Александр Александров

Следователь и Колдун

Глава 1-1

Песочный человек

…Каждый, кто когда-нибудь ездил на поезде по бескрайним просторам Королевства знает, насколько безрадостный в своей однообразности ландшафт может лицезреть случайный пассажир из окна вагона.

Вот тянется бесконечная полоса леса: дубы, ели и сосны утопающие в зарослях колючего кустарника, редкие просеки, полосатые верстовые столбы, похожие на облезлые деревянные надгробья, поваленные зимними бурями стволы да, время от времени, мелькнет одинокая избушка, где коротает свой век лесник или останавливаются зимой охотники. Затем лес внезапно улетает куда-то в хвост поезда и взору открывается еще более безблагодатный пейзаж: низкие пологие холмы, цепочка телеграфных столбов на горизонте, чернеющие с зимы поля да одинокие деревеньки на десять изб, при взгляде на которые хочется хлопнуть стакан водки, подпереть рукой голову и задуматься о нелегких судьбах крестьянства — да как вообще, черт возьми, могут жить в этих местах люди?

Как раз среди таких унылых пейзажей и плелся, натужно пыхтя, знаменитый литерный «А» по маршруту «Нижний Тудым — Столица».

К старому локомотиву в этот раз прицепили целых шесть вагонов: не считая служебного, паровоз тащил три зеленых плацкарта, битком набитых веселыми студентами и неизбывными как древняя таежная тоска бабками с необъятными баулами (бабки вовсю орали на студентов, время от времени предлагая им семечки и картофельный самогон по цене красной икры), два синих купейных, в которых ехал люд поприличнее — фабричные мастера, чиновники и пара хмурых жандармов с погонами старших сержантов, и еще один — глянцево-черный «люкс».

Внутри «люкс» отличался от обычного купе примерно так же, как номер в столичном «Риц» отличается от комнаты на постоялом дворе Малых Кочевряшек: обитые бордовым бархатом стены, ковры на полу, тяжелые темные шторы на окнах, два огромных дивана, шикарный шкаф-купе с зеркальными дверцами, золоченые канделябры на столе и даже граммофон на вычурном столике черного дерева.

Скажем прямо: «люксы» цепляли к литерному «А» нечасто.

В люкс-вагоне ехали трое мужчин, один из которых выглядел как доживший до пенсии, но все еще лихой гусар. Даже не так: словно кто-то взял сотню гусаров и запер в ресторации, где их заставили пить, бить друг другу морды и бегать в кабинеты к путанам, а через месяц выпустили одного — самого стойкого. На «гусаре» был тяжелый меховой плащ, офицерская форма без знаков отличий, фуражка и высокие сапоги, сверкавшие как зеркала в королевском дворце. Комиссар Андреа Пфуй (а это был именно он), зам. шефа Департамента Других Дел Рего Сальери, был как всегда весел, громогласен, слегка пьян и постоянно заводил на граммофоне фокстрот «Парижские ландыши».

Его сосед, вальяжно развалившийся в глубоком бархатном кресле по правую руку от комиссара, являл собой, с одной стороны, полную противоположность Пфую — подтянутый, элегантный, одетый в черный с искрой костюм-тройку, лаковые остроносые туфли с серебряными набойками, белоснежную сорочку и муаровый галстук цвета ночного неба. В руке он лениво вращал черную трость с набалдашником из цельного бриллианта, а его лицо — красивое, с острым подбородком, плавно переходящим в клиновидную мефистофелевскую бородку, не выражало ничего, кроме вселенской скуки. Время от времени он лениво подносил к губам миниатюрную чашечку тончайшего фарфора, делал небольшой глоток и вновь погружался в сонное оцепенение. Ему было то ли двадцать лет, то ли все пятьдесят — тот неопределенный возраст, который выдает любителей алхимических тоников и колдунов-магистров.

И, в то же время, было нечто роднившее этого франтоватого беса с шумным комиссаром, нечто, не бросавшееся в глаза сразу, однако выплывавшее при втором, более внимательном взгляде: солдатская выправка, которую тяжело скрыть даже на смертном одре, движения рук — быстрые и точные, веселые искорки на дне черных как угли глаз и характерные царапины под бриллиантовым набалдашником трости выдающие в обычной, казалось бы, прогулочной палке грозное оружие, чье холодное смертоносное лезвие, до поры до времени, покоилось в импровизированных ножнах, всегда готовое мгновенно покинуть свое обиталище. О да, этот франт был далеко не так прост и все кто был знаком с господином Стефаном Целестой, колдуном-магистром, профессором сопромага и квазиматематики, подтвердили бы это в один голос.

Третий пассажир вагона-«люкс», полноватый коротышка в сером костюме и шляпе-котелке на лысеющей макушке, выглядел на фоне своих соседей мышью, что по глупости забралась в амбар, где устроили драку два матерых дворовых кота: пухлое нервное лицо, нос-картофелина, галстук, похожий на полинявший от стирки носок, поношенный английский плащ цвета болотной тины; словом, Александр Фигаро, старший следователь ДДД, явно не вписывался в общую компанию.

Он, сказать по правде, и чувствовал себя не в своей тарелке: мало того что комиссар Пфуй был его непосредственным начальником (это всегда немного нервировало Фигаро, склонного действовать согласно старой солдатской поговорке, по которой место подчиненного — подальше от начальства и поближе к кухне), так еще и господин Целеста, время от времени бросавший на следователя хитрые взгляды, никак не способствовал успокоению души. В свое время Фигаро сдал Целесте сопромаг лишь с третьего раза и то лишь потому, что последний перебывал на тот момент в хорошем расположении духа. У магистра, к тому же, была своеобразная манера преподавания, и следователь содрогался каждый раз, когда вспоминал о своих практических занятиях в Академии ДДД при Университете Других Наук.

— Все, баста! — воскликнул комиссар Пфуй, когда за окнами вагона мелькнули перила короткого каменного мостика. — Теперь — прямо, без остановок, и через сутки — Столица. Кстати, господа, вечереет.

— Не значит ли это, мой любезный друг, что вы предлагаете опять нажраться аки свиньи? — магистр, снисходительно усмехаясь, достал из ящика стола коробку сигар и пепельницу.

— Вот еще! — возмутился Пфуй. — Что значит, «предлагаю»?! Я требую, черт возьми! У меня от этих вагонов скоро случится приступ железнодорожной горячки. К тому же, полагаю, пришло время рассказать Фигаро, зачем мы вытащили его из этого… как его… Тудыма.

— Да-да, комиссар, уж будьте любезны. — Следователь оторвался от газеты, которую читал уже больше часа и встал, разминая затекшие ноги. — Я, знаете ли, не поклонник Столицы. Мне в ней муторно.

— Стефан, — кивнул комиссар, — обеспечьте приватность, мон шер.

Целеста чуть качнул тростью, и воздух в вагоне разом остыл градусов на десять. По оконным стеклам зазмеились кружева инея, а Фигаро почувствовал довольно сильный эфирный «хлопок» — магистр заблокировал вагон от эфирного сканирования, попутно накладывая заклятье акустической «заглушки». К тому же следователь был уверен, что Целеста немедленно отследит любую попытку колдовского вторжения, причем предполагаемому шпиону в этом случае страсть как не поздоровится.

— Отлично! — комиссар хлопнул в ладоши. — Итак, Фигаро, позволь нам поведать тебе ужасающую историю, частью которой ты скоро станешь!

— Хорошее начало. — Следователь подошел к холодильному шкафу и принялся доставать из него жестянки с паштетом, соленые помидоры и остатки курицы. — Мне прямо сейчас выпрыгнуть в окно?

— Зачем же сейчас? — Целеста весело поднял бровь. — Это вы всегда успеете.

— Ну, нет, — Фигаро захлопнул шкаф и занялся поисками вчерашнего батона. — Вот расскажет мне сейчас комиссар историю, а она секретная. Подписка, контроль, все дела… Потом не убежишь. И почему, дьявол забери, именно я? У вас что, мало следователей с красными дипломами и медалями? Я троечник. Провинциальный полевой работник.

— Ага, — магистр улыбнулся, — троечник. Не так давно снявший проклятье с будущей супруги короля.

— Ха! Так то вышло случайно…

— Случай, мой дражайший ученик, — Целеста усмехнулся, — это дверь без таблички, которую мы пока что не открыли. И, в любом случае, я скорее пойду в разведку с тем, кто слывет счастливчиком, нежели с тем, кого поносят как неудачника.

— Но у меня, действительно, очень мало талантов…

— Нет, — отрезал магистр, — вы просто настолько глупы, что не отдаете себе о них отчета. Однако же… У вас это что, паштет? Откройте и мне банку, будьте так любезны… Спасибо.

— Ладно, — комиссар, отдуваясь, достал из-под кресла початую бутылку коньяка, — на самом деле мой выбор пал на тебя не только лишь из-за твоих талантов. Как по мне, так ты, Фигаро, — жуткий лентяй, которого я бы и на версту не подпустил к учебникам по метафизике. Тут дело в другом: на всем белом свете есть только пять человек, которым я доверяю и лишь три человека, которым я доверяю безоговорочно. Ты входишь в эту тройку, и только тебя можно сейчас использовать в нашем деле не привлекая внимания. К тому же у тебя есть одно потрясающее качество, которое я лично весьма ценю — ты не тщеславен. В наши дни такое встречается реже, чем девственницы в выпуске Института благородных девиц.

— О… — Фигаро, против воли, покраснел, — я, конечно, благодарю вас, комиссар за теплые слова и все такое… Однако же я слишком хорошо вас знаю: дальше вы расскажете что мне нужно голым прыгнуть в доменную печь или врезать по морде Демону-Сублиматору. Так что, прошу вас, не тяните.

Пфуй улыбнулся, но улыбка тут же сошла с его лица. Он тяжело вздохнул, разлил коньяк по бокалам, намазал паштет на батон и, наконец, сказал:

— Две недели назад в Академии погиб студент. Второй курс.

— Как? — быстро спросил следователь.

— Несчастный случай. Подорвался на собственной шаровой молнии… Давайте помянем, кстати.

Не чокаясь выпили. Фигаро откусил большой кусок батона с паштетом и задумался.

… Шаровая молния была первым заклятьем сопромага которому учили студентов. В Академии ему обучали на втором курсе и, надо сказать, что не существовало во всем мире заклятья более проверенного, опробованного и предсказуемого. Колдуны, особенно молодые, обожали эти яркие плазменные шары; ими было трудно подбить противника в настоящем бою — для этого требовались сноровка и немалый опыт — но они весело искрили, далеко летели, громко взрывались и причиняли огромный ущерб всему, что могло взрываться и гореть (в основном студенческим общежитиям). Способность взорвать кирпичную стену просто взмахнув рукой весьма благоприятно влияла на самомнение студиозусов и крайне впечатляла девиц из других, не-колдовских учебных заведений, да и хулиганы обходили «метафизиков» десятой дорогой: не тебя подпалит, так сам подорвется, скотина эдакая.

Нет, подорваться на шаровой молнии было, конечно, можно, но разве что нарочно. Для того чтобы обезопасить себя при «накручивании» огненного шара требовалось соблюдать одно-единственное правило: тратить на удержание плазмы чуть больше энергии чем на ее разогрев. И все. Так просто, что запомнить мог даже клинический идиот.

Конечно, студенты Академии иногда гибли. Что поделаешь, колдовство — опасная штука. Можно не рассчитать побочный выброс и умереть от эфирной контузии, можно неверно подставить нагрузочные переменные в сложное заклятье и получить незапланированный выплеск энергии в гамма-спектре, можно ошибиться при трансформации и случайно превратить часть воздуха вокруг себя в смертельный яд. Но подорваться на шаровой молнии…

— Где это случилось?

— В Академии, — мрачно ответил магистр. — В тренировочном зале.

Следователь схватился за голову. Это было невозможно, невозможно даже теоретически. Тренировочные залы Академии Других Наук были нашпигованы компенсирующими экранами и контролирующими модулями, полностью защищавшими студентов от любых несчастных случаев. На «стрельбище» можно было без опаски бросить «шарик» даже в голову товарища: тот просто почувствовал бы легкий толчок. Ну, максимум, получил бы легкие ожоги (это становилось возможным когда мощность компенсаторов убавляли при тренировках старших курсов, условия которых были приближены к боевым).

— Саботаж? — спросил Фигаро осторожно.

— Нет, — Пфуй покачал головой, — коды от защиты залов есть только у меня, шефа и вот у него, — он махнул рукой в сторону магистра. — К тому же все изменения автоматически записываются. Нет, защиту никто не трогал.

— Но тогда этого просто не может быть.

— А я о чем говорю! — комиссар сплюнул.

— Я лично просматривал логи. — Целеста поджал губы. — Спонтанный пробой сдерживающей оболочки вследствие эфирной флуктуации. Событие, которое может случиться раз в… Короче, звезды погаснут прежде чем такое произойдет. Но если добавить сюда отказ защиты…

— М-да, — Фигаро хмыкнул и с каменным лицом вытащил из коробки магистра сигару. — Загадка. Но я не понимаю как это все связанно со мной. Из меня квазиматематик как из конского хвоста сабля, а ведь понятно, что здесь работа для специалистов именно этого профиля.

— А ты в этом уверен? — Пфуй как-то странно посмотрел на следователя.

— А есть какие-то сомнения?

Некоторое время комиссар внимательно рассматривал плафон на потолке. Затем резко, без всякого вступления, сказал:

— За прошедшие два месяца погибло пять студентов Академии. Все пятеро — несчастные случаи. — Он порылся в кармане и достал маленький смятый клочок бумаги. — Вот оно. Адам Бернеш — в пьяном виде утонул в реке, куда свалился с дамбы. Руфус Абрамс — задавлен шагающим краном-подъемником на Проспекте Мира. Юрий Карамзин — отравился паленой водкой. Лидия Фен-о-Морр — застрелена в пьяной драке. Ну и Ордо Слуцис, тот который подорвался на шаровой молнии… Как вам, Фигаро, списочек?

— Пока никак. — Фигаро достал из саквояжа новый пакет табаку и принялся распечатывать клеенчатую упаковку (сигару магистра он упрятал в саквояже — на потом). — То есть, это, конечно, странно — пять человек за пару месяцев. Но вы ничего не рассказали о расследовании. А оно, конечно же, было. И, поскольку вы ничего не говорите о его результатах, то, я подозреваю, что таковых просто не было. И все это — несчастные случаи. Странное совпадение, жуткое, но, все-таки, совпадение. Или нет?

— Во-первых, Фигаро, убийство по пьянке — не несчастный случай. — Комиссар назидательно пригрозил следователю пальцем. — Во-вторых — пять случаев за такой срок — уже повод напрячься. Что мы с Целестой и сделали. Эфирные сканирования, чтение аур… Черт, мы даже добились от следствия принудительного чтения памяти у того шулера, что убил Лидию Фен… как там ее дальше. И — ничего. Вообще ничего. Все как есть — несчастные случаи и дурацкие совпадения.

— Но такое…

— Возможно, да. Но что-то не давало мне покоя, — комиссар потер лоб, — что-то… Понимаешь, когда я сам учился в Академии, уже что-то такое случалось. Несколько студентов погибло, потом расследование которое ничего не дало… Была куча слухов по этому поводу, но слухи — дело десятое. Я залез в архивы, стал поднимать документы, копаться в старой отчетности… То, что я нашел, Фигаро, меня ужаснуло. У меня волосы дыбом встали — вон, Целеста подтвердит.

— И… что же это?

— Раз, — Пфуй стал загибать пальцы, — архивы Академии кто-то очень тщательно подчистил. Пропало много бумаг, в основном, карточки студентов. Кто-то перелопатил картотеку и утащил более сотни личных дел учащихся, причем и совсем старых тоже; некоторым бумагам лет двести…

— Тогда откуда вы знаете, что они украдены? И как вы узнали, что именно искать?

— А, вот это хороший вопрос! — комиссар одобрительно хлопнул Фигаро по плечу, отчего тот едва не провалился в пол вместе с креслом. — Молодец… Я попросил Целесту написать сортирующее заклятие — хотел поднять информацию о смертности среди студентов Академии в разные периоды. И вот тогда обнаружились эти дыры в отчетности — так бы я их никогда не нашел. Так вот, Фигаро, каждые тридцать лет учащиеся АДН вдруг начинают очень странно и массово гибнуть. Несчастные случаи. Всегда пачками — человек по десять-пятнадцать. И продолжается это, если я не ошибаюсь, уже более двухсот лет.

Следователь почувствовал, как липкий противный холодок поднимается по спине. Он допил остатки коньяка из бокала, занюхал рукавом и сказал:

— Простите, комиссар, но это бред. Потому что, исходя из рассказанного вами, существует некий заговор: кто-то… подстраивает несчастные случаи, а потом изымает из архивов личные дела погибших студентов. Но это значит, что — пункт «А» — у предполагаемого преступника есть доступ к архивам Академии — а это, в свою очередь, означает, что он либо преподаватель, либо кто-то из служителей архивов, и — пункт «Б» — что этот некто обладает воистину нечеловеческими способностями заметать следы. Плюс сроки — вы сами говорите, что это продолжается уже лет двести. Уж не хотите ли вы сказать, что мы имеем дело с Другим? Да Академия его бы уже давно засекла и ликвидировала!

Фигаро знал, о чем говорит: здание Академии Других Наук было построено четыреста лет назад, еще при Колдовском Квадриптихе. Изначально предполагалось что оно будет элитным учебным заведением для колдунов Третьего и Второго Кругов Белой Башни, то есть, фактически, школой для всей колдовской бюрократии. Но история распорядилась иначе: Квадриптих канул в Лету, а Академия сохранилась, равно как и чудовищной мощности заклятья, вплетенные в ее стены, заклятья оберегающие, охраняющие и подавляющие. Это была уникальная в своем роде система безопасности, способная распылить любого Другого. Демон, призрак, спрайт — все стали бы просто затухающими эфирными колебаниями, вздумай они даже просто приблизиться к Академии. Лишь самые сильные Другие существа могли бы выжить в ее стенах; там не водилось даже домовых. Поэтому заклятья призыва студенты высших курсов изучали на специальных полигонах далеко за городом.

— Вы правы, — сказал магистр, вмешиваясь в разговор, — но вы не учитываете той возможности, что мы имеем дело с Другим существом очень большой силы. Еще вариант: некий Другой, эфирные сигнатуры которого неизвестны системе защиты Академии. Не забывайте, Фигаро, что новые виды Других открывают чуть ли не каждый год, а защитные схемы АДН не обновлялись со времен Квадриптиха.

Следователь молча кивнул, а про себя подумал что Целеста был бы очень удивлен, расскажи он магистру как на самом деле работала защитная система Академии. Так получилось, что Фигаро был знаком с главным создателем и разработчиком того, что сегодня было известно как Академия Других Наук при Ученом совете метафизиков Королевства и его знакомец (существо, надо сказать, весьма удивительное) как-то поведал следователю о колдовской безопасности АДН. Академия постоянно сканировала весь мир, занося в свои бездонные банки данных информацию о любых новых эфирных аномалиях, будучи в любой момент готовой начать продуцировать их в промышленных масштабах. Эта система носила грозное название «Рука Смерти» и готовилась Квадриптихом как Оружие последнего аргумента, которое, к счастью, не было использовано во время Великого Переворота (члены последнего Квадриптиха просто не знали о ее существовании). Фигаро же, узнав об устройстве способном за пару часов породить миллионы Демонов-Сублиматоров, не мог после этого нормально спать недели две, выпил море сердечных капель и окончательно уверился в том что Отцы-основатели Классической школы колдовства были больными на голову маньяками.

Вслух же он сказал вот что:

— А вы, господа, не думали поискать… м-м-м… естественное объяснение вашей находке? Что вообще происходит каждые тридцать лет? Я имею в виду такого, что может спровоцировать массовые несчастные случаи? В учебную программу вводится изучение новых заклятий? Усиливаются астрологические напряжения? Сезонные эфирные бури? Что-то еще?

Стефан Целеста одобрительно кивнул.

— Отлично, Фигаро! Отлично! Вижу, кое-что из учебной программы все-таки застряло в вашей чугунной голове! Отвечу вам так: мы работаем в этом направлении. Но пока безрезультатно. Эти пики смертности пока ни с чем не удалось сопоставить, однако я буду продолжать этим заниматься.

— Кто еще знает об этих… «тридцатилетках»?

— Только я, Пфуй и теперь вы, Фигаро.

— Ну вот, — следователь вздохнул, — я же говорил — будет что-то мерзкое и секретное… Хорошо, а как долго длятся эти периоды?

— Около шести месяцев. Семестр. Теперь понимаете, почему мы так взвились?

— Если честно, то не до конца… — промямлил Фигаро, почесывая затылок. — Разве что…

Внезапная догадка молнией пронзила его мозг.

— Вы думаете, что кто-то из преподавателей…

— Нет! — резко оборвал его Пфуй, рубанув воздух ладонью. — Все преподаватели — надежные и по сто раз проверенные люди. Впрочем, других к трудам по высшей метафизике и не подпускают… Но я понимаю, почему ты так подумал. Только преподаватель мог бы убить студента в стенах АДН и избежать ответной реакции Академии.

— Значит, Другой?

— Посмертные выбросы «витала» погибших студентов не были поглощены. Никаких следов воздействия. Другие, Фигаро, всегда убивают с какой-то целью.

— Например, по чьем-то заказу…

— Ага! — комиссар восторженно грохнул кулачищем по столу. — Вот теперь я разговариваю со следователем ДДД!

— Но это как-то… — Фигаро пожал плечами, одновременно открывая консервным ножом еще одну жестянку с паштетом. — Сидит в подвалах Академии страшный демон, который раз в тридцать лет выходит подкрепиться… Где-то я о таком уже читал… А что говорят сами студенты?

Комиссар обернулся к магистру и подмигнул.

— А, что я говорил?! А ты — «дурак, дурак…»! Он просто притворяется, дабы избежать работы — всегда так делал, прохвост… Со студентами общался Целеста — меня они боятся…

— Я вас тоже боялся, если что.

— Ну! А я о чем!.. Рассказывай, Стефан.

Магистр поболтал коньяк в бокале и осторожно понюхал янтарную жидкость.

— Неплохо, неплохо… Студенты не кажутся испуганными. И это мне показалось странным. Я прямо спрашивал: нет ли каких-нибудь слухов о проклятиях или мистических убийцах инкогнито, но студиозусы просто пожимают плечами. Пришлось кое-кого прижать к стенке-с…

— Угу, — следователь сглотнул. Он слишком хорошо знал, как магистр умеет «прижимать к стенке» и искренне сочувствовал тем несчастным, с кем Целеста изволил «пообщаться в приватной обстановке».

— И что вы думаете, мон шер? Парочка с первого курса и одна девица с четвертого таки раскололись! Вот только толку от их признаний оказалось ноль.

— И что же они говорят?

— Они говорят, — магистр поморщился, что у Целесты всегда было крайним проявлением негодования либо отвращения, — что студентов убил Песочный Человек.

— А, — Фигаро разочарованно махнул рукой, — ясно… А еще Черная Рука, Желтые Зубы и Великий Шушпанчик.

…Песочный Человек был из той же оперы что и целый сонм других тварей, истории о которых студенты рассказывали друг другу в бараках общежитий перед сном, погасив свечи и плотно занавесив окна. Таких «вечерних жутей» следователь знал тысячу и еще парочку: «…девочка-девочка, прыгай в окно! Гроб на Колесиках уже на твоей улице!». Сами рассказывали, знаем…

Песочный Человек, согласно студенческим легендам, исполнял желания. Надо было ночью положить зачетку под подушку и прошептать: «Золотой песок мне в карман, врагу — в глаза!» Тогда во сне к тебе явится маленький желтый человечек и исполнит любое твое желание, но кто-то из твоих знакомых через несколько дней обязательно умрет… Иными словами, «прижатые» Целестой студенты с таким же успехом могли рассказать, что их товарищей прикончил Морозный Дед.

— Значит, никаких зацепок, — резюмировал Фигаро. — Печально. Но я все равно не понимаю, каким боком здесь я.

— Ну, во-первых, как я уже сказал, я тебе доверяю. — Комиссар усмехнулся в усы. — А во-вторых, твое появление в Столице в это время не вызовет ни у кого подозрений.

— Это еще почему? — Фигаро поднял брови.

— Почему?! Он еще спрашивает, почему! — Пфуй театрально вскинул руки. — Да ты хоть знаешь, чудо ты в шляпе, какое сегодня число?!

— Эм-м-м… Двадцатое, если не ошибаюсь…

— А месяц?

— Март… И что с того?

— А когда у почтенного следователя ДДД Фигаро ежегодный квалификационный экзамен?

— Ах ты ж, черт возьми! — Фигаро схватился за голову, — я совсем забыл… Экзамен!.. Должен быть… Точнее был… В январе, кажется.

— Во-о-о-от! И ты мне его напишешь, родной! Обязательно напишешь! И сдашь все нормативы! Хватит поганить отчетность! А что до того как мы хотим задействовать тебя в этом деле — изволь…

…Первые минут пять Фигаро слушал комиссара внимательно. Потом — недоверчиво. Затем — ошарашено. И уже под самый конец, когда Пфуй закончил свою тираду, следователь просто молча сидел с ополоумевшим лицом и пытался понять, сошел с ума его начальник или же просто шутит.

— Это самая бредовая, сумасшедшая и неправдоподобная идея, которую я когда-либо слышал, — выдохнул, наконец, Фигаро. — Откройте окно, я выпрыгну.

— Верно, идея бредовая — подал голос Целеста, улыбаясь уголками губ. — Тем меньше вероятность что до этого додумается предполагаемый злоумышленник.

— Фигаро, — комиссар внезапно стал очень серьезным, — я не буду настаивать. Сам понимаешь, — просто не могу. Это опасно — по всем пунктам опасно. Но пойми и ты: гибнут люди. Студенты. И мы не знаем, почему. Если через месяц — а больше трансформацию такого уровня удерживать нельзя — ты ничего не найдешь, я просто выпишу тебе благодарность с занесением, пожму руку и, клянусь, не буду тебя трогать в ближайшие лет пять. Просто…

— Не в этом дело, — резко оборвал его следователь, — не в этом дело, комиссар! Я — следователь ДДД и меня не надо упрашивать делать мою работу! Я, разумеется, заранее согласен со всем, что вы собираетесь со мной вытворить, раз уж от этого зависит чья-то жизнь. Вопрос в другом: что если я действительно что-то найду? Что если выяснится, что Академия опасна? АДН — стратегический объект. Ее не так-то просто закрыть.

Комиссар Пфуй сжал зубы, кивнул и сказал:

— Целеста!

— Я все слышал, друг мой, — магистр едва заметно качнул головой. — Но, Фигаро, — вы сами ответили на свой вопрос, мой любезный ученик. Академия — стратегический объект. Поэтому существуют распоряжения на случай ЧП. Если я на ученом совете в присутствии королевских особистов и «внутрянки» представлю убедительные доказательства опасности обучения в Академии, она будет закрыта и опечатана до разрешения кризиса, а студенты отправятся в заранее подготовленные учебные заведения. Все опасные материалы и литература с «красным» доступом также будут эвакуированы… В любом случае, это уже наши проблемы. А сейчас предлагаю заниматься тем, чем достойные граждане всегда занимаются в дальних железнодорожных поездках: пить.

…Быстро темнело. С легким шипением алхимические светильники под потолком вспыхнули и тут же были выкручены Целестой на минимальный режим (магистр любил полумрак). Кликнули услужливого проводника, заказали «кушать и водки», растопили маленькую чугунную печку, и разговор переключился на более обыденные материи. Колеса мягко постукивали, и было слышно, как в тамбуре орут песни вышедшие покурить студенты.

За окнами проносилось все больше и больше огней; деревни, мимо которых проезжал поезд, становились все более крупными и зажиточными, все гуще толпились на обочинах дорог телеграфные столбы, все чаще на горизонте виднелись факелы пламени над фабричными трубами. Рядом протянулись еще несколько рельсовых путей и вскоре вокруг литерного «А» уже вовсю грохотали товарняки груженные лесом, сталью, зерном, цистернами с алхимическими полуфабрикатами и еще тысячами других вещей, которые жадно глотала Столица с ее мануфактурами, спекулянтами и, без малого, пятью миллионами жителей. Это был крупнейший в Королевстве железнодорожный узел; семь дней в неделю, сутками напролет здесь проходили, разгружались и отстаивались составы. Вот мимо проплыл, сипло пыхтя, старенький паровоз, волоча за собой три вагончика битком набитых горожанами, едущими в Старгород и Заречье; в маленьких окошках горел тусклый желтый свет, и Фигаро мельком заметил чьи-то ноги в полосатых носках, свисающие с верхней полки и троицу раздетых до пояса бородатых господ шлепавших по откидному столику засаленными картами (одному из игроков с оттяжкой били колодой по носу). А вот пролетел, плюясь искрами, товарняк из Рейха; похожий на пулю тепловоз с катушками пружинных рекуператоров, в прошлом, похоже, был бронепоездом, и даже сейчас на его боках можно было заметить оплавленные шрамы там, где газовые горелки срезали листы брони. Высоко в небе, у самой завесы тяжелых темных облаков перемигивались цепочки алых огней — это караван грузовых дирижаблей возвращался из Халифата.

Столица была близко.

Фигаро чувствовал, как в его вены медленно вливается тяжелый гудящий яд: хотелось куда-то бежать, что-то делать, писать жалобы, покупать подешевле, ругаться со складскими работниками и торговаться в аптеке за флакон снотворного. Это волнами накатывала на него аура огромного города, пронизанная эфирными искажениями, которые вырабатывало людское море. Столица потела страстями, разочарованиями, радостью, она воняла дымом сотен тысяч труб, она излучала в эфир свою постоянную нетерпеливую ноту, отдававшую рикошетом в каждый закоулок черепа, она меняла газовый состав воздуха алхимическими выбросами, которые, смешиваясь в причудливых сочетаниях, порождали облака, выпадавшие на жестяные крыши разъедающими металл дождями… одним словом, Столица жила в своем обычном ритме.

Колдунам в столице было тяжело, тяжелее, чем простым людям, которым нужно было привыкать только к грязному воздуху и шуму. Постоянная эфирная дрожь продуцируемая миллионами заклятий и зачарованных предметов действовала на всех по разному; у Фигаро, например, она вызывала состояние отчасти напоминающее морскую болезнь. Было лишь два способа заглушить мерзкое ощущение качки в голове: сон и алкоголь.

Следователь осушил стакан водки, закусил красной икрой, немалые запасы которой обнаружились в необъятном чемодане комиссара Пфуя, и опять уставился в окно. Поезд как раз поворачивал, по плавной дуге приближаясь к Пятничному разъезду, и на горизонте в последних лучах прорвавшегося сквозь тучи солнца засверкал «гвоздь» Белой Башни Квадриптиха — циклопического строения, торчавшего прямо в центре Столицы. После свержения власти колдунов в Башне пытались разместить городскую администрацию, но ничего хорошего из этого не вышло: пропитанное колдовством строение весьма вольно обращалось с законами физики в своих стенах. С потолков то и дело обрушивались потоки сахарного сиропа, лестницы внезапно обрывались лавовыми водопадами, а зайдя в уборную можно было оказаться в песках Халифата. Башню пытались снести, но это лишь спровоцировало огненный град, едва не уничтоживший пол-Столицы. Поэтому огромный белый цилиндр, в конце концов, просто оставили в покое, и он так и стоял, всеми покинутый вот уже почти двести лет, пронзая облака своим бесстыдным голым перстом — памятник людскому тщеславию высотой в пять с лишком верст.

— …ах-ха-ха-ха! — комиссар захохотал, грохоча кулаком по столу и топая ногами, — Ах-ха-ха, ну ты и выдал!.. Давай еще один, а я пока разолью…

— Извольте, друг мой, — Целеста прикусил губу и немного подумал. — Ну, значит, идет бандит по переулку, и видит: блюет, стало быть, за углом приличного вида пьяный господин. Бандит достает нож, подходит к пьяному и грозно так: «Деньги!!» Господин оборачивается, зажигает на пальце шаровую молнию и спрашивает: «Что — деньги?» А бандит ему: «Деньги, говорю, держи, а то вдруг тебе утром на опохмел не хватит!»

Пфуй опять захохотал, фыркая и проливая водку на скатерть. Следователь тоже, против воли, улыбнулся; он уже сто раз слышал этот анекдот, но магистр всегда рассказывал его с таким каменным лицом, что удержаться было невозможно.

— А-а-а, ну ты и даешь!.. Ну, будем!.. Ух, хороша! С ледника, видать!.. А теперь Фигаро очередь, а то он что-то захандрил.

— Столица, шеф, — следователь развел руками, — она всегда действует на меня угнетающе… Ну ладно, вот вам один. Только сразу предупреждаю — политический!.. Подходит после заседания Лиги наций британская королева к канцлеру Гейгеру и говорит: «Друг мой, я что-то не понимаю: вы опять согласились принять десять тысяч африканских беженцев сверх квоты! Лютеция с Италией отмазываются как могут, поляки у себя эпидемию свинки утроили чтобы не принимать, а вы — пожалуйста! В чем секрет?!» А канцлер ей: «Ну так у меня дороги не достроены, на фабриках рабочие места всегда есть, в колхозах, опять-таки, работать кому-то надо!» «Да, но они не хотят работать!» «И что с того? В газовые камеры они тоже не хотят!»

…Когда комиссар закончил хохотать, Фигаро откупорил еще одну бутылку и взял из коробки магистра сигару, которую, впрочем, не стал прятать, а, откусив кончик, прикурил «от пальца» и запыхтел, наслаждаясь сладким ароматным дымом. Целеста вздохнул и сказал:

— Вы, кстати, слышали новость? Помните, в прошлом месяце председатель Совета Европы, лорд Адам Свифт Серано-ДэЛакруа на ежегодной ассамблее публично обвинил наших королей в содержании под стражей более чем двух тысяч политических заключенных? Его Величество Тузик тогда еще потребовал у него списки?.. Вот, так на прошлой неделе Соединенное Королевство эти списки таки предоставило. Я их, кстати, видел: там половина — уголовники… Ну да не в этом суть. Что Тузик учудил: собрал всех этих «политических», выдал каждому по сто империалов подъемных, посадил на поезд и отправил в Лондон с сопроводительным письмом: так мол и так, вашими молитвами освобождены из узилища, отправляю их в оплот мировой свободы под вашу опеку… Скандал был страшный: туда сразу газетчики набежали и ну брать у «узников совести» интервью — какие условия в королевских острогах и все такое. А пока те, с блокнотиками, что-то себе чиркали, двое «политических» ограбили мясную лавку и снасильничали молочницу. Британский посол рот открыл шире чем твой гиппопотам: что себе позволяете?! Кого к нам прислали?! А Тузик ему под нос бумажку — ваши списки? И сразу же велел тиснуть их во всех газетах — с фотокопиями.

— Ой, — пригорюнился следователь, — опять, чую, война будет…

— Не будет, — отрезал комиссар, — у нас боевых колдунов-магистров шесть тысяч, а у них полтыщи хорошо если наберется. После свержения Квадриптиха какой разговор был? Колдунов понижать в правах и высылать на рудники. А наш тогдашний король, Фантик, сразу сказал: вот вы своих и высылайте, а нам ведьмы деревенские да чародеи-лекари что сделали? Кто шалит, тех, знамо дело, к ногтю, а ежели колдун — честный малый, так за что его гнобить-то?

— А Инквизиция?

— Инквизицию короли оставили. Только поначалу руководство там сменилось; сидели в Верховном совете Оливковой ветви два британских лорда да парочка фабрикантов из Лютеции, вот только померли внезапно при загадочных обстоятельствах, а на их место посадил Фантик своих людей из «наружки». Вони, конечно, было… — Пфуй с отвращением махнул рукой. — Тогда, собственно, Рейху и масть пошла козырная: деньги, металл, ружья… Думали, прохвосты, что тогдашний канцлер на Королевство сразу попрет, а оно вона как получилось.

— Не рой другому яму, — веско заявил Целеста, накладывая себе в вазочку икру. Или так: кто к нам с мечом придет…

— …тот, дурак, прикладом по башке и получит… Ну, за армию!

Выпили за армию, потом за науку и разговор, как всегда бывает после второй бутылки, опять свернул на политику.

— … а вы слышали, господа, о новых квотах на продажу керосина? Халифат в одностороннем порядке установил новую долю на рынке: три четвертых от общих продаж на материке. И короли согласились! Даже не пикнули! Что это еще за выкрутасы такие?!

— А я думаю — правильно! — Пфуй, в своей обычной манере, опять хватил кулаком по столу (Фигаро подумал, что до конца поездки несчастный предмет мебели не доживет). — Все верно! Кто больше золота имеет: тот, кто чушки стальные продает, или тот, кто из них котлы льет? Нечего полуфабрикатами торговать!.. К тому же я слышал, — комиссар понизил голос, — что наши метафизики придумали как зачаровывать такие вольфрамовые стержни, которые могут кипятить воду пять лет подряд без перезарядки. Вот представь: у тебя в самоходке котел, в который керосин пять лет лить не надо! Это ж какая выгода-то!

— Ага, и стоит он как сама самоходка…

— Сто империалов, чтоб мне провалиться! И будут только дешеветь, поелику Их Королевские Величества Ценовой комитет гоняют в хвост и в гриву.

— Ничего, — магистр сладко потянулся в кресле, — вот придумаем мы с Хеллфордом как Демона Максвелла приручить — вот тогда заживем! На Луну полетим! Вот зуб даю — полетим!

— А что там, на той Луне? Зачем она нам сдалась-то?

— Вот мы туда прилетим — и будет чего. Колпаки колдовские поставим, воздуху из камней наделаем и будем Лютеции с Рейхом кукиши сверху крутить.

— Ага, держи карман шире! А они тоже туда прилетят, и давай нас бомбить!

— А мы — их! Сделаем такие… ну, вроде как бронированные корыта с дальнобойными пушками…

Фигаро на секунду представил себе эту картину: комиссар Пфуй в кабине безвоздухолета похожего на плотно закрытый крышкой ушат ощетинившийся стволами танковых орудий, а рядом с ним, в мягком кресле похожем на сиденье пилота дирижабля, рыжебородый черкес Бака Чуйский с которым следователь учился на параллельных потоках. Комиссар крикнул: «Полундра!» и ушат, громко стрельнув мотором, выпустил облако копоти и умчался к далеким звездам.

— Так, господа! — Пфуй хлопнул в ладоши, — по последней и спать! А то завтра с утра будем как мореные тараканы, а Фигаро еще в городе обустраиваться… Фигаро, я заранее извиняюсь, но квартиру вам придется искать самому — конспирация-с…

— Да не вопрос, — следователь легкомысленно отмахнулся, — найду. В Столице с этим проблем никогда не было… Ну что, на сон грядущий?

…Поезд мерно постукивал колесами, вагон плавно покачивался и Фигаро, развалившемуся на маленьком, но удобном диванчике, казалось, что его уносит в неведомое будущее скорлупка крошечной лодки. Он зевнул, натянул до самого носа белое накрахмаленное одеяло, и уснул — спокойно и без сновидений. За окнами покачивались на ветру семафоры и грохотали проходящие мимо поезда, а в тамбуре студенты звенели бутылками и пели: «Столица, Столица, знакомые все лица…»

Фигаро разбудил шум: клацали замки чемоданов, негромко ругался комиссар Пфуй, куда-то засунувший носок, орал в коридоре проводник: «Приехали, господа-а-а! Конечная!»

В вагоне было темно: кто-то плотно занавесил окна за которыми шумел перрон: до следователя долетели крики «…а вот кому пирожки горячие!» и «…свежая пресса!». Квакали клаксоны; это столичные лихачи уже выруливали из толпы на своих чадящих керосинках; где-то невдалеке орал на нерадивых пассажиров жандарм.

— Проснулись, Фигаро? — Целеста уже одетый, без малейшего следа вчерашних возлияний на лице, стоял у двери подбрасывая свою трость в воздух. — Отлично! Действуем по плану: у вас десять минут чтобы собраться. Затем мы с Андреа покинем вагон, а вы… а вас отправим как договаривались.

Фигаро молча кивнул, схватил со стола бутыль с содовой, одним махом выхлебал половину и, тяжело вздохнув, принялся натягивать брюки. Голова не болела — похоже, магистр обо всем позаботился, однако на душе все равно было муторно.

— Значит, так, — комиссар, наконец, обнаруживший пропавший носок под подушкой, пригрозил следователю пальцем, — повтори-ка, дорогой мой, что тебе делать дальше. А то знаю я тебя…

— Ну, сейчас вы с магистром покинете вагон. Меня же вы отправите в свой дом на Монетном, где меня встретит человек по имени… Эм… Как его… Савелий. Он займется моим… хм… моим внешним видом, а вы с магистром подъедете чуть позже и утроите мне дальнейший инструктаж. Просто как семечки… Я вот только не понял: ехали мы втроем, а выйдете из вагона вы двое. Это как так?

— То, что нас тут трое знает только проводник, которому я дал на лапу, — ухмыльнулся Пфуй. — И, в любом случае, наша основная цель — не дать предполагаемым злоумышленникам узнать, что мы привезли в город именно вас, следователя ДДД.

— Неужели вы думаете, что за нами могут следить?

— Нет, — магистр чуть качнул головой, — но я ненавижу, когда хорошие планы рушатся, потому что кто-то споткнулся на мелочи. За нами вряд ли следят, но полностью такую возможность исключать нельзя. Поэтому безопасней отправить вас к Пфую блиц-коридором.

— Безопасней?! — Фигаро, застегивавший пиджак, чуть не оторвал пуговицу. — Я раз в жизни ходил через блиц. Почти ничего не помню. Но я в курсе, что это — невероятно опасная процедура.

— Не такая уж и опасная, — магистр усмехнулся, — особенно когда перенос осуществляется на стационарную предварительно настроенную приемную платформу. Злоупотреблять таким способом перемещения, конечно, не стоит, но в случае единичного переноса риск, прямо скажем, невелик… Вы готовы?

— Нет, — задушено прошипел следователь, хватаясь за ручку саквояжа. — Поэтому давайте сделаем это побыстрее, а то у меня что-то храбрость куда-то отвалилась.

— Не нервничайте, — посоветовал Целеста, — и не шевелитесь при переносе. Трансфер через три… две…

— Стоп! Я, кажется, забыл газету под…

— Одна… До скорого, Фигаро!

…Воздух вокруг следователя загудел; ощутимо запахло озоном. Темнота обрушилась откуда-то сверху, точно Фигаро кто-то накрыл большим мягким одеялом. Он взвизгнул, зажмурился… а следующее мгновение понял, что вагон-«люкс» куда-то пропал.

Следователь стоял посреди небольшой комнатушки размером с чулан, освещенной тусклой графитовой лампочкой в пять свечей. Под ногами у него была черная гранитная плита — правильной формы квадрат, вытертый сотнями ног, перед носом — тяжелая деревянная дверь, а слева и справа, у стен, валялся пыльный домашний скарб: швабры, жестяные ведра, какие-то тряпки и пустые флаконы от алхимических пятновыводителей. В воздухе ощутимо пахло старьем, плесенью и нафталином.

— И это все? — пробормотал Фигаро. Он чувствовал некоторое разочарование: переход через блиц-коридор — знаменитое внепространственное перемещение — не вызвал у него вообще никаких ощущений. Это было как перейти из кухни в гостиную: секунда — и все закончилось. Он даже не успел как следует испугаться.

