётся работать ночами, чтобы всё успеть. Опять жизнь разладится и потеряет чёткий фокус. Опять будет сложно понять, чего хочешь и что в связи с этим делать.

А Кларис только стала всем довольна.

Женщина ещё эта…

Эта женщина, кстати, на кухне дома готовила яичницу и уже запустила кофемашину. Кларис зевнула и с раздражением подумала, что вот, в собственном доме вынуждена завтракать — будто в кафе среди чужих людей.

— Извини, — сказала ей Глэдис.

— Ничего, ты же ведь не собираешься жить у меня вечно.

— Я не за это извинилась. А за то, что вчера была груба.

Кларис пожала плечами. Кофе, кстати, вышел неплох.

А вот день в ожидании вечера шёл ни шатко ни валко. Всё, что ни подворачивалось под руку, делаться не хотело. Все, что делалось, выходило плохо. В конце концов Кларис уселась на крыльце под самое солнце и принялась разглядывать окрестности. Соседские коты дремали в живописных позах на всех доступных поверхностях — от лавочек до заборов. Где-то далеко вяло брехал пёс, кажется, неопрятный, лохматый, но дружелюбный Энджи — других-то псов в квартале нет. Вчера казалось, лето кончилось. Сегодня было жарко до духоты и сонно. Через некоторое время вышла и села рядом Глэдис.

Ничего особенно интересного не сказала, но вздыхала и тоже смотрела на котов. И стало странным образом уютно.

***

Возжек приехал незадолго до окончательной темноты. Он и правда похож на ежа — короткие тёмные волосы торчат во все стороны, и вообще он весь чёрно-серый, от потрёпанной куртки до страшных довольно татуировок от запястий и выше, сколько открывается взгляду, когда куртку он снимает. Руки его обвивают змеи, из их клубков проглядывают черепа, кто-то гложет чьи-то кости, кто-то кричит, широко распахнув рот и безумные глаза… В общем, настоящий ёж: слегка неопрятный, резкий и недобрый. Кларис не знает, как к нему относиться, как, впрочем, не очень понимает, чем конкретно он занимается. У него другая магия, гораздо более тяжелая и навязчивая, чем её собственная — шлейф дорогих, но сшибающих с ног духов перезрелой дамы, всё ещё считающей себя юной прелестницей. Никто не выбирает свою магию, но если бы выбор и был, Кларис не хотела бы обладать тем, что досталось Возжеку. И татуировок его она не хотела, думала только, сколько же боли они ему в своё время причинили.

Он вошёл, огляделся по сторонам в маленькой гостиной Кларис, выбрал себе кресло и в него упал.

— Защитка всё ещё стоит, — сказал. — Уже хорошо. Но ты заметила, как лихорадит забор?

— Он очень испугался.

— По следам непонятно, что за дрянь, но мертвечиной от нее несет, это точно. Так что я, пожалуй, останусь. Чай есть?

Вот что в Возжеке было хорошо: всё в нём прямое и сразу понятное.

— В шкафу выбери себе какой-нибудь. Чайник на плите. Если нужно молоко, то в холодильнике.

Вошла Глэдис. Поглядела на Возжека, Возжек — на неё. Надо сказать, выглядела она значительно лучше, чем два дня назад, когда появилась на пороге Кларис. Синяки на лице уже больше частью выцвели, ссадины уже не так бросались в глаза. Но в целом она всё еще оставалась весьма побитой и довольно потрепанной.

— А это у нас?..

— Это Глэдис. Я думаю, что гость является к ней, но не совсем уверена. Глэдис работает тут рядом, в соседнем квартале.

Возжек издал невнятный смешливый звук.

— По ночам работает?

— Да! — сообщила Глэдис, как показалось Кларис, с излишним напором. — Работаю по ночам.

— Понятно.

Возжек зашуршал пакетами с чаем, потом включил плиту, потом сунулся в холодильник, достал молоко.