— Иду, уже иду! — послышалось из-за двери. Через секунду та распахнулась, и в комнатку вошел человек.

Чем-то незнакомец неуловимо напоминал самого Фигаро: низенький, толстенький, коренастый и розовощекий. Но если следователь всегда выглядел как осторожный хомяк, тщательно осматривающий амбар в поисках кота, то вошедший в комнату человечек излучал оптимизм каждой порой тела: его лицо лучилось неподдельным счастьем; широкая улыбка сияла как дуговой прожектор, а пухлые ладошки совершали множество мелких быстрых движений, словно незнакомец постоянно одергивал себя от попыток восторженно ими замахать.

— Доброе утро, господин Фигаро! — голос у человечка был под стать внешности: глубокий, веселый и сочный точно спелый персик. — Доброе утро! Меня предупредил о вас почтеннейший комиссар Пфуй! Меня зовут Савелий, Савелий Качка, я колдун-магистр второй ступени, личный лекарь комиссара и специалист по низкоуровневой трансформации… Сюда пожалуйста, — он поманил следователя ручкой. — Да… Так вот: мне поручено заняться вашей… внешностью, так сказать. — Он радостно засмеялся. — Обожаю, просто обожаю, когда комиссар поручает мне что-либо по-настоящему сложное!

Они вышли из чулана и оказались в узком, облицованном красным кирпичом коридоре, ярко освещенном беспорядочно закрепленными на сводчатом потолке алхимическими трубками-светильниками. Фигаро, наконец, понял, куда он попал: это, похоже, и были знаменитые катакомбы под домом комиссара Пфуя на Монетном проезде — легендарное место, овеянное сотнями студенческих легенд. Кое-кто даже утверждал, что именно сюда комиссар приводит для «бесед» самых нерадивых студиозусов и Фигаро не мог сказать, насколько это утверждение правдиво: от комиссара можно было ожидать чего угодно. Пфуй не был жестоким садистом, он даже не был злым, но его манера воспитания была… несколько специфичной.

Он спросил:

— А эта процедура… Она, действительно, такая сложная?

— О, — Качка яростно замахал ладошками, — она сложна, но не опасна… По крайней мере, если трансформацию не поддерживать дольше двух месяцев. Потом начнутся проблемы. Но я уверен, что такой долгий срок не понадобится — комиссар очень хвалил ваши таланты следователя… Понимаете, Фигаро, нам нужно не просто изменить вашу внешность, нам необходимо полностью преобразовать ваше тело, причем так, чтобы никто не смог найти следов трансформации даже при помощи специальных процедур. А это значит, что работать придется на весьма низких уровнях.

Они свернули в боковой коридорчик и начали спуск по широкой винтовой лестнице. Здесь ощутимо пахло чем-то неприятным: алхимия, карболка и еще нечто сугубо медицинское. Следователь почувствовал, как по спине медленно стекают крупные капли холодного пота: он страсть как не любил все связанное с больницами и докторами. Качка, тем временем, продолжал разглагольствовать:

— Трансформация — самое интересное и самое трудное колдовство, которое только можно себе представить, Фигаро! Блиц-коридоры — тьфу! Получи координаты двух точек и знай себе рассчитывай эфирные нагрузки при совмещении; три часа времени, бумажка, перо — и можно отправляться в путь. А вот попробуйте атом водорода заставить поверить в то, что он — атом железа! Попробуйте три пуда вещества превратить в унцию, да так чтобы потом эту унцию можно было распаковать обратно! Математика, чистая математика, Фигаро, но такая, что у непосвященного мозг просто расплавится и вытечет из ушей! Приходится работать на таких уровнях, где нет уже ни вещества, ни пространства, ни времени, а только тончайшие мембраны, на которых, словно на граммофонных катушках записаны законы бытия! — колдун восхищенно прищелкнул языком. — Чувствуешь себя жуликом, подчищающим амбарную книгу Вселенной, право слово! Вот только, — он грустно вздохнул, — мироздание скоро начинает реагировать на такое непотребство. Потому-то и нельзя поддерживать трансформацию постоянно: компенсирующие напряжения нарастают и, в конечном счете, просто разорвут вас на мельчайшие частицы… Но вы не волнуйтесь, — быстро добавил он, заметив как вытянулось при этом оптимистическом прогнозе лицо следователя, — мы не планируем держать вас в измененном виде дольше чем дозволяют правила безопасности!

…Лестница, наконец, закончилась, приведя их в очередной коридор, как две капли воды похожий на предыдущий. Качка остановился перед широкой дверью, окованной воронеными полосами клепанного металла, что-то прошептал, коснувшись рукой замка и дверь с легким шелестом отворилась, скользнув на хорошо смазанных петлях.

— Прошу, — сказал колдун, — моя лаборатория. Следуйте за мной.

Фигаро, скрепя сердце, шагнул в дверь… и остановился полностью ошарашенный.

Потому что еще никогда ему не доводилось видеть лабораторию похожую… на плавательный бассейн.

Лишь несколько секунд спустя мозг следователя, наконец, сопоставил увиденное со своим опытом и Фигаро понял, почему ему на ум пришла подобная ассоциация. В комнате за дверью отсутствовала гравитация и все предметы — стол, массивная кушетка, шкафы, тумбочки и даже склянки с реактивами медленно дрейфовали в воздухе. Высоко наверху, под потолком-куполом зависло массивное кресло с ременными креплениями для руг и ног.

А затем хитрое заклятье, наконец, включило в свое уравнение следователя и его подошвы оторвались от пола.

Фигаро рефлекторно дернул руками… и закружился в воздухе словно волчок. Попытался остановить вращение, беспорядочно дрыгая ногами, но это лишь привело к тому что его отнесло к одной из стен, где он едва не расшиб голову о медленно дрейфующий в воздухе стальной шкаф.

— Используйте кинетик! — донесся откуда-то сверху голос Качки. — Или просто сообразите пару воздушных струй!

Фигаро, наконец, сообразив, чего от него хотят, завел руки за спину и наколдовал на кончиках указательных пальцев маленькие струйки воздуха. Сработало: он таки сдвинулся с места, но, не рассчитав силы заклятья, так резко взмыл к потолку, что снова чуть не раскроил череп — на этот раз о тяжелый дубовый стол. Он заорал, взмахнул руками, выставил ладони перед собой и выдал такую струю ветра, что мгновенно улетел обратно к двери.

Качка же, наблюдая за истошно орущим следователем носящимся по комнате на реактивной тяге, только посмеивался, легкими движениями пальцев убирая с пути Фигаро самые опасные препятствия. Когда следователь, в конце концов, огромной матерящейся пулей пролетел мимо колдуна, тот просто взмахнул рукавом и Фигаро немедленно остановился, схваченный невидимыми силовыми нитями.

— Вот, — Качка колдовским щелчком отправил следователя в кресло, — сидите здесь, а то разнесете мне всю лабораторию к чертовой матери… Извините, но я просто не смог удержаться; меня очень веселит наблюдение за посетителями, хех…

— Да за каким дьяволом вам тут вообще сдалась невесомость? — покрасневший Фигаро, отдуваясь, вцепился в подлокотники с такой силой, что едва не выдрал их с мясом. — Людей мучить?

— О, что вы, — колдун засмеялся, — людей я могу помучить и другими, более забавными способами… Нет, дело не в этом; просто, к сожалению, некоторые пирамидки-концентраторы которые я здесь выращиваю правильно формируют кристаллическую структуру лишь при отсутствии гравитации. Они, кстати, нужны и для вашей трансформации, так что не бузите.

Мановением руки он подозвал к себе высокую стеклянную тумбочку из которой тут же принялся вынимать бутыли с разноцветными жидкостями, которые расставлял перед собой прямо в воздухе. Следователь спокойно наблюдал за колдуном, однако когда в руке Качки появился здоровенный шприц, холодно сверкавший стеклом и нержавеющей сталью, Фигаро побледнел и воскликнул:

— А это еще зачем?

— Необходимо подготовить ваше тело к субатомной компрессии, — колдун с невозмутимым видом проткнул иглой шприца каучуковую пробку одного из флаконов. — Разумеется, можно обойтись и без этого, но тогда велика вероятность вашей смерти от болевого шока… Впрочем, если вы боитесь уколов…

— Нет-нет, я не то чтобы… — следователь с трудом проглотил застрявший в горле ком, — просто… эм-м-м… А нельзя эти ваши микстуры просто… ну… выпить?

— Некоторые — можно… Вот, кстати, потрудитесь осушить эти бутылочки… — несколько флаконов продрейфовали к Фигаро, зависнув напротив его носа. — Только осторожно: в невесомости лучше ничего не проливать… Да, вот так, молодец. Получите леденец!

Фигаро с отвращением всосал бесцветную жидкость из флаконов (по вкусу декокты, в среднем, напоминали пересоленное касторовое масло) и спросил:

— А как долго продлится сама процедура?

— Заклятье действует около часа. — Качка аккуратно вытащил иглу шприца из бутыли. — Никаких особых эмоций она не вызовет… ну, по крайней мере, не должна… А теперь ложитесь на живот и слегка приспустите брюки…

…Во время довольно унизительной процедуры внутримышечных инъекций следователь молча лежал, кусая губы и думая, насколько вероятно было бы изловить комиссара Пфуя в подворотне и крепко отдубасить. Однако же то ли игла шприца была очень тонка, то ли рука Качки оказалась очень легкой, но никакой особой боли Фигаро не почувствовал. Так, комар несколько раз куснул пониже спины.

— Отлично, а теперь садитесь нормально и суйте руки в крепежные скобы, — колдун уже собирал свой пыточный инструментарий. — И снимите с себя все зачарованные предметы, будьте любезны.

Следователь задумался. Он не носил с собой зачарованных предметов — все они остались в саквояже, который сейчас спокойно дрейфовал у самого потолка — однако на указательном пальце левой руки намертво крепился артефакт известный как Орб Мерлина: серебряная печатка в виде львиной головы. Было совершенно непонятно, как настолько мощное устройство повлияет на предстоящую колдовскую процедуру.

— Эй, — шепнул Фигаро, — Артур! Вы меня слышите?

В голове следователя что-то щелкнуло, и голос Артура — Артура-Зигфрида Медичи, более известного как Мерлин Первый, один из Четырех Основателей Колдовского Квадриптиха, спокойно произнес:

«Да слышу, слышу. И не только вас».

…Не так давно, в результате ряда довольно драматических событий, Фигаро стал обладателем Орба Мерлина — артефакта филактерического типа, в котором теперь обитало законсервированное сознание отца-основателя Классической школы колдовства. Артур-Мерлин оказался довольно беспокойным, хотя и весьма полезным соседом; Фигаро даже успел привязаться к древнему склочнику, не говоря уже о том, что, зачастую, консультации старого колдуна оказывались просто бесценными.

Артур, тем временем, продолжал:

«Я временно отключу все ненужные подсистемы чтобы колечко не фонило, хе-хе… И, кстати, не бойтесь: если процедура вдруг пойдет не так как надо, я сумею спасти ваш зад от полной дезинтеграции… Выращивание кристаллов в невесомости, ха! Вы далеко зашли, ребята; думаю, мне стоит почитать что-нибудь из новой «Ворожбы и Жизни»… Давайте, Фигаро, смелее! Садитесь и расслабьтесь. Этот тип производит впечатление профессионала. По крайней мере, он такой же сумасшедший, как и я».

Следователь, которого слова призрака немного успокоили, сунул руки и ноги в широкие ремни на кресле и те мгновенно затянулись — аккуратно, но крепко. На голову опустилось нечто вроде глухого шлема, закрывшего глаза и наступила тьма.

— Отлично! — донесся откуда-то сбоку голос Качки, — у вас замечательная сигнатура ауры. Вы прямо созданы для того чтобы вас трансформировать! А теперь просто сидите и думайте о чем-то хорошем; дальнейшее — моя забота.

Фигаро глубоко вздохнул и попытался последовать совету. Но о хорошем думалось плохо: в голову лезли пространные пассажи из старого учебника Л. Свифта «Колдовство изменения: трансформация для начальных курсов».

«Трансформация, — писал Свифт, — область метафизики, овеянная наибольшим количеством бредовых легенд, от влияния которых учащимся стоит как можно быстрее избавиться, особенно если они хотят сдать базовый государственный экзамен на первую магистерскую степень и остаться при этом в живых. Но, в первую очередь, необходимо запомнить три основных правила, знаменитую Святую Троицу Метафизика: нельзя превращать живое в неживое и наоборот, никакая трансформация не длится вечно (исключение: изменение состояния некоторых атомных частиц) и, наконец, количество затраченной на трансформацию энергии НЕ эквивалентно количеству трансформируемого вещества.

Что это значит на практике? Первое: вы не сумеете превратить стул в собаку. Это не метафизическое, а чисто вычислительное ограничение: живым организмам присуща большая сложность строения. Вам понадобится полный структурный слепок существа в которое вы превращаете неживую материю и исходная материя содержащая в себе все алхимические элементы необходимые для жизнедеятельности существа подразумеваемого как конечный результат. Да, существуют заклятия способные снимать структурные слепки с живых существ, но созданное вами в этом случае будет лишь копией. Людей, кстати, копировать запрещено (ст. 216 ДУК).

Второе: превращение живого в неживое. Очень часто в вокзальных детективчиках можно встретить такую сцену: колдун, превратившись в коврик для ног, пропускает вперед Коварного Врага и, приняв свою прежнюю форму, посылает тому в спину шаровую молнию. Оригинально но глупо: вы, разумеется, можете стать ковриком для ног. При этом даже сохранится ваше сознание и его функциональность (хотя, конечно, сложно представить себе, что чувствует несчастный колдун-неумеха полностью отрезанный от всех сенсорных каналов). Вот только обратно «распаковать» вас уже не получится. И, да, запомните, господа и дамы: трансформация граждан в неживые предметы — пожизненная каторга без права апелляции (ст. ДУК № 311).

Едем дальше: трансформация не вечна. Кирпич, превращенный в стакан вина, через три недели (или около того) вновь станет кирпичом.

Здесь есть весьма интересный момент, на котором стоит заострить внимание читателя. Очень часто начинающие колдуны спрашивают: а что будет, если такое вино выпить? Это хороший вопрос, ответить на который однозначно будет нелегко, но, чаще всего, правильный ответ будет таким: ничего.

Дело в том, что выпив вино вы разделите изначальную массу трансформированного вещества — ТВ(и) — на крайне мелкие порции. Эти крохотные капли, конечно, тоже станут когда-нибудь тем, чем были, однако это случится очень, очень нескоро. Один грамм ТВ(и) (да простят мне читатели мою любовь к метрической системе!) будет возвращаться в прежнее состояние пять лет, десятая часть грамма — столетие. И звезды обратятся в прах к тому времени, когда микрограммы трансформированной материи опять вернутся в изначальную форму.

Дабы не утруждать читателя пространными математическими выкладками, описывающими принцип влияния компенсирующих эфирных напряжений (это головоломное занятие им еще предстоит на страницах 301–505 этого учебника) скажу лишь, что скорость обратной трансформации зависит от множества факторов, главными из которых являются плотность изначального вещества, его общая масса и структурная сложность по таблице Ортьерна-Брунэ (кстати, тяжелые элементы, вроде свинца и золота имеют куда меньший период обратной реорганизации). Но, отвечая на предыдущий вопрос, самым страшным последствием после выпитого стакана трансформированного из кирпича вина, скорее всего, станет появление нескольких лишних молекул силикатов в вашем организме.

И, наконец, третье…»

— Фигаро, вы там что, спите? — голос Качки на этот раз раздался откуда-то снизу.

Следователь с удивлением понял, что и вправду засыпает: глаза сами собой закрывались. Он хотел ответить колдуну, но вместо этого вдруг широко зевнул, едва не вывихнув челюсть.

— Отлично! — Качка одобрительно хмыкнул. — Так и должно быть. Спите себе на здоровье.

— А… А заклятье? Когда начнется процедура?

— Уже идет полным ходом, — до Фигаро долетел короткий смешок. — Неужели совсем не чувствуете?

И действительно: эфир уже бился, пульсировал в мышцах и венах — заклинание работало. Но это, почему-то, казалось совершенно неважным; Фигаро еще раз зевнул и, уже проваливаясь в сон, подумал: «…наша служба и опасна и трудна… М-мда-а…Однако же, какие прохвосты… И Пфуй и Целеста и этот пухлик…»

…Следователь проснулся от того, что в глаза ему бил луч яркого теплого света.

Он осторожно приподнял веки и увидел огромное, похожее на застекленные ворота окно, за которым в бледно-голубом зимнем небе висел растрепанный рыжий шар солнца. Тяжелые темные шторы были раздвинуты и перевязаны толстыми витыми шнурами с золотыми кистями, открывая взгляду широкий подоконник на котором топорщила широкие листья огромная пушистая герань.

Он лежал на диване, прикрытый до шеи тонкой белой простыней и был диван сей монументален и могуч, как плац в военном училище; на нем без труда можно было бы развернуть ружейный обоз и еще осталось бы место для маленькой походной кухни. При этом матрац под Фигаро явно был пропитан заклятьями Прямой Спины и Удобного Сна, потому как практически не чувствовался — с таким же успехом следователь мог бы возлежать на облаке.

Диван, в свою очередь, стоял в большой комнате с высоким потолком, с которого свисала люстра, похожая на хрустальное тележное колесо. Все остальное — весьма незначительное — оставшееся пространство комнаты занимали ряды деревянных манекенов для упражнений со шпагой. Манекены были увешаны грубой листовой броней и выглядели так, словно по ним проехался локомотив: покореженные, изрубленные чем-то вроде тяжелого топора и, почему-то, сильно обожженные. Стены комнаты были сплошь увешаны оружием: сабли, мечи, кортики, шпаги, копья, револьверы, мушкеты и — Фигаро нервно сглотнул — тяжелый немецкий пулемет из которого торчала длинная патронная лента. Не было ни малейших сомнений относительно того кто именно был владельцем всего этого смертоубийственного добра.

— Ага! — со стороны двери донесся оглушительный рев, — проснулся?! Отлично! А ну-ка, вставай, лежебока! Труба зовет!

Фигаро чуть скосил глаза и увидел комиссара Пфуя, стоящего на пороге комнаты и вертящего на пальце широкую армейскую саблю (тяжеленная железяка в руках комиссара выглядела просто крупным перочинным ножичком). На Пфуе были широкие штаны с лампасами и полосатая тренировочная безрукавка, придававшая ему сходство с боцманом некоего пиратского корабля, пустившего на корм рыбам не одну сотню невинных душ.

— Вставай, вставай! — комиссар нетерпеливо щелкнул пальцами, — нечего разлеживаться! И так уже почти сутки дрыхнешь! Качка сказал, чтобы я провел экспресс-тест — проверить твое физическое состояние. Так что — ноги в руки и вон с дивана!

Следователь вздохнул, одним движением сбросил с себя простыню, сел… и замер в нерешительности.

Что-то было… не так. Не в смысле «все было плохо», о нет, но что-то явно изменилось, причем в лучшую сторону.

Тело Фигаро, казалось, стало чем-то вроде мыльного пузыря, надутого через соломинку теплым и ласковым светом. Ни привычной боли в мышцах, ни треска суставов, ни даже обычной утренней ломоты в спине, что, конечно, можно было бы списать на чудодейственные свойства матраца, вот только…

Не было тяжести в ногах. Не щелкали болезненно колени, не кружилась голова (обычно такой резкий подъем вызывал у следователя некоторую дезориентацию, но сейчас ничего подобного не произошло). Куда-то делось мерзкое утреннее послевкусие во рту, заставлявшее Фигаро сразу же тянуться за зубной щеткой.

Одним махом следователь соскочил с дивана, повернулся к высокому зеркалу висевшему чуть в стороне от окна… и обомлел.

Потому что колдовство магистра-трансформатора, коснувшись его пухлого, порядком поношенного тела, шутя сняло с плеч следователя лет тридцать, и теперь, отраженный серебряной амальгамой старого зеркала, на Фигаро смотрел восемнадцатилетний юноша одетый в полосатую, явно слишком большую для него пижаму.

Темно-каштановые волосы постриженные по последней моде — до плеч на затылке и выбритые виски. Бледно-розовая кожа без малейший признаков морщин — исчезли даже частые сеточки в уголках глаз. Куда-то делся животик следователя — результат беззаветной любви к куриным крылышкам в кляре, свиным отбивным и темному пиву. И даже пухлые ладошки Фигаро вытянулись, истончились и стали такими, какими были давным-давно — длинными и тонкими руками пианиста, глядя на которые его отец, вздыхая, говорил: «…тебе, сынок, не в земле копаться, а бумажки в конторе перекладывать».

— Хорош, хорош! — Пфуй фыркнул в усы. — Пришел бы ты в Академию в этом возрасте, был бы сейчас комиссаром. Так нет — тянул кота за хвост, ждал непонятно чего… Ладно, потом налюбуешься. Свою легенду-то помнишь, склеротик?

— Да помню, помню, — отрешенно пробормотал Фигаро и неожиданно рассмеялся — таким неожиданно высоким оказался его голос: ломающийся подростковый тенорок. — Звать-то меня как будут?

— Хм… — Комиссар задумался. — А пусть будет… Фигаро.

— Фигаро? — опешил следователь. — Хотя… Вы знаете, комиссар, мне нравится.

Столица грохотала.

Она свистела, ревела, плевалась паром из открытых и огороженных строительными треногами люков, шипела запертым в трубах сжатым газом. Она воняла керосином, мазутом, перегретым каучуком, кислотами, аптеками и еще бог весть чем, она окружала со всех сторон себя саму и наползала на саму себя — никогда не спящий уроборос из жести и камня.

Город, казалось, не успевает сам за собой; когда чугунно-паровой век ворвался в Королевство верхом на керосиновой самоходке будущего, Столица, не успевая расти вширь, принялась разрастаться вверх: трехэтажные дома сменились пятиэтажными, их вытеснили кирпичные семиэтажки, но и этого оказалось недостаточно и теперь новые дома строились прямо поверх старых. Эти разноцветные громады камня и металла нависали друг над другом, переплетались, упирались в соседей железными рейками-распорками, потом рейки обращались в застекленные дорожки-коридоры, и конца этому не было видно. Когда новый закон о застройке городских территорий выгнал мануфактуры на окраины, казалось, что теперь-то Столица расправит плечи и задышит полной грудью, однако даже это не помогло, и теперь над головами прохожих нависали целые острова из домов, домиков и домишек, переплетенные газовыми магистралями, медными змеями водопровода и толстыми хоботами электрических проводов с которых черными фестонами свисали клочья паутины и какой-то промышленной грязи, казавшейся невероятно древней, почти доисторической.

— …Поднажми, курва мать!!

— Куды прешь?! Не видишь — пробка аж до Банковой! Индюк слепой, как тебе вообще водительское выдали…

— Рр-р-р-раздайся в стор-р-р-роны! Кортеж зам. мэра!! А ну очистили тр-р-р-рассу!

— Ага, держи карман шире, ха-ха-ха! В пробке как в бане — все равны! Газетку почитай, вашблагородие!

— Шта-а-а-а?! Кто сказал?! Какая скотина, сказала, спрашиваю?!.

Фигаро улыбнулся — Столица жила своей обычной жизнью. Проспект Победы — широченная полоса кое-как залатанной битумными лоскутами брусчатки соединяющая Монетный проезд и Площадь Свободы был полностью забит самыми разными… ну, в общем, всю эту машинерию можно было, в первом приближении, назвать «средствами передвижения».

Вот огромный паровой шагатель ощетинившийся земляными ковшами, демонтажными гирями и стрелами подъемников рассупонился прямо посреди дороги, окруженный со всех сторон керосиновыми каретами, ярко-красными пассажирскими омнибусами и новомодными моторными велосипедами. На шагателе красовалась табличка «Городские службы» под которой кто-то мелом дописал: «Проблесковых фонарей нет. Тормозит медленно! Не подходь!» В кузове похожем на открытую жестянку из-под халвы лежали на ящиках с инструментом мужики в ярко-оранжевых робах, лениво покуривали папироски и насмешливо поглядывали на дорожного жандарма пытавшегося составить протокол о происшествии.

— …а я говорю — нарушили! — вопил «дорожный», размахивая книжечкой со штрафными квитанциями. — Вот нарушили же! Смотрите: заступили, значится, за разделительную полосу! Тремя ногами, сукины дети!!

Шофер — дебелый мужичок в кожаной фуражке, только усмехнулся, сплюнул с трехсаженной высоты, и покачал головой.

— Да какие ж это «ноги», вашблагородие! Это крановые упоры! Недвижимая, так сказать, часть!

— Как «недвижимая»?! Как же «недвижимая», если движется?! — возмущенно затопал ногами жандарм. — Вы мне тут не здесь, понимаешь! Разговоры нарушаете, итить вашу мать!

— А вот так, — шофер пожал плечами, — сломаны, вот и не движется. И убрать потому не могу, что гидравлика полетела еще третьего дня.

— Ага! — хищно ощерился «дорожный», — ага! Вот и сам признался, что вывел нерабочий агрегат на дорогу! Два империала штрафу!

— Угу, — шофер флегматично кивнул, — да вот только у меня распоряжение Городового управления. Разрешение на выезд. Ремонтников не хватает, вот и выводят без техпроверки. Все вопросы — в управу.

— Да я… Да я вас сейчас…

— А я что, это вообще не моя самоходка. Могу сейчас пойти во-о-о-он в ту разливочную, мне хоть бы хны. Только напишите бумажку, что запрещаете дальше ехать.

— Не надо, — задушено икнул жандарм. — Ну тебя к бесу… Погоди, еще увижу твою рожу…

Чуть дальше, между открытой дизельной платформой и аппаратом, похожим на гусеничный самовар, возле застрявшей в пробке хлебной будки уже толпись горожане — предприимчивые хозяева самоходного фургона уже начали торговлю булочками прямо посреди дороги. Рядом метался еще один «дорожный», не зная уже, куда ему бежать и кого штрафовать. В конце концов жандарм махнул рукой, сел на высокий гранитный бордюр и закурил; на лице стража порядка читалась абсолютная безнадежность.

…Следователь свернул в узкий переулок и остановился, переводя дух. С ним творилось что-то странное; Фигаро даже подумывал, не намудрил ли чего Качка в сложном заклятии трансформации: следователя переполняло чистое, ничем не замутненное счастье.

Мир вокруг распахнулся радужным окном, в которое потоком вливался океан света и красок. Свежий весенний ветер, лужи в которых расплывались веселые разноцветные пятна масла и керосина, даже вездесущий городской запах нефтяного перегара — все это попадая на глаза Фигаро взрывалось какой-то задорной, безудержной радостью. Все что еще вчера могло вызвать у следователя лишь раздражение и приступ желчной ворчливости сегодня стало глубоким и таинственным; каждый заплеванный камень мостовой, каждый потемневший кирпич в стене прачечной, каждый разбитый фонарь — все это стало чем-то вроде ключей, отпирающих сотни невидимых дверей за которыми следователя ждали миллионы возможностей. Мир вокруг гремел и этот гром был гимном предвечному «завтра», которое никогда не наступает, но, каким-то невероятным образом, пребудет всегда.

Словно Фигаро придя дождливым осенним днем в банк оплачивать счета, натужно пересчитывал мелочь в кошельке и внезапно нашел невесть как оказавшийся там вексель на миллион золотых империалов. Или получив с фронта похоронку на лучшего друга месяц спустя вдруг увидел того в госпитале — с перевязанной головой, но веселого и вполне себе живого.

Да, голова следователя была забита предстоящей работой, да, он все еще был зол на Пфуя и Целесту за их сумасшедшую идею и свое место в ней (студент Академии, ну надо же! Было в этом какое-то тонкое издевательство), но что-то в сердце радовалось и тихо напевало: «…весна, весна придет!» И не важно, было ли это последствием заклятья или остаточным эффектом наркотиков Качки — Фигаро чувствовал себя просто замечательно.

…Он спустился по лесенке соединяющей ярусы улицы, прошел по длинной и узкой улочке, петляющей между закопченными стенами без окон и, наконец, вышел на небольшой бетонный пятачок у двухэтажного здания с древней облупившейся вывеской: «Разливочная „Котел“» под которой ютилась маленькая дощечка с меловой надписью:

«Завтраки, обеды, ужины. До полудня — скидка 50 % на первое и жаркое».

Над «Котлом» нависало огромное кособокое здание, похожее на гору кирпичей с окнами; казалось что когда-то давно исполинский самосвал вывалил здесь кучу строительного мусора в которой затем поселились муравьи и с тех пор куча лишь росла, раздаваясь вширь и ввысь, а муравьи заселяли новые этажи, оборудуя их согласно своим муравьиным нуждам: кое-где на стенах этого чуда мусорной архитектуры под замысловатыми углами крепились балконы, по стенам змеились трубы, а на том что условно можно было назвать «крышей» торчали башенки с покатыми черепичными крышами-куполами.

Это были знаменитые «Студенческие дома» — комплекс общежитий и съемных квартир, издревле оккупированный учащимися Академии Других Наук. В просторечии же это место именовали попросту «берлогой».

Если у вас совсем не было денег, то предъявив студенческий лист Академии вы могли получить комнатушку (с окном или без — как повезет) с койкой, столом, стулом, шкафом для белья, дровяной печкой-«буржуйкой» и тумбочкой. Кухня и клозеты были общими; государство оплачивало водопровод и канализацию, так что безденежным студиозусам приходилось тратить скудную стипендию только на дрова и харчи. Этот комплекс называли «Черным поясом» — он занимал несколько нижних этажей и был самым веселым и закопченным местом во всей «берлоге».

Если же вы могли позволить себе раскошелиться на серебряк месячной платы, то вас вселяли в большую светлую комнату с диваном, паровым отоплением (правда, довольно дрянным), собственным водопроводом, крепким большим столом, парой старых кресел и платяным шкафом-купе. Санузел, правда, тоже был один на всех, зато раз в неделю его тщательно мыли с алхимической протравкой. «Серебряный дом» был самым большим и самым загруженным; его постоянно достраивали, но получить в нем комнату все равно считалось большой удачей.

Ну а если вы могли позволить себе потратить два золотых империала в месяц…

— Комнату в «Золотом гусе», — сказал Фигаро, протягивая три тяжелых монеты в окошечко маленькой «будки», из которой приятно пахло яичницей и перцем. — Доплачиваю за этаж.

Из окошечка высунулась любопытная физиономия: толстые очки в оловянной оправе, синие кудри и крючковатый нос. Сухая тонкая ладонь схватила деньги и высокий голос, ножом рвущий барабанные перепонки, проскрежетал:

— О, молодой человек, прошу вас, прошу! Нечасто к нам вселяются студенты с деньгами! Прислугу? Завтраки в комнату?

— Э-э-э, спасибо, не надо, — Фигаро замахал руками, — обойдусь, милейшая. Мне бы замок понадежнее…

Старушечьи губы искривились в понимающей ухмылке.

— О, это проще простого! Два серебряка и я выдам вам ключики от двести второй комнаты — там на дверях немецкие замки и железные листы снаружи. Будете как в сейфе!

— Отлично, — Фигаро потер ладонью об ладонь, — то что надо! И еще…

— Студенческий!

— А… О… Да, конечно… — следователь от неожиданности чуть не подпрыгнул. В последний раз студенческий лист у него требовали лет двадцать назад. — Вот, пожалуйста…

Выцветшие голубые глаза забегали по листу бумаги со скоростью фотоэлемента читающего перфокарту.

— Ага! Второй курс, общеобразовательный, подготовка госслужащих… Отлично, отлично! Между нами говоря, милок, — на дух не переношу всех этих «специалистов» и «накрутчиков». Дом спалят, потолок прожгут, окна повыбивают, а потом — ищи его свищи! Я таких метлой по хребту гонять ой как люблю!

Фигаро молча кивнул, внутренне соглашаясь. «Накрутчиками» зазывали будущих магистров, которым нужно было «накрутить» определенное количество баллов по квазиматематике и сопромагу. Больше всего баллов давали лабораторные, поэтому постоянные тренировки и опыты «накрутчиков» очень часто уничтожали кучу казенного имущества. Он сам как-то взорвал унитаз, выплеснув в него неудачно сваренный декокт, и память о том происшествии была все еще свежа.

— Нет-нет, что вы! — следователь поднял руки в успокаивающем жесте, — я теоретик! Бумажки, расчеты, конспекты… Все тихо-мирно. Ну а если что-то сломаю, то сразу оплачу. — Он достал из кошеля еще десять империалов и протянул старухе. — Вот, пусть будет залоговой суммой.

Сморщенное лицо расплылось в улыбке. Пальцы с длинными тщательно отполированными ногтями щелкнули, и деньги сами собой влетели в окошко «будки» тихо звякнув где-то под стойкой.

— Договорились, мил-человек! А вот и ключики…

— Лифт! Нет, ну это надо же! Они установили здесь лифт! Что в мире делается!

Фигаро швырнул саквояж на диван — огромный, высокий и монументальный, с отменным пружинным матрацем и принялся с интересом осматривать свое новое жилище. Раньше он никогда не был в «Золотом Гусе» (в его бытность студентом он жил только на стипендию и редкий «левак») и его приятно поразило то ненавязчивое удобство, которое предоставлял своим обитателем этот комплекс квартир.

Во-первых, здесь было просторно. Действительно большая комната: десять шагов в ширину и двадцать в длину — почти как старый железнодорожный вагон. Два огромных окна, за которыми терялись в утренней дымке жестяные крыши далекого Центра были тщательно вымыты; на подоконниках стояло несколько цветочных горшков с геранями (скорее всего, искусственными), крепкий дубовый стол со множеством выдвижных ящиков недавно был заново отполирован и покрыт свежим лаком, а маленькая дверца в стене слева, очевидно, вела в ванную комнату. Три больших платяных шкафа, комод, вешалка, мягкое кресло, цветастые коврики на полу — все было очень мило и функционально.

Здесь вполне можно было спокойно и с комфортом прожить пару месяцев. И даже дольше.

…Кольцо на пальце следователя слегка потеплело, и в воздухе перед ним с легким хлопком появилась полупрозрачная фигура.

Артур, как всегда одетый в длинный плащ со звездами и полумесяцами, широкополую шляпу и смешные, похожие на чулки тапочки, осмотрел комнату, покачал головой и констатировал:

— Огонь! Просто круть крутецкая! Хоромы что надо, и я не иронизирую. И какая, позвольте узнать, нынче стипендия у учащихся АДН?

— Когда я учился, была два империала, — пожал плечами Фигаро. — Повышенная — пять. Не знаю как сейчас, но не думаю чтобы что-то сильно изменилось… А что вы делаете? — спросил он, глядя как призрак, легкими взмахами рук отправляет в разные стороны тонкие лучи света заставляющие стены комнаты слегка флуоресцировать.

— Ставлю защиту, — Артур что-то прошептал и перед глазами следователя ярко полыхнуло. — От прослушивания, от колдовского сканирования, от несанкционированного проникновения, от…

— Эй, эй, полегче! — Фигаро замахал руками, — вы что творите?! Знаю я вашу «защиту»! А если горничная решит зайти? Ее что, испарит на месте? Спасибо, не надо! А если…

— Фу ты, — Артур поморщился, — ну что вы, в самом деле… За кого вы меня принимаете? Если бы я ставил такую защиту, то горничную не испарило бы, а размазало в мономолекулярный слой по всей линии континуума. Причем заклятье не оставило бы никаких следов, могу вас уверить, хе-хе… Нет, ничего активного. Просто защита от вредоносных заклятий и любопытных ушей — не более того. Вы лучше скажите, что вы думаете по поводу этого… хм… задания.

— Эм… — Фигаро пожал плечами, — даже не знаю, что сказать… Буду придерживаться плана Пфуя и Целесты, а там посмотрим…

— В этом весь Фигаро, — Артур вздохнул и вытянулся в воздухе точно в гамаке. — «Что-то сделаю, и будет видно, как пойдет». У вас что, не возникало никаких вопросов мой юный ученик?

— О, — следователь зарделся как майская роза, — для меня честь услышать от вас такое… Быть вашим учеником…

— Да нет, балда, — отмахнулся Артур, — я говорю о фактической стороне дела. Вам восемнадцать лет и вы официально студент Академии, потому и «юный ученик», ха-ха-ха!

— Э-э-э…

Призрак повернулся к Фигаро лицом и чуть улыбнулся краешками губ. В этот момент Артур был очень похож на старого мудрого филина, который в свободное от расчленения кроликов и сусликов время учит едва оперившийся молодняк разделывать добычу наиболее болезненным для нее способом.

— Фигаро, допустим, вам нужно найти некое загадочное существо, которое обитает в стенах Академии и весьма неклассическим образом убивает студентов. При этом вы даже не знаете, существует ли это гипотетическое существо на самом деле. Вы берете свое доверенное лицо и инкогнито засылаете в Академию при этом полностью отдавая себе отчет в том, что это самое лицо будет не в состоянии отличить замаскированного Демона-Абстрактора от штатной уборщицы даже если будет стоять в двух шагах от него. Вывод?

— Я думаю… — следователь нахмурился и почесал лоб, — я думаю… Может, Пфуй с Целестой знают что именно я должен найти и используют меня просто как приманку?

— Не мелите чушь, — Артур поморщился. — Вы делаете это с одной-единственной целью: вызвать у меня приступ негодования, после чего я вывалю вам все, что я об этом думаю, попутно указав на ваши ошибки. Нет, дорогой мой друг, этот номер не прокатит. Учитесь думать самостоятельно, а не орать сразу «ОК, Артур, как подтереть задницу?». Вы ведь даже не пытались подумать над задачей. Ни пяти минут! В общем, даю вам десять, и если вы не родите вменяемый ответ — хотя бы просто вменяемый! — я расстроюсь.

Фигаро сел в кресло и закрыл глаза. Нахмурился. Поморщился. Издал серию странных мычащих звуков и поерзал. Было видно, что следователь пытается думать, но, похоже, мыслительный процесс был весьма болезненным — Фигаро даже вспотел.

— Ладно, — смилостивился Артур минуты через три, — зайдем с другого конца… Вообще заведите себе привычку: перед тем как обдумывать задачу — любую задачу — попробуйте четко определить в чем конкретно она заключается, а не гоняйте мозги вхолостую. Итак?..

— Я… — кашлянул Фигаро, — я так понимаю, что моя задача в том, чтобы определить имеется ли в Академии некая… аномалия?

— Уже лучше! — призрак хлопнул в ладоши, — Гораздо лучше! Но как это сделать чисто технически? Академия — сама по себе одна большая аномалия. Колдовство там на каждом шагу. Эфирные искажения, помехи наведенные системой защиты, следы неудачных заклятий колдунов-недоучек и еще много всего. Идеальное место. Лес, в котором легко спрятать дерево. Даже если я обвешаю вас сканерами, то нам это ничего не даст: система мониторинга будет постоянно вопить «Алярм!». Поэтому такой вариант отпадает. Думайте дальше.

— Хм… — Фигаро взъерошил волосы, — получается, дело во мне… Чем же я отличаюсь от других студен… — Внезапно он замер, широко открыв глаза. Вы имеете в виду…

— Отлично! — Артур зааплодировал, — отлично! Используйте мозг, Фигаро! Это полезно! Думайте, а не делайте вид, будто думаете!.. Это страшная болезнь, Фигаро: вместо того чтобы действительно напрягать голову люди изобрели некий ментальный процесс-заменитель. Они морщат лоб, трут макушку, задерживают дыхание, но в их голове в этот момент не шевельнется ни одна шестеренка! А потом они говорят: «ну, хорошо, я подумал и все без толку. Пойду, бахну пивка». И после этого всерьез считают себя кем-то, кто использует голову как-то иначе, чем для ношения шляпы! Не скользите по этим проклятым рельсам, Фигаро! Не надо! Продолжим-с…

— Я уже учился в Академии, — медленно произнес следователь, глядя куда-то в пространство. — И я ее закончил. Следовательно, ограничительные системы актуальные для обычных студентов меня игнорируют… А что произойдет, если меня допустить в Академию без обычной регистрации? Я что, смогу даже… ну… убить там кого-то?

— Да, — Артур благожелательно кивнул, — сможете. Но я бы на вашем месте не стал — все равно это будет записано и вас привлекут… Хотя это, конечно, нетривиальная задача: грохнуть кого-нибудь в Академии… Даже для меня, а я ведь приложил руку к созданию тамошней системы безопасности.

— Вы не смогли бы убить кого-то в АДН и остаться при этом незамеченным? — Фигаро поднял бровь. — Простите, но я не верю.

— Ну, — фыркнул призрак, — каждый из нас, понятно, оставил в системе кучу «люков» для себя. Да и полный доступ у меня сохранился… Но я говорю не о читерстве, а о решении задачи для… ну, скажем, для этого вашего Пфуя.

— А вы думаете… Ну, что кто-то из преподавателей…

— Хороший вопрос. Преподаватель Академии мог бы подчистить за собой логи и тем самым скрыть убийство. Их, впрочем, можно восстановить, но я уверен, что вы не знаете как… Ладно, я этим займусь. Но я все равно не понимаю, в чем заключается ваша роль во всем этом… Вот, например, этот идиотизм: тащить вас черт-те знает куда на поезде, дабы потом, уже на станции прибытия, телепортировать за две версты.

— М-м-м, да, мне это тоже показалось странным…

— Тут может быть несколько объяснений, — призрак стал загибать пальцы. — Раз: некто должен был почувствовать блиц-переход и сделать определенные выводы — не знаю пока, какие. Два: во время блица вас подвергли некоей дополнительной колдовской процедуре, которая может быть сколь угодно долгой, поскольку блиц позволяет сжимать не только пространство, но и время. Этот вариант отпадает, потому что я никаких изменений в вас после телепортации не почувствовал. Три: блиц-перемещение разрушает ряд наведенных следящих заклятий, в том числе и очень сложных, сбрасывая модули локализации в нуль. Четыре: причина мне неизвестна. Пока неизвестна. Хотя даже это «пока» меня смущает…

— То есть, таинственные убийства совершенные непонятно как вас не смущают?

— Фигаро, да бросьте вы! — Артур скривился, — Вы как будто вчера родились! Я, например, знаю, как минимум, триста способов убрать человека так, что никто ничего не заподозрит. Вообще ничего, и следов не останется. Мы в Квадриптихе… А, впрочем, про это я расскажу как-нибудь в другой раз. Сейчас меня больше волнует тот факт, что я не могу понять принцип работы мозгов этого вашего Пфуя. Он либо дурак, либо умнее меня, либо опытнее. Последний вариант отпадает, следовательно, Пфуй либо идиот либо гений. Не люблю ни тех, ни других, особенно когда гений в этом уравнении — не я. Ладно, давайте обустраиваться. Вам завтра к первой паре, хе-хе-хе! «…младший некромант, мальчик молодой, все хотят поколдовать с тобо-о-ой…» И не делайте такую рожу! Вы теперь студент Академии Других Наук! Ну, опять… О, да здесь у вас личный сортир!..

…Если спуститься по длинной и узкой Литейной улице, где под ногами скрипят деревянные ступеньки древних лестниц, а из темных дверей опиумных притонов на вас без всякого выражения на морщинистых лицах глядят старые китайцы, кажущиеся одинаковыми как брелоки-нэцке вышедшие из-под руки одного резчика, потом срезать через Горчичный переулок (там вам обязательно попробуют продать «синюю пыль» или прессованный гашиш), а потом немного пройтись по Проспекту Науки, то вы окажетесь на удивительно чистой маленькой площади, окруженной со всех сторон разнокалиберными торговыми лавками и ресторациями. И как раз между «Сытой свиньей» и «Королевским Кубком» вы увидите ее — Академию Других Наук.

Это поразительно непримечательное здание: узкий дом в четыре этажа с аккуратным крылечком на которое ведет лестница в десять ступенек, стеклянными дверями-«вертушками» и плоской крышей, на которой, присмотревшись, можно увидеть несколько строгих кирпичных дымоходов. Узкие окна всегда чисто вымыты и плотно занавешены тяжелыми желтыми шторами. Зимой их иногда кто-то меняет на синие, но кто и когда — непонятно.

Лишь подойдя вплотную можно заметить одну странность: белые стены Академии — не кирпич. Это также и не штукатурка; материал не имеет видимых швов и слегка поблескивает на солнце. На ощупь эти стены всегда одинаковы: маслянисто-глянцевые и чуть теплые. И лишь потом вы запоздало понимаете — это тот же самый материал, из которого выстроена Белая Башня.

…Фигаро немного постоял на крыльце, глядя на дверь и пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь стеклянные панели. У него ничего не получилось; никогда и ни у кого не получалось. Сразу за порогом был виден кусочек ковровой дорожки, а дальше все терялось в сером полумраке.

Он вздохнул и шагнул вперед, толкнув дверь-«вертушку», чувствуя себя при этом до жути странно: в последний раз он был здесь давным-давно. Он выходил из этих дверей сжимая в руке свежий, еще пахнущий типографской краской диплом, яркое солнце позднего мая отражалось в лужах, а на душе было удивительно спокойно: все экзамены сданы, все бумаги подписаны, рекомендательное письмо комиссара Пфуя лежит в кармане и все дороги открыты. Будущее казалось тогда простым и понятным как золотой империал: сперва три месяца стажировки в ДДД, затем курсы, распределение и, возможно, заветная «корочка» следователя… А за углом уже печатали шаг солдаты, гремели по брусчатке гусеницы паровых самоходок волокущих дальнобойные орудия и мальчик-газетчик кричал, стоя на перевернутой бочке: «Рейх уже в Варшаве! Война неизбежна!»

…Изменчивый Зал встретил следователя мягкой полутьмой и ароматами ладана и мирры. Ботинки Фигаро утонули в ворсе ковра; легкий ветерок налетел откуда-то сверху и, растрепав волосы, улегся под ноги почти неслышным сквозняком.

Сегодня Зал был огромен. Серые стены темного камня испещренные высокими готическими арками фальш-окон, на подоконниках которых горели тысячи рыдающих воском свечей, поднимались вверх, к гигантскому куполу витражного стекла, лившего в зал торжественный радужный свет. На первый взгляд до купола было версты две, и Фигаро знал, что это вполне могло быть именно так — Зал умел и не такое.

Витраж купола был довольно красив: рыцарь повергающий дракона широким мечом (меч был изображен слишком схематично и больше напоминал расплющенный паровым катком столовый нож). Рядом стояли, благожелательно взирая на рыцаря, несколько инквизиторов в синих сутанах — такие, кажется, носили лет сто назад.

Фигаро сосредоточился, и через пару минут ему удалось превратить высокого витражного инквизитора с длинным благочестивым лицом в жирную крысу облаченную в кожаную куртку и мотоциклетные краги. Это было даже не колдовство в полном смысле слова; Изменчивый Зал был просто психочувствительным эфирным вихрем и менять его форму и размеры было излюбленным занятием первокурсников.

«Ладно, — спрашивал следователь Артура вчера перед сном, — допустим, Зал — просто эфирный вихрь, размеры которого изменчивы, реагирующий на мысли тех, кто находится внутри. Допустим. Тогда почему Зал меняется сам по себе?»

«Не меняется, — лениво зевнул призрак, листая тоненький том «Астроматики для первых курсов», — а возвращается к конфигурациям по умолчанию. В основном, всякие церкви, храмы, замки… У Морганы не было времени заморачиваться на скрин-сейверы. Вообще Зал — неудачный эксперимент. Мы думали собрать на его основе всю Академию, но потом поняли, насколько неудобным будет иметь изменчивую структуру в плане унификации учебного процесса, поэтому просто влепили «костыль» не дающий Залу меняться как попало, и вернулись к проверенным технологиям Башни… А ну спать! Быстро! Час ночи!»

…Людей в Зале было немного. Фигаро заметил только одинокую фигуру в фиолетовой робе деканата спешащую куда-то с тонкой папкой в руке, стайку желтых накидок у стены — первокурсники — и…

Ну, конечно. Администратор Анна в кресле за низкой деревянной стойкой.

И Анна, и стойка не менялись несколько сотен лет. Администратору на вид можно было дать лет тридцать: прямые светлые волосы, собранные на затылке в «конский хвост», очки, строгие, холодные глаза, прекрасные как синий горный лед, умопомрачительная грудь, едва прикрытая белой рубашкой, ярко-алые ногти. Анна сидела в кресле с высокой спинкой, которое, как говорят, тоже ни капли не изменилось с тех пор, как была построена Академия.

— Добрый день, господин Фигаро. — Анна постучала карандашиком по поверхности стойки и откуда-то — похоже, что из воздуха — достала несколько мелко исписанных листов бумаги. Листы были желтыми от времени и плотно заляпаны синими кляксами печатей и штампов. — Перевод на второй курс? Отлично. Прошу ваши документы.

Следователь (точнее, студент второго курса АДН) Фигаро протянул администратору студенческий билет и направление о переводе. Ни одна фальшивая бумага не прошла бы через Анну, но направление было подписано самим Пфуем.

— Так, — администратор скользнула холодным взглядом по документам (ее способность прочесть несколько листов за секунду всегда поражала Фигаро, да и не только его), — похоже, все правильно. Возьмите вашу робу — откуда-то сверху, из пустоты, на стойку шлепнулся бумажный сверток, перетянутый вощеной бечевой — и следуйте в два-сорок-цэ. Первая пара — сопромаг — начинается через двадцать минут. Еще вопросы?

— Э-э-э… Нет. — Следователь смущенно помотал головой. Похоже, его робость перед администратором тоже была неподвластна времени. — Спасибо.

— Всего доброго. — Анна тут же потеряла к Фигаро интерес, уткнувшись в стопку документов, лежавшую перед ней на стойке.

«Фигаро! — голос Артура громом ударил в голове следователя. — Как слышно?»

— Нормально, — Фигаро поморщился. — Только убавьте громкость.

«Так лучше? — грохот стал тише, превратившись в приятное шуршание на границе восприятия. — И не говорите вслух, а то, чего дорого, подумают, что вы псих какой».

«Понял», — следователь разорвал бечеву на пакете и, достав новенькую темно-зеленую робу, накинул ее на плечи на манер плаща (так, вопреки всем уставам, ходили здесь все не-первокурсники; это было одной из многочисленных традиций Академии). — «Эта Анна… Я до сих пор, если честно, ее побаиваюсь».

«А то! — в ментальном «голосе» Артура явно слышались нотки гордости. — Я сам ее настраивал. Девица строгая и замысловатая, хе-хе… Не бойтесь, Фигаро, она не Другая. Искусственный интеллект, эмуляция живого человека. Правда, с ограничителем — нам был нужен простой администратор».

«Охренеть, — следователь покачал головой. — Вы и такое умели? Тогда Квадриптих, похоже, познал все тайны мира».

«Нет, — ответил Артур, чуть помедлив, — это привозная технология. Мы в ней так и не разобрались… Может, это и к лучшему… Собственно, это одна из тех вещей, из-за которых мы прекратили вылазки в другие… места. Там слишком много такого, что откровенно пугает… Ладно, дуйте на пару, ученичок»

…Семь дверей вели из Изменчивого Зала, семь абсолютно непохожих друг на друга дверей с золотыми номерами на них. Фигаро направился к одной из них — двустворчатой арке нежно-малинового цвета с ручкой в виде совиной головы. И, как всегда, дверь открылась сама по себе, чуть помедлив при этом, словно раздумывая, пускать или не пускать посетителя.

За дверью начинался широкий длинный коридор, залитый ярким солнечным светом. В груди следователя что-то сжалось; воспоминания оказались чересчур свежи.

…Он любил этот коридор больше всего: скрипящие дощатые полы, окрашенные темно-красной краской и посыпанные парафином — чтобы не скользили подошвы, ряды одинаковых белых дверей с табличками по правую руку и ряд высоких чисто вымытых окон по левую. Здесь всегда было светло, всегда пахло рассохшимся деревом и влажной пылью и легкая, гулкая тишина всегда чутко дремала под высокими потолками покрытыми белой штукатуркой, готовая немедля упорхнуть при звуках звонка невидимых часов отмеряющих время учебных пар. Даже пыльные белые шторы свернутые в трубки и перехваченные витыми желтыми шнурами по сторонам оконных проемов не изменились, как и бесчисленные надписи на белой краске подоконников: надписи вырезанные перочинными ножами, чернильные надписи, отметины алхимических карандашей и даже переливающиеся радужными блестками колдовские гравировки — все было тут.

Фигаро остановился у окна и, чуть прищурившись, посмотрел во двор, туда, где на легком ветру мерно покачивались ветви старых кленов. Эти клены росли по периметру большой квадратной площадки, покрытой чем-то вроде залитой в битуме мелкой гранитной крошки и расчерченной широкими белыми полосами на квадратные сектора. Совсем рядом возвышалось четырехэтажное здание из белого кирпича — сплошной камень и стекло — и следователь знал, что вскоре оттуда хлынет детский поток: мальчики и девочки в одинаковых коричневых костюмчиках и со странными алыми повязками на шеях. Девочки упорхнут куда-то, а мальчишки — их всегда было четверо — встанут по углам белого квадрата и станут перебрасывать друг другу большой мяч.

В этих окнах всегда было одно и то же: вечный майский день, полный солнца, зелени и какого-то странного, золотого умиротворения, далекого дыхания чьего-то бесконечного детства. Никто не знал, где на самом деле находится место, что простиралось за окнами — их стекло было неразрушимым. Оно не было зацикленной иллюзией — каждый раз дети за окнами были чуть другими и занимались своими делами чуть иначе. Оно не было проекцией колдовского дальновизора — нигде в мире не существовало ничего подобного.

Тогда чем все это было? Фигаро подумал, что может узнать у Артура, но потом решил не делать этого. Не потому что старый колдун не знал ответа, а как раз потому что он бы, скорее всего, дал исчерпывающий ответ, который оказался бы сух и пресен, как и любая окончательная истина. А Фигаро всегда нравилось думать, что эти окна на самом деле двери. Двери в место золотого покоя, где всегда царит пыльный зеленый май и откуда один шаг в чье-то бесконечное лето…

…Он дошел до двери с номером «40» на сверкающей лаком синей табличке, толкну ее, и оказался в другом коридоре, очень похожем на предыдущий, но чуть поуже и без окон, освещенном длинными плафонами, под прозрачными колпаками которых мерно гудели длинные флуоресцирующие трубки (их секрет был давно разгадан алхимиками — пары ртути и люминофор, но в производство они так и не пошли: психов, готовых продавать налево и направо светящиеся колбы с ядом не нашлось).

Это был коридор два-сорок: вторая дверь в Изменчивом Зале, дверь с номером сорок в коридоре за ним. Такова была система ориентирования в Академии: не очень-то и сложно, но, все равно, рано или поздно, запутываешься. Особенно когда тебе нужно, например, в два-сорок-А-пять-Е-Эс семнадцать-пятьдесят три.

…Когда Фигаро был первокурсником его, как и многих других студентов, до одури пугали ряды запечатанных дверей в коридорах Академии. Это были обычные двери, но только запертые на огромные навесные замки и с табличками: «Не входить! Опечатано дирекцией!» Об этих дверях рассказывали сотни навевающих ужас историй: кто-то говорил, что за ними Академия скрывает результаты ужасающих экспериментов (демоны, некромантия и все такое прочее), кто-то божился, что за запечатанными дверями — секретные лаборатории Коллегии, кто-то упоминал военные склады («неплохая идея», — подумал в свое время следователь) а циники, ухмыляясь, рассказывали о подпольных цехах производящих «синюю пыль», «порошок оракула» и прочую запрещенную химию.

Короче говоря, теорий было так много, что сразу становилось ясно: все они гроша ломаного не стоят. Но ведь не спросишь же, скажем, господина Целесту — сразу же отправит на дополнительные. «…вижу, молодой человек, ваша голова забита явно не формулами Мерлина-Матье, а какой-то неведомой чертовщиной… Ну-ну, а останьтесь-ка после занятий еще часика на три — побеседуем с вами о десяти способах компенсации нагрузочных искажений…».

Зато можно было спросить Артура. Что Фигаро и сделал, причем еще вчера, когда старый колдун, удобно устроившись в воздухе над кроватью следователя, изучал выданные Фигаро библиотечные учебники, шурша страницами и одобрительно фыркая: «…да-да, конечно… Линейные, нелинейные… графики Лоренца… так вас и надо, бездельники!.. а это что? Расчеты для каскадных заклятий? На втором курсе? Уважаю!..»

«Закрытые двери? — Артур удивленно поднял брови. — А, понимаю: университетские легенды… Но там ничего нет, Фигаро. Просто лабиринты пустых коридоров, аудиторий и кабинетов, забитых всяким хламом. Понимаете, когда Академия только строилась, возник вопрос о расширении: сколько дополнительных кабинетов нам понадобится ежегодно. Мы сошлись на пяти, загрузили данные и запустили установку. Но Моргана напортачила с логическим условием в цикле, скрипт пошел вразнос и теперь никто даже приблизительно не может сказать, сколько там этих комнат. Может, миллион. А, может, десять миллиардов».

«Но зачем?! — ошарашенный следователь выпучил глаза, — Зачем так много?! Неужели нельзя было все поправить?! Такие ресурсы…»

«Ресурсы! — Артур презрительно махнул рукой, — Ресурсы, ха! Академия использует технологии Белой Башни. Она сама себе создает ресурсы, время, пространство… да все что угодно!»

«Но энергия для всего этого…»

«Энергию она тоже создает».

«Но законы термодинамики…»

«Их она создает по мере необходимости»

…Следователь толкнул пахнущую свежей краской белую дверь с синей буквой «Ц» и оказался в аудитории.

Это была самая обычная типовая аудитория, коих в Академии был миллион (с учетом вчерашних объяснений Артура «миллион» вполне мог оказаться даже не фигурой речи): просторное помещение, формой напоминающее веер, в широкой части которого нисходящими рядами стояли полукольца деревянных столов и широких лавочек, а в узкой рассупонился колченогий учительский стол под огромным квадратом заляпанной мелом доски. На столах стояли пузатые чернильницы с государственными орлами и криво выпаянными на боках инвентарными номерами, подставки для перьев и тяжелые валики-промокашки, обычно используемые для того, чтобы бить сидящего впереди (и, соответственно, ниже) однокашника по затылку.

За столами уже сидело человек двадцать в зеленых робах — довольно много. Обычно, на всем факультете училось не более сорока учеников (многие из которых вылетали из Академии еще на первом курсе). Фигаро молча продефилировал мимо Стефана Целесты, сосредоточенно копавшегося в недрах письменного стола (по традиции до звонка на пару его можно было игнорировать), поднялся по узкой лестничке разделявшей ряды парт на широкие сегменты и плюхнулся на лавку между белобрысым веснушчатым красавчиком в модных очках без оправы у которого под робой нежно зеленел бархат дорогого французского костюма и рыжим дуболомом с совершенно уголовной рожей, хмуро уставившимся во второе издание Кунта (судя по выражению лица дуболома его мозг только что был зверски изнасилован).

— Привет, — дуболом, не глядя, протянул Фигаро руку, — ты, типа, новенький? Переводом? — Голос у него был — хоть чертей пугать.

— Угу. — Следователь выдержал стальное рукопожатие без проблем; его тело, не так давно измененное духом Тудымской Пружинной Фабрики, таило в себе много приятных сюрпризов. — Переводом. Из Старгорода. Я Фигаро.

— А я Конрад… Слышь, Фигаро, ты в этом что-то понимаешь вообще? — Дуболом сунул следователю под нос своего Кунта открытого на главе «Уровни вложенности заклятий, рекурсия и паттерн «Фрактал». — А то я что-то совсем тугой.

— А ты этого Кунта вообще выбрось, — посоветовал Фигаро, — и возьми вместо него Зандастру. Его «Шаблоны проектирования». Там хоть все по-человечески. А будешь Кунта читать — в дурдом уедешь.

— Новенький дело говорит, Кони, — белобрысый красавчик повернулся к ним; его светло-серые, быстрые как ртуть глаза с интересом изучали следователя, поблескивая из-за тонких линз очков. — Реально, возьми Зандастру или Миллера. А то Кунт пишет, как будто его в детстве арифмометром по голове ударили.

— «…лямбда-потоки с мерностью «эн», где «эн» — общая результирующая по формуле Брандта-Шеера-Моргана можно считать когерентными лишь в том случае, когда эписилон-отклонения не превышают…» — загробным голосом прочел дуболом-Конрад и безнадежно вздохнул. — Да, Пыж, ты прав. Но если еще раз назовешь меня «Кони»…

…Легкая звонкая трель невидимого колокольчика разорвала полную шепотов тишину, заставив их умолкнуть и дружно повернуться в сторону учительского стола. Казалось, звонок упал на чашу неких невидимых весов, опустив аудиторию в воздушную яму полной тишины а Целесту, наоборот, подключивший к невидимой электрической сети.

— Добрый день, — голос магистра был спокойным и звонким, — не подскажете, кто у вас староста?.. Вы? — Он коротко кивнул привставшей с лавки девушке лет двадцати (курносой и очень красивой) — Отлично. Не подскажете, все ли в сборе?

— Сафонова нет, — девушка нервно дернула себя за рукав и опустила глаза. — Он в больнице.

— А, — кивнул Целеста, — помню-помню… Тот молодой человек, что на спор спрыгнул с крыши ресторации «Крыса и котел»?.. Передайте ему конспекты и список тем для изучения, я потом его проверю… Ну, хорошо, думаю, можно приступать.

Магистр встал, и, сложив руки на груди, обвел аудиторию взглядом своих едких внимательных глаз. На его тонких губах играла неизменная полуулыбка и Фигаро, невольно, вздрогнул — Целеста внушал студентам страх одним своим видом и за столько лет следователь так и не смог побороть в себе эту реакцию, ставшую уже почти инстинктивной.

— Итак, — магистр хрустнул костяшками тонких пальцев, — сегодня у нас общая пара для метафизиков и полевых практикантов (так вот оно в чем дело, понял Фигаро). С метафизиками я уже знаком, всем остальным хочу представиться: Стефан Целеста, магистр. С сегодняшнего дня и вплоть до выпуска я буду читать вам сопромаг. Я также буду возглавлять экзаменационную комиссию и, уверяю, спрошу с вас втрое строже любого другого преподавателя университета. Я выпускаю либо специалистов, либо никого вообще — случаи полного отсева групп у меня уже были.

Он выдержал паузу, позволяя студентам пережевать эту мысль, улыбнулся и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Сегодняшняя пара — вводная. Поэтому перья и учебники можете спрятать — они вам пока не понадобятся… Кстати, на будущее запомните: я никогда не проверяю конспекты и не снижаю баллы за их отсутствие. Меня интересуют только ваши практические навыки, и сейчас я объясню, почему именно.

Целеста медленно обошел стол, встал рядом с одним из манекенов для практики — деревянным болванчиком-чушкой на прочной треноге, положил руку на «плечи» манекена и уставился куда-то в потолок.

— Мой предмет называется «сопромаг». Его полное название в реестре звучит так: «колдовская самооборона; практическое применение защитных и атакующих заклятий в условиях приближенным к полевым». На практике это означает следующее: вы должны не просто выучить некий обязательный список приемов самообороны, но и уметь применять заклинания из этого списка — быстро, уверенно, а, главное, своевременно. Иными словами…

…Движение руки магистра было быстрым и неуловимым, однако шаровая молния, соскочившая с пальца Целесты была весьма заметной, яркой и имела довольно внушительные размеры. Плазменный шар за долю секунды преодолел расстояние между магистром и одной из парт в первом ряду и взорвался, разнеся несчастный предмет мебели в клочья.

Полыхнуло, в воздух в грохотом взлетели фонтаны горящей щепы. Аудитория задушено вздохнула; кто-то вскрикнул. Фигаро даже ухом не повел — манера преподавания Целесты была ему слишком знакома, чтобы следователь реагировал на подобные мелочи.

— …иными словами, вы должны понять одну простую вещь: рядом с человеком, способным испарить вас движением руки вы обязаны быть готовы применить ваши знания сопромага буквально на уровне рефлексов… Если бы на этой парте сидел кто-то из вас, его бы уже можно было высыпать в стакан.

Магистр повернулся к аудитории и уголки его губ дрогнули.

— К концу этого года вы будете отражать такие штуки запущенные в вас.

Он что-то прошептал, и дымящиеся обломки парты с легким шипением начали обратную трансформацию. Секунда-другая и единственными следами недавнего катаклизма остались только парившие в воздухе клочья гари и запах паленого дерева.

Девушка, представившаяся как староста, подняла руку.

— Да, госпожа Шанталье? — магистр был — сама любезность.

Девушка встала — ее руки заметно тряслись — и дрожащим голосом произнесла:

— Можно вопрос?

— Можно, — Целеста кивнул. — Даже нужно. Вставать, кстати, не обязательно; спрашивать и отвечать можете прямо с места. Кстати, на втором курсе я разрешаю задавать любые вопросы. Далее — только умные. Так что пользуйтесь, пока есть возможность.

— Спасибо, — девушка мотнула головой, стряхивая с длинных русых волос крупные клочья пепла. — Вопрос такой: только что вы швырнули шаровую молнию. Это мощное заклятье, но в бою оно малоэффективно. От него можно увернуться, им нужно прицельно попадать, от него можно укрыться за прочной преградой. Но, самое главное, оно имеет, так сказать, визуальное оформление. Трудно не заметить летящий в вас раскаленный шар. Но, как пишет в своих работах Алистар Метлби, лишь десять процентов боевых заклинаний можно заметить невооруженным глазом. Самые эффективные — и самые смертоносные — атакующие заклятья невидимы. Как быть с ними?.. Спасибо. — Девушка села и сжала руки на коленях, пытаясь унять дрожь.

— Отличный вопрос, — Целеста хлопнул в ладоши, — браво, госпожа Шанталье. Пять баллов. — Он что-то черкнул в журнале. — Я, конечно, на него отвечу, но, для начала… Есть ли у вас самой какое-либо мнение на это счет?.. Давайте-давайте, ваш вопрос настолько хорош, что я готов простить вам даже откровенную глупость.

Девушка-староста потупилась.

— Ну… — сказала она неуверенно, — к примеру, если вы боитесь снайперов, то носите специальный жилет с броневыми пластинами. Значит, получается, что мы должны поддерживать ряд… хм… определенных контрзаклинаний? Я, правда, не знаю, есть ли такие, что защищают от всего сразу…

— Хорошо, очень хорошо, — магистр благожелательно кивнул. — На самом деле есть всего-навсего три основных щита — базовые щиты сопромага — которых вполне достаточно для того чтобы защитить вас от девяноста восьми вражеских заклятий из ста. Эти щиты легки в изучении, их довольно просто поддерживать и они очень быстро активируются. Так что сравнение с бронежилетом более чем корректно. Я скажу больше: есть колдуны, которые даже спать не ложатся без полного набора Высших щитов — а их около двадцати. Но есть одна проблема. Догадываетесь, какая?

— Не думаю, что… — девушка нахмурилась. — А, кажется, поняла: колдуны-убийцы тоже знают про эти щиты, да?

— Во-о-от! — Целеста зааплодировал. — Вот именно! Такое простое логическое умозаключение, а додумываются до него, почему-то, только двое из ста. «Сэр, но как вообще кто-либо мог застрелить господина Пупса? Он же всегда носил с собой пистолет!.. Похоже, сэр, убийца носил с собой два пистолета»… Будете хорошо учиться, юная леди, дам вам рекомендацию в Ударный отряд инквизиции… И не краснейте. Учитесь принимать заслуженную похвалу, а еще пуще — заслуженную критику…

Он поднял перед собой руку и сжал пальцы в кулак, словно хватая за горло невидимого оппонента. Улыбка на лице магистра стала шире.

— Те, кто будут вас убивать — а я думаю, таковые найдутся, если, конечно, вы не выберете стезю лекаря или заводского колдуна — они, разумеется, будут людьми разного толка. И разного же уровня профессионализма. Самые умные из них будут атаковать вас чем-нибудь весьма нестандартным, хитрым и, по их мнению, неотразимым. Это старая добрая борьба брони и снаряда, ничего нового. Но помните: броня, в конечном счете, всегда проигрывает снаряду. Уничтожить можно все. Поэтому ваша основная задача в колдовской схватке — как можно быстрее уничтожить противника. Это как в шахматах: идеальной защиты нет и тот, кто решил отсидеться за своими пешками рано или поздно обязательно получает мат, если не переходит в наступление — коварное и решительное. Поэтому…

Целеста сделал широкий пригласительный жест и хитро подмигнул.

— …Поэтому — прошу вас к доске. Сейчас мы проверим, чему вы научились на первом курсе. Из атакующих заклятий вы сейчас должны уметь «Апперкот» и «Щелбан». Проверим-с… Новенький!

Фигаро вздрогнул. Но раньше, чем он открыл рот, с места поднялся белобрысый красавчик.

— Я уже не «новенький», господин Целеста, — проворчал он. — Зачетку брать?

— Берите, — магистр кивнул. — Хотя, вообще-то, я имел в виду господина Фигаро. Теперь «новенький» — он. Но, раз уж вы вызвались, господин Таккер…

Белобрысый кивнул, взял зачетку и спустился к доске, где занял позицию в центре красного круга, нарисованного на полу облупившейся масляной краской. Легким элегантным движением парень сбросил с плеч робу и театрально поклонился.

— Начинать?

— Минутку. — Целеста полистал журнал. — Ага, вот: Пьер Таккер… Так… Сплошные «отлично» и «идеально»… Что ж, господин Таккер, покажите-ка мне… ну, допустим… «Кулак корчмаря».

В аудитории раздались отчаянные шепотки — это заклятье не входило в учебную программу первого курса, и Фигаро мог зуб дать, что никто из присутствующих не знает даже базовых компонентов «Кулака». Это была подлая подстава, но… Таков уж был Стефан Целеста. Следователь возблагодарил Небо, что ему нет нужды привыкать ко всему этому заново.

Однако белобрысый Таккер ничем не выказал своего смущения. Он просто кивнул и, выбросив вперед руку в классическом Открывающем жесте, сплел пальцы в хитрый «замок».

Эфир чуть вздрогнул и с пальцев белобрысого слетела яркая алая искра, которая с огромной скоростью рванула к Целесте.

Но магистр, даже не поведя ухом, элегантно выхватил заклятье прямо из воздуха и, поднеся шипящий комок колдовства к глазам, степенно кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо. Я поставил бы «отлично». Но, поскольку вы не использовали мнемонических компонентов, ставлю «идеально»… «Дрожащий свет» можете показать?

— Могу, — Таккер кивнул. — Но только с мнемоникой.

— Замечательно. А «Нокдаун»?

— Нет, — белобрысый потупился, — там много вариативных элементов, а до «Квазиалгебры» Брунэ я пока не добрался.

— И хорошо, что не добрались. — Целеста пригрозил Таккеру пальцем. — Такие штуки будете практиковать только в стенах Академии и только в присутствии преподавателей или кого-нибудь из старшекурсников. А то спалите к чертовой матери какой-нибудь кабак, а нам опять жалобы разгребать… Хорошо, садитесь.

Он опять повернулся к аудитории и, хитро улыбаясь, обвел взглядом притихших студентов.

— Кто еще может продемонстрировать то же, что и господин Таккер?

Ответом была напряженная тишина. Затем девушка-староста неуверенно подняла руку.

— Я… Я могла бы показать «Кулак». Но только с мнемоническими компонентами… Извините, — она потупилась.

— Ничего, — Целеста чуть качнул головой, — это не страшно. На втором курсе никто не требует от вас отказа от мнемоники. Даже я. Однако…

Он опять уставился в потолок, словно выискивая там нечто, видимое ему одному, а затем медленно, делая большие паузы, начал говорить:

— Способность продемонстрировать больше, чем от вас ожидают, в принципе, очень хорошая черта характера — а я лично считаю это именно чертой характера. Но более всего она актуальна в бою. Очень хорошо, когда противник считает вас маленьким и слабым, но лишь в том случае, когда у вас в рукаве действительно есть пара тузов. А лучше — больше. Есть всего два точки на шкале профессионализма, где вы находитесь в относительной безопасности: матерый профи и зеленый новичок. В первую вам еще только предстоит попасть. И не у всех получится. А в первой вы уже находитесь. Воспользуйтесь же всеми преимуществами своего положения… — Он немного помолчал, а затем очень тихо добавил:

— Хотя вряд ли вы сумеете… Юность не длится долго, но все, почему-то, уверенны, что в их кошельках еще полно золотых дней…

Он вдруг резко хлопнул в ладоши.

— Но это не повод отлынивать от демонстрации, дамы и господа! Прошу к доске… а, черт с ним, давайте в алфавитном порядке. Господин Абалкин!..

…Минут через тридцать Фигаро с удивлением понял, что группа, в которую он попал, довольно сильна. Проблем со «Щелбаном» не возникло ни у кого вообще, причем пятеро смогли запустить этот элементарный импульсный кинетик не применяя мнемонику. Одним из этой пятерки, вообще-то, был он сам — орать «Туше!» бросая такую элементарщину как «Щелбан» было ниже его достоинства, пусть даже Пфуй с Целестой и просили его не выпендриваться.

Даже «Апперкот» — первое условно-боевое заклятье, способное, при удачном попадании, поставить фингал под глазом, удалось почти у всех без сучка и задоринки. Да, у некоторых вышло не с первого раза, но, вспоминая свою старую группу, Фигаро только качал головой: похоже, кто-то в администрации плюнул, и решил собрать всех отличников в одном месте. Даже невидимый Артур, наблюдавший за происходящим из своей филактерии, одобрительно крякал и отпускал комментарии типа «…давай, давай, малый!» или «…моя школа! Так их, так их, шантрапу мелкую!» — сегодня обычная язвительность призрака, похоже, куда-то испарилась.

— … Эй, Фигаро, — Конрад, «отстрелявшись» на «хорошо», отдуваясь, плюхнулся на лавку рядом со следователем, — ты, кстати, в курсе, что новички…

— Сегодня после пар в «Три на три», — перебил следователь, аккуратно елозя промокашкой по «отлично» в зачетке. — Приводи всех, кого надо, «вступительные» накрою, не боись.

— Э-э-э… — Конрад неожиданно смутился, — я, вообще, думал, что ты со стипендии…

— А зачем кота за хвост тянуть? — Фигаро пожал плечами. — Деньги есть, приходите.

— Ну… — Конрад, улыбнувшись, развел руками, — коли так… Только с «Три на три» ты, брат, хватил — там за день столик заказывать надо.

— Уже все заказано. — Следователь подмигнул и спрятал зачетку в карман. — Пять мест, больше не смог. Зато на третьем этаже, рядом с биллиардной. Кого пригласишь?

— Ну, сам приду, понятное дело, — Конрад уважительно посмотрел на следователя; похоже, способность того заказать столик в «Три на три» произвела на дуболома впечатление. — Потом Шэн позовем — ну, старосту. Ты не думай, она нормальная, пусть и немного зануда. Это у нее после второй рюмки проходит, ха-ха!.. Таккера возьмем… Так, уже четверо… А, ну и Пончика. Вот тебе и полный комплект.

— А Пончик это…

— Петр Сильвер-Понч, графский сынок. Вон он сидит, справа от рыжего пацана с параллельного потока… Он хоть из графьев, но струны дерет как боженька и вообще свой парень в доску… А еще у него есть мотоколяска — поедем на Обрывы песни орать!

— На Обрывы — это хорошо, — следователь кивнул. — На Обрывы мы обязательно поедем… А сам-то ты что за фрукт, Конрад? Приезжий?

— Не, — Конрад шмыгнул носом и вытащил из кармана яблоко, — столичные мы. Мой папаня, храни Эфир его печень, мастером в алхимических мануфактурах Берта и Курицына пашет. А я… Я, вот, в колдуны пошел.

— Отец не против?

— Не, — Конрад засмеялся и одним махом откусил от яблока добрую половину. — Папаня как узнал что у меня способности, сразу в Академию отправил. Он колдунов любит; у меня мамка колдуньей была… Ну да ладно, то дела давние, — вдруг резко прервался он, — ты про себя расскажи. Старгород — это ж, почитай, неделя на поезде. Почему не в Зареченскую академию? Почему в Столицу?

— А зачем? — Фигаро пожал плечами. — У меня тут, почитай, все семейство: мать, батя, сестры-братья… Дядька родной за городом экипажи ремонтирует, квартира у него на окружной. Сказал: «будешь тут жить — организую тебе какое-никакое содержание, потому как стипендия, она, сам понимаешь…»

— Это да, — Конрад погрустнел, — на стипендию шибко не разгуляешься. Хотя студент, ежели человек хороший да с мозгами, даже с медяком в кармане всегда будет и сыт, пьян и барышнями любим… Ух, Фигаро, — он толкнул следователя в бок локтем, — знаешь, какой на колдунов спрос у барышень?!

— Знаю, — следователь серьезно кивнул. — Ты, кстати, тише будь, а то Целеста на нас уже поглядывает.

— …Итак, дамы и господа! — Магистр, наконец, закончил писать в журнале и вновь переключился на аудиторию, — Резюмирую: в среднем, температура по палате в пределах нормы. С радостью констатирую факт, что группа вы — сильная. А это значит…

Фигаро тяжело вздохнул про себя — он отлично знал, что это значит.

— …это значит, что мы как можно быстрее должны выйти на подобающий для вас уровень. Запишите домашнее задание: «Сопромаг» Борна — с двадцатой по пятидесятую страницы, «Метафизика» для второго курса: параграфы три, пять и шесть…

Аудитория застонала.

— … и «Общая теория» — последняя глава. На следующем занятии устрою вам по этим материалам контрольную, а потом быстренько переходим к «Теории Щитов»… И не пищать! Большому кораблю — большая торпеда, хе-хе…

— …ну, охренеть вообще!

В голосе Конрада сквозило нескрываемое восхищение; глаза дуболома сияли как фонари над разливочной. Он выставил вперед правую руку, сделал указательным пальцем классический Начинающий жест (следователь почувствовал дрожание эфира) и прошептал формулу.

Шаровая молния — довольно-таки большая, с куриное яйцо — с треском сорвалась с пальцев Конрада и, разбрасывая искры пополам с клочьями экто-пыли, устремилась к тренировочному манекену. Бабах! — несчастная деревяшка подвешенная к потолку на стальном тросе отчаянно скрипнула и закачалась как маятник. На «груди» манекена появилась большая обугленная дыра, из которой валил дым, быстро тающий под воздействием вентилирующего заклятья.

— Ну, вообще чума! — Конрад с восторгом осмотрел свои руки, словно увидел их впервые в жизни.

Фигаро отлично его понимал. Простота этого заклятья и его разрушительная сила на первых порах буквально очаровывали студентов. Это было боевое колдовство как оно есть: взмах руки, слова формулы и вихрь разрушительного огня. То, что всегда с тобой, то, чего не отнимешь.

— Неплохо, неплохо, — Артемий Пакля, профессор метафизики и преподаватель прикладного колдовства одобрительно хмыкнул. — Даже пыли не так уж много. Делаете успехи, молодой человек. — Он легонько похлопал Конрада по спине и направился в другой конец тренировочного зала, где рыжая девушка с короткой стрижкой отправила в сторону тренировочного манекена не шаровую молнию, а фонтан жидкого пламени — распространенная ошибка у новичков.

— Нет! — кричал Пакля, — нет, и еще раз нет! Замкнутый контур! Замк-ну-тый! Это же так просто…

За все эти годы профессор не изменился: он носил тот же самый зеленый сюртук с высоким воротником, такие же зеленые брюки с огромными карманами, охотничьи сапоги и берет с кисточкой, который делал Паклю немного похожим на престарелого художника. Сходство усиливала длинная широкая роба, испещренная разноцветными пятнами и подпалинами, которую профессор носил, небрежно накинув на плечи, точно дуэлянт — плащ.

Ростом Пакля был даже ниже Фигаро: макушка профессора едва доставала следователю до подбородка. Он также был толстеньким, румяным, носил на лице аккуратные усики, которыми очень гордился, никогда не повышал на студентов голос и вообще излучал добродушие в невиданных объемах.

…Если бы Фигаро пришлось столкнуться с Паклей в открытом колдовском поединке, то первым что сделал бы следователь, был бы позорный побег. Причем очень-очень быстрый.

Фигаро вздохнул, тихонько выругался и, сформировав небольшую шаровую молнию, швырнул ее в манекен.

Взрыв. Несчастная деревяшка, не выдержав надругательства, наконец, развалилась пополам. Конрад зааплодировал.

— Обалдеть! Фигаро, ну ты зверь!

Следователь, изобразив на лице предельный энтузиазм, сделал вид, что переводит дух. Он мог бы разнести чертову деревянную куклу в пыль, но инструкции есть инструкции.

— …та-а-ак, уже лучше! Тренируемся, тренируемся!.. Если нужно сменить манекен — дергайте за шнурок! Не стесняйтесь!.. О, юная леди, да вы делаете успехи!

— Голова болит, — это была девушка-староста, которую Конрад называл «Шэн». — И запястья ломит.

— Это нормально, — кивнул Пакля, — не переживайте. Отдача. Сиречь компенсирующий импульс. Заклятье создает в своем источнике — в вас — нечто вроде зоны пониженного давления в которую устремляется окружающий эфир. Со временем ваше тело привыкнет.

— Но разве это не опасно?

— Опасно, — согласился профессор, — но не в случае шаровой молнии. Это не особо энергоемкое заклятье. Однако, вы правы в том смысле, что колдовство более мощное требует учитывать эффект отдачи. У нас в программе этой теме уделено сто двадцать часов — более чем достаточно. Так что не переживайте.

— Но, — девушка тяжело дышала, — ведь есть специальные устройства…

— Да-да, — перебил Пакля, — есть распределяющие реверсоры, которые нивелируют эффект отдачи. Очень хорошо, что вы о них знаете, юная леди. А теперь забудьте о их существовании навсегда… Понимаете, ваше тело учится реагировать на эфирную перегрузку и, со временем, вы инстинктивно будете чувствовать приближающуюся эфирную контузию. А с реверсорами… С этими компенсаторами вы не научитесь такому никогда. И если вдруг их не будет под рукой, вполне можете погибнуть… Боль в мышцах пройдет. Голова тоже. Зато очень скоро вы почувствуете что стали сильнее… Та-а-ак, руки держим прямо…Накачка… Очень хорошо! А теперь объективация и… бросок!

Вспышка. Грохот. Запах паленого дерева.

— Хорошо, хорошо… Тренируемся… О, господин Таккер! Великолепная шаровая! «Идеально» с занесением!

— Так это и не сложно, вроде… — белобрысый Таккер задумчиво рассматривал падающие с потолка ошметки тренировочного манекена. — Раз, два, три — бабах. Но красиво.

— Вот и хорошо, что несложно. Вам это заклятье, кстати, сдавать милейшему господину Нерону Фрикассо, который ныне преподает у нас квазиматематику. Раз у вас все так хорошо получается, попробуйте поэкспериментировать с переменными внешнего окружения… Например, сделайте молнию зеленой.

— Хорошо, — Таккер пожал плечами и сосредоточился. В воздухе над его ладонью сгустился светящийся шар, который, спустя несколько мгновений, мигнул и стал нежно-салатным, а затем с треском взорвался.

…Если бы Таккер попробовал провести подобный опыт где-нибудь за пределами Академии, его бы пришлось смывать со стен при помощи шланга. Однако здесь, в стенах, напичканных защитными экранами, взрыв шаровой молнии перед носом белобрысого закончился лишь легким испугом и слегка подпаленными бровями.

— Видите? — профессор усмехнулся, потирая руки, — Одно неизбежно тянет за собой другое. Все элементы в любом заклятии связаны между собой и любое, даже мельчайшее изменение одного из них требует корректировки всех остальных… Вашему курсу, к счастью, не придется этим заниматься — вы практики. А вот если бы вы пошли в цифровики, вы бы столкнулись с такой математикой, что — уй! Это безумно интересно, но требует определенного склада ума… М-м-да-а… Надеюсь, теперь вы понимаете, почему подобные эксперименты запрещены за пределами Академии. Напоминаю: если о таком станет известно — и если вы останетесь живы — отчисление без права восстановления! Хотите тренироваться — эти залы ждут вас. Но только здесь!.. О, отлично, госпожа Фин! Просто отлично! Еще день-два и можно подавать на первый боевой разряд!

— …Ф-ф-фу-у-ух, черт дери! — Конрад, морщась, поскреб пятерней затылок, — Башка сейчас треснет. И плечи ломит, будто уголь разгружал… Фигаро, это, часом, не контузия?

— Нет, — следователь, против воли, улыбнулся, — не контузия. При контузии ты бы уже лежал на полу и не мог даже «мама» сказать. Это просто отдача. Скоро пройдет… Слушай, а ты не помнишь, что у нас после практики?

— Математика. — Конрад скривился. — Две пары. Если переживу, то ловим наших на выходе и сразу в «Три на три»… Хорошо хоть здесь недалеко — пять остановок…

— … не понимаю, — Елена Шанталье, староста группы, тряхнула головой, отбрасывая с глаз непослушную челку, — почему ты, Конрад, вечно ноешь, что не любишь математику? У тебя же по «квази» сплошные «идеально».

— Так я ее со страху всегда на три темы вперед учу, — Конрад тяжело вздохнул. — И вот его нагибаю помогать, — он кивнул на Таккера, развалившегося на широком деревянном сиденье у окна вагона и с ехидной улыбкой пускающего клубы сигаретного дыма в сторону таблички «Не курить!»

… «Подвеска» — электрический поезд прицепленный к протянутому над улицами контактному рельсу, скрежетал и плевался искрами, плавно входя в очередной поворот. Вагоны были не то чтобы битком, но даже большинство стоячих мест были уже заняты — приближался вечерний час пик.

Следователь впервые ехал на «подвеске» — она была новшеством, подаренным Их Величествами Столице три года назад. Новые линии постоянно строились и достраивались; горожанам очень понравился новый вид транспорта, которому было плевать на погоду и дорожные пробки. Приятно удивила Фигаро и стоимость поездки: заплатив серебряк и получив из рук усатого кондуктора зеленую картонку билета можно было ездить по городу, сменяя поезда, хоть целый день.

Но больше всего поражало то, что для студентов проезд на «подвеске» вообще ничего не стоил. Они просто показали свои студенческие билеты, и кондуктор тут же потерял к веселой компании всякий интерес. Это немного нервировало.