— Кто-нибудь ещё будет?.. Я только с работы, мне нужно чаю, без него я не способен на внятные действия. Так себе была смена, уже и мозги набекрень.

— Я буду, — ответила Глэдис с тем же выражением, что и прежде. — Мне покрепче и с молоком. И да, это ко мне он приходит. Клиент, которому отказали в обслуживании!

— Оу! Будто мне есть дело до твоей работы. Чтоб ты знала — моя еще грязней.

— Я торгую собой. Что может быть хуже?

— Ну что ты как маленькая. Будто сама не знаешь, что бывает и хуже. Убить человека — хуже. Выпнуть прямиком в ад — тоже неприятно. А бывает ведь, что и всё сразу? И не просто убить?

Они поразглядывали друг друга, довольно долго, Кларис уже даже подумала, что должна что-то сказать. Но потом просто уселись за стол и принялись за свой чай.

Часы тикали, полночь приближалась, а монстр не торопился.

Может, испугался и решил не приходить?

— Придёт он, куда денется, — сказал Возжек, в очередной раз глянув в окно. — Такие твари упорны и обычно добиваются, чего хотят. Если, конечно, их раньше не остановить.

В общем, стемнело. Кларис тоже выпила чаю, ощущая странный мандраж, необъяснимую тревогу, хотя, в сущности, ей-то чего было бояться?

… И вправду, этот явился. Несколько позже обычного, уже после полуночи. Опять повеяло холодом, почти что трескучим морозом, а все звуки упаковались в вату.

На этот раз он показался ещё крупнее и отвратительнее: совершенно гротескное существо с телом взрослого весьма массивного мужчины и лицом ребёнка-идиота. И этот член, мерзко и вызывающе налитый кровью, непристойно торчащий…

Возжек присвистнул.

— Да уж, занимательный голем. Никогда таких не видел. Что ж, пойду познакомлюсь. Со мной кто-нибудь хочет?

Кларис было любопытно, но она и из окна могла посмотреть. А Глэдис, кажется, и смотреть не хотела.

Возжек кивнул, накинул куртку и вышел во двор. В сравнении с монстром он казался маленьким и щуплым. Тем не менее, монстр будто бы слегка оробел. Словно сделал шаг назад от забора.

Возжек поднял руку и что-то сказал, чего Кларис не расслышала. Голем взревел. Голос его оказался чем-то средним между воем и плачем, бил по ушам и пугал. Кларис поборола желание зажать уши руками.

Возжек приблизился к забору и поднял вторую руку. Монстр сделал ещё один шаг назад.

Потом Возжек что-то говорил, Кларис с напряжением пыталась разобрать хоть слово, страшно и любопытно. Это как смотреть на труп. Вроде и неприлично, неприятно, а не можешь не смотреть. Потом, конечно, себя осуждаешь, вроде как не стоит любоваться всяким таким. Но это…

Рядом тихо всхлипнула Глэдис.

— Он всё равно не пробьёт защитку, не бойся, — сказала ей Кларис, но та продолжала всхлипывать.

Но вообще-то было, конечно, жутковато. Возжек говорил, монстр ревел, рычал и повизгивал, но не уходил и не схлопывался, чего Кларис подсознательно ожидала. Она думала почему-то, что Возжек прочтет какое-нибудь заклинание, и всё, этого будет достаточно.

Возжек закричал. Не хуже монстра на самом деле.

Но монстр его, разумеется, переревел.

Длилось, откровенно говоря, довольно монотонно. Хотя и ужасно, да. Мерзко, опять же.

Наконец, постепенно кончилось. Сперва потеплел воздух, потом схлынула неестественная тишина окружающего мира. Голем сделал ещё шаг назад и растворился в темноте. Стало легче — словно с плеч свалился груз, который до того Кларис, притерпевшись, не замечала. Глянула на часы: оказывается, заняло всё это действо меньше двадцати минут. А казалось, часы и часы.

А Возжек опустил руки, передернул плечами и пошёл назад. Теперь стало видно, что ему нелегко дался этот разговор. Он побледнел, а лоб его блестел от пота.