— Да ты расслабься, — Пончик — Петр Сильвер-Понч, сын графа Понча — со смехом хлопнул Фигаро по спине, — тут ведь какая петрушка: частные перевозчики задрали цены так, что народец стал скупать велосипеды. Английские «Стэн-байк» дорогие как черт, поэтому все покупали наши, королевские. Ну, знаешь, все эти «Ветерок», «Ласточка»… А эти дуры, похоже, из списанных танков делают; «Ласточку» чтобы с места сдвинуть вдвоем подтолкнуть нужно. В общем, горожане себе мышцы накачали, заматерели и принялись потихоньку бить господ из городской управы. А как самому заммэра, почтенному господину Сальникову бока намяли, так и отправился к Их Величествам новый план развития городской инфраструктуры… И вот теперь, как видишь, катаемся над городом в муниципальной электричке… Тузику страсть как «подвеска» понравилась; он там что-то посчитал и вышло, что через год эти поезда будут в городскую казну по миллиону в год приносить… Миллион, Фигаро! Это ж, итить, какие деньжищи!

…За окнами вагона быстро темнело. Ветер поменял направление и теперь дул с западных окраин, со стороны мануфактур. Небо заволокло тяжелыми коричневыми облаками; в воздухе ощутимо запахло гарью и металлом. Зажглись уличные фонари, и яркий дуговой свет разорвал полотно городского пейзажа на тысячи черно-белых фрагментов: клубы, ресторации, лавки, ночные забегаловки, игорные дома, висячие сады, в жестяных «клетках» которых слабо пульсировали древние фонтаны и догнивали в тени домов чахлые яблони. В небе огромными черными рыбами повисли патрульные дирижабли дорожной службы и их прожектора, отражаясь от низких облаков, бликами мутных зарниц хмуро бродили по темным неприветливым переулкам.

Приближалась она — ночь в большом городе, время темных дел и безудержного веселья.

… «Три на три» была одной из тех рестораций, которую давно и плотно оккупировало студенческое братство. Но, поскольку и братства и студенты бывают разные, «Три на три» подмяли под себя первые и вторые курсы трех учебных заведений: Академии других наук, Машиностроительного института и Алхимакадемии имени Серуса Сервантуса. Каждому из этих столичных гигантов достался свой этаж: алхимики сидели на первом (в «Три на три» первый этаж находился на уровне земли, а два других — под ним, в обширных подвалах), механики — на втором, а в самом низу располагалось царство колдунов. Такое соседство, особенно после добрых попоек, часто заканчивалось массовыми драками, откуда, собственно, и взялось название ресторации (раньше «Три на три» называлась «Винный погребок»). Драк, впрочем, старались не допускать: способность колдунов-студиозусов разносить все вокруг в мелкую щепу была известна всем.

…В «зале колдунов», или, как его еще называли, «биллиардный зал» (два года назад колдуны, разгромив в пух и прах алхимиков, утащили сюда оба стола для бильярда) яблоку было негде упасть и, хотя большие часы под потолком показывали только половину седьмого вечера, все столики и кабинки у стен были уже заняты. Фигаро показал талончик на бронь и компанию тут же проводили к одной из кабинок: широкому столу, вокруг которого стояли мягкие диванчики, за которыми возвышалось нечто вроде невысоких ширм-загородок.

— Так, — сказал следователь похожему на бандита официанту с набриолиненным пробором, — нам, пожалуйста, две бутылки сливянки, две «Лимонных», один «Самопал», два сифона содовой и ведро со льдом.

— Сей момент! — официант подправил отклеивающийся ус, что-то черкнул в своей книжечке и поднял бровь. — А кушать что изволите? «Студенческий», как понимаю?

— Угу. — Фигаро кивнул и покосился на остальную компанию. — Если ни у кого нет возражений…

Возражений не было и официант, поклонившись, тут же убежал на кухню (следователь успел заметить торчавшую у него из-за пояса рукоять револьвера), а появившийся на его месте дюжий детина в красной шапке-колпаке и широкой цветастой рубахе бухнул на стол поднос с пивными кружками и огромный жбан, источавший умопомрачительный солодовый дух, после чего как сквозь землю провалился — следователь был готов поклясться, что детину к чертовой матери «блицнули».

…Да-а-а! — Конрад сдул пену с кружки и широко улыбнулся. — Вечер задался!.. Ну, за Фигаро! Приемная комиссия начинает процедуру зачисления!

— Неплохо! — Шэн, одним махом проглотившая половину содержимого пивной кружки, откинулась на спинку диванчика и с наслаждением потянулась, точно сытая кошка. — Ну, расскажи нам, Фигаро, как ты учился в своем Старгороде.

Следователь кивнул, сделал добрый глоток, и принялся рассказывать. Ему даже не пришлось врать; он просто заменял «Академию других наук» на «Старгородский колледж», а имена преподавателей на первое, что приходило в голову.

— …и вот, швыряю я этот декокт в окно, а оно зачаровано — кабинет алхимии же! — и летит эта бутыль обратно. Гляжу: весь класс уже под партами, алхимик наш залез в шкаф и что-то орет, в общем, караул! Бросаю в эту бутыль «Азы алхимии» Брэма, попадаю, она летит к двери, я кричу «Ложись!», бутыль разбивается, и… И — ничего! Ни-че-го! Вообще! Только пшикнуло что-то и дымок сизый пошел. Выбирается из шкафа почтенный господин Кэрроу, подходит к пятну, что мой декокт на полу оставил, нюхает и говорит: «За декокт — «отлично», Фигаро, а по технике безопасности — «неуд»… А, да, — норматив по метанию гранаты вы тоже сдали…»

— А-ха-ха, ну ты просто… — Петр Сильвер-Понч, закончив в восторге лупить кулачищем по столешнице, разлил остатки пива из жбана по кружкам и сказал:

— Весело у вас там было, что и говорить. Но у нас тоже ничего. Скоро убедишься. А пока что выпьем за… О, наш ужин несут! Сдвинь все на край!

Ужин «студенческий» в «Три на три» представлял собой огромную (действительно, прямо-таки невероятных размеров) сковороду жаркого, вазочку с квашеной капустой (немного меньшего размера) и полведра малосольных огурчиков. Стоило все это дело серебряк и, похоже, дорожать не собиралось — у руководства ресторации были свои принципы.

Вскоре на столе появились также и бутылки с рюмками и остатки льда между Фигаро и остальными были, наконец, растоплены окончательно.

— …а теперь за добрейшего господина Целесту! — Таккер, взъерошив свою молочную шевелюру, потрясал полной рюмкой, — За препода, который нас, по ходу, сожрет живьем и не подавится. Здоровья ему и долгие лета!

-..за Фигаро! — Шэн отсалютовала следователю полупустой бутылью «Лимонной». — За новенького, у которого я теперь буду списывать историю!

— …господа, господа, а кому анисовой?! Только что с ледника! Сегодня — скидка от заведения!

— Эх, раздери тебя слепой черт, давай свою анисовую! Проставляюсь! — на стол летели пригоршни меди. — Гулять так гулять! Когда мы еще в «Трешке» соберемся?!

Зал гудел. Под потолком медленно проплывали разноцветные шары сияющего эфира — первокурсники хвастались своими первыми удачными заклятьями — все места вокруг столиков были забиты и сизый дым — трубочный и сигаретный — кружил вокруг, завиваясь хитрыми кольцами. На эстраде в углу, обливаясь потом, маленький оркестр играл модный фокстрот (даже колдовские усилители звука не могли перебить шум гуляющей толпы), в зоне для драк четверо раздетых до пояса молодцев уже тузили друг дружку, наминая бока для пущего аппетиту (их предшественники, изрядно помятые, уже сидели за барной стойкой, выпивая мировую), а на вывешенной на стену простыне демонстрировали новейшее чудо английской механики — синематографические движущиеся картинки, а конкретно — знаменитое «Прибытие дирижабля-бомбовоза в Рейх».

— И почему у них солдаты Вермахта опять похожи на клоунов? — Конрад вздохнул и опрокинул рюмку, смачно захрумтев огурчиком. — Вон, гляньте — это ж семейные трусы, мамой клянусь!

— Не тревожь мощи покойницы, — покачал головой Таккер, прикуривая от свечи настольного канделябра, — примета плохая… А что до «Прибытия» — так то ж чистой воды пропаганда. Бриташки хотят нарваться, но так, чтобы канцлер не на них полез, а на Королевство. Видишь, дирижабль-то наш, с орлом.

— А канцлер что, дурак? — Шэн хмыкнула. — Он что, не понимает, откуда ветер дует?

— Он-то понимает, — ухмыльнулся Пончик, наворачивая салат, — да только есть канцлер, а есть общественное мнение. И канцлер вместе с ним поворачивает, чисто как поезд за рельсами. К тому же, к Соединенному у Рейха претензий, вроде как, и нет — отсиделись бритиши за морем. Так, разве что поотстрелливались чуток. Хотя, по уму, большая война — их рук дело, потому что нефиг было старого канцлера подзуживать. А мы, с одной стороны, с Рейхом сейчас друзья: торговля, культурный обмен, все такое. А с другой — мы ведь, получается, Рейху и наваляли. Тамошний народ репарации еще хорошо-о-о помнит… Вот и снимают всякую муть, типа «Бравых королевских мушкетеров» или «Капитуляции».

— Ой, чую, война будет… — пригорюнился Конрад. — Таккер, ты как думаешь?

— Не будет, — отрезал Таккер. — Потому как Его Величество Тузик недавно прямо заявили: если вдруг чего, так никаких больше оккупационных зон. Будет Королевство аж до самого океана и точка.

— Ну, к черту политику! — Шэн звонко шлепнула пустой стопкой по столу. — Давайте танцевать! Фигаро, а ну-ка, идем к оркестру!

— Э-э-э… — следователь даже не успел ничего сказать, а его уже тащили, крепко схватив под руку — хватка у старосты, надо сказать, была железная.

Перед сценой уже вовсю щелкали каблуки: не менее двадцати студентов кое-как разместившиеся на маленьком «танцевальном пятачке», выдавали на-гора «Солнечный поворот» — жутко сложный танец с кучей замысловатых элементов и почти что акробатических па. Фигаро заметил, что большинство танцует, как умеет, из-за чего «Солнечный поворот» больше напоминал «Лунную трясучку» или что-то около того.

…Странное дело: Фигаро не любил танцевать и уже давно отбрехивался своим дежурным «…сударыня, когда-то я плясал как бог, но потом мне прострелили колено», но то ли водка была очень хороша, то ли его омоложенная кровь перенасыщенная тем, что Артур с ехидной ухмылкой называл «гормонами» ударила в голову, но следователь вдруг решительно обхватил Шэн за талию и одним рывком втащил на «пятачок».

Танцевать он умел; Фигаро еще застал те времена, когда фехтование было обязательной частью военной подготовки, а танцы — неотъемлемым элементом обучения молодого фехтовальщика. Поэтому он, привычным движением (мышцы так и не забыли былых навыков) крутанул девушку вокруг себя, чуть склонил голову в ироничном полупоклоне и дал жару.

Поворот. Па. Мягкий, почти воздушный полуповорот. Бросок, перехват и тут же — шаг назад. Они кружились в вихре танца, и Фигаро внезапно с удивлением понял, что народ вокруг расступается, освобождая место.

Он мельком окинул взглядом восторженные лица танцующих пар, увидел горящие восхищением глаза Шэн, вдохнул побольше воздуха и ударил каблуками так, что подкованные подошвы высекли искры. Зал летел вокруг, музыка исступленным каскадом вздымалась к потолку… а затем все закончилось.

— Ну, Фигаро! — староста, тяжело дыша, смахнула с глаз мокрую от пота челку, — Ну, ты и даешь! Просто нет слов! Идем, идем скорее! Выпьем! На брудершафт!

…А ночь была полна дыма, света и гомона, спиртное лилось рекой, память затуманивалась, изредка возвращаясь короткими вспышками, и большие часы на городской башне показывали лишь половину одиннадцатого, а это значило лишь одно: все только начинается и впереди — вечность.

…Они сидели на крыше «Берлоги», точнее, на одной из ее многочисленных крыш, пили вино и смотрели на город, простирающийся внизу морем разноцветных огней. Где-то поблизости гуляло еще несколько шумных компаний: то и дело слышались взрывы смеха, звон стекла и свист запускаемых в небо алхимических фейерверков.

Зеленая комета, искрясь, взлетела, хлопнула и рассыпалась миллионами искры, которые, опадая, сложились на мгновение в тонкий девичий профиль. Ветер хлопнул чердачным окном, налетел, сдувая пепел с сигарет, и умчался, оставив в воздухе запахи жженого керосина, жареного мяса и духов. Где-то внизу хором пели «Молодого колдуна»; расстроенная вдрызг балалайка истерически дребезжала.

— … а это что, портвейн? — Конрад схватился руками за голову. — Да это ж смерть — портвейн после водки!

— Да мы же вино пьем! — Таккер хохотнул. — Какая уж разница. Но если ты не будешь…

— Дай сюда, — дуболом перехватил бутылку и сделал большой глоток. — Ух, крут, крут! Из чего его делают? Настаивают на спирту старые покрышки?

— Слушай, Фигаро, — Шэн, сидевшая на самом краю крыши и болтавшая ногами над бездной двора-колодца хитро посмотрела на следователя, — а ты не боишься? Ну, ты слышал, что у нас в Академии люди мрут как мухи?

— Слышал, — Фигаро прикурил, пряча сигарету от ветра в ладонях, — но я так понимаю, что это все — несчастные случаи? Мы же колдовство изучаем. Опасная штука.

— Да, — согласилась девушка, — опасная. Вот только народ, почему-то, дает дуба именно сейчас. И безо всякого колдовства.

— А что в Академии говорят? — следователь сделал невинно-заинтересованную мину. — Может, просто случайность?

— В Академии говорят, — в разговор вмешался Конрад, — что кто-то с Другими намутил. Заключил какой-то старшеклассник договор с демоном и — ага.

— Фу ты, — скривился Таккер, — какой, к черту, «договор»? Ты хоть знаешь, что Другим в Академию путь заказан? Там такая защита…

— А он все сделал за пределами Академии, сечешь? — Пончик щелкнул белобрысого по носу и засмеялся. — Хотя нет, тогда как тогда тот парень погиб прямо в тренировочном зале?.. А вообще говорят, что даже и не колдовство все это, а просто какая-то сволочь специально подстраивает. Ведь ты пойми, если было бы колдовство, так уже давно бы поняли что к чему. Колдовство оставляет следы.

— Это точно, — кивнула Шэн. — Кто-то из преподов точно что-нибудь заметил бы. У нас такие мэтры — закачаешься… Да и паника началась бы. Расследования, все такое. А у нас — тишь да гладь.

— Тишь, гладь и пять трупов, — скривился Конрад. — И половина Академии говорит, что это все — Песочный Человек. Тьфу…

— А если… — Таккер прикусил губу, — что если… Вам никогда не приходило в голову, что рассказы про Песочного Человека могут быть правдой?

— Приходило, — согласился Фигаро, — да только бред это все. Я сам его вызывал раз двадцать. Не ритуал это. И даже не похоже. Да и к тому же не работает. Потому как если бы работало, у меня в карманах уже звенела бы половина королевской казны.

— А я как-то раз вызывал Матюгливого Гномика, — пробурчал Конрад, допивая остатки портвейна. — Того, который, как говорят, удачу приносит. Только ритуал подкорректировал чуток: взял кое-какие выкладки из Ортьерна, ну и…

— И что, — заинтересовался Таккер, — вызвал?

— Ага, как же… Явился домовой и надавал мне зачеткой по носу. — Дуболом тяжело вздохнул. — Не мое это — прикладная ритуалистика.

— Это почему — надавал? — развеселился Пончик. — Ты как формулу построил?

Конрад процитировал по памяти. Надо сказать, некоторых ругательств следователь не слышал даже в отделении младшего дежурного персонала ДДД.

— Ах-ха-ха-ха! — Шэн, закончив кататься по крыше (следователь с опаской следил за девушкой, готовясь в любой момент перехватить ее кинетиком у кромки), утерла слезы и пригрозила Конраду пальцем. — Я бы тебя на месте домового за такой «вызов» вообще бы кочергой отделала. Куда, говоришь, его мамке мочу пожилого зайца?

— Ну, будет, — дуболом покраснел как вареный рак. — Было и было. Чего уж тут. Скажи лучше, у нас еще портвейн есть?

— А то! У Таккера полный баул.

— Храни его горний Эфир! Ну, давайте за нас!

— За на-а-а-а-ас!..

— …а, черт! Фигаро, это что… ик! Ступеньки?

— А-а-а… Э-э-э… Да, кажись, ступеньки…

— Слушай, а давай проползем? Круто тут…

— Давай, только пока никто… х-х-хик! Пока никто не видит… Блин, Конрад, ты мне на руку наступил!

— «Наступил» это когда ногой.

— Далеко еще до твоей комнаты?

— Да пришли уже почти… Вон, сразу за этой лестницей… Где же ключи…

…Потом они стояли на маленькой лестничной площадке, курили, стряхивая пепел в пролет, и шептались.

— А остальные как домой доберутся? Я думал, они все из «Берлоги»…

— Не-е-е, Пончику папаня снимает комнату на Королевском проезде — он повозку поймает и дома. Шэн… хик! Шэн живет у матери — тут всего пара кварталов. Дойдет, куда она денется… Колдунов никто не трогает — себе дороже. У Таккера вообще своя квартира в «Седьмом небе», так что остались только мы с тобой… Ишь ты — в «Золотом Гусе» устроился! Денег, видно, куры не клюют.

— Да нет, — Фигаро потер онемевшее лицо ладонью, — что ты. Это так, презент от папаши. С деньгами не то чтобы совсем плохо, но… В общем, действительно, хоть Песочного Человека вызывай.

— Фигаро, — Конрад внезапно резко схватил следователя за плечо, — слушай… Я вижу, ты свой парень, не то, что эти… — он махнул рукой куда-то в сторону. — Ты пойми, мне Таккер друг. И Пончик друг, и Шэн… Но деньги между нами пропастью, понимаешь? Я живу на стипендию, а это три империала в месяц. И рядом с ними чувствую себя… Эх, как бы тебе так сказать…

— Не надо ничего говорить, — покачал головой следователь, — я тебя отлично понимаю… Вот только как ты тогда снимаешь в «Гусе»? Ночами, что ли, вагоны разгружаешь?

Лицо Конрада исказилось. Было видно, что увалень что-то очень хочет сказать, но терзается сомнениями — а стоит ли?

— Вот что, — произнес он наконец, — ты это… Если хочешь узнать как заработать — на ровном месте, вот разрази меня Эфир! — задержись завтра после пар. Жди меня возле стойки Анны — так никто ничего эдакого не подумает… Придешь?

— Приду. — Следователь решительно кивнул. — А что значит «на ровном месте»?

— Узнаешь, — Конрад улыбнулся. — Я человек простой, Фигаро. И людей по золоту в карманах не сужу. Зато себя — да. Хорошо знаю, как оно бывает, когда из жратвы дома — банка хрену и пук луку. Поэтому уж если найду утку, что золотые яйца несет, так не зажилю. Но Таккеру с Пончиком — оно им не надо.

— А Шэн?

Конрад, к удивлению Фигаро, внезапно покраснел.

— Шэн я это… Побаиваюсь. В компании еще ничего, а вот сам даже подойти боюсь… Нравится она мне… Но если кому проболтаешься — все зубы выбью, ясно?

— Да куда уж яснее… — Фигаро почесал затылок. — Но ты не думал…

— Оставим эту тему, ладно? — попросил дуболом. — Просто оставим — не хочу… И вообще спать пора. А то завтра весь день дрыхнуть будешь. Прямо на парте. Хорошо хоть ко второй смене…

— …Хреново! Очень хреново, Фигаро!

…Башенные часы за окном пробили три раза. Гомон за стенами постепенно стих; «Берлога» укладывалась спать, и даже самые шумные компании гуляк уже разбредались по комнатам — отсыпаться.

Перед кроватью Фигаро на ночном столике горела одинокая свеча — следователь не стал включать резкий электрический свет. В голове слегка шумело; накрахмаленные простыни приятно холодили спину и дежурный стакан воды уже стоял у изголовья на тот случай если среди ночи Фигаро вдруг захочется пить.

— Что «хреново»? — спросил он у Артура, который, по обыкновению, развалился прямо в воздухе чуть в стороне от кровати. — Сам знаю, нельзя так нажираться. Но…

— Да хоть упейтесь, — призрак скривился, — Орб вам печень починит даже после стрихнина… Не в том дело. Пока вы сегодня пулялись шаровыми молниями по деревянным болванчикам, я, между прочим, работал. Вскрыл систему безопасности Академии и проверил что к чему.

— Так-так, — заинтересовался следователь, — интересно. И что вы нашли?

— Ничего хорошего. — Артур вздохнул. — В защитные системы вмешивались. Это раз. А еще кто-то потер логи. Это два. Все данные о том происшествии с шаровой молнией убившей студента полностью удалены. Более того: есть еще несколько лакун — пять в прошлом месяце и три в этом. Из чего следует…

— Что это кто-то из преподавателей… — Фигаро почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Но это же очень плохо, Артур. Надо немедленно известить Пфуя и…

— И что вы им скажете? — перебил призрак. — «Дорогой комиссар, я тут покопался в настройках Академии и спешу донести до вас неприятнейшее известие…» Думайте головой, в конце концов!.. К тому же, это не так уж и плохо, на самом деле.

— Да, — кивнул следователь задумчиво. — Неплохо в том смысле, что резко сужает круг подозреваемых. Преподавателей в АДН всего двадцать. И только двое из них имеют доступ… Вот же черт!

— А я о чем, — призрак кисло усмехнулся. — Либо Пфуй, либо Целеста. Но тогда выходит полный бред.

— Это еще почему?

— Ну, подумайте сами: допустим, Пфуй или Целеста — либо они вместе — как-то убили всех этих студентов, подчистили логи, а потом их начальство потребовало провести расследование. Зачем весь этот цирк с вашим перевоплощением, тайной операцией и внедрением под прикрытием? Какой смысл? Ну, походили бы по Академии, потыкали туда-сюда приборчиками и развели бы руками: пардоньте-с, ничего не знаем. И точка. К тому же, остается еще кое что…

— Мотив.

— Вот именно. Какой смысл убивать студентов? Да и как сделать, чтобы это выглядело как несчастные случаи? Нет, я, конечно, могу себе представить ситуацию, когда к Целесте приходят люди из секретной королевской службы и говорят: «…господин Целеста, а давайте вы будете выпиливать неугодные нам лица, а мы вам за то — медаль и сто тыщ золотом». Но это тоже бред. Потому что, опять же, зачем тогда все это расследование?

— Так, — Фигаро напряженно думал, — а эту вашу систему защиты… Ее можно… Ну… Взломать?

— Отлично, просто замечательно! — призрак довольно закивал. — Думаете в верном направлении. Но мой ответ — нет. Академия абсолютно криптоустойчива. Единственный способ получить ключи управления это прямо делегировать полномочия. Иными словами, привести кандидата в Академию, произнести нужную формулу и прямо сказать: вот этот господин отныне получает такие-то и такие-то права доступа.

— А если Целеста под псионическим воздействием…

— Фигаро! Ну почему вы меня опять за идиота держите! — Артур поморщился. — Академия сразу же это поймет, там двести слоев защиты и куча аналитических эвристик… К тому же ни Пфуй ни Целеста не передавали никому полномочий. Информация о таких передачах записывается и хранится вечно. Ее невозможно удалить.

— Я запутался, — признался следователь. — Вообще ничего не понимаю: это могли быть только Пфуй с магистром, но они этого не делали. Все, приехали.

— Вообще-то я не говорил, что они этого не делали, — призрак хитро прищурился. — Я говорю лишь, что их мотивы нам пока не ясны. А это, согласитесь, не алиби. Но все это очень странно, да. Это ваше «внедрение», эта кретинская телепортация из вагона, вообще все это расследование… Ладно, будем думать дальше… А, кстати, еще кое-что. Этот ваш новый приятель-собутыльник. Который Конрад. Помните, он хотел вам сегодня что-то сказать, но не смог?

— Я бы сказал, «не захотел»… А что с ним?

— Он под действием заклятья. Очень простого, вроде «Типун-на-язык», но мощного и исключительно качественно сплетенного. Оно не дает ему сообщить вам некоторую информацию кроме как в строго определенной ситуации. Забавно, да?

Фигаро почесал затылок. «Типун-на-язык» был примитивным, почти детским колдовством. Это было, своего рода, подкрепленное несложным заклятьем обещание хранить некий секрет, принудительно затыкавшее болтуну рот. Его было совсем просто обойти — достаточно лишь усилия воли — но тогда «Типун» делал какую-нибудь пакость, например, окрашивал уши болтуна в зеленый цвет или рвал ремень на брюках. Вредная, но безопасная штука.

— Ну и что, — сказал он Артуру, — может, у него какой-то договор о котором не нужно болтать. Я сам под «Типуном» ходил да и вешал его на других неоднократно. Он не опасный.

— Так-то так, — Артур пожал плечами, — но этот «Типун» — особенный. Он самокопирующийся. С элементами рекурсивной установки, подкачкой и очень сложной обратной связью. Я, например, таких еще не видел… Ну, черт с ним. Ложитесь спать, а то завтра реально мордой в парту падать будете…

Два-сорок-«дэ» Марина Меримайнд, астральная подготовка. Синий бархат на стенах, темный ворс ковра. Мозаика на потолке — пузатое солнце хитро подмигивает тощему, похожему на престарелого городового месяцу в ночном колпаке.

— …сложите руки на животе… Нет-нет, не сплетайте пальцы!.. Так, хорошо. Расслабьтесь и почувствуйте Эфир. Почувствуйте, как он течет через вас… Откройтесь ему, дайте пройти сквозь вас. Уберите все препятствия на пути этого потока… А теперь идите с Эфиром, позвольте стать ему вашими глазами и попробуйте увидеть, что лежит в черном ящике…

— Уголь?

— Нет, госпожа Шанталье, не уголь. Но вы на верном пути… Господин Таккер?

— Э-э-э… Козьи… хм… шарики?

— Фу! Но тоже ничего так… Фигаро?

— Жареные семечки?

— Отлично! А что лежит под семечками?

— Э-э-э…

Три-десять-«вэ». Нерон Фрикассо, квазиматематика. Строгие желтые портьеры, высокие стены с фальш-колонами, шахматные плитки пола, гулко звучащие под каблуками. Огромная черная доска и широкие, словно верстаки, парты.

— …и при указанных лямбда-цэ график, при переходе в евклидово пространство, стремится… Стремится… Господин Вердан?

— М-м-м… Ну-у-у…

— Господин Штайнер?

Хриплый, испуганный голос Конрада:

— Эхм… К минус бесконечности?

— Ну конечно! Это же э-ле-мен-тар-но!! А теперь посмотрим, хорошо ли вы помните, как вычислять простейшие эфирные нагрузки. Предположим, что из точки «А» — для простоты представим себе, что она бесконечно мала и находится в вакууме — в точку «Б» вылетел базовый кинетик имеющий заряд двадцать «эф» по Мерлину-Брунэ. Чему будет равна…

Три-одиннадцать-«эр». Антон Юдковский. Алхимия. Колбы, стекло, газовые горелки, реторты, мерно попыхивающие паром из-под крышек свинцовые цилиндры, парты прожженные кислотами и опаленные огнем. Прорезиненные робы, тяжелые краги до локтей. Колпаки, под которые тщательно убраны волосы. Дыхательные маски в желтых коробках у каждой скамьи (угольные фильтры похожи на винные бутылки). Запахи — не передать словами.

— Му-ха-ха! Фигаро, аккуратнее с катализатором! И что-то вы слишком часто смотрите на манометр. Помню, был у меня один Фигаро на потоке, так тоже дергался от каждого «бульк!» Алхимия — наука смелых, дамы и господа! Но выживают только внимательные… Так!! Госпожа Куницына! Вы как нюхаете декокт?! Вы туда еще голову засуньте! Все, считайте, вы уже умерли. Но я, так и быть, вас воскрешаю и оставляю сегодня после пар на отработки. Двух часов, думаю, вам хватит для полного просветления… Таккер!!. А, нет, все нормально. И не нужен вам инжектор, там нечему взрываться. Просто снимаете крышку и льете прямо в раствор… А пока что моя любимая «Лабораторная перекличка!» Поехали: «Почему в ушах звенит? Почему в глазах рябит? Почему я умираю? Что я слопал?…»

— Цианид.

— Вот именно, госпожа Шанталье. Продолжим. «Почему так путаются мысли? Почему так часто меркнет свет?…»

— Киноварь!

— Конрад! Я не закончил!.. Но да, вы правы. Переходим к взрывчатым веществам: «Мы помчимся в заоблачную даль, мимо ласковых звезд на небосклоне…»

Три-двадцать пять-«эм». Андреа Пфуй, политология.

— Добрый день, дамы и господа. — Голос комиссара, безо всяких колдовских усилителей, звучал, перекатываясь гулким эхом в самых дальних углах аудитории. — Вижу, вы неплохо отдохнули, так что, думаю, пришло время проверить, сколько времени вы уделяли своим домашним работам. Прошу всех, кроме Фигаро — он, как вам известно, новенький — выложить на столы папки с докладами.

…Это была совсем небольшая аудитория, больше похожая на обычный школьный кабинет: зеленые стены с портретами Их Величеств (довольно хороший поясной портрет Фунтика и дрянное аллегорическое полотно «Король Тузик IX попирает врагов Государства» на котором Тузик, растрепанный и небритый, со зверским выражением лица выдирал из земли мраморную колонну с цифрой «V» на боку), ряды стареньких парт и простой учительский стол, который на фоне титанической фигуры комиссара смотрелся как табурет рядом с волкодавом.

Пфуй медленно прошелся между партами, заглядывая в папки с домашними работами, иногда открывая их, переворачивая пару страниц и бормоча под нос: «недурно, недурно…» Затем, вернувшись на свое место, он закурил (заклятье тут же вытягивало дым, не оставляя даже запаха), немного подумал и, наконец, сказал:

— Хорошо. Вижу, работы подготовили все. Я непременно с ними ознакомлюсь и выставлю каждому из вас заслуженную оценку — не ниже «хорошо», уверяю вас, поскольку любой труд должен быть вознагражден. Три «отлично» и я добавляю балл на экзамене. Три «идеально» и вы получаете зачет автоматом. Как видите, я либерал, — комиссар усмехнулся в усы. — Я не терплю только одного: разгильдяйства и принципиального нежелания думать своей головой… Да, кстати, хочу вам напомнить: не получив зачета по моему предмету вы не будете допущены к квалификационному экзамену.

Он выдохнул облако дыма, потер переносицу и продолжил:

— В нашей Академии политология — старый предмет. Его сделал обязательным еще Второй Квадриптих и мы, хе-хе, чтим традиции. Но мне часто задают один вопрос: а зачем вообще нужна политология, особенно в том виде, в котором она преподается у нас? Я имею в виду, конечно, традиционный углубленный курс, включающий в себя психологию и социологию. На это я могу ответить так: если предмет почтенного господина Целесты учит задавать правильные вопросы, то мой предмет учит не задавать вопросов глупых.

Он улыбнулся.

— Это и ответ, и назидание всем вопрошающим. А пока вернемся к вашим работам. Госпожа Шанталье, не могли бы вы сказать аудитории, какую именно вы выбрали тему для доклада? И почему?

— Ну, — девушка встала, смущенно водя пальцем по столешнице, — в качестве темы доклада я выбрала так называемый «Уральский эксперимент» Первого Квадриптиха. Я взяла его, главным образом, потому что это самый массовый психосоциальный эксперимент в истории, а еще потому, что он имеет прямое отношение к системе государственного управления, которая действует и по сей день.

— Так, хорошо. — Пфуй кивнул. — Продолжайте, пожалуйста. Расскажите нам вкратце о сути «Уральского эксперимента». Не нужно избыточной терминологии; давайте своими словами.

— Попробую… На семидесятый год своего правления Первый Квадриптих приказал построить в Уральских горах несколько подземных лабораторий и огромный тюремный комплекс… сегодня его, возможно, назвали бы «концентрационным лагерем». Туда доставили невероятное множество заключенных — по некоторым данным, более десяти тысяч. Их разбивали на группы по двадцать-тридцать человек, опускали в старые угольные шахты и закупоривали там, предварительно проведя писионическую обработку. Подопытным внушали, что Земля пережила столкновение с огромной кометой и что теперь жизнь на поверхности невозможна, а данная конкретная группа — последние выжившие… Можно сделать личное замечание?

— Разумеется. — Комиссар чуть склонил голову. — И не надо так нервничать.

— М-м-м… Постараюсь… Так вот, лично мне кажется, что Квадриптих действовал по готовым выкладкам. Это не очень-то похоже на эксперимент, больше смахивает на какой-то тест… Квадриптих — это, опять-таки, мое личное мнение — четко знал, что ищет.

«Умная девочка», — психический шепот Артура в голове Фигаро был едва слышен. — «Очень умная».

— Возможно, — Пфуй кивнул. — Во всяком случае, такая теория существует. Продолжайте.

— Как правило, среди подопытных преобладали панические настроения. Истерики, самоубийства, депрессии… Кое-кто ударялся в религию — были даже случаи основания локальных культов самой различной направленности — кто-то пробовал выбраться наружу, другие начинали борьбу за пищу и воду, убивая слабых… Но иногда — редко — находились такие, кто пытался взять ситуацию под контроль. Силой, хитростью убеждением — по-разному — эти люди организовывали подопытных. Усмиряли буйных, устраняли провокаторов, занимались распределением имеющихся ресурсов — воды и пищи. Так сказать, восстанавливали порядок среди хаоса. Группы, в которых оказывались такие… хм… организаторы, как правило, переживали эксперимент почти без потерь.

Шэн нервно потеребила манжет робы, дернула себя за прядь, упавшую на глаза и продолжила:

— Когда таких… м-м-м… «управленцев» набралось семеро — из тысяч, прошу заметить! — их при помощи блиц-коридоров отправили в Белую Башню, для того, чтобы… Я прошу прощения, но я не вполне поняла техническую сторону того, что происходило дальше…

— Ничего страшного, — Пфуй махнул рукой, — до сих пор никто не понимает. Если коротко, то у этих людей взяли крошечные кусочки плоти, а потом каким-то образом из них создали первого представителя Великой королевской династии… Не пытайтесь понять как — лучшие умы Академии и Коллегии ничего не понимают. Это колдовство за гранью нашего разумения. Вы, наверное, слышали, что в подвалах Белой Башни есть огромные древние машины?.. Конечно, слышали, о чем это я… Вот при помощи этих машин и собирали первого Великого короля, а затем и первую Великую королеву, положив начало Линии крови Квадриптиха. Как это работает? Что это за колдовство? Никто не знает до сих пор. Думаю, это и к лучшему… Первый Квадриптих был окружен множеством тайн, и большинство из этих тайн — темные… Но факт остается фактом: Квадриптиху удалось создать идеальную королевскую династию. Наши короли не болеют, живут о-о-очень долго, весьма умны и правят мудро.

— Но ведь были же попытки отказаться от навязанной Квадриптихом Линии крови?

— Ага, — комиссар хохотнул, — были. — Вот, например, последняя попытка: Их Королевские Величества Мурзик с Фантиком. Чем все закончилось, думаю, напоминать не надо, хе-хе… Веселый конец века, надо признать.

— А я — за демократию, — подал голос толстый рыжий парень за первой партой. — Плохой правитель — надо убирать голосованием. И точка.

— Так у нас же, чисто технически, демократия. — Пфуя, казалось, забавляет этот разговор. — Все местные советы — выборные. И они же выбирают своего представителя в Коллегии.

— Да, но как лоббировать законы? — не сдавался рыжий. — Годовой лимит на общее количество изменений в законодательство — это же просто безумие! Пять законов в год!

— А вы хотели бы, чтобы законы можно было клепать как оладьи? По сто штук в день? И потом: смотря какие законы. Местные власти имеют достаточно полномочий, дабы решать мелкие проблемы самостоятельно.

— Ну, — рыжий почесал затылок, — по сто штук это, конечно, перебор. Но когда прения по одному законопроекту длятся месяц…

— … с привлечением специалистов! — вмешалась Шэн. — И голосование всегда открытое, с публикацией списков проголосовавших в правительственной газете. Вот не поддержал, скажем, господин Фрюк закон о профсоюзах алхимиков, а его на следующий день кто-то растворил в кислоте. Его коллега, господин Брюк, уже двадцать раз подумает…

— Шантаж! — взвился рыжий. — Под дулом пулемета кто угодно проголосует как надо! И вот уже готов закон об ограничении прав профсоюзных организаций…

— …а Тузик с Фунтиком его — бац! — и ветировали!

— И какая же это, к дьяволу, демократия?!

— Да-да, — Таккер, с ухмылкой, сунул в рот автоматическое перо и принялся жевать колпачок. — Я тут вспомнил цитату одного умнейшего человека… не помню, кто сказал, но смысл такой: король, чисто случайно, может оказаться нормальным парнем, в то время как чиновник — никогда. Потому что чиновник — часть бюрократического аппарата. И если сам аппарат плох и насквозь прогнил…

— Господин Андреа! — Конрад помахал поднятой рукой, — я этот спор слышу по десять раз на дню. И в Академии и в «подвеске» и на кухне и даже в бане. Скажите, пожалуйста, как он решается?

— Он не решается никак, — вздохнул комиссар. — Поэтому Квадриптих много лет назад просто плюнул и создал Линию крови. Дал нам королей как из сказки: умных, смелых и справедливых. Правителей с большой буквы, правителей, в каждой клеточке тела которых записан приказ работать на благо государства. Это была своего рода пробка, которой Квадриптих заткнул течь в днище молодого Королевства. И именно за это — можете меня цитировать хоть в редуте Инквизиции — мы должны по гроб жизни быть благодарны этим маньякам… Да, госпожа Шанталье?

— У меня вопрос по архивным документам. Я работала с материалами Корнэ и Фитца. Так вот мне хотелось бы узнать: можно ли считать аутентичными… (далее начался спор о каких-то технических деталях).

«М-да, — подумал Фигаро, — дела… А вот скажите, Артур, — как вы, действительно… эм-м-м… ну… собрали королевскую династию? Это ж ни в какие ворота не лезет: взять семь человек, а потом из них сделать нечто среднее, да еще и так, чтобы будущий король ничем не болел, мог не спать неделями и жил двести лет…»

«Вы думаете, я что-то в этом соображаю? — в «голосе» призрака явно чувствовалось ехидство. — Ну, то есть, я, конечно, могу рассказать в общем: клонирование, там, генетическое микширование… Все делалось на привозной аппаратуре».

«И вы, конечно, полистали руководство и за неделю поняли, как она работает?»

«Фи! Нет, конечно! Мы привезли сюда также и специалистов».

«А… Ясно. Зажгли у них перед носом шаровую молнию…»

«Ну что вы прямо как… Нет. Мы их пригласили».

«И вы пытаетесь меня убедить, что человек, живущий в месте, где есть подобные устройства… черт, да это же круче любого колдовства!.. Что такой человек захочет переехать сюда, к телегам и дровяным печам? Простите, но я вам не верю».

«Эх, Фигаро, — Артур снисходительно вздохнул, — ничего вы не понимаете… Вот как вам объяснить, что такое жизнь одинокого генетика в городе, где двадцать миллионов жителей и никто никого не знает лично? Как вам рассказать об ипотеке, о жесткой цензуре, принудительной толерантности, о жизни в обществе, где каждое свое слово нужно три раза фильтровать, дабы не обидеть любителей собак, защитников бурых шиншилл, левшей, правшей, феминисток или, не дай боже, верующих? Вы этого просто не поймете. А люди, которых мы приглашали сюда, рыдали от счастья… А, да — у них там колдовства не было. Мы им, как вы изволили выразиться, «зажигали перед носом шаровую молнию», так у людей от восторга башню сносило напрочь… Эх, друг мой, радуйтесь, что не понимаете ничего из того, о чем я говорю…»

— …так, замечательно. — Комиссар Пфуй что-то записал в своем блокноте и принялся заново набивать трубку. — Отличные ответы на дополнительные вопросы, госпожа Шанталье. Ваше «идеально» вполне заслуженно. Но вы не уточнили один момент: почему вы выбрали для своей работы именно «Уральский эксперимент»? Была ведь еще и какая-то личная причина, м-м-м?

— Да… — Шэн кивнула, — сейчас попробую ответить… Дело в том, что работая с фотокопиями бумаг Квадриптиха — с теми, конечно, к которым мне дали доступ — я нашла кое-что… интересное. Понимаете, компания Мерлина искала прирожденных управленцев. Тех, кто способен ассоциировать себя с большой группой людей, стать, так сказать, головой государства… Но была еще одна маленькая группа, упоминания о которой встречаются в документах «Уральского эксперимента». Речь о людях, которые… Как бы выразиться… Не превращались в животных в критической ситуации, но и не стремились к власти. Эти люди в любых условиях сохраняли человечность, стараясь помочь другим, поддержать, успокоить… Тут есть упоминания, — она полистала свой доклад — об одном старом алхимике и одном священнике…

— Да-да, я понял, о ком вы говорите, — кивнул комиссар, — Рене Штольф и Зигмунд Ашэр. Первый умер, отказываясь от еды в пользу женщин, а второй стал, своего рода, духовной поддержкой для участников эксперимента… И что вас так взволновало?

— Понимаете, — Шэн прикусила губу, — эти люди… Они были очень добрыми. Это были хорошие, честные люди, которым не наплевать на других. Почему тогда Квадриптих не… не использовал их биологический материал при создании Линии крови? Ведь нашим королям, при всем уважении, не помешала бы капелька доброты…

— А, вы об этом… — Комиссар вздохнул, и, плотно сжав губы, расправил свои роскошные усы. — Дело в том, госпожа Шанталье, что доброта — индивидуальное качество. Личностное. Добрый человек не может перестать быть добрым и, самое главное, не умеет быть добрым избирательно. А Правитель — Пфуй выделил это слово интонацией — при всех своих великолепных моральных данных, должен уметь в любой момент отрешиться от своего «я» и включить, так сказать, государственное мышление. Спрятать себя поглубже, и выдвинуть на передний план Руководителя способного принимать жесткие решения. Стать государством. Понимаете?

— Кажется, да. — Шэн коротко кивнула. — Но, мне кажется, Квадриптих, все же, как-то использовал и наследие этих людей. Просто… для чего-то другого.

«Умная девочка, — прошелестел в голове следователя психический шепот Артура. — Очень, очень умная девочка…»

— Ну? — Фигаро быстро огляделся по сторонам, — Что ты хотел мне показать?

Конрад, который изо всех сил делал вид, что читает газету, бросил короткий взгляд на двух первокурсников, осаждавших администратора Анну и прошипел:

— Сейчас, сейчас… Пусть уйдут.

— …но я же сдавал! — низенький парень, почти мальчишка с легким пушком на верхней губе, едва не плакал, копаясь в каких-то мятых бумажках. — Вот, у меня записано: «Алхимия» Эрнесто Валентайна, первый том. Ну проверьте, пожалуйста!

Однако Анна была неумолима.

— Нет, — голос администратора был холоден как сабельная сталь, — вы не сдавали. Выдача записана, а сдача — нет. Библиотечные списки у меня на руках. Где ваш отрывной корешок?