— Дайте ещё чаю, сахара четыре или пять ложек, — велел, заходя. Стало видно, что за эти полчаса он осунулся. — Ну и мерзость. Всего высосал, ублюдок.

— Он совсем ушёл? — дрожащим голосом спросила Глэдис.

Возжек махнул рукой.

— Сначала чай.

***

Тут вот ведь какое дело: Кларис редко испытывает чувство страха. Испытывает, конечно, но обычно не слишком долго — чаще всего первый испуг сменяется у нее спокойным осознанием происходящего. Для неё существует только один тип страшного — незнакомое и непонятное. Понятного и знакомого она бояться не умеет. Поэтому она, бывает, пугается примет возможного опасного грядущего, и её, конечно, можно напугать, внезапно наскочив из-за угла. То, что ей понятно, может быть неприятно, она определенно не хочет многого из того, что может с ней случиться, но допускает, что оно всё равно случится вне зависимости от её нежелания, а потому не видит смысла тревожиться заранее. Разве что — принять меры. И, конечно, как и все, она не хочет боли и пытки. Она не так уж много раз в жизни испытывала боль большую и настоящую, но понимает, что такая боль вполне может разрушить весь мир человека до основания. Но, опять же, с ней этого пока что не произошло. Возможно, ей недостает воображения.

Поэтому, на второй раз уже хорошенько разглядев монстра, она перестает испытывать тот самый холодный ужас. Холодный ужас обычно означает приход какой-то тёмной сущности, но по сути это такой же механизм воздействия на жертву, как, например, шипение у змеи. Его можно осознать и перестать обращать внимание. Теперь, когда у страха появились форма и название, она успокоилась.

— Ну? — спросила она у Возжека.

Заполночь на кухне светильник выдохся и свет его стал оранжевым, неживого оттенка. В этом свете лицо Возжека стало похоже на череп.

— Это действительно голем.

— Значит, у него есть хозяин, так?

— Теоретически.

— Теоретически?

Возжек кивнул, дескать, ещё чаю. Глэдис, тихая и тоже страшная, послушно подлила ему ещё в подставленную чашку.

— А водки или чего-то такого у тебя нету?

Водка была, правда, от долгого стояния, возможно, уже выдохшаяся. Её Возжек глотнул прямо из горла и немного плеснул прямо в чай.

— Отвратительно… В общем, голем, да. То ещё дерьмище. А говорят, проституцией заниматься стыдно. А по колено в дерьме бродить пробовали?.. В общем, вот. В голове до сих пор это говно потустороннее, плохо, когда становится посюсторонним. Голем… Ты его хорошо разглядела?

Это он к Глэдис наклонился. Та замотала головой, попыталась отвернуться.

— Разглядела, короче.

Схватил её за руку, у обоих руки тряслись.

— Это твой голем, я прав? Ты его знаешь.

Тогда Глэдис выдернула руку, подскочила и закричала:

— Нет! Не мой! Я его не просила!

— А просить не обязательно.

Они сверлили друг друга взглядами, злые и испуганные. Глэдис сдалась первая, отвела взгляд.

— Я его знаю, да. Знаю!

Совершенная ночь давила, за окном орали сверчки, трещал кто-то ночной, лаяла встревоженная собака. Чёрнота кромешная за окном стояла. Светильник скоро обещал уже помереть, пора было заново заряжать. Кларис поставила ещё чаю. В такую ночь только чай и спасает.

— Муж это мой, — сказала Глэдис. — Муж. Доволен?

— Муж?

— Муж и ребёнок. Сын. Я думаю.

Возжек глотнул ещё из горла. Протянул Глэдис. Потом Кларис взяла, тоже глотнула. Водка была мерзкая на вкус. И мерзко стало в кухне.

— В позапрошлом году была авария на мосту. Большая, говорили по всем каналам. Он, наверно, пьяный за руль сел. Я его, знаете, ненавидела. Ненавидела эту пьяную сволочь. Надо бы любить, всё же муж. Так-то он ничего плохого не делал, только пил. И то не каждый день. И можно было бы любить, но я его сразу не любила, а потом… Нужно было, конечно, любить, правильно было бы или полюбить, или развестись, так?

Кларис вспомнила, что в шкафу для специй у нее есть пряный джин.

— У нас всё хорошо было. Денег было много, машина. Сын ходил в дорогой детский сад, частный, я выбрала для него лучшую школу, куда записывать надо было за три года. Деньги были. Но я не любила мужа.

— Не любить кого-то — не преступление, — сказала Кларис.

— Это когда как. Когда и преступление. Ну, может, не преступление, а проституция. Я и когда замуж шла, знала, что не люблю этого человека. Не знаю. Я же красивая. Была… Сейчас уже не такая, постарела. У него были деньги, и мама сказала, что любовь приходит и уходит, а деньги остаются. Секс, опять же. Не так уж и сложно. Ребёнок… Сын…

— Как звали рёбенка?

Она остановилась. Моргнула.

— А знаешь, — ответила Возжеку. — Я уже и забыла почти. Славек. Простое имя, в честь деда мужа. Славой. Нормальное имя. Не я выбирала, но оно мне нравилось.

— Авария, значит.

— Я никого не любила. И не была счастлива. А муж начал пить примерно через год после рождения Славека. Не сильно, не так, чтобы звереть. Значит, не был счастлив и он. Но он, наверно, меня любил, иначе почему бы терпел. Нужно было уйти раньше.

— Но ты не ушла.

— А потом они умерли. Остался дом, за который нужно было платить. Мне кажется, я этот дом любила больше, чем их. Ну, и раз я все равно ничего другого делать не умею, то пошла работать как умею. Ну! Зато на этой улице я самая дорогая шлюха. Есть чем гордиться.

Хохотнула.

Возжек хмыкнул. А Кларис даже хмыкнуть не смогла. Долго молчали.

Светильник начал мелко мигать, Кларис щелкнула его по боку, и он передумал пока что гаснуть. Авось до утра дотянет. За окном начинался неуверенный и ранний осенний рассвет. Из-за дрожащего света казалось, что плывешь в лихорадке.

Возжек вздохнул, встал, потянулся. Глянул в окно.

— Они умерли, пора их отпустить. Сама ведь знаешь. И их мучаешь, а себя ещё больше.

***

… А что Кларис? Она этого всего не понимает. Её бабушка, говорят, прошла Революцию. Она знает, что у бабушки были ещё дети, кроме матери Кларис. Двое или трое. Где они? Бабушка никогда о них не упоминала. Кларис помнит самое раннее из детского: бабушка мешает спать, потому что среди ночи трогает её лицо. Зачем? Уже потом Кларис решила, что это она проверяла, дышит ли ещё внучка. Потому что те, про кого бабушка не говорила, очевидно, дышать перестали. Значит, это она на себе всю жизнь несла? Вину? Страх повторения?

Сама Кларис вышла в смысле эмоций несколько неудачная. По крайней мере, она их плохо понимает даже у себя, не говоря уж про других. И все же вот перед ней проститутка Глэдис, которая говорит, что деньги ей нужнее людей, но это к ней приходит голем с телом мужа и лицом сына.

… Но светильник взял и погас. До утра было все далековато, только где-то на самом краю неба, едва брезжило. Соседская собака успокоилась. Застучало по стеклу — робко покрапал дождь. Кларис убрала грязные чашки в раковину, а Возжек сунул Глэдис бутылку с остатками водки.

Наверно, стоило бы идти им всем спать, но почему нужно, черт возьми, ждать?..

— Вот что, — решила Кларис. — Надо заканчивать, а? Мы же можем закончить сейчас? Смысл тянуть?

— Закончить? Но…

— Ночь ещё не кончилась.

Возжек кивнул.

— Всё равно он далеко не уйдет. А защитка не вечная, и нельзя же за ней вечно прятаться.