— Ну… — по щеке первокурсника скатилась одинокая слеза, — я еще посмотрю… Может, дал кому-нибудь…

— Ладно, — Анна внезапно смягчилась, — в случае утери учебника вы можете заплатить штраф и получить новый в течение суток. Распишитесь в бланке и возьмите квитанцию.

— А… А какой штраф? — голос парнишки задрожал.

— Пять медных империалов. Два из них вернется к вам в стипендии следующего месяца.

— О! — первокурсник задохнулся, — о, так это же… Это прекрасно! Я… Я, конечно… дайте бланк… Простите… Пять медяшек — легко! Извините еще раз…

— Ничего. И помните: в следующий раз в случае утери учебника сумма штрафа удваивается.

…Дождавшись пока студенты решат все свои дела с Анной, Конрад дернул Фигаро за рукав и сказал:

— Пойдем. Только смотри, чтоб за нами никого!.. Хотя тут сейчас столпотворение и всем на нас пофиг.

— Это точно. — Следователь проводил взглядом маленькую группку старшекурсников в черных робах, спешащую к главному выходу. — А куда мы…

— Узнаешь. Тс-с-с!

К удивлению Фигаро Конрад не последовал за «старшаками», а поволок следователя к одной из номерных дверей Академии: строгой панели черного дерева с серебряной семеркой вписанной в тонкий овал. Фигаро открыл, было, рот, но затем решил, до поры, заткнуться.

Их встретил широкий темный коридор, освещенный тонкими факелами, коптящими в держателях, выполненных в виде жутковатых костяных запястий. Высокие стрельчатые окна по правую сторону были плотно задрапированы бордовым бархатом (по одной из студенческих легенд заглядывать за занавеси было ни в коем случае нельзя: увидишь, что там, за окнами — сойдешь с ума), слева тянулись каменные арки дверей, похожих на тюремные. Это коридор тоже нравился следователю; он был таинственным и тихим, словно сказочный замок из книжек про вампиров. Приятная, щекочущая нервы жуть.

…Они прошли через дверь с цифрой «40», затем поднялись по узкой лестнице, свернули в коридор номер 203, а затем, почти сразу, миновали дверь с номером «30». Следователь нахмурился: хотя он и был уверен, что, в случае чего, выберется отсюда, цифры и повороты мелькали с прямо-таки ужасающей скоростью.

Конрад, впрочем, похоже, твердо знал маршрут. Он спокойно шел, время от времени посматривая по сторонам и бормоча себе под нос: «…триста два, потом десять и два-цэ…». Лишь однажды, у высокой колонны, зачем-то воткнутой прямо в пол посреди лестничного пролета, он замешкался и сверился с какой-то бумажкой, которую достал из внутреннего кармана куртки.

Коридоры вокруг, тем временем, становились все причудливее и запутаннее. Все чаще попадались двери без номеров или с номерами нарисованными мелом, все реже можно было увидеть на стенах таблички указателей и карты-схемы с подписью «При пожаре следовать за красными стрелками!». Особенно тревожили воображение следователя редкие следы былых посещений этих мест людьми: пустая и пыльная винная бутыль у стены, раздавленный окурок на лестнице, обломок швабры… Эти отметины чьего-то давнего присутствия походили на вешки оставленные скалолазами у вершины неприступной горы; они и нервировали и успокаивали одновременно.

Проходы и повороты, похоже, вообще потеряли всякое подобие упорядоченности: огромный коридор, со стен которого спускались до самого пола широкие алые полотнища, резко обрывался, расходясь веером узеньких — едва разминутся двое — коридорчиков. Некоторые из них почти сразу же заканчивались маленькими каменными мешками, другие, извиваясь и петляя, уходили куда-то вглубь Академии, причем в местах, где по всем законам геометрии, коридоры должны были пересекаться, внезапно оказывались необъятные залы, гулкие и пустые, или тупики, где двери теснились так плотно, что стена напоминала изрытый ласточкиными гнездами прибрежный обрыв. Ковры под ногами, плитка, доски, стены из белого камня, стены из камня черного, серого, пятнистого, бурого. Кромешная тьма и воющие сквозняки под арками бесконечных тоннелей. Запах селитры и плесени.

«…но там ничего нет, Фигаро. Просто лабиринты пустых коридоров, аудиторий и кабинетов… и теперь никто даже приблизительно не может сказать, сколько там этих комнат. Может, миллион. А, может, десять миллиардов…»

Липкий холодок страха пробежал по затылку следователя. И в тот самый момент, когда он уже был готов схватить Конрада за шиворот и потребовать объяснить куда, дьявол забери, они идут, рыжий дуболом внезапно резко остановился и сказал:

— Ф-ф-ух! Пришли, наконец-то!

Фигаро осмотрелся. Это был короткий, довольно непримечательный коридор: стены покрытые серой, под гранит штукатуркой, высокий потолок, смыкающийся над головами ребристой аркой, ниши в стенах (в нишах стояли одинаковые скульптуры из темно-зеленого стекла: песочные часы), пара тяжелых стальных дверей без номеров. Коридор был освещен слабым, тусклым сиянием непонятной природы; казалось, свет сочится из самого камня.

Они стояли перед дверью, в которую коридор упирался: лист серой стали с простой латунной ручкой в виде шара. Дверь была заперта хитрым механическим замком, над скважиной которого алела надпись: «Не входить! Закрыто по распоряжению администрации!». Краска облупилась и потускнела — надпись была очень старой.

— Теперь слушай, — голос Конрада был спокоен, но на лице увальня, усеянном крупными каплями пота, лежал оттенок смертельной бледности. — Здесь, в этом месте, я могу тебе все рассказать. Понимаешь, я под заклинанием. «Типун». Слышал?

— Конечно, — Фигаро дернул плечом, — и слышал и сам ходил под таким. Валяй, все в порядке.

— Погоди. — Конрад насупился. — Это не простой «Типун». Он передается тому, кому я расскажу то, что собираюсь рассказать. Поэтому ты, автоматом, тоже будешь под таким же точно. Согласен?

«Валяйте, Фигаро, — Артур усмехнулся, — я потом вас почищу… Это даже интересно».

— Хорошо, — кивнул следователь, — давай. Я готов.

— Тогда повторяй за мной: «Я, Александр Фигаро…

— Я, Александр Фигаро…

— …принимаю на себя обязательства данного мною обещания. Я не расскажу об этом месте никому, по принуждению или же по собственной воле, до тех пор, пока мое обещание не позволит мне этого…

— …не позволит мне этого…

— …в место, где я сейчас стою, я могу привести только одного человека, которому я полностью доверяю и лишь здесь поведаю ему секрет, передав тем самым сие обещание этому человеку…

— …этому человеку…

— …я могу передать секрет и скрепляющее меня слово лишь кому-то одному и не более. Я никогда не потребую передавшего мне секрет рассказать о том, кто связал обещанием его самого и никому никогда не расскажу о том, кто передал секрет мне…

— …передал секрет мне…

— … если же я нарушу данное мною слово, то приму на себя всю тяжесть кары заключенной в этом обещании, а двери, перед которыми я стою, навсегда закроются для меня.

-..закроются для меня. Дальше что?

Но следователь уже и сам чувствовал, как сжимается вокруг эфир, сплетаясь кружевами, оседающими на его ауре словно тончайшая прозрачная кисея. Заклятье работало.

— Все, больше ничего не нужно. Идем.

С этими словами Конрад потянул за ручку запертой двери. Замок сам по себе щелкнул и дверь открылась.

Следователь нахмурился. Эти двери запечатывались очень, очень мощными заклятьями. Мощными и сложными — не каждый магистр смог бы разобраться в хитросплетениях их каскадных нагромождений. А тут — щелк! — и на тебе: заходи, гость любезный, будь как дома! Это было… мягко говоря, необычно.

За дверью начинался короткий, всего-то сажен десять, коридорчик, упиравшийся в стену с одной-единственной дверью. Обычная, ничем не примечательная дверь: деревянная панель покрытая темным лаком, ручка-шар и, зачем-то, маленький стеклянный глазок.

К этой двери и подошел Конрад, толкнул ее — она легко и бесшумно открылась — и, не оборачиваясь, сказал:

— Заходи, Фигаро! Не бойся. Тут ничего страшного нет.

Следователь подошел к Конраду и осторожно заглянул за дверь. Там было темно, но рыжий уже зажег над головой простейшее заклятье-фонарик — крошечный световой шар в десяток свечей.

Там, за дверью, была маленькая комната, даже, скорее, комнатушка: десять на десять шагов. Стены и потолок являли собой сплошное черное зеркало отражавшее мутные силуэты Фигаро и Конрада подобно глади темного пруда. Посреди комнаты из пола торчал небольшой узкий постамент из светлого дерева, похожий на воткнутый в дубовый паркет карандаш. А над постаментом, не касаясь его глянцевой деревянной поверхности, висел шар.

Небольшая, размером со спелый персик, сфера, утыканная длинными, в палец, шипами, медленно вращалась в воздухе, примерно, в двух вершках над постаментом. Она, похоже, была серебряной, но, время от времени, когда свет «фонарика» Конрада становился ярче, поверхность сферы наливалась сочной тяжелой медью. Фигаро показалось, что он слышит какой-то звук: едва различимое гудение, спокойное и сонное. Так гудит летом пчелиный улей, полный меда: ленивый звук, что может в любой момент перерасти в разъяренное жужжание тысяч и тысяч пчел.

Странно: хотя в шаре не чувствовалось никакой угрозы (да и эфир вокруг был абсолютно спокоен) следователь внезапно ощутил нечто необычное — тревожный зуд в кончиках пальцев, отдающийся эхом где-то в самом потаенном центре его существа. Это ощущение — Фигаро точно знал это, хоть и не понимал, откуда — было как-то связано с памятью, и воспоминания будило не самые приятные: вот его руки наливаются нечеловеческой силой, вот он бросает в летящую к нему черную тень сгусток страшной, разрушительной мощи… а затем все прошло. Но тревога осталась; Фигаро с опаской поглядел на шар, а затем на Конрада и спросил:

— И что это такое?

— Познакомься, Фигаро, — рыжий усмехнулся, — это Исполнитель Желаний! Мой, а теперь и твой лучший друг в Академии!

— Эм-м… И что он делает?

— Исполняет желания, неужели не ясно? — Конрад засмеялся. — Долго рассказывать, я лучше покажу.

С этими словами он подошел к шару, коснулся одного из шипов (шар немедленно перестал вращаться) и громко сказал:

— Сто золотых империалов!

…Легкий мелодичный звон пронзил воздух, а затем следователь услышал другой звук: будто где-то далеко-далеко, за сотни верст отсюда, свистнул паровоз. Что-то мелькнуло в воздухе и с тяжелым металлическим звуком шлепнулось Конраду под ноги.

Кожаный мешочек.

Точнее, кошель.

— Смотри! — Конрад схватил его и, протянув следователю свою широкую как лопата ладонь, перевернул мешочек над ней.

Золото. Самое настоящее золото: новенькие сверкающие империалы. Фигаро поперхнулся от изумления.

— К-к-как? Откуда?!

— Я же говорил, — Конрад самодовольно ухмыльнулся, — это Исполнитель Желаний. Взамен ничего не требует, не бойся. Я у него уже раз десять просил. Давай теперь ты!

«Фигаро! — панический пси-голос Артура резанул извилины, — не трогайте эту штуку! Пока не трогайте! Дайте мне три минуты! Заговорите ему зубы, я вам умоляю!»

— А-а-а… — следователь прокашлялся, — а эта… хм… штука, она только деньги умеет? Или еще что-нибудь?

— Увы, только деньги. — Конрад развел руками. — Бессмертным она тебя не сделает и мышцы не нарастит. Да и что-то другое тоже, — он со смехом хлопнул Фигаро по спине. — А деньги — это запросто.

— Да, но что это такое? Откуда этот… Исполнитель взялся?

— Откуда ж я знаю? — Рыжий пожал плечами. — Я так понимаю, какой-то старый артефакт, забытый здесь еще за царя Фунтика Первого… Понимаешь теперь, почему кому попало рассказывать нельзя? Если, к примеру, Таккер про эту штуку узнает, он же сразу миллион в золоте попросит. Начнутся расспросы, расследования… А зачем оно все? Уж лучше так, по мере, так сказать, надобности… Да ты не менжуйся, попробуй!

«Давайте, Фигаро, — в «голосе» Артура явно прибавилось бодрости. — Сделайте вид, что касаетесь устройства. Я, на всякий случай, создам вокруг вашей руки барьер, но вы шар все равно не трогайте. Я пока не знаю, что это такое, так что ну его. От греха подальше».

Следователь подошел к шару, встав так, чтобы заслонить устройство от Конрада своим телом, поднес руку к шару (тот замер, словно в ожидании) и произнес:

— Пятьдесят золотых империалов.

Шлеп! Мешочек — точная копия того, который устройство выдало Конраду, упал Фигаро под ноги. Следователь поднял «подарок» (это, как он сразу понял, была иллюзия, хотя и весьма качественная — Артур расстарался), высыпал на ладонь «деньги» и изобразил на лице предельный восторг.

— Ну, просто офигеть! Ну, дела! Ну, спасибо, Конрад! Ты теперь мой друг навеки! Сегодня гуляем?

— Давай уже завтра, а? — рассмеялся рыжий, — как раз послезавтра выходной. День конституции же! Три дня гулять можно!.. А ты, смотрю, Фигаро, молодец. Думал, ты сходу тысячу затребуешь, а ты вона как — пятьдесят «желтеньких». Вот знал же, кому секрет передать… Так, теперь, главное, запомни, как сюда вернуться и как потом отсюда выйти. Вот тебе бумажка — тут все проходы-повороты записаны, но ты лучше на память выучи, а бумажку сожги ко всем чертям. А то мало ли что…

Глава 1-2

— …Артур, хватит! Это уже не смешно!

Фигаро сидел за столом в своей комнате в «Золотом Гусе», сжимая в левой руке пирожок с картошкой, а в правой — автоматическое перо (то самое, подарок Алистара Мэтлби) и писал дневной отчет комиссару Пфую. Отчет был коротким: всего-то две страницы. Отчитываться пока что было, особо, не о чем.

— Артур, вы где?

…С того самого момента, как они с Конрадом покинули покои «Исполнителя Желаний», призрак не выходил с Фигаро на связь и вообще никак не давал о себе знать. Когда дверь комнатушки, в которой хранился странный серебряный шар захлопнулась за ними, Артур сказал «…мне нужно обработать информацию, так что ждите» и наглухо отключился. Орб Мерлина на пальце следователя то раскалялся, то разом становился жутко холодным, покрываясь инеем — похоже, призрак работал с чем-то мощным — но на связь Артур не выходил.

Фигаро вздохнул, сунул в рот остатки пирожка, запил чаем (местного разлива, довольно жидким и невкусным), сунул отчет в конверт, и, открыв ящик стола, достал из него толстый цилиндрик сургуча. Цилиндрик был до того похож на кусок домашней колбасы жаренной на вертеле, что следователь немедленно испытал приступ желудочной ностальгии: ему страсть как не хватало кухни тетушки Марты, после которой вся столичная еда казалась ему некоей разновидностью казарменной баланды.

Раскалив сургуч заклятьем, он накапал на конверт приличную блямбу, достал из кармана личную номерную печатку старшего следователя ДДД и запечатал письмо.

— Офис комиссара Пфуя, срочное, — произнес Фигаро и письмо с треском растаяло в воздухе. Это не было блиц-портированием; материя письма превращалась в энергию и формировала информационный пакет, который и доставлялся адресату. Хитрое колдовство, которое подгребли под себя спецслужбы, и которое с успехом могло бы заменить телеграф.

…Легкий хлопок, и в воздухе напротив стола материализовался Артур, растрепанный и злой.

— Ну что, «Артур»? Что случилось? Я же сказал — работаю! Вас что, кто-то пытается убить? В туалете Демон-Сублиматор? На Землю обрушился метеоритный дождь? У вас закончилось пиво?

— Пиво, кстати, и не начиналось. Я все забываю заказать. — Фигаро встал из-за стола, и прошелся по комнате, разминая ноги. — Извините, я просто…

— Да ладно, черт с ним. — Призрак махнул рукой, — Там работы на несколько дней. Но даже то, что мне уже удалось выяснить — очень, о-о-очень интересно. Так интересно, что я даже развлекся.

Артур воспарил к потолку и принялся в своеобычной манере нарезать круги по комнате.

— Начнем с этого вашего «Типуна». Я уже говорил, что это очень сложное заклятье, не очень-то и похожее на обычный «Типун». Так вот — я беру свои слова назад. Это не просто «необычное» заклятье, это шедевр квазиматематики. Не знаю, кто его написал, но, в иное время, я бы немедленно сделал этого человека своим заместителем и включил в Квадриптих… Кстати, как бы он тогда назывался?.. Пентакль? Пентаграмм?.. Пентюх?.. Ну, ладно, короче… Этот «Типун» — заклятье с двойным дном. Не каскадная конструкция, а именно что двойное заклятье, где «под капотом» простого ментального фильтра скрыт сложнейший пси-анализатор, не позволяющий — причем очень жестко — говорить на определенные темы. Маскировка настолько идеальна, что мне даже как-то завидно, что я сам до такого не додумался. Но самое интересное, — Артур поднял палец, — что даже в случае успешного преодоления ментального запрета носитель заклятья немедленно забудет все связанное с этим долбаным «Исполнителем Желаний». Круто, а?

— Но вы же сказали, что сможете снять это с меня?..

— Ха! Снять-то я могу, без вопросов. Но вот в чем фишка: сигнатура этого вашего заклинания одновременно является и ключом к двери, ведущей к «Исполнителю». Каково? Изящное решение!

— Но ведь вы можете просто взломать дверь…

— На двери — сложнейшая система сигнализации. Настолько сложная, что даже я не рискну в ней копаться — если уж малый, создавший подобное заклинание умеет так прятать концы… Вы, кстати, написали в своем отчете об этом… хм… походе в недра Академии?

— Нет, — следователь озадаченно почесал затылок, — даже не упомянул… Хотя, по уму…

— Вот видите! — Восторгу призрака не было предела. — Во какой ментальный блок! Мощный, легкий, и легко портируется в любую башку! Красотища!

— Вы, кажется, очень довольны происходящим…

— Доволен? — Артур на секунду замер у люстры. — Черт возьми, да! Меня это забавляет. Я, похоже, наконец, столкнулся с кем-то равным себе и вы даже не представляете, насколько это меня бодрит, Фигаро! Это вам не драугиров по болотам ловить, это настоящая битва интеллектов!

— Да? — Фигаро тяжело вздохнул. — А вот меня, простого следователя ДДД, это пугает… Древние артефакты плюющиеся золотом, гениальные колдуны… Кстати, что это за штуковина? Ну, этот «Исполнитель Желаний»?

И тут призрак в очередной раз удивил следователя. Он перестал метаться по комнате как подстреленная утка, мягко опустился на диван и, немного помолчав, сказал:

— Я не знаю.

— Что значит, вы не знаете? — Фигаро дернулся. — Вы, мать вашу, самый старый и опытный колдун в мире! Вы — Мерлин! Как вы можете чего-то не знать?!

— Надеюсь, «старый» — это не намек на мой возможный маразм. — Артур флегматично расправил бороду на груди и принялся заплетать в ней косички. — Но вы, похоже, понятия не имеете, что такое артефакты, Фигаро. Так вот, позвольте краткий ликбез: неучам, называющим «артефактом» любой старинный меч с заклятьем от ржавчины, нужно бить веслом по голове. Артефакт как есть — это зачарованный предмет, использующий сложные, неклассические, и, зачастую, невоспроизводимые колдовские техники. Очень часто такие штуки получаются чисто случайно, в результате экспериментов, целью которых было вообще что-то другое… Этот ваш «Исполнитель Желаний», скорее всего, артефакт. И для того чтобы в нем разобраться, мне необходимо затащить его в Орб и провести серию тестов — это как минимум. А, скорее всего, его вообще придется разобрать по винтику и даже в этом случае не факт, что я что-то пойму… Золото из воздуха — фи, чушь, ерунда. Но этот шар… Он что-то сделал с вашим приятелем. Какие-то тонкие, почти незаметные изменения в ауре. Скорее всего, на глубинных эфирных уровнях. И это меня пугает, Фигаро, очень пугает. Я слышал столько историй про артефакты, что если их записать, то понадобиться грузовик бумаги. Но историй со счастливым концом среди них почти не было.

— Но как выяснить…

— Как? Взять этого Конрада, связать, затолкать в Орб, разобрать на эфирные слои и провести тонкий анализ… Ну, не смотрите на меня так — я потом все соберу обратно. В общем, следите за ним, Фигаро. Следите внимательно… Эх, какой же хитрый черт: «…я никогда не потребую передавшего мне секрет рассказать о том, кто связал обещанием его самого и никому никогда не расскажу о том, кто передал секрет мне…». Вот же зараза… Ну, ничего, будем думать… А пока… Стоп, что это у вас?

— Где?.. А, это тестовое задание для подтверждения квалификации старшего следователя ДДД. Двести вопросов, прошу заметить! Из них половина — задачи по квазиматематике.

— Давайте сюда! — Артур решительно подлетел к столу, засучивая рукава. — Все равно вас никто не уволит, а мне нужно разгрузить башку. Люблю головоломки, хе-хе… А вы ложитесь спать — время позднее…

Два-сорок-«цэ». Галатея Фенрир, история колдовства. Шкафы, стеллажи, комоды с сотнями ящиков, лампы в зеленых абажурах на письменных столах. Алхимические светильники под потолком — тусклый свет едва касается красивых резных панелей темного дуба. Толстенные монографии и доска, густо исписанная датами.

— Откройте учебники на сто пятой странице, пожалуйста. — Глаза госпожи Фенрир строго смотрели из-за тонких стекол очков. — Период становления, Первый совет преподавателей Академии… Так, хорошо. Кто расскажет мне о характерных чертах этого периода? В общем и целом — я не требую деталей… пока… Нет, госпожа Шанталье, я знаю, что вы знаете… Спасибо… А, вот у нас тут новенький… Фигаро, кажется… Вот его мы и послушаем. Прошу!

Следователь тяжело вздохнул, закрыл тяжелый том и, не поднимаясь с места, стал рассказывать:

— Периодом становления, или же Малой реформацией Мерлина называется временной отрезок между окончательным поражением Старой Церкви в гражданской войне и полной передачей власти Первому Квадриптиху. Принято считать, что Период становления длился с… с…

«С 1270-го по 1282-ой, — буркнул в его голове Артур. Двоечник хренов…»

— …с 1270-го года по 1282-ой. Главным событием тех лет было, конечно же, основание Академии во главе с первым ректором, Жансултаном Алиевым и создание Отборочного комитета — специальной комиссии задачей которой был поиск одаренных детей, способных к колдовскому обучению.

— Все так, — Галатея кивнула, — только не «колдовскому обучению», а, все же, «обучению колдовству». Учились они так же, как и вы, штудируя манускрипты и практикуясь. Разве что процент несчастных случаев был тогда запредельно высок — до Общей теории оставалось еще тридцать лет… Хорошо, хорошо… А кто входил в состав первого ректората?

— Эм-м-м…

— Ну, Фигаро, это же так просто! Там всего три фамилии!

— А, точно… Ну, во-первых, конечно же, Моргана Благая. Потом Седрик Брунэ …тот самый. И… И… Этот, как его… Кроули.

— Уильям Кроули, Фигаро, да. Знаменитый Кроули, соавтор Общей теории, автор трехсот фундаментальных работ по метафизике, создатель базовой шкалы эфирных нагрузок и разработчик всех пятидесяти низкоуровневых заклятий, которые мы изучаем на первом и втором курсах… Ладно, в принципе, сойдет.

Она подошла к доске (ее хрупкая, токая как тростинка фигурка на секунду показалась следователю просто мазком белой краски на черной деревянной панели), поправила свои коротко стриженные светлые волосы, сухие и ломкие, легким движением руки очистила часть доски, взяла тонкими пальцами мел и сказала:

— Принято считать, что первым ректором Академии был господин Алиев. Но это не совсем верно. Он исполнял, скорее, обязанности почетного ректора, а на деле Академией управляли двое: Кроули и Брунэ. Потом Кроули погиб во время одного из своих экспериментов и власть Брунэ стала абсолютной… к тому же, ему благоволил Мерлин. Моргана же больше занималась политикой, до Академии ей не было особого дела…

«Это точно, — Артур хихикнул, — Брунэ был нормальным мужиком. Мы водки с ним выпили — океан! Работяга! А Кроули, сбереги его душу горний эфир, был той еще скотиной. Гений, не отягощенный моральными принципами. Его разнесло на кусочки во время опыта… Впрочем, не будем об этом. А Моргана…»

Дверь аудитории распахнулась, и через порог перелетел первокурсник в желтой мании: коротко стриженый, высокий и запыхавшийся.

— Кто тут Фигаро?! — возопил «первачок». — Ой, госпожа Фенрир! Простите! — Он изо всех сил замолотил кулаком по двери, очевидно, имея в виду вежливый стук. — Можно войти?!

— Можно, Роу. — Галатея возвела очи горе и тяжело вздохнула. — И не орите так.

— Спасибо, госпожа Фенрир!! Фигаро!! Тебя к замректору! Там какая-то путаница с бумагами… Ой! Извините! Я уже ухожу!..

Комиссар Пфуй, развалившись в своем гигантском кресле, хмуро посмотрел на Фигаро и пальцем подтолкнул к нему большой картонный конверт с клапаном-застежкой (многоразовый, для официальной корреспонденции).

— Читай.

Следователь присел на небольшой диванчик напротив стола, поджал под себя ноги и, взяв конверт, достал письмо — листок дрянной серой бумаги в косую линейку. Похоже, это была просто вырванная страница школьной тетради. Зато сам текст был написан очень тонким автоматическим пером специальными сверхустойчивыми алхимическими чернилами. Ароматизированными чернилами — Фигаро различил явственный запах лаванды и розового масла.

Каллиграфическим почерком, испещренным вычурными завитушками, на листке бумаги было написано следующее:

«Зам. ректора Академии Других Наук, господину А. Пфую.

Довожу до Вашего сведения, что студенту второго курса (группа ООП-22) Штайнеру Конраду грозит смертельная опасность. Завтра на его жизнь может быть совершено покушение тем же лицом, которое уже лишило жизни нескольких студентов Вашей Академии. Прошу принять незамедлительные меры.

Я сама в опасности. Помогите, пожалуйста! Поверьте, все очень серьезно!

Прошу прощения за анонимность».

— Ну и что? — Фигаро пожал плечами. — Такое впечатление, что вы никогда не получали подобных писем от барышень, которым не доставало внимания.

Комиссар встал с кресла и прошелся по кабинету, заложив большие пальцы рук за широкий ремень. Огромный стол, два шкафа, большое окно, в которое лился поток солнечного света, тумбочка. И гора оружия, закрепленного на стенах: сабли, револьверы, палаши, автоматические винтовки… Похоже, Пфуй чувствовал себя некомфортно, если рядом не было более-менее приличного арсенала.

— Получал, — признал он, наконец, — но, как правило, такие письма это здоровенные полотнища на пять листов, в которых описываются всякие ужасы. Демоны в подвалах Академии, алхимики-отравители, Легкий вампир в столовой… А это очень короткая и лаконичная анонимка. К тому же в ней прямо указано имя студента, которому угрожает опасность. Что тоже нетипично.

— А кто доставил вам письмо?

— Почтальон. Который достал его из ящика для срочной корреспонденции. Знаете, эти коробки на перекрестках: опускаешь серебряк, открывается щель для писем, а тебе выдают талончик, где указан номер почтового ящика и время? Ну, вот через такой ящик его и отправили.

— Так. — Фигаро еще раз перечитал письмо и, зачем-то, понюхал бумагу. — И что вы выяснили.

— Письмо отправлено сегодня около семи утра. На конверте и самом письме куча отпечатков. Которые, понятно, нам ничего не дают.

— А отпечатки ауры?

— Сколько угодно. Но очень смазанные. Сам понимаешь, Столица. Куча народа вокруг. Можно лишь сказать, что письмо писал точно не студент Академии, что это девушка, что она — не девственница и любит фруктовое мороженое.

— Негусто.

— А я о чем говорю, — согласился комиссар, — информация, что называется, ни о чем… Итак, Фигаро, что ты сам можешь сказать об этом письме?

— Ну, — следователь взял из коробки на столе комиссара сигару и прикурил «от пальца», — во-первых, лично мне показалось странным это «Штайнеру Конраду». Не «Конраду Штайнеру», а именно «Штайнеру Конраду». У писавшего в голове явно какая-то конторская закавыка.

— Так, хорошо, — кивнул Пфуй, — продолжай.

— Во-вторых, адрес на конверте, который, за каким-то чертом, дублируется в самом письме. Не «Проспект Науки 1», а «Зам. ректора…» и так далее. Письмо адресовано не абстрактному «руководству Академии» — в этом случае, оно бы оказалось на столе у Анны — а лично вам.

— Еще лучше. Молодец.

— Ну и это вот «Вашей академии». Иными словами, писал не студент АДН. Который, тем не менее, знает о происходящем в ее стенах больше чем я и вы. Ума не приложу, откуда автору письма вообще известно обо всех этих смертях. Вы же говорили, что все это не предавалось широкой огласке.

— Даже если бы и предавалось, — комиссар задумчиво потер нос, — это мало на что повлияло бы. Все эти смерти — несчастные случаи. Кроме одного, которое, по сути, убийство, но там преступник уже давно уехал на каторгу… Я бы сказал, что письмо, возможно, написано… — он внимательно посмотрел на Фигаро и нахмурился.

— Преподавателем Академии. — Следователь кивнул. — Вам не кажется, комиссар, что мы постоянно возвращаемся к этой версии?

— Кажется. Но возможны и другие варианты.

— Понимаю. Допустим, письмо написано самим убийцей, который хочет отвести от себя подозрение. Но зачем оставлять отпечатки ауры? Для правдоподобности? Чушь. Послал бы письмо через обычный ящик, так там бы и отпечатки пальцев затерли.

— Допустим, кому-то нужно было прислать письмо срочно.

— Чтобы предупредить? — Фигаро пыхнул сигарой. — Хорошо, но тогда зачем убийце…

— Подставляться? Причины могут быть самыми разными. Во-первых, как тебе известно, маньяки часто сами желают быть пойманными. Вот только не похоже, что письмо написано маньяком. И в отпечатках ауры нет следов психической патологии.

— Может, убийца действует не один.

— Фи-и-ига-а-аро-о-о! — простонал Пфуй, заламывая руки, — да он пока что такой же убийца как мы с тобой! Все. Эти. Смерти. Несчастные. Случаи. И останутся таковыми, пока мы не докажем чей-то злой умысел… Но твоя идея хороша. Да, преступников может быть двое. Или даже больше.

— Колдовская банда в Академии. — Фигаро поежился. — Как-то неспокойно у вас тут стало за эти годы, господин комиссар.

— …конечно, возможна и такая ситуация, — продолжал рассуждать Пфуй, — допустим, действует группа. И одного из преступников начинают терзать муки совести… Нет, к черту пустые предположения… Но ты не закончил.

— Не понял? — Фигаро выпустил изо рта колечко дыма и вопросительно посмотрел на комиссара.

— Мы говорили о письме. Что еще кажется тебе странным?

— Хм… — следователь пожал плечами. — Признаться…

— Конрад Штайнер. В АДН полно студентов. Этот Конрад — один из немногих, кого ты знаешь. Фактически, один из четверки твоих новых приятелей. И тут — бабах! — кто-то пишет, что ему угрожает смертельная опасность. Ты не находишь это странным?

— Да, есть такое, — признал следователь. — Скажите, комиссар, а кто вообще может узнать, что я это я? Ну, в смысле, следователь Фигаро под действием трансформационной компрессии?

— Точно это известно только мне, Целесте и Качке. Качка вне подозрений — на время расследования он согласился не вылезать из своей лаборатории… ему, похоже, это и в радость. К тому же я ему доверяю. Он мой сокурсник, мы вместе прошли войну. Еще есть мы с Целестой… Ну, можешь подозревать нас, если хочешь.

— Не думаю, что это вы, комиссар, — вздохнул Фигаро. — За каким чертом тогда вам понадобилось бы тащить меня сюда из Нижнего Тудыма? И даже если это и вы, то для меня эта нить следствия все равно тупик.

— «Подозревай начальство превыше всего», — процитировал Пфуй. — Идем дальше: мог ли кто-то посторонний узнать, что на тебе заклинание трансформации? Технически — да, мог. Но для этого понадобилась бы специальная лаборатория с навороченными сканерами. И даже в этом случае сделать все необходимые замеры мог бы только о-о-чень хороший специалист. И не просто хороший, а уровня Качки или Целесты. Я, например, вообще бы ничего не понял. Для того чтобы правильно прочитать сигнатуры слабейших эфирных искажений которые вызывает трансформация нужно заниматься этим всю жизнь.

— …что опять возвращает нас к преподавательскому составу.

— Ты имеешь в виду Академию? Да, средствами АДН вполне можно провести такое сканирование. Но, опять-таки, результат нужно уметь интерпретировать. Единственный специалист такого уровня, имеющий доступ к защитным и аналитическим чарам Академии — Целеста. Которому, опять же, я доверяю целиком и полностью.

— Хорошо, но что вы предлагаете?

— В письме сказано, что покушение на жизнь Конрада Штайнера будет завтра. А завтра, как я понимаю, вы с ним будете пьянствовать?

— Откуда вы знаете? — Фигаро с подозрением уставился на Пфуя. — Мы же…

— Да успокойся ты, Фигаро, завтра вся Академия пьянствует! — расхохотался комиссар. — Праздник же! Твоя задача — не напиваться в дрова и внимательно следить за этим Конрадом. Будешь его телохранителем и, одновременно, очень внимательно наблюдай за всем, что будет происходить вокруг. И не дрейфь, мы с Целестой постоянно будем рядом.

— А если покушение случится сегодня?

— Во-о-о-от! Вот теперь я вижу следователя ДДД! Параноика и перестраховщика. Так держать, Фигаро!.. И, конечно же, я уже отправил Целесту следить за Конрадом. Поэтому сопромага сегодня не будет, можешь собирать свои учебники и отправляться домой. Выспись перед завтрашним днем хорошенько и прими с утра «Настойку Пзельцера». А то нажрешься как скотина еще до вечера…

— …Артур!

— М-м-м?

— Вы спите?

— М-м-м… Вы же знаете, что мне не нужен сон… Я читаю.

— А, какой-нибудь научный труд…

— Фу ты, нет! Откуда столько стереотипов?!. Я читаю Норрингтона, его «Покорителей льдов». Шикарная книга, по-моему!

— Так это ж подростковая литература…

— И что?! Какая разница?! Норрингтон — профессиональный путешественник. И пишет страсть как хорошо. Я тут добрался до места, где они застряли во льдах и решили добираться до Пика надежды на собаках, потому их механик случайно сломал паровой вездеход. А на улице днем — минус тридцать… Фигаро, а, это… Эта докторша… ну, Оливия… она выживет?

— Что?.. А, да, выживет.

— Класс! А продолжение есть?

— Есть. У Норрингтона сорок книг только на полярную тематику.

— Круто!.. Здорово!.. Но вы, кажется, хотели что-то спросить?

— Да. Я по поводу этого письма… Что вы об этом думаете?

— Вы видели эти вычурные завитушки? Это профаническая ванильная каллиграфия. Письмо, скорее всего, было надиктовано в каком-то фотоателье. Так что отпечатки ауры вам ничего не дадут от слова вообще.

— Черт… А ведь верно… Мне такой вариант даже в голову не приходил… А что значит «ванильная»?

— Не суть… Тут другое интересно: похоже, кто-то покопался в настройках администратора Анны и специально распределил вас именно в эту группу на факультете.

— О, дьявол!.. Но ведь это означает…Преподаватель… Значит, теперь точно…

— Нет, Фигаро, нет. Все гораздо хуже. Понимаете, преподаватели не имеют доступа к Анне. Никто даже не знает, как ей управлять.

— Но можно выяснить…

— Нельзя. Это красный уровень доступа. Он остался только у меня.

— …

— …и этот кто-то знает о вас все. Поэтому вся эта операция «засвечена» с самого начала.

— …

— У вас что, зуб болит?

— У меня мозг болит… Кто мог такое провернуть? Вот чисто теоретически?

— Я, Моргана, кое-кто из старых ректоров. Все они мертвы очень давно. Крутой программист на «ИИ-нитро». У вас такие не водятся. Очень крутой хакер нейросетевых систем. Был один — я привез — умер счастливым лет пятьсот назад на острове в Тихом океане… И, предвосхищая ваш следующий вопрос: нет, это не сама Академия. Она не разумна и Дух АДН здесь сформироваться не может — защита… Все, я иссяк. Не могу даже представить, кто это мог бы быть.

— Это плохо.

— Зато интересно!.. И не переживайте так: завтра я буду следить за этим вашим Конрадом пуще, чем Большой Брат за накалом патриотизма, хе-хе…

— Вы пытаетесь меня ободрить.

— Ну, честно говоря, да, пытаюсь. И себя тоже. Это тот редкий случай, когда я, Мерлин Первый, нифига не понимаю, что меня откровенно бесит… Не бойтесь, Фигаро. Этот таинственный тип знает о вас, но вряд ли знает обо мне. Сделаем ему сюрприз. Развлекайтесь завтра на здоровье, а послезавтра, когда в Академии никого не будет, мы отправимся к этому «Исполнителю Желаний». Думаю, самое время познакомиться с этой хреновиной поближе…

…Мотоколяска у молодого графа Сильвер-Понча, действительно, была замечательная.

Керосиновый «Гоббит-DC» легко тащил в гору не только самого Пончика, телосложением не уступавшего молодому быку, но и пассажирский прицеп на шесть мест: узкую, похожую на стол с установленными на нем кожаными сиденьями платформу. В «Гоббите», похоже, покопались умелые механики, и теперь трехколесная коляска, похожая на закрытую дополнительными фронтальными обтекателями пулю, догоняла по мощности небольшой паровой тягач. Медные заклепки сверкали на солнце, выхлопные трубы извергали струи керосинового чада, а шипованые немецкие покрышки вгрызались в траву и гравий, унося коляску все дальше от города, в сторону Западных холмов.

Жара стояла совершенно не мартовская, и следователь, расстегнув куртку, с наслаждением подставлял лицо теплому ветру, в котором запахи влажной земли смешивались с ароматами талого снега. На заднем сиденье Конрад, смеясь и ругаясь одновременно, одной рукой хватался за ручку безопасности, а другой придерживал длинный широкий мангал на пятнадцать шампуров. Таккер, отплевываясь (он сидел спереди, и вся пыль летела ему в лицо — пассажирская платформа была открытой), прижимал ногами ящики с пивом, то и дело норовившие выскользнуть из ременных крепежей. Сам Фигаро трясся посередке; на руках у следователя подпрыгивала здоровенная кастрюля, в которой, в недрах маринадного озера, томились куски нежнейшей молодой баранины. Шэн командовала.

— …Пончик, да не гони ты так! Еще часу нет, успеем!.. Нет, давай следующий поворот! На озерах сейчас людей как перьев в курятнике — праздник же!.. Что? Песчаные склоны? Да там уже, небось, последний прутик подобрали! Из чего костер разводить — из камней? Жми на Скалы, туда даже велосипедисты не добираются! И там лес… Осторожно, справа!

…Они обогнали старенький тарахтящий «Херц-8» (из фургона доносилось пение и хлопки пробок), затем оставили позади похожий на колесный самовар «Голубой Дунай» — паровой внедорожник, славившийся своей абсолютной проходимостью и черепашьими скоростями и нагнали «Королевского туриста» — коляску с мускульным приводом (эдакий велосипед-переросток). В «Туристе» потели, нажимая на рычаги, четверо студентов Технического колледжа (они, согласно традиции, цепляли свои бляхи с шестеренкой даже на банные трусы). «Техники», увидев «Гоббита», переглянулись, и еще сильнее налегли на рычаги и педали, так что на некоторое время скорости сравнялись. Завязался разговор:

— …почем брал свою таратайку? — красномордый детина на переднем сиденье «Туриста», отплевываясь и потея, давил на рычаги как бывалый кузнец на меха.

— По деньгам, — веско отвечал Понч, поддавая газу. — А у вас, гляжу, добавочная передача? С ручным усилителем?

— Нравится? — красномордый, на секунду оторвавшись от рычага, смахнул с лица пот. — Тебя, как видишь, на пятой уделываем!

— Конечно, нравится. — Пончик восторженно закивал. — Машинка у вас — прямо песня: задницы едут, а ноги идут! Не перетрудитесь, вам еще пить да жрать — тоже спорт, мать его ити!

Под дружное ржание пассажиров «Туриста» мотоколяска вырвалась вперед и, наконец, выехала на более-менее сносную дорогу — хорошо укатанную грунтовку. Теперь до нужного места оставалось совсем немного.

…Глядя на проплывающие мимо каменистые пустыри, заставленные строительной техникой (год-два и тут будут сплошные мануфактуры) Фигаро думал, что сейчас покуситься на жизнь Конрада мог разве что снайпер. Вокруг было безлюдно и тихо; единственным звуком, кроме стрекотания мотора «Гоббита» было далекое буханье забойщика свай — строители работали без перерывов и выходных (профсоюзы профсоюзами, а двойная праздничная ставка, все-таки, штука хорошая).

Вся еда и выпивка, которую они везли с собой, была давно проверена Артуром: ни ядов, ни взрывчатки, ни вредоносных заклятий. Сейчас призрак усиленно сканировал эфирное поле в радиусе ста верст, отмечая все, вплоть до икоты престарелого домового в избушке лесника у Тихих озер. Следователю, такими образом, оставалась более чем тривиальная задача: следить за тем, чтобы Конрад банально не свалился на дорогу и не сломал себе шею.

Все было хорошо. И все же странный легкий зуд в кончиках пальцев Фигаро то и дело возвращался, напоминая о себе. Словно кто-то, время от времени, дергал тонкую тревожную струнку в душе: смотри в оба, брат, смотри в оба…

Следователь смотрел. Вот только не вполне понимал, на что именно смотреть стоит.

— …Эх, хорошо! Просто одуреть как хорошо!.. Все, Фигаро, с этого дня ты официально назначаешься нашим Мастером шашлыка!

Мясо (мариновал Артур) буквально таяло во рту. Пиво, температура которого регулировалась простейшим заклятьем, было вкусным и холодным, привезенный Таккером индийский табак — ароматным и крепким. Жизнь была прекрасна.

Они сидели на вершине высокого холма, поросшего старым дубовым лесом. С западной стороны был высокий каменистый обрыв (в самом низу шумела небольшая быстрая речушка), с восточной — пологий подъем, по которому едва забрался их «Гоббит». До города было далеко и запахи стали и фабричных дымов здесь совсем не чувствовались.

Маленький костерок, из которого Фигаро уже добыл угли для мангала, тихо потрескивал посреди маленькой поляны. Давным-давно кто-то уже соорудил здесь импровизированные скамейки из сухих бревен сложенных «колодцем», ну а разборной походный стол притащил с собой Таккер. Все уже наелись и теперь пили пиво, предвкушая момент, когда дело дойдет до чего-нибудь покрепче. Здоровенная шестиместная палатка уже стояла чуть поодаль, окопанная по всем правилам фортификации (дождя, правда, не ожидалось; погодный дирижабль над столицей уже неделю не опускал синий флажок).

— …ты, Таккер, у нас умный, вот ты и скажи, почему стипендия за пятьдесят лет выросла всего на два империала?! У Королевства что, денег нет?

— Деньги-то есть, — Таккер, усмехаясь, откупорил бутылку «Пьяного чародея», — да только ты, Конрад, сам подумай. Взять, к примеру, господина Муравицкого, у которого ты пиво покупаешь. Муравицкий толкает тебе «Чародея» по четыре медяка, не учитывая стоимость тары, а сам имеет навару медяк с кварты — после уплаты налогов, конечно. Задирать цену ему смысла нет, потому как ты тогда пойдешь к господину Плюму за «Черной собакой». Ее, правда, пить можно только опосля водки зажав нос, но то такое. А вот если Муравицкий узнает, что у тебя стипендия выросла, так он цену сразу поднимет. И, получается, что накинули тебе империал, что нет — один хрен.

— А Гильдия ему — по башке! По башке! И Ценовой комитет!

— Ага. И все фабриканты разом от Западных кресов до Дальней Хляби сразу вой поднимут: ручное регулирование экономики, понимаешь! Гильдия, она-то, конечно, за ценами следит. Но для нее поперед всего барыш. И если сотня таких Муравицких ручку позолотит, то будет тебе «Чародей» по серебряку за кварту как пить дать — Комитет и вякнуть не успеет.

— А конкуренция?!

— Конкуренция бывает между селянами Дулей и Булей, которые репой торгуют. Все большие дяди давно друг с другом договорились, потому как сотрудничать оно куда выгоднее, чем враждовать.

— Ха! А Лютеция возьмет да и завалит рынок своим товаром за полцены! И прости-прощай родной наш жулик-фабрикант!

— Ну да. Если Гильдия перед этим пошлины на лютецианские товары не задерет до потолка. Поэтому-то у нас пачка «Флёра» стоит два серебряка, хотя в самой Лютеции — три франка. Сиречь, три медяка. Вкурил, деревня?

— Лучше я буду кизяк сушеный курить, чем этот «Флёр»…

— Зато у них наш «Уралтабак» — заморская диковинка. Из-под полы идет за сто франков пачка.

— Это дерьмо?!

— Угу. Хотя, заметь, на ввоз — сумасшедшая пошлина. А на кое-какой товар и вообще запрет…

«Артур! — Следователь отхлебнул пива и достал трубку. — Что на горизонте?»

«Горизонт чист, как помыслы монашки. — Призрак разве что не зевал. — Самый сильный колдун в радиусе двадцати верст — вы. Самый страшный Другой — древесный дух во-о-он в том дубе… Отдыхайте, Фигаро, отдыхайте. Если что, я немедленно отреагирую»

— …и вообще я больше индийский табак люблю. Пусть и британская колония, а продукт все равно страсть как хорош… Эй, Конрад, не спи! Вот тебе шампур, насаживай еще порцию.

— Это что, водка? А вино?

— Не взял я вина. От него похмелье… А где ветки?! Кто все дрова спалил?! Ночью хотите по буеракам лазать?! А ну, давайте все за валежником!

— А сам?!

— А я не могу, я руковожу… Эй! Больно! И где ты шишку-то взяла?!.

…Ночь, такая, что бывает лишь за городом, на окраинах. Искры костра, летящие к звездам, далекое зарево над городом. Миллионы огней над головами и миллионы огней над горизонтом. Небо во все поля.

— …так, за дам уже пили. Теперь давайте за науку.

— За науку тоже пили…

— За науку и повторить не грех! Видите, во-о-он там, почти у самого дальнего холма? Там где красные огоньки?

— Ну, стройка…

— Это, балда ты темная, не просто стройка. Это новая электростанция. Газовая! Новое… хик! Нового поколения! К ней все окрестные мануфактуры присосутся. И еще таких пять штук построят только в этом году.

— Растем!..

— А то! Я ж и говорю: за науку!

— За науку! Ура-а-а-а!..

Костры внизу, костры на соседних холмах. Запахи дыма и жареного мяса. Сизый туман поднимается с реки — холодный и зябкий, но здесь, у костра, тепло и уютно. Где-то шумят паровые экскаваторы — ни днем ни ночью не прекращается стройка.

Под походным столом уже собралась небольшая горка пустых бутылок, но гораздо больше полных сосудов зеленого стекла стояло на столешнице: огненная перцовка, холодная как арктический лед «Мятная», веселая «Портовая» от которой ноги сами идут в пляс, «Алхимик и колба» приглашающая к вдумчивой беседе, «Черт в бутылке» — розовое, ароматное зелье, настраивающее на романтический лад, «Демон»… И березовый сок в жбане.

Затем Пончик достал гитару и все сразу притихли, точно перед бурей. И точно: графский сынок рванул струны и запел:

— …Когда я на стройке служил колдуном,

Ко мне постучался один инквизитор…

И — все, долой тишину. Подпевали все: ревел быком Конрад, закатив от переизбытка чувств глаза, пела Шэн, внезапно оказавшаяся у Фигаро на коленях, пел, посмеиваясь, Таккер (и, надо сказать, пел замечательно), но, конечно, никто из них не мог превзойти самого Сильвер-Понча, голос которого бархатистым раскатом гремел над холмами:

— …Облака в небо спрятались,

Звезды пьяные смотрят ввысь…

…Сыграли «Сказочную тайгу», потом «Куклу колдуна», затем «Куплеты двоечника», «Студента», «Дыми, мой котел», «По барабану», и, конечно, «Последний корабль» — разухабистую песенку про фрегат набитый душами погибших студентов, который плыл в Ад, но так и не добрался до цели:

— …Черт-штурман, совсем окосев,

Блюет с рулевым с полубака,

Еще по одной! Еще по одной!

Еще по одной, собака!

Затем Пончик попросил паузу — промочить горло. Конрад, извинившись, отправился «до ветру-с, прошу-с, прощения у дам-с…» и Фигаро, памятуя о своей миссии, увязался следом (к тому же, ему самому уже давно хотелось отлучиться).

…Остановившись у невысокого деревца, следователь расстегнул штаны и, облегченно вздохнув, приступил к делу, краем глаза посматривая за Конрадом, отошедшим к склону обрыва. Фигаро не очень-то переживал: до края пропасти оставалась еще почти сажень, а Конрад был не то чтобы очень пьян. Но…

Фигаро увидел, как это произошло.

Вековой каменный пласт под ногами Конрада внезапно поплыл. Земля, со зловещим шуршанием, двинулась к склону обрыва — медленно, обманчиво медленно, но неотвратимо, точно выскочивший из-за поворота грузовик.

Если бы Конрад был один, то менее чем через минуту он был бы уже мертв, лежал внизу у подножья холма изломанный о камни и приваленный несколькими тоннами земли сброшенной оползнем. Но Фигаро успел: судорожно выбросив вперед руку, он подхватил увальня простым кинетиком и отбросил назад.

Конрад, матерясь, шлепнулся на траву со спущенными штанами. Пласт земли и камней — их оказалось не так много, как показалось следователю вначале — с шорохом съехал со склона и рухнул вниз. Шум от падения был едва слышен.

— Эй, Конрад! — Фигаро, тяжело дыша, подбежал к рыжему, — ты что это тут творишь?

— А… — Конрад неловко поднялся на ноги, поднимая штаны, — А, Фигаро… Ты не видел, что тут только что было. Земля поехала, я еле отпрыгнул… Ну дела…

— Ты цел?

— А что мне будет? — Конрад фыркнул. — Ловкость у меня от папки. Пошли, еще по одной пропустим.

…Они зашагали обратно к костру. Фигаро, украдкой утирая пот, дернул за ментальную «ниточку» призрака.

«Артур! Это что сейчас было?! Вы видели?»

«Видел, конечно! — возмутился призрак. — Я же сказал: я все вижу… Нет, это не колдовство и не злой умысел. Реально случайность. Ни малейших возмущений эфира. Ни одного Другого вокруг… И, да, — если бы вы не успели, я бы поймал этого субчика в полете, а потом просто потер бы ему память».

«Странно это все, как по мне».

«Странно, — неожиданно согласился призрак. — Странно и тревожно… Вы, Фигаро, не расслабляйтесь. Бдите. Я начеку. Все должно быть хорошо… А, да, чуть не забыл: ваши Целеста с Пфуем тоже неподалеку. И они тоже все видели. Поэтому-то я и не вмешиваюсь без надобности. Но если не будет другого выхода — вмешаюсь, уж поверьте»

…Дрожь в руках следователь смог унять лишь час спустя. Но тревога все равно осталась, тревога и… легкое, почти незаметное покалывание в кончиках пальцев.

Которое никак не желало проходить.

…Выпили, спели еще несколько песен. Подкинули дров в костер, и пламя оранжевой птицей взвилось, казалось, к самым звездам.

— … что, только девять часов? Ты серьезно?

— Серьезней некуда. — Таккер щелкну крышкой маленького изящного брегета. — Только девять, точнее, начало десятого. А давай, Пончик, «Как я гулял на выпускном!»

— Я аккордов не знаю… Давайте лучше выпьем. За нас!

— За нас.

— Фигаро, — шепнула Шэн (горячие губы девушки почти прижимались к уху следователя), — не напивайся сильно. Хочу тебе… кое-что сказать. Потом.

…Пончик взял гитару, немного подумал, дернул струны и запел:

— …Я надеваю свой плащ и волшебную шляпу

Сегодня, ребята, я буду творить колдовство

И пусть мой сюртук в разноцветных, нелепых заплатах,

Но множество тайных карманов есть у него…

— Старая вещь, — тихо сказал Таккер. Ума не приложу, откуда Пончик их все знает.

— …В одном из них долг в восемнадцать дырявых копеек

Две дюжины звезд — но не точно, насыпал на глаз,

На случай мороза солдатских тепло телогреек

И двадцать минут в табакерке лежат про запас…

Где-то в небесах над их головами глухо заворчал гром. «Гроза?» — подумал Фигаро. — «Не может быть. Небо чистое, какая, к черту, гроза?»

— … В другой я когда-то засунул четыре дороги,

Но пять износились, а восемь пустил на шнурки

А в третьем колеса (к ним были привинчены дроги)

Пустая копилка и пыльный закат у реки…

…Это произошло так быстро, что следователь даже не успел отреагировать. Но он увидел — каждая миллисекунда этого мига отпечаталась у него в памяти навсегда.

Невидимый многослойный щит — творение магистра Целесты, которое тот повесил на Конрада сразу же после инцидента у обрыва — изогнулся над головой парня как старый матрац, искря от чудовищной перегрузки, а в следующий миг раскаленный воздух с оглушительным грохотом вспыхнул, буквально разметав костер по поляне горящими клочьями.

Молния.

С ясного неба.

И щит выдержал. Он был рассчитан, в первую очередь, на отражение колдовских энергий, но выдержал, поглотив энергию молнии (как?! откуда?!) и развеяв ее без следа. Конрада просто оглушило, возможно, слегка контузило, но он остался жив.

Дальше все происходило очень быстро.

Хлопнул мокрой тряпкой воздух, сверкнул «сократитель» — порт ближнего действия — и в центр поляны буквально свалились Пфуй с Целестой. Комиссар, изрыгая ужасающие проклятия, в мгновение ока окружил склон холма щитами, способными отразить любую атаку, начиная от перегруженной шаровой молнии и заканчивая потоком античастиц. Целеста уже упаковывал Конрада в кокон поддержания жизни усиленный личными наработками магистра — теперь о рыжего лоботряса сломал бы зубы даже Демон-Сублиматор.

Сам следователь делал то же, что и все остальные: широко открыв рот наблюдал за происходящим. Ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы изобразить шок.

«Артур! Откуда?.. Что происходит? Что это за молния? Откуда она взялась?! Это не колдовство».

«Нет, не колдовство, — «голос» призрака дрожал, причем Артур даже не делал попыток это скрыть. — Чистейшая случайность. Разряд между сильно ионизированным слоем сухого воздуха и землей. Раз в двести лет такое случается… Но дело не в этом. Черт, черт, черт!! Мы опоздали, Фигаро, ох, как же мы опоздали… Я дурак, идиот, размазня…»

«Артур, — следователь шумно сглотнул, — что вы несете? Что значит, «опоздали»? Конрад жив, все хорошо. Сейчас комиссар с магистром унесут его отсюда в безопасное… Что, что такое?»

«Посмотрите на него, Фигаро. Посмотрите на Конрада… Да не так, болван! Через эфир!»

…Фигаро сложил «очки» из больших и указательных пальцев (руки заметно тряслись), поднес их к глазам и прошептал формулу.

Вспышка. Алые полосы в небе. Дрожь огней вокруг. Фрактальные переливы эфира. Но следователь не глядел на все это великолепие; его внимание было приковано к Конраду.

Слабое, едва заметное свечение ауры вокруг бесчувственной фигуры парня. Не обычный радужный кокон, а широкие, похожие на фестоны паутины бледные ленты, слабо колеблющиеся, словно водоросли под водой. И яркие шары света, отделяющиеся от макушки Конрада и вереницей уплывающие вдаль… в никуда.

«Полное расслоение ауры, Фигаро. Распад на первоэлементы. Ему жить осталось, от силы, три минуты…»

…Гулкие, пустые коридоры. Тусклый свет выкрученных на минимум алхимических ламп. Эхо: капли воды падают на железо — банс! Банс! И запахи: кровь, карболка, спирт.

Фигаро сидел на узкой лавочке, стоявшей в коридорах глубоко под домом комиссара Пфуя, курил и ждал. Он пытался думать, но все мысли куда-то запропастились, оставив в голове только мягкую вязкую пустоту.

Целеста и Качка боролись за жизнь Конрада уже больше трех часов. Следователю оставалось только одно: ждать. Он ничем не мог сейчас помочь магистру, но от этого ожидание не становилось менее мучительным.

Настроенного блиц-портала сюда не было, поэтому Конрада доставили «сократителем». Три минуты. Операционная у комиссара была готова всегда, поэтому далее никаких задержек не случилось. Разбудили Качку и сразу же занялись пострадавшим: магистр латал ауру, Качка спасал тело. Всех остальных, без каких-либо объяснений, отправили по домам под присмотром людей Пфуя — хмурых неразговорчивых мужиков в робах спецназа. Судя по всему, никто из веселой компании так и не понял, что произошло.

Фигаро, впрочем, тоже.

…Хлопнула дверь и в коридор вышел Пфуй, измученный и осунувшийся. Дрожащими пальцами достал сигарету (следователь впервые увидел комиссара с чем-то кроме сигары во рту), с третьего раза прикурил от старой военной зажигалки и сел рядом со следователем. Под глазами зам. ректора залегли глубокие черные тени и Фигаро вдруг понял, что у комиссара тяжелая эфирная контузия. Возможно, даже опасная.

— Все, Фигаро. — Пфуй выдохнул дым и закашлялся. — Остановка сердца и полное рассеивание ауры. Три часа бились как черти и все псу под хвост.

— И никакого колдовства? — следователь почувствовал странную тошноту, словно его желудок рухнул в шахту лифта. — Никаких внешних воздействий?

— Ни малейших. Ни обычных, ни Других. Чистая… случайность. — Комиссар сплюнул на пол.

— И что теперь?

Пфуй поднес к губам сигарету, потянул — табачный цилиндрик сгорел моментально, как бикфордов шнур — выдохнул облако дыма и, наконец, сказал:

— Там, за дверью, пять минут назад, я был на сто процентов уверен, что теперь уж точно закрою Академию. А потом понял: именно этого эта скотина и хочет. Чтобы все улеглось. Чтобы через тридцать лет вернуться опять и начать все по новой… Нет, Фигаро. Я поймаю эту мразь и распылю ее на атомы.

— Но если это несчастный случай…

— Шесть смертей подряд? Нет, это не случайность. Это злой умысел, Фигаро. Где-то в стенах Академии есть нечто, что убивает студентов. И мы найдем, где оно прячется, найдем и уничтожим угрозу раз и навсегда.

— Но риск… Могут погибнуть люди. Снова.

— Они и так погибнут — сейчас или тридцать лет спустя. — В голосе комиссара звенел лед. — Вопрос лишь в том, когда мы сумеем разорвать эту цепочку смертей… Вы с нами?

— Да, — Фигаро кивнул. — Я с вами, комиссар. Конрад… Он никому не причинил вреда. Ни малейшего. И вот теперь он мертв, а я даже не знаю, почему. Того кто за это в ответе… Впрочем, нет, я не умею пытать. Не умею причинять боль. Но вот Целеста…

— Да, если я изловлю эту тварь, то, пожалуй, лучше отдам ее Стефану. Хорошая мысль. — Комиссар задумчиво кивнул. — Боже вас упаси когда-нибудь попасть к нему в руки в качестве пленного. Допросы Целесты это… Впрочем, не к ночи о таком говорить.

— А сейчас?

— Сейчас?.. Идите, отдыхайте. Академия будет закрыта еще два дня — праздники. Мне… Мне надо прийти в себя. Контузия, чтоб ее… Нет-нет, все в порядке. Качка меня подлатает. А вы… Вы идите пока. Я с вами свяжусь.

— Спокойной ночи, шеф.

— Спокойно ночи, Фигаро.

…Ветер опять сменил направление, и небо над городом затянуло плотными коричневыми облаками. Электрические фонари лили на тротуары мертвенный белый свет; на улицах не было ни души. Ветер рванул полы плаща следователя и улетел, протащив по асфальту скомканную газету и несколько сухих прошлогодних листьев.

— Артур?

«Я здесь, Фигаро. Вы в порядке?»

«Нет. Я не в порядке. Нам нужно что-то делать».

«Да. И, к счастью, теперь я знаю, что именно».

«Неужели?»

«Не иронизируйте, пожалуйста. Ваш приятель… Этот Конрад… Он умер не зря».

«Да что вы говорите?»

«Да. Потому что теперь я вспомнил. Я уже видел такое, Фигаро. Видел, как умирали подобным образом… Идем, нам нужно как можно быстрее попасть в библиотеку Академии… Эта… Как ее… «Подвеска» в такое время работает?»

…Пустота и тишина. В Изменчивом Зале не было ни души и его стены, не поддерживаемые ничьей фантазией, превратились в простые темные полотнища, медленно колеблющиеся во мраке.

— Господа! В неурочное время пребывание в Академии возможно только с разрешения на… — начала, было, администратор Анна, но Артур, уже появившийся рядом со следователем, просто махнул в ее сторону рукой и негромко сказал:

— Желтый код.

Анна немедленно замолчала; лицо администратора застыло предсмертной маской — бледной и до жути красивой. Артур облетел стойку Анны, завис в центре медного кольца, распластавшегося на полу сразу за креслом администратора, поманил следователя пальцем, и, когда тот занял место рядом с ним, щелкнул пальцами.

— Два-десять-эн-аварийный, — произнес призрак. — Библиотека, хранилище пять.

Хлопок. Ветер с запахом ржавчины. Легкое головокружение.

Они стояли в центре такого же кольца, только расположенного в центре одного из библиотечных блоков Академии. Причем это был «желтый» блок, один из тех, куда студентов не допускали без специального разрешения администрации подписанного лично ректором.

— Ого, — тихо произнес следователь, — ого-го… Да это же блиц в пределах АДН. Никогда бы не подумал, что это возможно.

— Это не блиц, а шорт-треккер. Медленнее, чем блиц, но куда безопаснее… Идем, нельзя терять времени.

Они прошли мимо ряда стеллажей, на деревянных полках которых теснились древние тома. Их названия ни о чем не говорили следователю: «Эфиродинамика жидких сред», «Прикладная демонология» Аулера, «Квазигеометрия: начертание Фигур колдовских, Концентрирующих и Преображающих», «Люкс Некродум», «О великих Других»… Их сопровождал луч света, падающий откуда-то сверху, и освещавший лишь те несколько квадратных сажен, по которым они шли, поэтому Фигаро ничего не мог сказать о размерах помещения, в котором они находились. Густой алый ворс дорожки под ногами глушил шаги.

Наконец, впереди показалась стена, в которой была дверь. Толстую стальную панель украшала бирка с черепом и костями, под которой темнела выгравированная в металле надпись: «Красный блок. Вход только по личному разрешению старшего администратора!»

Фигаро присвистнул.

— Да это же Запретный сектор. Мне туда нельзя. То есть, совсем нельзя — трибунал.

— А никто не узнает, — Артур махнул рукой. — Я отключил регистраторы. — Он подлетел к двери, ткнул пальцем в замок и покачал головой:

— Так, ясно. Пароль. — Призрак сделал пальцем круговое движение. — Однако… Очень-Секретный-Пароль-Который-Никто-Не-Должен-Знать… — Он что-то прошептал и дверь, к удивлению Фигаро, с легким щелчком приоткрылась, чуть скрипнув на ржавых петлях (похоже, этот отдел библиотеки давно никто не посещал).

— Входите, Фигаро! Бегом! Она сейчас опять закроется.

…За дверью оказался такой же зал, что и перед ней: деревянные стеллажи, книги, редкие столики для чтения. Разве что дорожка под ногами была темно-синей, а падавший с невидимого потолка луч света — чуть ярче. Следователь почувствовал что-то вроде разочарования.

— Странно, — произнес он вслух, — я-то думал, тут будут крутые системы безопасности.

— Они крутые, уж поверьте, — Артур едко хихикнул. — Вы, например, никогда ничего здесь не найдете, если точно не будете знать, что ищете.

— Это как так?

— А вы попробуйте, — посоветовал призрак. — А я пока найду нужную литературу…

Он упорхнул и Фигаро остался в одиночестве. Некоторое время следователь нерешительно осматривался по сторонам, а затем подошел к ближайшему стеллажу и взглянул на полку.

Странно: на ней стояли, казалось, самые обычные книги: разномастные корешки переплетов тускло сверкали вытертой кожей, плотно прижимаясь друг к другу. Но все попытки следователя прочесть надписи на корешках оказались безуспешными: буквы, вроде бы, были знакомыми, но, при ближайшем рассмотрении, превращались в совершеннейшую белиберду:

«АуТх\ав45йЫхш!» «Ко45струК!» «ЛлоQewertysФы!»

Следователь попробовал снять один из томов с полки, но с таким же успехом он мог бы попытаться сорвать нарисованную на обоях розочку. Пальцы скользили по книгам словно по льду, оставляя в мозгу неприятное ощущение неправильности геометрии здешнего пространства: там где должен был быть угол внезапно оказывалась плоскость, плоскости обрывались непонятными дырами, ведущими в никуда, а полки, казалось, вообще не имеют границ — нащупать верхнюю или нижнюю было невозможно.

— … А, вы тут развлекаетесь! — Арутр появился из-за стеллажа, левитируя перед собой небольшую стопку книг. — Ну-ну, давайте-давайте… — Он бухнул книги на столик для чтения и завис рядом, щелчком пальцев включив стоявшую рядом лампу с зеленым абажуром.

— Что это?.. «Структура континуума как n-мерного пространства, Уильям Кроули»… «Темпоральные фазы как эфирные аномалии, У. Кроули»… «Математика вещей», опять же Кроули… Это, часом, не тот Кроули, который…

— Да-да, все верно. Тот, который. Заседал в Первом ректорате и был одно время моим замом… Я пока быстренько все это отсканирую, а вы, если хотите, задавайте вопросы. Вижу, у вас их немало.

— На самом деле, всего один. — Фигаро сел на стул рядом с Артуром. — Что все это значит? Вы сказали, что Конрад погиб не зря, и что вы уже видели такое раньше.

— Да, — кивнул Артур, — видел. Точнее, видел нечто очень похожее… Впрочем, позвольте начать издалека, а то вы ни черта не поймете.

…Одна из книг сама собой открылась, и ее страницы начали неспешно перелистываться. Артур что-то прошептал, сделал рукой сложный пасс и, вздохнув, сказал:

— Кроули был гением. И он был, простите мне мой прононс, дерьмом на палочке… Я никогда не видел, чтобы кому-то настолько легко давалось изучение колдовства — в двадцать лет он вытворял с эфиром такое, что завидно становилось даже мне. Однако же, как мне тогда казалось, его не интересовало ничего, кроме его лаборатории и опытов. Поэтому я с легким сердцем сделал его своим первым замом и снабжал всем, о чем он только мог попросить.

— Он изучал запретные искусства?

— Фигаро, в те времена не было понятия запретных искусств. Мы были детьми, перед которыми Демон Квадриптиха распахнул двери конфетной лавки. И мы жрали, жрали, пока нам не поплохело… Никаких ограничений перед Кроули никто специально не ставил.

— Он стал заниматься некромантией?

— Хуже. Он изучал Время.

— Но… — Фигаро озадаченно потер нос, — но темпоральное колдовство не работает. Манипулировать временем нельзя.

— Да, да, нельзя перемещаться вдоль Линии. Нельзя попасть в прошлое или в будущее, нельзя предсказать, какая лошадь победит на скачках, невозможно узнать, от чего померли динозавры и так далее… Потому что во времени невозможно перемещение материальных объектов.

— Ну да. Я об этом и…

— Фигаро, перемещаясь через блиц вы тоже перестаете быть материальным объектом. Вас разбирает до условных эфирных блоков, а затем, в точке выхода, собирает обратно. Поэтому-то частое перемещение через блиц так опасно: вы как бы оставляете свои отпечатки во Внешних Сферах, что может вызвать нездоровое внимание со стороны тамошних обитателей… Кроули начал с изучения блиц-портов. Все современные внепространственные коридоры работают по его теоретическим выкладкам — вы знали бы это, если бы не прогуливали историю колдовства… Так вот: я в то время работал со сложными эфирными моделями. И обнаружил… несоответствия. Некоторые базовые структуры вели себя… странно. Что-то меняло их, вмешивалось в мироздание на самом фундаментальном уровне. Дальше — еще хуже. Я начал замечать расхождения в результатах экспериментов с основными слоями. Это означало, как вы понимаете, нарушения в причинно-следственных связях. У меня чуть ум за разум не зашел. Хорошо, что Моргана — она мало кому доверяла после своего тесного общения с руководством Старой церкви — сообщила мне об экспериментах Кроули.

Артур немного помолчал; на лбу призрака залегла глубокая складка.

— Очень скоро опасения Морганы подтвердились. Кроули, мать его, перемещался во времени. Недалеко — секунды в прошлое, минуты в будущее. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы пошатнуть сами основы мироздания.

— И… что тогда? — Лицо следователя было бледным, как мелованная бумага.

— Между нами состоялся разговор. — Артур невесело усмехнулся. — Кроули уверил меня, что все в порядке, что он прекрасно понимает всю опасность этих экспериментов, что он проводит их только для корректировки своих вычислений и что с перемещениями по Линии закончено. Я поверил ему — в конце концов, он был просто жадным до знаний невротиком. Но установил за Кроули постоянное наблюдение. Через подконтрольных мне Других — чтобы он ничего не заметил и не заподозрил.

— И…

— Некоторое время все было тихо-мирно. Кроули с головой ушел в математику и занимался только теорией. Это продолжалось почти полгода, а потом…

— Он принялся за старое.

— Да, Фигаро. Он принялся за старое. Пять минут в прошлое. Час в будущее. Однажды я скопировал все его бумаги и провел над ними бессонную неделю — отвлекался только на чай и сортир. Не скажу, что разобрался в записях этого психопата, но главное я понял: Кроули может создать временной парадокс. Это могло закончиться… Впрочем, лучше вам о таком не знать — спать спокойнее будете.

— Вы его… устранили?

— Я засунул в одно из его устройств бракованную пирамидку-концентратор. Взрыв уничтожил его лабораторию, лес в радиусе трех верст вокруг нее и проделал в земле небольшой кратер. Кроули погиб — я лично регистрировал эфирное затухание. Его аура разлетелась, его душа отправилась за поток горнего Эфира.

— Но если он мог перемещаться во времени…

— Фигаро, вы меня не за того принимаете. Я параноик. И первым делом мы с Морганой ломанулись в Белую Башню. Мы внесли коррективы в Общее поле — самый базовый, самый фундаментальный уровень. Мы… выключили темпоральное колдовство. Запретили его. Вычеркнули из реальности. Так что даже если Кроули и отправился в прошлое или будущее — а это, кстати, не так, прибор, который взорвался, был просто регистратором искажений — он погиб. И неважно, сумел ли он достичь цели: Линия выпрямилась, любые признаки парадоксов были вычеркнуты из нее как бы задним числом… Не просите объяснить подробнее, у меня самого от этих вещей ум за разум заходит…

— Но как это связано с Конрадом?

— Сейчас, сейчас… После смерти Кроули мы собрали все его бумаги и запихнули сюда, в закрытый сектор библиотеки. Это идеальный сейф, поверьте…

— А почему просто не уничтожили?

— Фигаро, — призрак грустно улыбнулся, — Демон Квадриптиха все еще нависал над нашими головами дамокловым мечом. И тогда, и сейчас. Кто знает, может быть эти записи понадобятся и нам с вами… В общем, мы стали рыться в бумагах Кроули. И нашли кое-что… весьма пугающее. Приборы. Странные устройства, которые делали удивительные вещи. Колдовские формулы, применить которые не нашлось мужества ни у кого из нас. Но самой жуткой вещью были, конечно, часы.

— Часы?

— В своих записях Кроули называл это устройство «секундомером». Это такая маленькая штучка, похожая на брегет без стрелок. Если ее коснуться, то на ней появятся цифры — время оставшейся вам жизни.

— Это невозможно.

— Мы тоже так думали. Пока не провели несколько опытов с этой хреновиной. Она работала, Фигаро. И работала безотказно.

— Стоп! — следователь взъерошил волосы руками; на его лице явственно читалась отчаянная работа мысли. — Но это же бред! Предположим, некто Василий должен, согласно этому вашему «секундомеру», умереть через три дня. Во-первых, можно грохнуть его немедленно и тогда показания прибора — коту под хвост. Во-вторых, можно просто спасти его от смерти через три дня. Запереть в крохотной подземной камере, заключить в кокон поддержания… — Фигаро внезапно осекся; его лицо не выражало ничего, кроме ужаса.

— Теперь вы поняли? — голос Артура стал тихим; он почти шептал. — Поняли, почему я сразу же вспомнил о Кроули и его опытах? Да, мы пытались спасти тех, кому, согласно показаниям «секундомера» оставались считанные дни. И потерпели неудачу. Если кому-то должен упасть на голову кирпич, а мы его перехватим, то этого кого-то чуть позже задавит паровая повозка. Остановим повозку — утонет в реке. Выловим из реки — подавится пельменем. А если, как вы говорите, запихнем такого человека в кокон поддержки, то он просто умрет без видимой причины. Разлет ауры и остановка сердца. Тут замешаны принципы куда более глубокие, чем при темпоральном перемещении. Здесь действует нечто фундаментальное, какое-то правило Вселенной, которого мы не можем понять… А, да, кстати: грохнуть, как вы изволили выразиться, не выходит тоже. Яды обращаются в воду, шаровые молнии гаснут на подлете, револьверы дают осечки…

— Что за чушь! Если то, о чем вы говорите, правда, то такое должно происходить сплошь и рядом! Вот выстрелил я, скажем, в преступника, а тому жить еще пять лет. И расплавилась моя пуля на подлете…

— Нет, — покачал головой Артур, — тут все дело именно в знании. В присутствии наблюдателя. Понимаете, иметь точную информацию о будущем — уже предпосылка к парадоксу. Сам Кроули объяснял это так: Вселенная изменяет себя, дабы парадокса не допустить. Колдовство, кстати, работает похожим образом, хоть и не настолько… Впрочем, это неважно, — оборвал призрак сам себя, — дело в другом. Эти смерти, о которых я рассказываю…

— Да, — медленно произнес следователь, — да… Это очень похоже на то, что я видел там, на холме… Сперва обвал, потом молния с ясного неба, а потом — конец… — Он яростно потер виски. — Но, Артур, это же все равно бред! Ну, хорошо, допустим, кто-то свистнул эти ваши «часы». И попытался спасти Конрада, написав анонимное письмо Пфую, в надежде что опытный колдун сумеет что-то сделать… как-то предотвратить смерть студента. Предположим. Но как тогда быть с остальными смертями?

— Верно, это чушь. — Призрак резко тряхнул головой. — К тому же еще по пути сюда я подал запрос в Белую Башню. Часики на месте, лежат себе тихо-мирно в кунсткамере Морганы.

— Но таких «часиков» могло быть и несколько, верно?

— Да, их могло быть несколько, — сегодня Артур был явно не в настроении спорить. — Однако даже если… Фигаро! Фигаро, смотрите!

…Перед Артуром лежала пухлая папка битком набитая бумагами: какие-то схемы, диаграммы, заметки, явно сделанные второпях на полях тетрадных листов рассыпающихся в прах от времени (не спасали даже защитные чары). Один из таких клочков бумаги левитировал перед старым колдуном на уровне глаз. А на нем…

Набросок тушью: висящий над многогранным постаментом шар, утыканный длинными иглами.

«Исполнитель Желаний».

…Трясущимися пальцами следователь осторожно взял из воздуха бумажку с рисунком и поднес к глазам. Призрак не препятствовал, хотя бумага сыпалась мелкой крошкой, грозя развалиться буквально у Фигаро в пальцах.

— Что… Что здесь написано? Я не знаю этого языка…

— Это один из внутренних шифров Квадриптиха. «…день пятый — эксперимент удачен, необходимые данные получены. Проблема аккумуляции не решена; проблема регулирования мощности решена частично. Подопытный в порядке, видимых изменений в ауре нет. Попытки с животными до сих пор безрезультатны, подопытные без способностей к колдовству тоже реагируют плохо. Нужен материал. Проблема первая: термический коллапс (нужны материалы сохраняющие сверхпроводимость при обычных температурах). Проблема вторая: рассеивание заряда. Нужно постоянное… Все, дальше запись обрывается.

— Как быстро мы сможем попасть в комнату к «Исполнителю»? — Фигаро нервно облизал губы.

— Прямых портов в те места нет. Бегом к шорт-треккеру! Живо! — Артур отшвырнул папку с бумагами в сторону. — Я тут уже почти все скопировал, а вынести бумаги из Красного сектора библиотеки все равно нельзя…

…Коридор. Двери. Еще коридор. Мимо мелькают стеллажи с книгами, луч света следит за ними словно прожектор с невидимой вышки. Запах старой бумаги — такой бывает только в архивах и библиотеках.

— Артур!

— Что?

— Получается… Получается, это, все-таки, Кроули?

— По всему выходит, что так. — Призрак сразу поскучнел. Я бы назвал это невозможным, но, похоже, прохвост как-то выкрутился… Сам Кроули не силен — я сотру его в порошок одной левой. Но его необычные знания меня, надо сказать, тревожат.

— …Но если он путешествует во времени…

— Нет, Фигаро, нет! Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Но — нет. Он не может уберечься от опасности переместившись в прошлое и сбросив на нас с балкона рояль.

— Почему?

— Потому что это отменит события будущего. Это, как раз, и есть парадокс: вы отправляетесь в прошлое чтобы предотвратить убийство жены, но если вы его предотвратите, то исчезнет предпосылка к перемещению в прошлое, потому что нечего будет предотвращать, поэтому вы никуда не перемещаетесь, и вашу жену убивают, поэтому вы… Короче, смысл вы, думаю, поняли.

— Сумасшествие какое-то…

— А то! Поэтому-то мы и расправились с темпоральным колдовством раз и навсегда!.. Стойте! Не так быстро! Сюда, сюда, к столу…

— Но он же был здесь…

Следователь, рассеяно потирая лоб, широко открытыми глазами смотрел на многогранную деревянную стойку, похожую на вбитый в пол карандаш-переросток. На ее поверхности уже успела собраться пыль. Черные зеркала стен смотрели на них холодно и хмуро, издевательски кривя лица поздних гостей.

Шипастый серебристый шар — «Исполнитель желаний» — пропал.

— Но он же… Вы же сами видели, Артур… Он был здесь. Это не было иллюзией.

— Да. — Веко правого глаза призрака слегка подрагивало. — Был. На этом самом месте. На. Этом. Самом. Мать его. Месте!! — внезапно заорал старый колдун. — На этом самом месте!! На этом самом!!!

…С пальцев Артура сорвался пучок голубых молний. Фигаро едва успел пригнуться — стекло стен, в том месте, где его касались шнуры ослепительного света, разлеталось яростно шипящими брызгами.

Призрак взмахнул рукой, и одна из стен с грохотом вмялась, точно в нее на полной скорости въехал грузовой локомотив. Взмахнул другой — рукава халата закатились почти до плеч — и стойка посреди комнаты взорвалась.

Следователь, к этому времени, впрочем, уже успел выскочить из комнаты. Отходя от двери, за которой раньше покоился «Исполнитель желаний» и, закуривая тонкую папироску, он подумал, что впервые видит Артура в подобном состоянии. Старый склочник, должно быть, здорово расстроился и Фигаро счел, что самым благоразумным будет оставить его ненадолго в одиночестве.

…Минут через пять, когда стены, наконец, перестали сотрясаться, Фигаро, аккуратно потушив окурок об одну из статуй (каменные глыбы в виде песочных часов не казались ему сколь-нибудь ценными даже с эстетической точки зрения), осторожно заглянул в комнату.

Комнаты больше не существовало. За развороченной аркой двери теперь было нечто, напоминавшее ствол шахты в которой взорвался… нет, даже не газ, а что-то вроде алхимической бомбы. Ошлакованная пещера, со стен которой потоками стекало жидкое стекло, задымленная и изуродованная страшными колдовскими ударами — вот во что превратились покои «Исполнителя желаний».

Сам Артур с непроницаемым выражением лица висел в центре всего этого хаоса и насвистывал себе под нос какую-то мелодию. Заметив следователя он, как ни в чем не бывало, улыбнулся и сказал:

— Моргана как-то сказала, что бить посуду глупо, однако полезно для быстрейшего восстановления душевного равновесия. В этом старушка, надо признать, была права…Но каков пострел, черти б его взяли!

— Что вас так расстроило? — Фигаро, качая головой, с интересом осматривал то, что осталось от комнаты, оценивая масштаб разрушений с профессиональной точки зрения; было видно, что следователь с трудом скрывает восхищение.

— Что? Да то, что у нас из-под носа увели последнюю — а, возможно, и единственную — значимую улику. Вот как теперь прикажете искать Кроули?

— Значит, мы сошлись на том, что это таки Кроули? — Фигаро хмыкнул. — Это ваш окончательный вердикт?

— Ну, подумайте сами: у кого есть доступ к защитным системам Академии на таком уровне? В чьих бумагах мы нашли чертеж? Кто занимался исследованиями в области Времени — а у меня нет ни малейших сомнений, что смерть Конрада имеет к ним самое прямое отношение?

— Да, но как он действует? Откуда? Где тогда сам Кроули? И в чем смысл этих манипуляций? Какая ему выгода от смертей студентов? И откуда такая периодичность: тридцатилетние пики смертности? Что вообще все это значит?

— Вот этого я, если честно, не понимаю, — признался Артур. — Думаю, ответы на некоторые из ваших вопросов мы смогли бы получить, покопайся я пару часов в этом долбанном «Исполнителе», но его, как видите, нет дома.

— А можно как-нибудь узнать, покидал ли артефакт Академию?

— Нельзя. Нужно специально вешать на него «маячок». Думайте дальше.

— А если… хм… если вы… ну, залезете в головы студентов? Выясним, на скольких из них висит заклятье «типуна» с доступом к «Исполнителю», найдем того, кто начал всю эту цепочку…

— …и наверняка найдем у него в голове фальшивые воспоминания. Кроули никогда не был идиотом… Но сама по себе идея неплоха. Чувствуется, что вы действительно шевелите мозгами, а не просто делаете вид.

Фигаро сел на пол, прислонился к стене и задумался. Вокруг поскрипывала Академия: гудели в коридорах сквозняки, щелкали, остывая, раскаленные колдовством Артура стены, шуршали под паркетом вездесущие мыши, у которых были свои потайные ходы в местную столовую. Никакой тишины; эти стены никогда не спали.

— Тут ведь какая штука, Артур: пойми мотив и найдешь преступника. Но я все равно не понимаю, кому выгодны все эти смерти. Какая польза от гибели Конрада? И кому? — Следователь беспомощно развел руками.

— Найти орудие убийства тоже не мешало бы, — призрак поцокал языком. — Ума не приложу, как именно убили всех этих студентов. И можно ли вообще считать это убийством. Не собирал же Кроули в Академии учеников, которым осталось жить всего ничего…

— Да, причем каждые тридцать лет все повторяется.

— Не совсем. — Артур нахмурился. — Помните, что говорил ваш начальник? О прошлых происшествиях? В этом году трупов много как никогда… Мы спугнули Кроули, Фигаро. И я пока не знаю, хорошо это или плохо.

— Странно. — Следователь прикусил губу. — Это тот редкий случай, когда я вообще не вижу в происходящем логики. Посудите сами: где-то в Академии вот уже несколько столетий скрывается древний колдун…

— А почему именно в Академии?

— А где же еще? Вряд ли господин Кроули живет в гостинице. Если он — бывший член ректората, то тут ему, в буквальном смысле слова, помогают сами стены. К тому же вы сами говорили: миллионы кабинетов, тысячи верст коридоров. Да здесь можно без труда спрятать полк солдат!

— Полк? — Призрак усмехнулся в усы. — Да вся армия Королевства затеряется в этих залах, точно иголка в океане… Но продолжайте, прошу вас.

— Да… И вот каждые тридцать лет этот колдун делает… что-то. Нечто такое, после чего остается несколько трупов. Потом он опять исчезает на тридцать лет и это повторяется уже очень долго…

— Мне вспомнилась одна книга, — встрял призрак, — которую я когда-то прочел. Там один ученый собрал машину времени… Ну, такой… э-э-э… колдовской прибор. Но он сработал не так как надо и каждый день, ровно в полночь, этого ученого переносило в будущее на десять лет. Драматическая книженция, кстати.

— Я понимаю, к чему вы клоните. — Фигаро задумчиво потер нос. — Но ведь вы сами сказали: путешествовать во времени нельзя.

— Да, — согласился призрак, — нельзя. Точнее, невозможно — мы полностью заблокировали Линию.

— Хорошо. — Голос следователя слегка дрожал. — Очень хорошо. А теперь скажите мне: если Кроули — предположим, что это действительно он — не перемещается во времени, то сколько ему сейчас лет?

— Э-э-э… — глаза Артура расширились от удивления, — э-э-э… Признаться…

— Этот вопрос не приходил вам в голову, так? Потому что вы сами живете уже черт знает сколько. Вы разучились мыслить в рамках временных категорий, присущих простым людям.

— Да. — Призрак дернул себя за бороду и покачал головой, — да, вы правы… Честно говоря, вы даже меня умеете удивить, Фигаро… Если допустить что Кроули до сих пор жив, то ему сейчас должно быть лет шестьсот.

— …что автоматически поднимает следующий вопрос: как вообще кто-либо может прожить столько? Это ваш бывший коллега, Артур. У вас есть теории?

— Давайте, для начала, пробежимся по всем известным способам продления жизни. — Взгляд Артура стал хищным и злым; следователь уже знал, что это значит: старый колдун думал. — Алхимия, омолаживающее колдовство — к черту. Максимум, до двухсот лет, не больше. Помощь Других — лет триста. Потом едет крыша, причем гарантировано. Помощь сильных Других — тут уже возможны варианты. Колдун, выпросивший у демона вечную жизнь, вполне мог бы скрываться в стенах Академии от выплат по долгам, вполне… Но это бред, Фигаро. Студентов убивали не Другие. Здесь это невозможно.