А потом кивнул на бутылку:

— Допивай.

— Нет. Это… это. Нет.

Глэдис затряслась. Не то чтобы Кларис не было её жалко. Было. Ей вообще всегда всех жалко. Все мучаются, всем нужно помочь, и нужно совсем не иметь сердца, чтобы не чувствовать этой навязчивой потребности всё всем исправить.

— Я помогу. Подстрахую. Постою за спиной, раз уж я здесь. Я для этого и нужен.

Возжек протянул руки. Глэдис кивнула и позволила себя обнять.

— С мёртвыми нужно попрощаться и отпустить.

— Да.

— Отпустить. Понимаешь? Они мертвы, ничего не поделаешь. Мне очень, очень жаль, но твои муж и сын мертвы. Насовсем.

— Да. Да.

— Два года прошло. От них уже здесь ничего не осталось.

Она зарыдала. Кларис понимала, зачем и чего Возжек добивается.

Если не оплакать мертвых, они не уйдут и будут пугать живых, дербаня свои смерти до бесконечности — это как ковырять и ковырять рану, не давая ей хоть как-то затянуться. Но кто говорил, что оплакать — поможет?

Она тихо открыла дверь во двор. Запахло дождём. Опять проснулся пёс, завыл. Алая полоса на востоке стала шире, но остальное небо, тяжелое и низкое, было ещё черно. Ветер за ночь набросал на крыльцо первых палых листьев. Было стыло и знобно.

— Идём.

Дрожа, Глэдис вышла на крыльцо.

— Зови их.

Она всхлипнула. Сделала шаг к забору. Дождь продолжал моросить.

— Март. Славек.

Ничего не произошло мгновенно. Глэдис плакала, сжимая в руке бутылку. Водки там было совсем на дне. Возжек стоял рядом, длинный и худой. Не хватало только ободранных крыльев, чтобы был вылитой помойной вороной. Они стояли, вжавшись плечами друг в друга, Моросило. Прохватывало холодом. Листья падали с тихим шуршанием.

— Март.

Пёс надрывался. Звёзд не было. Может, надо было переждать день, тогда попробовать. Возжек что-то пробормотал, Кларис не расслышала. Зато Глэдис расслышала и снова всхлипнула.

— Зачем ты меня мучаешь?

— Это не я.

В кустах замаячило, но Кларис подумала, показалось. Она чувствовала себя не очень трезвой, к тому же хотела спать и начинал нудеть правый висок, ковыряло пока что тоненькой иголочкой. К утру будет уже целый раскаленный гвоздь.

А. нет. Не показалось. Тень из кустов поднялась.

Глэдис тоже заметила и вскрикнула. Тень уплотнилась и расширилась, но осталась тенью.

Возжек тихо отступил. Попятился. Допятился до крыльца.

— Идём. Чаю пока попьём.

— А как же?..

— Это сейчас её дело. Не мешай ей прощаться, вряд ли ей нужны свидетели.

***

Тень выглядела как большой, страшный, слепленный из всего подряд, каких-то ошметков и обрезков, но всё же человек. Злой, страшный, но странным образом печальный и смирный. И кошмаром происходящее теперь уже назвать было сложно. Каких только чудовищ не порождает виноватый и любящий человеческий разум. Возжек плотно закрыл дверь, и стало совсем тихо.

От недосыпа и водки Кларис потрясывало, внутри все дрожало, натянутое и напряженное, только что не звенело. А вот Возжек выглядел почти смертельно уставшим и почти уже готовым заснуть прямо за столом.

Гэдис стояла по одну сторону забора, а голем — по другую. Лицо его было смазано теперь, будто мягкую глину кто-то прогладил тряпкой. Шевелился только безгубый рот. Что говорил — непонятно было.

У Глэдис тряслись плечи. Потом она вцепилась в забор так, будто у нее подкосились ноги.

— Налей ещё чаю.

— Тебе правда всё равно, что там происходит?