— Но если эти смерти — жертва, которую…

— Нет! В таком случае, ауры студентов были бы поглощены. А это не так. Они просто… ну, умерли. Едем дальше: можно впадать в алхимический анабиоз. Типа, в спячку. Лет десять спишь, потом пару месяцев бодрствуешь. Не наш случай — Кроули к этому времени уже стал бы дряхлой мумией, у которой изо всех дыр текут алхимические декокты. Хотя если ты умеешь управлять временем, то можно, наверное, как-то… сжать его. Я имею в виду, создать нечто вроде «темпорального морозильника» и проводить в нем годы и годы… Но, опять-таки — зачем?

— Зачем? — эхом отозвался следователь, — зачем?.. Вопрос мотива, Артур. Это самый важный вопрос в этом деле…

Он зажмурился и вспомнил: Конрад подходит к серебряной сфере, касается одного из длинных, похожих на гвозди шипов, и «Исполнитель желаний» замирает, словно в ожидании…

«Сто золотых империалов!»

Легкий звон. Золотые монеты на ладони Конрада. И безоглядная радость в его глазах — чудо!

Чудо, да.

Чертеж «Исполнителя» был найден Артуром в бумагах Уильяма Кроули, колдуна изучавшего Время. И, судя по его обрывочным записям, Кроули вложил в это устройство немало времени и сил.

Но для чего? Чтобы создать машинку клепающую деньги из воздуха? Что за бред?

«…взамен ничего не требует, не бойся. Я у него уже раз десять просил…»

И тут, наконец, до него дошло.

— Артур… Артур, я, кажется, все понял…

— Спокойно, Фигаро, — встревожился призрак, — спокойно! — На вас лица нет! И пульс как перед инфарктом. Успокойтесь, расслабьтесь, не переживайте так. Что вы поняли?

— Я понял. — Следователь из последних сил рванул воротник, отрывая пуговицу — дышать сразу стало легче. — Я понял, как Кроули смог прожить столько лет. Потому что я, кажется, знаю, чем был этот проклятый «Исполнитель». Что он забирал у студентов в обмен на золото.

Артур открыл рот и снова его закрыл. Его глаза сузились, превратившись в холодные темные щелочки.

— Устами младенца… — прошептал призрак, облизывая тонкие губы. — Возвращаемся, Фигаро. Здесь больше делать нечего.

— Фигаро! К вам посетитель!

— В такой час? Кто это?

— Эта девушка. Ну, Шэн.

— …

— Фигаро?

— Она не слышит нас?

— Нет, конечно. Защита…

— Тогда меня нет дома.

— Вы, кстати, ей нравитесь, Фигаро. Вы в курсе?

— Да. Артур, можно чуть больше света на стол?.. Спасибо.

— И что вы собираетесь делать?

— Артур, я не студент Академии. Я следователь ДДД. Мне, без малого, пятьдесят. Что я могу сделать? Через месяц я стану тем, кем был до всей этой эпопеи: немолодым чиновником с лысиной, животиком и занудным характером.

— Вы могли бы… Ну… Воспользоваться моментом и хорошо провести время… Ну, ну, не смотрите на меня так. Я шучу… Но, все же, что вам мешает…

— Знаете, когда Качка изменил мое тело, я поначалу подумал, что он что-то повредил у меня в голове. Весь мир казался… ярким. Сочным. Счастье било через край, весна, заповедные дали, все такое… А потом я понял: это просто молодая кровь вновь играет в венах. Фальшивая молодость. И мне вдруг так захотелось чтобы это продолжалось без конца… Так, что… Я был готов все отдать за новые двадцать лет.

— … Фигаро, есть одна древняя легенда: в далеких горах на востоке бьет из земли фонтан вечной молодости. Тот кто выпьет из него, станет вновь молодым и вернет свою утерянную юность…

— Красивая легенда…

— Погодите, я не закончил… Так вот: в стародавние времена глоток воды из этого фонтана был самой страшной карой. К нему приговаривали, Фигаро. И это было хуже смерти, потому что как только человек понимал, что можно длить и длить свою жизнь без конца, в его душе что-то ломалось, и он готов был пойти на все, дабы получить еще глоток колдовской воды. На все что угодно.

— Вы хотите сказать, что вечная жизнь это плохо? Вы?

— Нет, Фигаро. Вечная жизнь это просто вечная жизнь. Спросите меня о ее плюсах и минусах лет, эдак, через миллион. Но жизнь взаймы или, что еще хуже, жизнь краденая уродует человека. Никто никогда не слышал о счастливых вампирах… Так что у вас там получилось?

— Пока ничего. Думаю. Но я бы начал проверку среди первых курсов. Узнал бы кому известно о «Исполнителе желаний» и пошел бы дальше по цепочке…

— А почему первых курсов?.. Хотя да, понятно… Съешьте хоть бутерброд, что ли. С утра ни крошки во рту.

— Не хочу бутерброд. Хочу яичницу с беконом.

— Так закажите.

— … и две сосиски в тесте. И шашлыка пару шампуров. И пива. Темного, холодного. Желательно устричного стаута.

— Губа не дура!

— А вы как думали… Так вот, вернемся к нашим преподавателям. Допустим, Кроули…

…Полуденное солнце потоком вливалось в окно кабинета и в его лучах комиссар Пфуй казался огромной черной статуей, неподвижно замершей у подоконника. Сходство дополняла смертельная бледность — последствие недавней контузии.

— Я только что имел весьма неприятный разговор с начальством, — сказал, наконец, Пфуй. — Академию не закроют, но с этого дня здесь будет дежурить ударный отряд Ордена Строго Призрения. В полном составе, мать его. Не люблю этих парней — дуболомы как есть. Поэтому я принял решение усилить их своей личной группой быстрого реагирования. Ребята проверенные и опытные. Вот только не знаю, помогут ли они…

— Вы не думаете, — Фигаро скептически поджал губы, — что вся эта суета скорее, спугнет виновного в смерти Конрада?

— Да, — комиссар кивнул, — конечно. Но никакой другой вариант не устроил бы ни шефа, ни королевские спецслужбы. Или круглосуточная охрана, или работа Академии будет приостановлена. Что, в свою очередь, означает, что ОСП перевернет здесь все вверх дном, подпишет заключение о безопасности и откроет Академию заново. Что так, что эдак — один черт. Пусть хоть студенты учатся.

Помолчали. Следователь, умостившийся на мягком диванчике у стены, задумчиво откусил кусок черничного пирога и запил кофе (секретарша Пфуя готовила прямо-таки божественный кофе, зерна для которого доставляли комиссару из какого-то жутко секретного места).

— Комиссар, — сказал, дожевав, Фигаро, — зачем вы «блицнули» меня из вагона? Никак не могу понять смысл этой процедуры.

— Конспирация. — Пфуй криво усмехнулся. — Это был не просто блиц, а обменный блиц. Знаешь, наверное: переместить что-то через внепространственный коридор можно гораздо боле безопасным способом — произвести обмен массами.

— Так на приемной платформе, куда я прибыл…

— …находился мой человек. Нас приехало трое, и вагон мы должны были покинуть тоже втроем. А блиц — мало ли, что мы там перемещали… Но, самое главное, я хотел снять с тебя возможные заклятья-«маячки». Блиц убирает их начисто, если ты не в курсе.

— Я в курсе… Но вся эта эпопея с превращением меня в студента Академии… Чего вы надеялись добиться? Только честно?

— Чего? — Пфуй как-то странно посмотрел на следователя. — Я знаю тебя не первый год, Фигаро. У тебя есть удивительная способность: вокруг тебя вечно что-то происходит. Ты умеешь приводить события в движение, зачастую, сам того не желая.

— Да, — кивнул следователь, думая о намертво впаянном в свою кровь Договоре Квадриптиха, — Да, есть такое. Но результат…

— Фигаро, подумай сам: мы впервые добились какой-то реакции. Вспомни письмо. Ну, эту анонимку. Мы впервые увидели, как гибнут студенты. Как это происходит. Жуткое, совершенно невероятное дело… Целеста до сих пор не вылезает из лаборатории — работает с данными, что нам удалось собрать. Это нечто необычное, Фигаро. Какое-то невероятное, новое колдовство. Мы…

Дверь открылась, и в кабинет без стука вошел Савелий Качка. Сегодня колдун был начисто лишен своеобычной веселости: хмурый взгляд, плотно сжатые губы, глубокая горизонтальная морщина на лбу. На Качке была тяжелая роба Ударного отряда; на широком поясе крепился целый арсенал «волшебных палочек» — концентраторов.

— Все готово, Андреа. — Качка коротко мотнул головой. — Наши люди на местах.

— Отлично. — Комиссар удовлетворенно кивнул. — Подчиняешься только мне… и вот ему. — Он ткнул пальцем в Фигаро, который чуть не подавился куском пирога. — Все приказы ОСП можешь игнорировать. Под мою ответственность… Да, Фигаро, ты можешь пока идти. Не знаю даже, какие пары сегодня будут — все преподаватели без алиби сейчас на дознании. А мне опять к начальству с отчетом… Ох и выскажу я сегодня шефу все, что о нем думаю… Ох и выскажу…

Академия огромна. Да, большая часть ее коридоров не исследована (и неизвестно, случится ли это когда-либо; еще Восьмой ректор, знаменитый Рено Карр, окончательно задолбавшись терять в ее лабиринтах исследовательские экспедиции, подписал известный Приказ № 210, запрещающий подобные вылазки), однако даже та часть, которая благополучно используется к настоящему времени, являет собою прелюбопытнейший сборник историко-архитектурных экспонатов. Алый зал, в котором заступал в правление Третий Квадриптих, Комната Двенадцати Колонн, где знаменитый сержант Кувалда в одиночку одолел боевой отряд столичной Инквизиции без единого заклятья, одним лишь черенком от лопаты, Кунсткамера, в которой выставлены уморительные поделки выпускников-метафизиков (говорят, даже легендарная Невидимая Шляпа хранится где-то здесь, просто найти ее бывает тяжеловато), Зал Копий…

Но, конечно, самая драматическая судьба — у столовой.

Когда Академия только начинала свою работу, никакой столовой в ней не было вообще. Студенты питались в маленьком флигеле во дворе (от которого, к настоящему времени, остались лишь фрагменты фундамента), а преподаватели — где попало. Когда, в конце концов, зам. ректора, господин Флауэрс, случайно развоплотил себе левую ногу (его бутерброд с анчоусами лежал на столе плохо протертом после алхимических опытов), была открыта столовая для персонала — маленькая комнатушка, в которой профессура могла спокойно предаться чревоугодию. Еще через год в столовую притащили полевую кухню, затем помещение увеличили, снеся пару стен, еще через четыре года там уже работало трио поваров из Лютеции, но лишь сто лет спустя, при ректоре Гиле Александре, столовую, наконец, открыли для студентов. И с этого момента спокойная жизнь для преподавательского состава закончилась.

Чаще всего столовую взрывали. Это не было совсем уж большой проблемой; в конце концов, Академия умела себя восстанавливать. Но, почему-то, алхимические взрывпакеты чаще всего оказывались именно в содержимом кухонных кастрюль. Что интересно, виновные так и не были найдены.

Историческая дуэль Квадриги Буйного и ЛеФевра Аттанэ тоже произошла в столовой. Оба магистра, изрядно нагрузившись, устроили колдовской поединок длившийся пять часов, в результате которого зал для приема пищи был полностью уничтожен, а колдуны открыли Закон Квадриги-ЛеФевра, принцип, сделавший возможным зачарование предметов на длительные сроки. На радостях магистры решили добавить, после чего опять подрались, выясняя, кто же, все-таки, автор нового закона метафизики. К счастью, оба к тому времени уже страдали от эфирного истощения, поэтому драка свелась к банальному мордобою, закончившемуся окончательным перемирием и совместной научной работой.

Именно здесь, среди кастрюль и сковородок рождались гениальные идеи, исторические заговоры, великие изобретения и новые блюда, способные поставить на уши даже гурманов Белой Башни. Именно здесь Моргана Грозная, будучи на тот момент простой студенткой кафедры метафизики Кариной Востриковой, подкидывая монетку выбросила «решку» тысячу сто двадцать три раза подряд, после чего слегка тронулась умом и уехала на Дальнюю Хлябь изучать эфирные флуктуации (ее труд «Метафизика Случая» и стал, в конечном итоге, поводом для приглашения Карины в Квадриптих).

А сама столовая мало изменилась за прошедшие столетия: длинное просторное помещение с низкими потолками и обоями в коричневую клетку на бежевом фоне, потертый паркет, ряды одинаковых белых столов и стульев, окошечко выдачи и пыльные плафоны-раковины под потолком. Ничего лишнего, никаких дополнительных украшений. И триста сорок блюд, достойных украсить королевский стол.

— …что-то неважно они выглядят, — буркнула Шэн, рассеяно ковыряя вилкой омлет по лютециански. — Преподы, я имею в виду.

Она чуть повернулась, покосившись на стол у стены, за которым сидели трое: Артемий Пакля, Марина Меримайнд и Нерон Фрикассо. «Историчка» выглядела очень расстроенной; ее волосы были уложены кое-как, напоминая воронье гнездо, а глаза воспалены, словно она только что крепко нюхнула «голубой пыли».

— Они только что с дознания, — граф Сильвер-Понч откусил кусок котлеты и принялся без аппетита жевать. — Чего им веселиться? Студент умер. Найти бы того, кто это сделал с Конрадом и… — он с размаху ударил кулаком по столу. — Я бы эту скотину…

— Это несчастный случай. Ты же слышал. — Таккер без выражения посмотрел на трио преподавателей и чуть слышно выругался. — Шестой подряд.

— А что, нет? — Шэн подняла брови. — Если бы это было… ну, убийство… Академию бы, наверно, закрыли до выяснения, так?

— Никто ничего закрывать не будет. — Таккер скривился. — Потому как стратегический объект… Ты ешь, Фигаро, ешь. Этот антрекот «Дымная дорога» — шикарная вещь… Вон, гляди: Фрикассо тоже его взял…

Следователь переключил внимание на преподавателей. До их стола было меньше десяти шагов, поэтому голоса магистров были слышны очень хорошо.

— …под подписку. — Нерон Фрикассо нервно крутил вилку в тонких пальцах. — А, может быть, и вообще под круглосуточным наблюдением. Серьезное же дело.

— Во времена моей молодости, — Марина Меримайнд шмыгнула носом, — этим бы уже занимался Специальный корпус. А Академию бы закрыли. Временно, конечно.

— Ха! — Пакля махнул рукой, — держи карман шире! Это разве что Фунтик с Тузиком бумагу подмахнут. А пока что будем сидеть тут под присмотром ОСП. Вон они, кстати, легки на помине.

И точно: шагах в тридцати, у длинного окна, за которым покачивались на ветру ветви разлапистых елей, сидело трое господ в штатском. ОСП-шники если макароны с болоньезе, пили квас и тихонько шушукались.

— Орден, — тихо сказал Пончик. — Как пить дать, Орден. Видите, нашивки на рукавах? Ударный отряд. Ничего себе.

— А ты как думал. — Таккер вздохнул. — Препода у нас, конечно, хороши, но в реальном бою давно не были. Вон тот же Фрикассо — ему кроме как метафизику преподавать да речи на Новый год толкать ничего и не надо. А Меримайнд так и вообще… Не-е-е, хорошо, что сюда ОСП-шников нагнали. Спокойнее.

— Да что ты говоришь. — Пончик нервно дернул плечами. — А я вот сижу и думаю: а, может, к черту это все? Напьюсь сегодня в кабаке, пусть мне ногу сломают. Буду лежать себе дома, почитывать книжечки и посмеиваться над дурачками, что остались в Академии…

— Неплохая, кстати, идея. — Фигаро кивнул. — Кроме шуток. Айда в кабак вместе. А Шэн устроим… ну, скажем, отравление селедкой.

— Да ты видел здешнюю селедку? Это ж норвежская семга! Белуга! Осетр! Хрен ты ей отравишься…

— … и все-таки, коллеги, прошу заметить, что допрашивали нас на Лубянке-Два. О-о-чень серьезные ребята подключились, зуб даю. Может, комиссар что-то и знает, просто виду не подает…

— Фигаро! Фигаро, ты куда?

— В туалет. — Следователь натужно улыбнулся. — Что-то мне твоя семга боком выходит… Погоди, вот вернусь и обсудим планы на вечер…

…Фигаро изо всех сил пытался контролировать мышцы, дабы буря, что бушевала в его голове, никак не отразилась на лице.

Он лишь надеялся, что у него получается достаточно хорошо.

…В кабинете комиссара Пфуя был только Савелий Качка. Магистр сидел в кресле комиссара и, хмурясь, пялился в монокуляр дальней связи.

— Да, Фигаро? Что случилось? — Качка как-то умудрился выразить удивление одним глазом, второй все так же был скрыт линзой прибора.

— А где комиссар? — Сердце следователя бешено колотилось.

— У начальства… Да что это с вами? На вас лица нет!

— Господин Качка! — Фигаро перевел дух, — Комиссар сказал, что вы выполняете мои распоряжения, так? У меня вопрос: сделаете ли вы по моей просьбе… очень странную и, возможно, очень опасную вещь?

— Да. — Теперь Качка уставился на следователя в оба глаза. — Да, сделаю. Я в вашем подчинении. Но о чем идет речь?

— Ваши люди смогут взять под стражу колдуна уровня магистра? Скорее всего, искушенного в боевом колдовстве?

— Каждый из них сможет. А с моей помощью — хоть самого Целесту.

— Тогда слушайте. Прямо сейчас…

…Фигаро говорил минуты три. За это время на лице Качки не дрогнул ни один мускул. Он просто выслушал, хмыкнул и коротко кивнул.

— Я все сделаю, Фигаро. Но понимаете ли вы, что вам придется потом отчитываться перед комиссаром? А, скорее всего, и перед королевскими службами?

— Отдаю.

— Тогда вперед. — Качка встал из-за стола и отключил монокуляр. — Возьму с собой парочку ребят — для верности. А то наслышан я о вас…

За пять минут до разговора в кабинете комиссара Пфуя

— …Артур! Артур!

— Я здесь. Не орите так. Что случилось?

— Артур, у меня просьба. Это срочно. Вы помните, как выглядел «секундомер» Кроули?

— У меня даже фото есть. А в чем дело?

— Сможете сделать такой же? Я имею в виду, копию? Не рабочую, понятное дело, а просто очень похожую.

— …

— Артур!

— Могу сделать идеальную копию.

— Как быстро?

— В течение минуты. Но зачем вам это нужно?!

— Я идиот, Артур. Я круглый идиот. Смотрите: мне нужно не привлекая внимания, проникать в Академию каждые тридцать лет. Система охраны меня знает — я бывший член ректората и Квадриптиха. Но меня не знают люди. Люди, понимаете, Артур? Преподаватели, работники столовой, студенты. И, тем не менее, меня это, почему-то, не волнует. Так кто я?

— Невидимка?

— Нет, Артур, нет. Зачем такие сложности? Мне ведь еще нужно запустить слух о моем «Исполнителе Желаний», причем так, чтобы не вызвать подозрения. А потом ходить, контролировать, наблюдать… Нет, я не невидимка. Я вообще не буду прятаться, понимаете? Ведь я…

— О, дьявол!..

…Войдя в столовую Фигаро махнул рукой сидящим за столом приятелям и вальяжной походочкой направился к окошку для выдачи блюд. Шаг. Еще шаг.

«Один. Два. Три…» — считал он. В голове билась, гудела от напряжения кровь.

— Фигаро! — крикнул Пончик, — селедку не бери!

Кто-то рассмеялся, должно быть, Шэн.

«Восемь. Девять…»

— Всем оставаться на своих местах! — голос Качки прогремел как пушечный выстрел. Следователь и не подозревал, что этот низенький толстячок способен реветь как иерихонская труба. Качка, как оказалось, был личностью весьма многогранной.

Фигаро обернулся. Качка стоял в дверях; чуть спереди, по обе стороны от него, возвышались двое рослых мужиков в боевых робах. С их плотно сжатых кулаков то и дело слетали искры — люди магистра уже подготовили атакующие заклятья.

ОСП-шники за столом напряглись, и Качка подал им едва заметный условный знак: «будь на подхвате». Следователь увидел, как один из боевиков Ордена чуть склонил голову — они все поняли.

Преподаватели и студенты просто таращились на Качку как на внезапно выросший посреди столовой кактус. Но магистр не обращал на них внимания. Он сунул руку за пазуху и достал небольшую — чуть больше ладони — коробочку, из которой аккуратно извлек нечто, отдаленно напоминающее часы на длинной цепочке.

Больше всего эта штуковина напоминала брегет-переросток: большой, слегка выпуклый циферблат, головка завода, блестящая серебряная крышка. Но сходство на этом заканчивалось: корпус был сплошь утыкан хитрыми переключателями и пружинками, а на циферблате не было стрелок.

«Секундомер» не был иллюзией. Артур трансформировал в него старый портсигар следователя, придав материи форму по имевшемуся у него шаблону. Этот момент был важен: иллюзию убийца мог учуять.

…Десятки пар глаз смотрели на устройство в руке магистра. Глаз удивленных, озадаченных, непонимающих.

Но были еще одни глаза, глаза в которых изумление почти полностью скрывалось за чистой, высшей пробы ненавистью.

— …как вы поняли, Фигаро? Как вы поняли, что это он?

— Пока что это не более чем догадка, Артур. Но Нерон Фрикассо не преподает метафизику уже лет двадцать. Он занимается квазиматематикой. К тому же единственный раз, когда его уговорили выступить с речью на новогоднем балу, был лет тридцать назад. Ничего, кстати, из этого не вышло: он перевернул графин и запутался в словах. Хотя получилось, в общем, смешно.

— Студент, Фигаро?

— Да, Артур. Студент. Просто студент. Как я, понимаете? Дерево в лесу, травинка на лугу. И никаких подозрений.

Дальнейшие события развивались очень быстро.

Таккер взмыл в воздух.

Никаких эфирных каркасов и гравитационных заклятий. Никаких сложных построений. Он просто взмыл к потолку, а в следующий момент в столовой Академии разверзся ад.

Люди Качки, похоже, не были морально готовы палить в студента боевыми заклятиями. Поэтому в Таккера полетели два «лассо» — обездвиживающее колдовство довольно высокого уровня, но безопасное для жизни.

А вот Качка был готов ко всему. Потому что с его пальцев сорвался «Ветер пустыни» — по-настоящему жуткая вещь, мгновенно выпаривающая из человеческого тела всю воду.

Вот только вокруг были стены Академии. Стены, в которые защитных заклятий вплетено больше, чем живет блох на портовой крысе.

Щиты Академии отразили колдовство Качки и его людей. А потом ударил Таккер.

Волна пламени с хлопком резанула воздух и трое ОСП-шников, которые уже начали что-то наколдовывать, рухнули на месте, тут же принявшись с воплями кататься по паркету. Защита Академии не сработала; хитрые системы, чьим главным назначением было спасать жизни, остались безучастны.

Качка даже не успел поднять руки для нового заклятья — Таккер действовал со скоростью молнии.

Волна зеленого газа — и вот магистр и оба боевика содрогаются в приступе безудержной рвоты. Веер молний, кинетик, разбивший несколько столов в мелкую крошку, огромная плазменная комета. Нечто невидимое, от чего не спасли щиты — Качка зашатался и упал, царапая горло.

…Молодой граф Сильвер-Понч отреагировал на удивление быстро: короткими перебежками от стола к столу он добежал до окошка сдачи грязной посуды и одним прыжком нырнул внутрь. Похоже, Пончик умел оставаться хладнокровным даже в подобных ситуациях. «Станет Инквизитором», пронеслось в голове у следователя, судорожно «накручивающего» боевое заклятье.

А вот Шэн повезло меньше. Одно из заклинаний Таккера — странная рябь, с визгом пронзившая воздух, зацепило своим краем девушку и она, подлетев в воздух, упала между столами, где и осталась лежать, точно тряпичная кукла, брошенная злым ребенком. Кожа Шэн на глазах наливалась нездоровой трупной синевой.

«Вопль баньши», — с ужасом понял Фигаро. «Инфразвуковой резонансный деструктор. У нее минута, максимум, две. И если здесь не окажется опытного магистра…»

Остальные студенты уже разбегались с воплями; гремели бьющиеся тарелки, грохотала опрокидываемая мебель. Таккер не обращал на них внимания. То есть — совсем. Он не целился ни в кого из студентов специально, но и не делал «поправок на ветер»: вот пульсирующая сфера рванула к Качке, по пути сбив какого-то бедолагу в синей робе третьекурсника; несчастный отлетел к стене словно кегля. А вот пучок странных искрящихся кружев чиркнул какого-то «первачка» по плечу и рука студента отвалилась будто кусок масла отрезанный раскаленным ножом. Крови не было; «кружева» мгновенно прижгли рану.

…Люди магистра уже не двигались. Сам он, лежа на полу, из последних сил пытался «набросать» заклинание — даже не атакующее, а просто фронтальную защиту.

И вдруг…

Следователь, как оказалось, совершенно забыл, что на сцене присутствуют еще несколько действующих лиц.

Артемий Пакля, Марина Меримайнд и Нерон Фрикассо ударили одновременно. Три заклятья, три невидимых эфирных волны с шипением врезались в тыловые щиты Таккера.

Ни одно из этих заклинаний следователь не смог идентифицировать. Первое с яростным шипением врезалось в щит и разлетелось клочьями экто-пыли, второе одним махом снесло половину защиты Таккера, обрушив яростно орущего колдуна на пол, а третье буквально сдуло всю плоть с его костей.

А дальше произошло страшное. Настолько страшное, что даже у Фигаро, повидавшего на своем веку немало жутких гнусностей, зашевелились волосы на затылке.

Скелет Таккера встал. Ничем не поддерживаемые, не скрепленные ни связками ни вообще какой-либо плотью кости дрожали; мокрые от крови запястья колдуна двигались, совершая множество мелких брезгливых движений. Фигаро пришло в голову сумасшедшее сравнение с очень тощим купальщиком, входящим в холодную воду и содрогающимся от озноба.

А затем плоть стала возвращаться на кости Таккера.

Именно «возвращаться» — другое слово здесь бы просто не подошло. Как будто кто-то быстро менял картинки в волшебном фонаре: раз! — и мышцы тугими канатами оплели голый остов. Раз! — и мясо облачилось в чехол розовой кожи. Раз! — и с восстановленного тела Таккера исчезли все шрамы. Самым безумным было то, что восстановилась даже его одежда: зеленый сюртук, брюки цвета бутылочного стекла и дорогой галстук-бант вышитый тонким серебряным узором.

Таккер медленно развернулся в сторону группки преподавателей, которых от изумления, похоже, разбило нечто вроде паралича.

Но тут Фигаро, наконец, завершил свое заклятье.

…Этому приему научил его Артур: довольно сложная формула, которую, к тому же, нельзя было подготовить заранее, или, на языке профессионалов, «повесить на палец». Заклинание требовало длительного «накручивания», однако оно само наводилось на цель и использовало энергию щитов противника для усиления самого себя.

«Если щиты адаптивные, — вспомнил следователь наставления старого колдуна, — то они тут же попробуют перезарядиться, отдавая при этом твоему заклятью еще больше энергии. Эфирная перегрузка обеспечена. Если не контузия, хе-хе…»

…Ослепительно сияющее «веретено» впилось в тыловую защиту Таккера и с визгом принялось прогрызать себе путь к цели. Эфир загудел от перегрузки, а в следующее мгновение фигура Таккера окуталась ярким светом. Колдун взмыл в воздух, сжался, точно еж, и со страшной скоростью рванул к стене, пробив ее насквозь и оставив после себя лишь обугленную дыру в обоях. Однако он, все же, успел шарахнуть по троице преподавателей чем-то оглушающим — магистры повалились на пол как подкошенные.

— Твою ж мать! — Артур, мгновенно материализовавшись по правую руку от следователя, — восхищенно поцокал языком. — Вот это да!.. Бежим, Фигаро, а то тут скоро будет черно от ОСП-шников.

— Нет! — заорал следователь, — я никуда не пойду! Здесь раненые! Им нужна помощь! Я должен…

Призрак схватил Фигаро за грудки и встряхнул; в руках старого колдуна было столько силы, что следователь почувствовал, как его подошвы отрываются от земли.

— Пр-р-р-рекратить истерику!! — в голосе Артура зазвенела сталь. — Вы нужны мне бодреньким и с чистой головой! Я перезагрузил защитные системы Академии. Никто из них не умрет, Фигаро. Машина знает, что делать, и никакие ваши костоправы не помогут раненым лучше. А теперь — бегом!

…Коридор. Еще коридор. Голоса впереди — Артур, выругавшись, тут же свернул в один из боковых проходов.

— Быстрее, Фигаро! Поднажмите! Вам снова восемнадцать, так что не пыхтите как загнанная лошадь!

— Их… Их точно спасут? — Следователь, тяжело дыша, прибавил ходу.

— Академия спасет. Этот подонок, оказывается, научился точечно отключать защиту. Ну и стервец… Я дурак, Фигаро. Старый дурак. Вы были правы — когда живешь так долго, мозги начинают работать иначе… Мне и в голову не пришло, что Кроули тоже становился сильнее. Он многому научился, да… Теперь этот орешек даже мне может оказаться не по зубам… Стоп! Стоп! Да остановитесь вы, наконец! Вот сюда, за запечатанную дверь…

Артур коснулся замка одной из запертых дверей с табличкой «Не входить! Закрыто по распоряжению администрации!» и та с легким скрипом открылась.

— Прошу.

Сразу за дверью начинался широкий коридор, по которому вполне могли бы проехать рядом две кареты, и еще хватило бы места для пары велосипедистов. Гладкий камень стен, тусклые алхимические лампы в простых потолочных зажимах и ни одной двери, кроме той, через которую только что прошли следователь и колдун.

Артур взмахнул рукой, и из затхлого воздуха тут же соткалась пара великолепных кресел обитых сверкающей свиной кожей. Призрак тут же уселся в одно из них (при этом между его задом и креслом остался зазор в полвершка) и жестом пригласил Фигаро последовать его примеру.

— Здесь можно спокойно поговорить. Никто сюда не сунется, а если даже и сунется, то нас все равно не увидит. Это Общий коридор; я создал его черт знает сколько лет назад. Посторонние могут попасть сюда только если я этого захочу.

Призрак задумчиво уставился куда-то в потолок и принялся рассеяно наматывать ус на палец.

— Значит, Таккер… Ученик… Да, логично: если у него есть доступ к Анне, то можно просто оформить перевод — никто даже не подумает проверять бумаги, такие мелочи уже сотни лет сваливают на Администратора. И нет никакой надобности скрываться. Целиком и полностью по Плану комиссара Пфуя, хе-хе… Вы все это время подражали убийце, Фигаро! Каково, а?!

— Отвратительно. — Следователь дернулся как от удара током. — Но теперь он сбежал. Кроули…

— Никуда он не сбежал. Я запечатал Академию. Своим личным шифром. Это здание превращено в неприступный сейф — никто не войдет и не выйдет, пока я этого не захочу… Меня забавляет другое: Кроули, похоже, даже не пытался покинуть Академию. Интересно, почему?..

— А меня, признаться, это не забавляет ни разу. — Фигаро поморщился. — Как он выжил, Артур? Как? Только не рассказывайте мне, что Академия может восстановить человеческое тело за пять секунд.

— Нет, конечно. — Призрак, наконец, отпустил многострадальный ус и теперь рассеяно зажигал в воздухе цепочки колдовских огоньков. — Это Время, Фигаро. У него в загашнике куча ворованного времени… Не представляю даже, как с ним сражаться: он и без того силен, а теперь, ко всему прочему, еще и бессмертен.

Следователь не ответил. Ему жутко хотелось курить; руки Фигаро тряслись, и усмирить эту дрожь никак не получалось. Только что он стоял в двадцати шагах от колдуна-магистра, и обрати Кроули на него чуть больше внимания, то, вполне возможно, следователь сейчас валялся бы на полу столовой обугленной головешкой.

Он пошарил по карманам: колпачок от автоматического пера, носовой платок, трубка… ага, а вот и кисет. Фигаро достал трубку, сжал губами мундштук… и вдруг заметил сложенный вчетверо клочок бумаги, вывалившийся из его кармана и упавший на каменный пол.

Следователь поднял листок, развернул его и прочел:

— Семь-сорок-двести-вверх-три-тридцать…

— Что это? — Артур поднял бровь.

— Маршрут. Дорога к «Исполнителю Желаний», будь он проклят. Это бумажку дал мне Конрад…

— А ну, дайте-ка взглянуть… М-да, ну и почерк… Потом через А-тринадцать, левый проход… ну да, ну да… Стоп. — Артур нахмурился. — Погодите-ка… Семь. Потом сорок. Потом один проход вверх…

— Что-то не так? — Фигаро озадаченно посмотрел на колдуна, но тот лишь отмахнулся, бегая взглядом по записке и загибая пальцы. — И два сюда, а потом опять вниз на один уровень… Это выходит… ну да: один-три-пять… и в следующей итерации… да то же самое! Фигаро, да это же шифр!

— Не понял. — Следователь нервно привстал в кресле и, зачем-то, огляделся по сторонам. — Какой еще шифр?

— Долбанный вы гуманитарий… Это же просто как репа: все эти цифры — чушь собачья! Они вообще не нужны. Глядите: один поворот направо. Потом пропускаешь три поворота — не важно, какие именно и в какую сторону — и поворачиваешь налево. Потом таким же макаром пропускаешь пять поворотов и сразу направо. Поднимаешься на уровень вверх на любой лестнице. И все по новой: один раз направо, пропустить три поворота — налево, пропустить пять поворотов — направо, подняться вверх. И все. Элементарно как веник!

— Это для вас элементарно, — фыркнул следователь, — вы математик… Ну, допустим, вы правы. И что с того?

— А то, дорогой мой Фигаро, что последовательность не завершается на комнате «Исполнителя». Это не конец цикла, понимаете? Подняться по лестнице, один поворот направо — и все, вы пришли. Комната с этим чертовым прибором. Если это не приглашение идти дальше, то я даже не знаю, чем это еще может быть.

— Но какой в этом смысл?

— А какой смысл оставаться в Академии, если твой след уже взяли и ты забрал «Исполнитель»? Какой смысл в анонимке, которую убийца — а почти на сто процентов уверен, что это был он — прислал Пфую? Ведь он практически ткнул вас носом в очередную жертву. Можете думать, что я спятил, но мне кажется, что Кроули хочет, чтобы мы его нашли.

— И какова цель подобной провокации? Может, там, куда он нас заманивает, установлена хитроумная ловушка? Оторвет нам головы вот и будет вам «шифр».

— Фигаро, — в голосе Артура не было ничего, кроме бесконечного терпения мастера мануфактуры поучающего глуповатого подмастерье, — столетиями Кроули сидел тише воды ниже травы. И пожелай он скрыться сейчас, он бы это сделал. Тихо, спокойно, без лишнего шума и не оставляя никаких следов. Но нет, он не сделал этого даже тогда, когда в Академию прибыли ОСП-шники. Почему? А насчет «оторвет головы» — так в этом смысла нет вообще. Уж кто-кто, а Кроули точно мог бы уничтожить любого, не оставив вообще никаких следов.

— Но это не отменяет нашей главной проблемы, Артур.

— Да, — призрак вздохнул, — вы правы. Я по-прежнему не представляю, как убить Кроули. Темпоральным колдовством, увы, не владею.

Следователь молча кивнул, глубоко затянулся, выпустил в полоток облако табачного дыма и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.

…Раздел «Карманного справочника работника ДДД» посвященный столкновениям с колдунами-магистрами высшего уровня, в основном, описывал разнообразные способы скорейшего побега. Это было разумно и правильно, но следователю, почему-то, вспомнились слова Стефана Целесты: «…более сильный противник — угроза, да. Но хитросплетения его планов и изящество заклятий на самом деле — ловушка для него самого. Вспомните историю Гуги Бойкого, который так долго выбирал оружие для битвы, что был заколот молодым гусаром в собственном арсенале…»

И насмешливый голос Артура во время одного из их бесчисленных занятий: «…не стремитесь к сложности, Фигаро. Чем сложнее система, тем чаще в ней что-нибудь ломается или срабатывает не так, как надо. Ищите простоту. Сложное разбивайте на подмножества простых вещей. И сами увидите, что казавшееся вам недавно абсолютно необходимым и незаменимым вдруг окажется излишним, избыточным…»

И вдруг все обрывки информации, бессистемно падавшие на дно головы следователя несколько последних дней подряд, перестали грохотать в его голове как биллиардные шары, рикошетящие от бортиков стола, замерли, а потом каким-то хитрым образом щелкнув, соединились вместе без единого шва.

— Артур. — Голос следователя был на удивление тих и спокоен, — Артур, у меня есть идея. Но мне нужна ваша помощь. Один я не справлюсь.

— Я слушаю. — Призрак удивленно посмотрел на Фигаро и сразу как-то подобрался, словно гончая учуявшая зайца. — Рассказывайте, что там у вас.

…Когда следователь закончил говорить, Артур еще некоторое время молча чесал лоб и издавал звуки, похожие на «гхм!» и «кхм!». Затем он сказал:

— Беру свои слова назад. Вы не гуманитарий. Вы психопат. И это очень хорошо, Фигаро. Я обожаю психопатов. С ними весело.

— Вы думаете, может сработать?

— Да. Я думаю, что у нас есть хороший шанс. Но вот ту часть вашего плана, где мы вваливаемся к Кроули, пуляясь заклятьями во все стороны я предлагаю переработать.

— Это еще почему?

— Фигаро, — призрак хитро усмехнулся, — поверьте старому колдуну, что восседал во главе Первого Квадриптиха: магия, конечно, штука мощная. Но есть кое-что посильнее — психология. Вы не умеете и не хотите манипулировать людьми. Так дайте поработать профессионалу…

… Чем дальше они уходили вглубь Академии, тем тяжелее становилось у Фигаро на душе.

Дело было не в том, что впереди их, возможно, ждал колдун-магистр равный по силе Артуру и способный повелевать самим Временем. К своим годам, пройдя сквозь пекло мировой войны и проработав столько времени в ДДД Фигаро научился уживаться со страхом опасности очень хорошо. Опасность есть всегда, вопрос лишь в том, насколько ты готов ее встретить.

Но вот сама Академия…

Коридоры вокруг кривились, коридоры извивались, они ломались под причудливыми углами и, в конце концов, похоже, окончательно плюнув на все законы физики и геометрии, явили перепуганному следователю тот самый «ужас в изгибе стен» о котором писал в своей «Бесплодной пустоши» Гейзенберг-Эллиот:

«…Ибо узрел я кишение радуг в глазу бытия,

Где хаос царит в ослепительной дрожи мерцанья

И страшно мне стало…»

Они шли по коридорам, что закручивались невероятными спиралями, шли по лентам переходов, чей шахматный узор, казалось, пожирал свет, и где без труда можно было перейти по стене на потолок — гравитация тут, каким-то невероятным образом, работала сразу во всех направлениях. Они шли через трепещущие каскады ниспадающих в бездну колоннад, где направление появлялось лишь тогда, когда Фигаро задавался вопросом о его существовании. Они шли по наклонным плитам под уходящими во мрак арками, а сверху яростно сияло злое карминовое солнце — огромный и страшный шар, вокруг которого обращалось другое солнце — маленькое и ослепительно-белое. Они видели залы, похожие на постоянно разворачивающиеся сами из себя рулоны обоев и видели залы, в которых существа, похожие на закованных в рыцарские доспехи фламинго верхом на одноколесных велосипедах возводили из пустоты огромные решетчатые башни. Они видели…

Даже неизменно спокойный Артур потерял значительную часть своего хладнокровия; он перестал барражировать вокруг Фигаро как дирижабль-бомбардир, и теперь буквально жался к следователю, бормоча себе под нос:

— …ну да, ну да… Перегрузка конструктора, базовые искривления… И отказ строительного протокола…

— Артур, что все это значит? — следователь изо всех сил старался не смотреть по сторонам. — Почему все выглядит… так?

— Академия, Фигаро. — Старый колдун поморщился. — Академия… пустила корни. Она лишь частично существует в нашем пространстве и, разрастаясь, похоже, пошла путем наименьшего сопротивления, на каком-то этапе определив под застройку пространства с… скажем так: с удобным ей количеством измерений… Ах, Моргана, ну и Моргана… Выпрямить бы старушке руки кувалдой…

— Артур, мы идем уже почти три часа. Не то чтобы я устал… хотя и это тоже. Но все вокруг…

— Да, — резко кивнул призрак, — да. Давайте так: еще три цикла и все. Потом возвращаемся. Вы правы, Фигаро. А то мы окажемся в таком месте, что наши мозги могут не выдержать. Помню, как-то мы с Мор… А это что такое?

Но следователь уже и сам увидел: коридор впереди разрывался тройным перекрестком, который, казалось, висел в полной пустоте посреди сверкающего Ничто. А там, в центре небольшой площадки, от которой отходили ленты боковых ответвлений, стояла дверь.

Это была простая, абсолютно нормальная дверь: шесть деревянных панелей, ручка-шар и медные петли. Вот только петли ни к чему не крепились: дверь просто стояла здесь, не скрывая за собой ничего. И еще на ней не было номера. Только табличка с надписью «Только по приглашению!»

По обе стороны от двери стояли две статуи в чуть разных ракурсах повторяющие один и тот же образ: обнаженный юноша с поднятой головой опрокидывающий себе в рот струю песка из половинки песочных часов, которую он сжимал в руке.

«Ну да, — подумал Фигаро, — Песочный человек. Конечно. Можно было и догадаться».

Он подошел к двери (вблизи было видно, что она ведет не в пустоту, а в какой-то обособленный сектор пространства — дешевые трюки) и коснулся деревянной панели. Артур немедленно исчез — не стал невидимым, а именно исчез, втянувшись, словно струйка дыма, в Орб на пальце следователя.

Фигаро глубоко вздохнул, пробормотал витиеватое ругательство и потянул за ручку.

Ничего не произошло. Латунный шар не сдвинулся ни на миллиметр, лишь табличка на двери ярко вспыхнула оранжевым.

— «Только по приглашению»… — Следователь криво усмехнулся. — Ну да, естественно.

Он прочистил горло и медленно, нараспев, произнес стишок, который выучил давным-давно, еще в детстве:

— Человек песочный

Ночью входит в дом

С кошельком огромным

И с большим ножом

Он приносит радость

Он приносит боль

Золото меняет

На чужую кровь…

…Высокая мелодичная нота всколыхнула воздух и медленно растаяла в пустоте бесконечных коридоров. Дверная ручка сама по себе повернулась, и веселый голос за дверью произнес:

— Входи, Фигаро! А то я уже заждался!

Следователь сжал зубы и перешагнул через порог.