— Я такое уже видел. И нет, не всё равно. Просто мы тут ничего не сделаем. Но она точно справится, тут уж будь уверена. Так чаю?

Чай в Кларис уже не лез, но если Возжек ещё может его пить, то пусть… Шесть ложек сахара сложил в кружку.

В воздухе вдруг тонко зажужжало. Может, не вдруг: возбужденное, словно от пчелиного роя, жужжание нарастало медленно. Сперва низкое, оно делалось определенней и выше, начинало нервировать. Тогда Кларис не выдержала и встала у окна. Смотреть на голема было жутко, стыдно и неприятно — но не оторваться. Стыдно и противно, что хочется протереть руки.

Зудящее жужжание нарастало, переходило в визг. Голем раздувался, бугрился, ходил волнами, как мешок, полный мышей. Глэдис тряслась, как в припадке.

Собака выла. Ветер дул. Дождь стал стеной, забарабанил по стеклу, размывая происходящее. Громыхнуло и, томительно медленно развернувшись на половину неба, разломило облака ветвистой синей молнией. Стало грохотать непрерывно и непрерывно же ломать небо молниями.

Ветер сделался почти штормовой, пытался содрать с Глэдис легкую её курточку, едва наброшенную на плечи. Кларис облизнула пересохшие губы и вдруг поняла, что плачет. Забор начал заваливаться вбок — медленно и в жужжании, вышедвем почти в писк и визг.

Сюда бы кинооператора, отрешенно подумала. Они любят снимать катастрофы.

Этот неторопливо потянул руки через забор. Глэдис завыла. Это был вой, в котором не осталось ничего человеческого, только пытка.

Пытка, прочувствовала Кларис, в которой Глэдис жила… сколько? Два года? Больше? И вот она выходила через вой, как вода из треснувшей бутылки. Лилась свободно и уже неудержимо.

— Да сделай же что-нибудь! — закричала, не способная это терпеть, Кларис, затрясла Возжека.

Возжек позволил себя трясти.

— Сейчас! — закричал в ответ. — Сейчас!..

Лопнуло. Вой Глэдис что-то рвал, рвал, и оно порвалось. Лопнул голем, разлетелся на части мятущегося и вопящего, мечущегося летучими мышами или там мухами. В этом облаке Глэдис скрылась. Забор окончательно рухнул. Вою вторил соседский пёс, а молнии шли одна за одной. Порывом ветра распахнуло дверь и в дом ворвался дождь, упала с полки тарелка, разбилась.

… И стихло. Разгорался рассвет, теперь по-настоящему, через бурю. В рассвете облака сложились в фигуру, разрослись и определились — мужчина с ребёнкам на плечах. Или показалось.

Дождь налил изрядно воды, затопило весь двор. Глэдис сидела в луже, вся насквозь мокрая и грязная. Поднялась, подняла из грязи бутылку и, пошатываясь, пошла в дом. На пороге бутылку выронила.

— Он меня простил. А я — его. Всё. Завтра не пойду на работу, можно?

Потом упала.

***

Возжек перенес Глэдис в кровать, укрыл одеялом.

— Пусть спит.

Сам заразительно зевнул.

— Заметила? У неё тоже искра. Иначе бы она не смогла призвать голема. Ведьма, совершенно точно.

Нужно было помыть пол, чтобы грязь не засохла. Убрать осколки тарелки. Помыть посуду.

Пять утра, надо же.

— Тогда возьму её себе, — пробормотала. — Научу ремеслу, будет помогать. Ей вроде нравятся велосипеды…

Тоже зевнула.

— Но всё потом.

Кажется, и её Возжек довел до кровати и даже, кажется, снял с неё кеды. Но это уже не точно, может, приснилось.

Хотя нет, ничего не снилось. Этот день закончился. А потом начнётся следующий.

— Возьму на работу, — пробормотала ещё раз.

Всё. Потом.

Content

Александра Огеньская
Город в центре окраины — 2. Заклинатели велосипедов