…Это было довольно большое помещение: побольше аудитории, но, все же, поменьше гостиной залы в доме комиссара Пфуя. Высокий резной потолок украшали панели витражного стекла за которыми горел мягкий приятный свет. Огромные шкафы с книгами почти полностью скрывали собой стенные панели темного дерева, мраморные плиты под ногами были испещрены разноцветными пятнами и потеками, словно здесь многие годы проводили алхимические опыты, прямо под ногами лежали стопки бумаг: манускрипты, планшетки для свитков, папки из которых вываливались целые пачки пожелтевших от времени листов, записные книжки, рассыпающиеся в прах блокноты…

Но самым интересным, была, конечно, хитрая машинерия, занимавшая почти все свободное пространство. Некоторые из этих приборов были знакомы следователю: алхимическое оборудование, бывшее в ходу более века назад, перегонные кубы, автоклавы, ректификационные колонны, фокусирующие параболоиды с зажимами для пирамидок-концентраторов, лейденские банки… Но большая часть находящегося здесь «железа» являла собою удивительные образчики неведомого конструкторского гения и предназначалась вообще непонятно для чего: загадочные устройства, похожие на двигатели Дизеля, двигатели Дизеля, переделанные в загадочные устройства, огромные ящики в которых что-то тикало и сверкало, сверкающий заклепками прибор похожий на здоровенный самовар с дверцей (в дверце было круглое окошечко с толстым стеклом), ванны для электролиза над которыми волнами поднимался странный жемчужный свет, загадочные, похожие на гробы коробки…

— Нравится?

Следователь, наконец, нашел в себе силы посмотреть туда, где в высоком кресле у пылающего камина сидел Таккер.

Колдун ничуть не изменился, и было не похоже, что недавняя эфирная перегрузка хоть сколь-нибудь ему повредила. Он сменил свой зеленый сюртук на длинный темный халат, перехваченный в талии широким поясом, успел аккуратно уложить волосы и в настоящий момент орудовал пилочкой для ногтей, наводя маникюр. Таккер с усмешкой подмигнул Фигаро и поманил его пальцем.

— Не стой в дверях, приятель, это невежливо… Заходи, гостем будешь. Извини, что не предлагаю присесть, но, так уже получилось, что я довольно долго пользовался этим помещением в полном одиночестве и не озаботился мебелью для гостей.

— Ничего, я постою. — Фигаро изо всех сил прикусил губу. Только что пережитый кошмар коридоров Академии был еще свеж в его памяти и заставлял следователя испытывать невольную симпатию к Таккеру просто потому что тот был частью чего-то реального, стабильного и осязаемого.

Колдун же, тем временем, закинул ноги на подлокотник кресла и принялся обрабатывать пилочкой ногти на другой руке. Вид у Таккера был настолько затрапезный, что Фигаро просто не знал, как ему на все это реагировать.

— Значит, — сказал Таккер, наконец, — ты решил принять мое предложение. Я знаю, что ты пришел сюда один, хотя мог бы приволочь с собой кучу спецназовцев. Правильное решение. Хотя и немного запоздалое… Понимаешь, Фигаро, я оставил эту подсказку с маршрутом триста лет назад. Триста лет! И за все это время ни один кретин… — Он махнул рукой. — Хотя, может, это и к лучшему. Мне не нужны идиоты.

— Кто сказал, — следователь облизнул пересохшие губы, — что я решил принять какое-то предложение? Может быть, я здесь совершенно с иными целями… Ты знаешь, кто я такой?

— Да, — колдун спокойно кивнул, — знаю. Ты следователь ДДД. Комиссар Пфуй — круторогий баран. Он так старался сбить с тебя возможные следящие заклятья, что совершенно не подумал о том, что они могут висеть на нем самом. В одну из пуговиц его неизменного мундира я вплел замечательный «маячок», спрятав под наколдованной Пфуем защитной формулой. Я знал о его с Целестой планах еще до того как господа магистры вышли из поезда в Нижнем Тудыме… Так что, хочешь меня арестовать?

— Попробовать стоит, — вздохнул Фигаро и внезапно резким движением выбросил вперед правую руку.

— Туше!!

…С пальцев следователя сорвался маленький яркий шарик алого света и с визгом рванул к Таккеру.

Заклятье не долетело до цели. Оно ударилось о невидимый щит в двух вершках от носа колдуна и с шипением погасло.

— «Кулак корчмаря»? — Таккер изумленно уставился на Фигаро. — Я глазам своим не верю… Ты… серьезно??

— Иногда слабое и маленькое срабатывает там, где не работает сложное и большое. — Следователь пошатнулся: нервное напряжение было чересчур велико. — Вам ли не знать… господин Кроули.

…И вот опять: из-под корки напускного безразличия — вспышка ненависти. Мелькнула в глазах и пропала, упрятанная под маску фальшивой молодости. И голос — резкий, холодный:

— Я не Кроули.

…Огонь в камине на секунду ярко вспыхнул; стрельнуло еловое полено и вихрь ярких искр умчался в жерло дымохода (а интересно, куда, все-таки, выходят в Академии каминные трубы?). Откуда-то налетел порыв ветра, и огонь свечей в канделябрах на каминной полке затрепетал, наполняя углы древней залы беспокойными тенями.

— Я не Кроули, Фигаро. — Тонкие губы колдуна искривились. — И если мы будем работать вместе, вам стоит уяснить это раз и навсегда.

Таккер уставился в огонь камина, и на его обманчиво молодом лице появилось очень странное выражение. Скорбь? Да, возможно.

— Вот послушайте: когда-то давным-давно жил-был молодой колдун. Жизнь его, можно сказать, удалась по всем фронтам: его приблизили к Первому Квадриптиху, ему благоволили сильнейшие мира сего и, что самое главное, ему дали возможность заниматься метафизикой. Золото, лаборатории, подопытные — у колдуна было все. Он же, в свою очередь, не разочаровывал своих хозяев: сам Мерлин Первый вручил ему «Обсидиановый скипетр» — высшую награду Белой Башни. Колдун написал горы книг: научные труды, монографии, учебники, по которым студенты учатся даже сегодня…

Фигаро машинально кивнул. Таккер пересказывал биографию Кроули… но зачем? Все это следователю было известно и так: история колдовства, курс первый.

Таккер, тем временем, продолжал:

— Известность колдуна росла и росла, а вместе с ней росло и его состояние. В какой-то момент он стал вторым человеком в государстве: Мерлин прислушивался к его мнению чаще, чем к мнению Морганы. Даже недруги колдуна сходились во мнении, что его скоро с почестями введут в Квадриптих. Но…

С рассеянным видом Таккер извлек прямо из воздуха кочергу и помешал угли. Дрова снова стрельнули, на этот раз чуть тише.

— Но случилось кое-что, чего колдун никак не ожидал. У него появился конкурент… Честно говоря, до этого колдун вообще не понимал значения слова «конкуренция»: коллеги? Да, конечно. Другие колдуны, параллельно работающие по тем же направлениям? Разумеется. Но конкурент… А тем временем молодой новичок представил на рассмотрение Квадриптиху свой свежий научный труд: «Математика N-мерных эфирных мембран». Колдун прочел его… и понял, что перед ним не просто профессионал, а гений, из тех, что появляются раз в несколько поколений. Но даже осознание этого факта не подготовило его к тому, что случилось несколькими месяцами позже: новичка без всякого предупреждения ввели в состав ректората только что открывшейся Академии. И это при том, что тому вообще было плевать на эту должность — его занимали лишь исследования в области внепространственных перемещений…

И тут, наконец, до Фигаро дошло.

— Вы не Кроули, — выдохнул следователь. — Вы Брунэ. Седрик Брунэ, отец классической метафизики. Мы учимся по вашим книгам. Горний Эфир, вы чертов Первый магистр Института Других наук при Квадриптихе Мерлина Первого!

…Опять этот неизвестно откуда взявшийся порыв ветра, растрепавший свечное пламя и качнувший паутину в углах. И взгляд колдуна — внимательный и едкий, от которого волосы зашевелились на голове следователя.

— Да, Фигаро, ты прав. Я — Седрик Брунэ. Тот самый Седрик Брунэ, которого Мерлин Первый в свое время назвал «трудягой без фантазии». Тот, которому повезло встретить на своем жизненном пути Уильяма Родерика Кроули, величайшего гения, когда-либо ступавшего по этой земле.

— Вы… Вы ненавидели его?

— Ненавидел?! — глаза Брунэ изумленно расширились. — Ты с ума сошел, Фигаро. Скажешь тоже — «ненавидел»… Я восхищался Кроули. Я не лицеистка-истеричка, а профессиональный метафизик, магистр. Я читал его труды как святой схимник читает в своей пещере Библию — со щенячьим восторгом, в экстатических судорогах. Это был Колдун с большой буквы, человек, чья вскользь брошенная фраза могла загрузить меня работой на год вперед… Нет, Фигаро, послушники не испытывают ненависти к святым. Это нонсенс. Но я всей душой ненавидел человека, который с легкостью обменял меня на Кроули, причем сделал это так же легко, как ребенок отшвыривает старую куклу при виде новой лошадки-качалки. Я ненавидел Артура Зигфрида-Медичи. Мерлина Первого.

Фигаро молчал. Брунэ, Кроули, старые обиды древнего колдуна — все это было слишком много для его перегруженного мозга. Но сказать что-то было нужно.

— А вы не могли… Ну… Просто сказать…

— Ха! Ты не понимаешь, Фигаро. Просто не понимаешь. Это были первые годы для колдовства как дисциплины: сумасшедший ажиотаж, новые горизонты, неограниченные возможности… Мерлин был для всех кем-то вроде бога, Моргана — живой святой. Их решения не обсуждались. И я проглотил все это: назначение Кроули в ректорат, официальное объявление о его скором вхождении в Квадриптих, открытый восторг старого дьявола и его прихлебателей… Я молчал даже тогда, когда мои лаборатории в Разливе отдали Кроули со всем оборудованием и персоналом. Но когда Мерлин решил его убить…

— Но за что?

— Кроули занимался очень опасными вещами. Он был увлеченным человеком, энтузиастом, поэтому простые убеждения в его случае не работали долго. Но Мерлин решил его убить — не изолировать, не контролировать, дабы сохранить этот великолепный мозг — о нет. Устранить физически. Он подстроил несчастный случай в лаборатории Кроули, подменив одну из пирамидок-концентраторов в его приборе. Взрыв, лаборатория вместе со всеми ее чудесами испаряется, Кроули погибает, конец. А мне, — колдун криво усмехнулся — мне Мерлин приказал собрать все оставшиеся после Кроули документы и запечатать в Красном секторе библиотеки Академии. Верный, безотказный трудяга-Брунэ… Но к этому времени я уже начал задумываться о своей собственной судьбе. Я размышлял: если старик так просто швырнул свою любимую игрушку в камин, то что же ждет меня самого? И кто я? Мелкая разменная монета, пешка, которую так же легко уберут с доски, если такова будет повестка дня?

Он утер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот; было видно, что колдуну удалось серьезно накрутить самого себя. И следователь поразился: шестьсот лет! Шестьсот лет прошло, неужели память о тех событиях все еще настолько свежа в голове Брунэ? Это попахивало даже не вендеттой, а самым настоящим психозом.

— И вот тогда я впервые ослушался прямого приказа. Мерлин приказал спрятать все документы Кроули и даже одним глазком не заглядывать в них. Вместо этого я их скопировал. Скопировал каждый свиток, каждую записную книжку, каждый обрывок бумаги… То, что я нашел в этих документах поразило меня до глубины души: Кроули сумел подчинить себя Время. Время, Фигаро!! Да по сравнению с этим мои собственные работы были… Я бы сам не глядя пустил их на пипифакс. Но самое главное: я, наконец, понял, почему никто из членов Квадриптиха не стареет.

«Ты идиот, — устало подумал сдедователь. — Ты просто древний дремучий идиот… Хотя да, откуда тебе знать о Демоне Квадриптиха и Договоре? Тебя, понятное дело, никто не посвящал в такие вещи. И ты подумал, что Артур сотоварищи используют наработки Кроули для того чтобы жить вечно. Да я сам бы так подумал, если уж быть честным…Но Артур, дери тебя старый черт, ты ведь тоже хорош…»

Брунэ же, ударившись в воспоминания, похоже, вообще потерял к следователю всякий интерес. Речь колдуна становилась все эмоциональнее, жестикуляция — все резче.

— …среди бумаг я нашел устройства, которые Кроули называл «секундомерами» — всего их было три, два я украл. Это были удивительные и страшные приборы: они показывали время оставшейся человеку жизни. Я испытал их на куче людей и «секундомеры» ни разу не ошиблись. После того как дата смерти становилась известна, уже нельзя было ни убить человека раньше, ни как-то спасти его когда роковое время, наконец, наступало.

И тогда я испытал «секундомер» на себе. Вы даже представить не можете, чего мне стоило это решение: я думал, что сойду с ума. Но мне надо было знать. Надо, Фигаро! Эти штуки полностью меняют представление о времени, жизни, смерти и всем таком… Вот представь: ты сидишь привязанный к стулу, а у тебя под задницей догорает фитиль на пороховом заряде, причем ты понятия не имеешь, сколько ему осталось гореть… Для спасения собственной психики мы все по умолчанию считаем свой «фитиль» бесконечно длинным, хотя, по уму, знаем, что это не так.

— И ваш «фитиль» оказался очень коротким?

— Что?… А, нет, нет, — колдун рассеяно махнул рукой — ничего подобного… «Секундомер» Кроули дал мне более шестидесяти лет жизни — по всему выходило, что я умру древним старцем… Но, как оказалось, видеть как время утекает у тебя сквозь пальцы — ничуть не менее мучительное занятие. «Секундомеры» были адской ловушкой, Фигаро.

— Да уж, — буркнул следователь, — ловушкой… — Он чуть не ляпнул «в которую вы сами радостно залезли», но вовремя сдержался.

«Хорошо, — подумал он, — допустим. Допустим, я оказался клиническим идиотом и не смог сдержать любопытство. И вот показывает мне эта хреновина, этот «секундомер», что мне осталось жить лет пятьдесят… Ну ладно, ладно — с моей любовью к отбивным и пиву — какие там пятьдесят, будем честны… Лет тридцать-сорок. Но! Знать что тебе ничего не угрожает во время боевой операции, с ехидной улыбкой глядеть в харю демону-сублиматору, осознавать что ты — пусть и временно — бессмертен и неуязвим… Вот скажи честно: согласился бы ты поменять все свои страхи на один-единственный? На страх смерти которая ВСЕ РАВНО ПРИДЕТ? Хороший, очень хороший вопрос…»

Брунэ, тем временем, подошел к камину, и пламя в каменном жерле тут же вспыхнуло карминовыми языками, затрепетало, загудело в дымоходе. Плечи древнего колдуна опустились; голос стал тише, мягче:

— Моя жизнь разделилась на две части: днем я работал в Белой Башне, а ночами как безумный рылся в бумагах Кроули. Я рассуждал так: если он изобрел эти чертовы «секундомеры», то неужели он не воспользовался бы ими, а воспользовавшись — неужели не стал бы искать способ вырваться из ловушки смерти? Он был чертов гений, а гении так просто не сдаются… И в конце концов я наткнулся на этот чертеж…

— «Исполнитель желаний» — пробормотал Фигаро.

— О, так ты догадался? — в голосе «Таккера» послышались уважительные нотки. — Похвально, похвально… Знаете, нужно иметь весьма живой и свободный от предубеждений ум чтобы поверить в такое. Копилка Времени — ха!.. У прибора был лишь один недостаток: он работал только на колдунах. Впрочем, эту недоработку я исправил еще лет триста назад.

— Тогда почему вы до сих пор прячетесь в Академии?

— Ты сам, считай, ответил на свой же вопрос. — Брунэ, наконец, повернулся к следователю (тому стоило немалых усилий выдержать пристальный взгляд этих фальшиво-молодых глаз) и кивнул в сторону входной двери. — Ключевое слово здесь «прячетесь». Это место — мой замок, Фигаро. Мой дворец. Я единственный их ныне живущих у кого остались все доступы к защитным системам этого места. Здесь я неуловим и дважды неуязвим — в отличии от моих врагов, хе-хе… И, главное, что все кто временно является в эти стены считая себя их хозяевами, все эти преподаватели, ректоры и сонмы учеников, все они искренне считают себя здесь в безопасности. Это идеальное укрытие, Фигаро. Вот почему я возвращаюсь сюда снова и снова.

— За ворованным временем? — выплюнул следователь не сдержавшись. И запоздало вздрогнул: разговаривать в таком тоне с колдуном уровня Брунэ не стоило.

Однако тот лишь покачал головой; на лице Первого ректора явственно читалось разочарование.

— Фигаро, я даже не стану тебя убеждать, что каждая минута этого времени куплена и честно оплачена. Ты сейчас не в состоянии думать без лишних эмоций, хотя даже дураку понятно, что я делаю ровно то же самое, что и наши фабриканты: предоставляю людям возможность перемолоть свои жизни в золото — и то: если в золото, то можно считать, что тебе повезло! — большинству достаются жалкие медяки. В конце концов, свой первый год я купил за бутыль коньяка — пусть даже и весьма недурственного. Я приобрел его у моряка, что спал в доках забившись между тюков с табаком и дубленой кожей и он был настолько пьян что вряд ли даже понял, что именно я от него хочу — он бы душу продал за эту бутыль с выпивкой. Он был грязным, вонючим оборванцем, но в нем теплилась колдовская искра и он стал моим первым клиентом… Я еще проверил его «секундомером» — этого парня ждали долгие годы жизни и смерть в глубокой старости. Год туда, год сюда — какая разница? Но вот увидеть как стрелки твоего личного «секундомера» начинают вращаться в обратную сторону, увидеть как твой приговор, казавшийся доселе неизменным, вдруг откладывается… Вот это реально сносит башку, Фигаро. Сносит начисто, уж будь уверен…

Брунэ, сунув руки в карманы халата, принялся вышагивать вокруг кресла; мышцы его лица нервно подергивались.

— На следующие лет десять я превратился… Раньше меня назвали бы «дьяволом»: я инкогнито мотался по миру и скупал время. Там год, там пару месяцев, там прихватить недельку… Если я расскажу тебе по каким дырам мне приходилось лазать, то ты, боюсь, не поверишь: в моем списке были даже чумные бараки. Я колун, Фигаро, и колдун весьма сильный. Так что я мог рассчитаться с моими клиентами не только деньгами. Красота, мужская сила, приворотные чары, избавление от застарелых уродств и болезней — я торговал всем. Моя копилка все тяжелела и тяжелела и в один прекрасный вечер — как сейчас помню: я сидел на берегу Средиземного моря, попивая пунш — я взял в руку «секундомер» и вдруг понял, что скопил ни много ни мало — тысячу лет. Тысячу лет жизни, Фигаро! Моя личная маленькая вечность!

— Но зачем убивать студентов?

— А, это… — Брунэ закатил глаза и скорчил недовольную мину. — Я никого не убивал. Прибор был настроен так, что за один… хм… «сеанс» забирал один месяц… Кстати, золото он не производит — это все мои личные деньги… М-м-да… Но я недооценил человеческую жадность. Студенты получившие доступ к «Исполнителю» сжигали свои жизни прямо-таки с сумасшедшей скоростью. А ведь всегда найдется несколько таких кому жить осталось всего ничего. Отсюда и все эти смерти каждые тридцать лет.

— Думаю, если бы вы повесили на «Исполнитель» инструкцию поток клиентов сильно бы поредел. — Фигаро скривил губы. — А так… Согласитесь, это слишком уж похоже на жульничество.

— Соглашаюсь, — мирно кивнул Брунэ. — Вот только никто — никто, слышишь, Фигаро? — ни разу не попытался понять, что же такое этот самый «Исполнитель». Я изгалялся как мог: запускал слухи о том, что прибор вытягивает жизнь — они просто трансформировались в легенду о Песочном Человеке. Выстреливал в лоб фактами о связи смертей студентов с прибором — это закончилось появлением очередной легенды о некоем демоне, что охраняет несметные сокровища сокрытые в недрах Академии. Придумал эту тупую загадку с маршрутом ведущим прямо ко мне в укрытие — всем плевать!

— Но зачем вы это делали?!

— Неужели до тебя не доходит, Фигаро? — колдун сухо рассмеялся. — Я ищу союзников.

…Ветер. Холодный ветер шелестящий бумагой старых свитков, треплющий пламя камина, заставляющий ежиться, поднимая воротник. Откуда здесь ветер?..

— Союзников? — следователь глупо уставился на колдуна округлившимися глазами. — В каком смысле? Вы…

— Фигаро, не разочаровывай меня. — Брунэ поморщился. — Я — единственный живой обладатель древних колдовских секретов. Жизнь, Время — тебе этого недостаточно? Здесь, в этой комнате, я сохранил все бумаги Кроули. Фигаро, ты даже представить себе не можешь, что в них! Как насчет того чтобы ускорить личное время так, что окружающий мир практически замрет? Кто устоит против тебя в бою, если в твоих руках подобный секрет? А сила что способна заставить рассыпаться в прах целую звезду?! А темпоральный щит, что остановит любое вражеское заклятье?! А тайные коридоры, через которые можно проникнуть в места, что лежат дальше самых отдаленных солнц?! Я могу продолжать часами. Но неужели тебе мало того, что ты уже знаешь?

…Глаза колдуна блестели, губы слабо подрагивали; он порывисто подошел к Фигаро и схватил того за плечи. На мгновение следователю показалось, что в него вцепились два раскаленных крюка — от Брунэ веяло тяжелым нездоровым жаром.

— Представь себе это, Фигаро, — дыхание старого колдуна обжигало, — представь себе мир которым правят бессмертные, неуязвимые существа, обладающие почти беспредельной властью. Когда-то люди мечтали о богах, которые будут следить за ними и пестовать их — что же произойдет, если такие боги действительно сойдут на землю?! Войны? К черту! Восстания? К дьяволу восстания! В мусорный бак истории все эти клики дерущиеся за кусок земли, за золото, за власть, за женщин. Мы все это упраздним, сделаем то, на что не хватило сил и воли у Квадриптиха: создадим единое всемирное государство с единым языком и едиными законами. И это государство, в конце концов, осуществит мечту Мерлина Первого, этого склочного деспотичного старикашки: сбросит оковы времени и пространства и подчинит своей воле бесконечные звездные острова что лежат над нашими головами! Неужели тебя, Фигаро, ничуть не привлекает такое будущее? Ну вот хоть на секунду просто попробуй себе его представить!

…Совершенно дезориентированный следователь, если честно, ни о чем особо не думал; ему было нехорошо: сказывались стресс и непрекращающееся напряжение последних нескольких часов. Однако он не мог отрицать очевидного: у Брунэ был стиль. И хотя он занимался тем же, что и любой студент вчера научившийся швырять шаровую молнию — нес лютую утопическую банальщину, Фигаро с дрожью подумал, что у Первого ректора Академии есть все средства осуществить свои планы.

Вот только…

— Тогда почему вы до сих пор ничего не сделали? Почему не попытались что-то дать человечеству, которое так рветесь осчастливить? — Фигаро, наконец, удалось выскользнуть из цепких рук колдуна и это, надо сказать, принесло следователю немалое облегчение.

— Не стройте из себя идиота. — Брунэ высокомерно поджал губы. — Я один, совсем один, Фигаро. Да, я мог бы пойти по стопам Квадриптиха: сформировать новое всемирное правительство… ну, попробовать точно можно было бы. Но это — старые грабли. Как только идейная «верхушка» куда-то исчезает, немедленно начинается грызня за власть, и каждая лошадь тащит телегу в свою сторону. А постоянно бить эту свору кретинов по головам мне ни разу не интересно. И даже не потому что это не лучший способ провести вечность; просто в конечном итоге я превращусь в ненавидимого всеми бессменного тирана… Нет, для моего плана нужна группа. Те, кто проявит себя как боги, в чьих словах никто и не подумает сомневаться. Понимаете?

Следователь кивнул, а сам подумал что старик Брунэ заблуждается: боги богами, а еретики были всегда. Разве что он создаст нечто вроде глобального заклятья, которое будет шарашить молнией в темечко любого несогласного — Артур, помнится, рассказывал, что у Квадриптиха была когда-то такая задумка, но от нее, в конечном счете, отказались — на моделях все работало вон из рук хреново…

— …именно поэтому мне и нужны соратники. Но не те, кому эта власть нужна — слишком много людей, что позволили бы отрубить себе руки и ноги, лишь бы получить Дар Кроули — а люди вроде тебя, Фигаро. Не жадные до власти, но приученные защищать людей и стремиться к их благу, не деспоты, но гуманисты. И я хочу задать тебе один лишь вопрос…

— Прежде позвольте мне задать вам несколько вопросов, господин Брунэ, — перебил следователь. — Если вы, конечно, позволите. Мы ведь не торопимся?

— О, — колдун благожелательно махнул рукой, — у меня в запасе более двух тысячелетий. Так что я легко могу позволить себе потратить несколько минут на милую болтовню… Что вы хотите узнать?

— Во-первых, — Фигаро достал из кармана платок и дрожащей рукой вытер со лба крупные капли пота, — мне хотелось бы знать, почему вы не убили меня сразу. Я же, дьявол вас забери, следователь ДДД.

— И что? — колдун фыркнул и изящным полуповоротом опустился в кресло (в его руке тут же материализовался бокал вина). — Тебе, по крайней мере, не двадцать лет и твой психологический профиль имеющийся в архивах Департамента Других Дел меня вполне устраивает. Не думаешь же ты что я боюсь Пфуя, Целесту или ОСП? Фигаро, я бессмертен! Могу позволить себе маленькие шалости.

— Поэтому вы и прислали то письмо?

— Конечно. Для меня это было абсолютно безопасно, а тебе прямо указало на Конрада. Я хотел чтобы у тебя в голове зашевелились извилины. Чтобы ты начал думать. И, как видишь, ты здесь, а, значит, мой план удался.

— Но, — Фигаро почесал затылок, — думать мог начать и кто-то другой…

— Нет, — отрезал Брунэ, — не мог. Потому что они, все эти магистры, деканы и боевые колдуны, все они мелки. Мелки, глупы, и суеверны — как вам запрет на изучение Академии, а? Не колдуны — колдунишки… Я ненавидел Мерлина Первого — земля ему стекловатой! — но старик был прав: самый страшный грех для колдуна — отсутствие любопытства. Со времени возведения Белой Башни прошло семьсот лет — где заклятья зажигающие звезды? Где колдовство исцеляющее все болезни? Всю землю можно было давно превратить в один огромный цветущий сад! А чем они заняты?! Чем?!? Вот этим??! — Брунэ яростно пнул стопку журналов громоздящихся у камина (судя по плачевному состоянию многих их них журналы часто использовались для растопки) и они, рухнув, разлетелись по комнате. Один из журналов, открывшись, примерно, на середине, упал к ногам следователя. «….новый керосиновый двигатель от Ленуара Брюзо», прочел Фигаро. И чуть ниже: «…с новым амулетом «Альфонс колористикс» вы сможете менять цвет волос хоть трижды на дню!»

— Я понимаю, о чем вы говорите, — голос следователя стал мягче. — Но вы не там ищите, Брунэ. Вам нужны старики, древние старики, познавшие радость старых фолиантов и нашедшие свое счастье в тишине обсерваторий. Ученые, которые будут боготворить вас за время, которое вы им вернете… пусть даже и краденое. А молодость… Молодость хочет танцевать. И не вам ее в этом винить.

— Ах, Фигаро, Фигаро… Ты такой милый идеалист, что временами это граничит с идиотизмом. — Колдун пригубил вина и улыбнулся уголками губ. — Думаешь, я не проводил подобных экспериментов? Нет, дорогой мой, Фауст, которому вернули молодость, более не хочет к своим книгам, он хочет увиваться за юбками! Бросается в бездну порока, о котором так скучал, а потом требует еще и еще!

— И пусть бросается, — тихо сказал следователь. — Нам ли судить?

— Кто-то же должен. — Взгляд Брунэ стал суровым; колдун сжал кулак, и осколки бокала брызнули во все стороны, тут же превращаясь в невидимую пыль. — Слишком уж много причин ничего не делать можно найти при желании, слишком много! Будешь искать, а? Но я хочу задать тебе совсем другой вопрос. Вот ты, колдун, стоишь сейчас передо мной, так ответь: неужели тебе ничуть не интересно?

Не дожидаясь ответа Первый ректор сотворил из воздуха еще один бокал вина и, посмеиваясь, отвернулся к камину. Сейчас — в который раз уже! — он повернулся к следователю спиной, но это, похоже, его совсем не волновало. Он был стар, стар и бессмертен и само это бессмертие опиралось на столь фундаментальные законы бытия, что было в основе своей нерушимым словно закон тяготения или постоянная «Пи».

Брунэ плевал на опасность. Страха смерти для него не существовало.

А Фигаро думал. Думал о том, как хорошо, все-таки, быть молодым и прекрасно, наверное, будет остаться молодым навсегда. Вечная весна, золотые дали впереди, другие страны, вино, девушки… Шэн. Старый дьявол был тысячу раз прав: следователю было интересно.

От скольких соблазнов в своей жизни он отказался лишь потому, что они были опасны? Древние гроты, тайные заклятья, колдовство которого избегают, поскольку оно легко может превратить колдуна рискнувшего с ним связаться в пыль, прочие опасности коими кишит этот мир? А от чего — будем откровенны! — он вынужден отказываться сегодня, день за днем, просто потому что начинать уже поздно? Каково это: когда у тебя есть время на все, что ты хочешь? Наверное, это как обладать бесконечным кошелем, в котором никогда не заканчиваются золотые…

«Но это ворованное золото. И ты это прекрасно понимаешь».

Тем временем колдун допил вино, и простер руку над пустым бокалом.

Тысячи маленьких невидимых игл вонзились следователю в ладони — уже знакомое ощущение, но гораздо, гораздо сильнее, чем раньше. А затем он увидел, как в бокал с пальцев Брунэ течет… нечто.

Странная субстанция напоминала жидкий светящийся жемчуг: то ли пар, то ли газ тяжелее воздуха — он медленно оседал на хрустальных стенках, крупными каплями стекая на дно. Свет казался ярким; он даже немного слепил глаза, но при этом ничего не освещал — на пальцах колдуна не появилось даже малейшего блика.

Мороз продрал Фигаро по спине.

— Это…

— Да, мой любезный друг, да. Перед тобой Время. Разумеется, не часть того Великого Потока, что окружает нас, не Время как часть континуума, но Время в узко-специальном смысле. В этом бокале — сто лет жизни. Возьми, Фигаро. Они твои.

Следователь застыл, остекленевшим взглядом уставившись на бокал в руке колдуна. Он хотел что-то сказать, что-то правильное, что-то соответствующее моменту, что-то достойное, но все слова вдруг куда-то улетучились.

Свет в руках Брунэ манил Фигаро. И сила этой тяги была такова, что вызывала физическую боль.

Следователь ничего не мог сказать о природе этого странного «нечто» (да и вряд ли в мире нашелся бы хоть один колдун, который смог бы), но тело Фигаро все понимало и тянулось к этому свету. Какие-то древние, глубинные инстинкты встрепенулись в самом центре естества и теперь кричали: «возьми! Возьми это!! Немедленно!! Это — жизнь!»

Он честно пробовал сопротивляться. Но — и теперь он запоздало это понимал — из этой ловушки не было выхода. Противиться этому зову было невозможно, как невозможно было контролировать рефлекторное вздрагивание ноги, когда доктор бьет тебя молоточком по колену. Глас рассудка, глас совести — все это никуда не делось, но теперь они просто растворились в яростном жемчужном сиянии, как свет спички теряется в пламени солнечной короны.

«Я погиб», понял следователь.

На негнущихся ногах он сделал шаг, другой… Протянул руку, разжимая одеревеневшие пальцы…

…И вот тогда в его голове зазвучал Голос.

Этот голос не был чем-то инородным, чем-то чужим; он всегда был там, на дне сознания Фигаро, время от времени вставляя односложные реплики, и следователь настолько сроднился с ним, что давно считал его просто одним из сонма «внутренних голосов» что звучат в любой отдельно взятой голове. Но сейчас, когда весь хор больших и малых «я» следователя заткнулся парализованный безусловным приказом исходящим от света в руке Брунэ, этот голос лишь лениво приоткрыл один глаз и произнес:

«Скажи честно: на самом деле ты просто хочешь эту штуку. Так сильно хочешь, что тебе лень искать причину ее не взять. Более того: ты боишься такую причину найти. Что ж, достойно. Одобряю-с».

«Что?! — слабо возмутился Фигаро каким-то краем незамутненного сознания, — что это еще за враки?! Я бы с удовольствием опустил руку, оттолкнул бы Брунэ, но…»

«Так попробуй. Это не тяжело».

«Тебе легко говорить!»

«Да, — неожиданно согласился голос, — легко. Делай что хочешь, мне, в общем-то, до лампочки. Я просто информирую тебя, что путь назад возможен. Пока. А вот когда ты выхлебаешь эту штуку, то его уже не будет».

«Что за чушь?! И что за голоса звучат у меня в голове?! Я что, таки сошел с ума?»

«Нет, — в голосе чувствовались бесконечное терпение и скука, — ты в здравом рассудке. Ну, насколько это вообще возможно. Я — Договор Квадриптиха. Если тебе интересны детали, то это к Артуру… Короче: тебе нужна помощь? Думай быстрее; мне, знаешь ли, довольно лениво обретать сознание ради всякой ерунды»

…

«Фигаро?»

…

«Да. Помоги мне»

…И тогда ледяной поток воспоминаний ударил следователя прямо в центр мозга.

Конрад у костра — в руке стакан с вином, в глазах отражается огонь и искры угольев. Опять Конрад — бледный и словно высохший, утыканный трубками и оплетенный проводами непонятных приборов — таким следователь видел его в последний раз в доме комиссара Пфуя. Золотой шар на постаменте в маленькой темной комнате. И, почему-то, сполохи фейерверков в низком темном небе — огонь меж облаков.

Сами по себе эти воспоминания-картинки никак не были связаны между собой, но они заключали в себе страшный заряд душевной боли. И эта боль сверкающим скальпелем вспорола пелену застилавшую разум следователя.

«Святый Эфир, что я делаю?! Я что, действительно собрался…»

Фигаро буквально отскочил от Брунэ, будто отброшенный невидимой пружиной. Его руки тряслись, глаза заливал ледяной пот.

На лице старого колдуна медленно проступило изумление.

— Однако, — покачал головой Первый ректор, — однако… Вот это воля… Я определенно не ошибся в своем выборе. Фигаро, я почту за честь видеть тебя своей правой рукой. Похоже, я тебя недооценил… Ладно, а теперь…

— Нет.

— Что? — на щеке Брунэ непроизвольно дернулась мышца.

— Нет, — на этот голос следователя прозвучал уже гораздо спокойнее. В голове Фигаро яростно пульсировала кровь, во рту словно эскадрон ночевал, но в целом он чувствовал себя нормально — после эфирных контузий бывало и хуже. — Нет, — повторил он, — я не возьму ваш… подарок. Оставьте себе… Это так глупо, черт побери… Так глупо… Какая, нахрен, «моральная дилемма»? Вы — вор. Обыкновенный вор, который пытается дать мне взятку предложив часть награбленного. И всего-то… Ученый он… Прогрессист… Брунэ, что вы сделали за прошедшие сотни лет? Ну, кроме как собирали в копилку, мотались по миру и нажухивали студентов? Сделали хоть одно открытие? Написали хоть одну новую книгу?.. Небо, да мы до сих пор учимся по вашим учебникам! Вы же, по факту, хозяин Академии — так являлись бы сюда не под личиной студента, а как преподаватель. Но нет, как же… Благодетель человечества — тьфуй… Вы как в той старой истории про дракона: «…змей-то наш радетель и добряк душою, жрет не более одной девицы за год…». Вы вечный студент. И это так символично, Брунэ. Так точно…

…Ледяной ветер хлестнул по лицу следователя. Первый ректор нахмурился; в его глазах на мгновение сверкнула ярость — сверкнула и погасла. Но Фигаро, почему-то, был уверен, что ему удалось задеть колдуна за живое. Время там или не Время, а так с Брунэ не говорил еще никто за долгие столетия.

— Ты идиот. — В голосе колдуна презрение мешалось с разочарованием. — Ты разочаровал меня, полностью разочаровал, Фигаро. И даже не самим своим отказом — это, по крайней мере, еще можно объяснить всякой моральной ерундой. Но неужели у тебя не хватает мозгов чтобы понять: живым ты отсюда не уйдешь?

— А вот это мы еще посмотрим, Сэдрик!

…Фигаро редко доводилось видеть Артура таким: всколоченная борода, по копне которой с треском стекали вспышки голубого электричества, искры кривыми стрелами срывающиеся с пальцев и яростный взгляд ехидных темных глаз: Мерлин Первый был готов к бою.

Но внимание следователя было сосредоточено на Первом ректоре. Этого стоило того в полной мере: рожу Брунэ нужно было видеть.

У колдуна было такое выражение лица, будто перед ним внезапно появился Демон-Сублиматор, огрел по голове пыльным мешком и тут же предложил по дешевке купить три отреза холстины.

— Артур!! — завизжал Брунэ, — какого хрена ты здесь делаешь?!

— Что?!? — Артур от возмущения чуть не подавился, — Что ты несешь, скотина мелкая?! Это, вообще-то, моя академия! Ворюга мелкий, таракан запечный!!

— Ты… Ты что, создал себе филактерию?! Или это какая-то иллюзия?!

— Идиот!! Кретинозавр!! — Артур всплеснул руками, возведя очи горе. — И мошенник к тому же! Я доверял тебе! А ты… Ты заныкал бумаги Кроули!!

— Кроули тебе тоже доверял! — тут же взвился Брунэ, от возмущения глотая воздух словно запыхавшаяся собака. — А ты его прикончил!

— И сообщил тебе, дурак!! Тебе!! А ты и слова не сказал! Решил действовать за моей спиной! Я эту сволочь, понимаешь, на помойке нашел, отмыл, отчистил, а он мне тут рисует гиперболу Гельмгольца! Ты со мной вообще когда-нибудь пытался по-человечески поговорить?!

— Ты скрыл от меня секрет бессмертия!!

— Да я до вчерашнего дня про этот твой Исполнитель желаний слыхом не слыхивал!! Вот почему ты, тупая башка, не подошел ко мне и не заявил, что хочешь заниматься исследованиями бессмертия?! Я бы тебе и слова не сказал!

— Слова не сказал?! Да ты ходил с надменной харей поплевывая по сторонам! «Отец Квадриптиха», сам Мерлин Первый, а мы — грязь! Слякоть под его ногами!!

— Да я!!.. Я!!. — Артур резко зажмурился и внезапно произнес совершенно нормальным тоном: — Да, я был именно таким. Сволочью и скотиной, каких мало. Заносчивым болваном, все верно. Поэтому я в огромной мере ответственен за всю эту историю с копилкой времени. Грешен, каюсь.

…Судя по размеру глаз Брунэ с ним случилось нечто вроде нервного припадка. Он открывал и закрывал рот, точно рыба выброшенная на берег; было похоже, что колдун просто не может подобрать слова.

— …и поэтому, — Артур вздохнул, — я предлагаю тебе сделку. Ты покинешь Академию, и я больше никогда тебя не увижу. А это место и все документы Кроули я уничтожу. Думай, Седрик. Такие предложения я делаю нечасто.

— Предложения?! — расхохотался Брунэ, недоверчиво покачивая головой, — какие, нахрен, предложения?! Артур, до тебя, кажется не дошел главный факт дня: я бессмертен! Ты не можешь меня победить в бою, просто не можешь! Да обрушь ты на меня всю мощь чар Белой Башни — мне плевать!.. Хотя я все равно уделаю тебя одной правой: сейчас на мне Высший Темпоральный Щит Кроули. С таким же успехом я мог быть Легким Вампиром, а ты — пятилетним карапузом с прутиком в руке. Поэтому вот тебе встречное предложение: ты становишься моим заместителем и мы вместе…

— Что?!? — Мощи визга Артура позавидовала бы и мадам Софочка с Кошачьей улицы. — Ты!! Предлагаешь!! Мне!! ПОСТ СВОЕГО ЗАМЕСТИТЕЛЯ?!? Мне?!? Да ты… Да ты…

— Да!! Да, предлагаю!! Белую Башню ты прогадил, Квадриптих пустил по ветру, власть не удержал…

— Ах ты… Ах ты глиста мелкая, с-с-с-укин сын, да я тебя…

Они орали. Визжали, брызгая слюной. Топали ногами. Ругательства звучавшие под древними сводами становились все более изощренными, все менее приличными. Они выкрикивали обвинения, оскорбления, ругали друг друга на чем свет стоял, и именно тогда с глаз следователя, наконец, упала пелена.

Брунэ, несмотря на ни на что, обладал харизмой. У него был стиль: вечно молодой колдун, преемник тайн мироздания, загадочный инкогнито, Песочный Человек Академии Других наук. Он был сволочью, вором, скотиной, но, в то же время, он являл собой то, что Фигаро считал, скорее, добродетелью: неопалимую купину юности сплавленную с гибким и неординарным умом.

Но теперь, глядя на перебранку Брунэ и Артура, следователь уже не мог не видеть очевидного.

Перед Фигаро стоял старик.

Мелкий, обиженный на весь мир склочный старикашка, неведомо как напяливший на себя личину юноши, но от этого не переставший быть стариком. И это несоответствие резало глаз.

Как сам Фигаро не был двадцатилетним юношей, так им не был и Брунэ. Но если следователю игра в подростка причиняла мучения (теперь он мог честно себе в этом признаться), то Первый ректор ей наслаждался.

Фигаро знал, что он НЕ молод, что все это закончится, и что все происходящее с ним — просто игра со льдинкой жарким летом: невозможно не замечать, как лед тает и по твоим запястьям текут струйки воды. Но ровно то же самое происходило и с Брунэ; разница была лишь в том, что он случайно нашел грузовик льда и всегда мог украсть еще.

Вечная жизнь? О да! Какой дурак отказался бы от такого? Но вечная молодость, как оказалось, была миражом.

…Если бы Фигаро был по-настоящему молодым, он вычислил бы Брунэ на раз. Но колдун не вызвал у него никаких подозрений, как один волк в овечьей шкуре не вызвал бы подозрений у другого — оба были бы уверены, что круто замаскировались. И именно поэтому следователь пропускал мимо ушей слова Шэн о «нашем старике Таккере» и фразы Конрада о том, что «Таккер, по ходу, здесь самый взрослый».

…и вот когда с пальцев Артура уже начали слетать первые молнии, когда Таккер-Брунэ уже закатывал рукава, когда ругань грозила стать весьма небанальной колдовской битвой (в которой, будем откровенны, у Мерлина Первого не было никаких шансов) воздух древней залы разрезал звук.

Это был сухой деловитый звонок, словно в старой придорожной гостинице кто-то нетерпеливо дернул колокольчик: эй, любезный! Есть номера? Звук был довольно громким и шел, казалось, отовсюду; его источником, похоже, был сам воздух.

— Это еще что? — Брунэ недоуменно осмотрелся.

— А, — Артур поднял палец, — наконец-то! Я уже и не надеялся… Фигаро, будьте любезны!

Следователь коротко кивнул и внезапно резким, отточенным за многие годы движением, выбросил руку в сторону Брунэ.

…с пальцев Фигаро сорвалась маленькая яркая искра и рванула к колдуну.

«Кулак Корчмаря», базовое заклятье первого курса. Небоевоое, нелетальное, способное, максимум, оставить после себя шишку или синяк под глазом. Как всегда, будучи сотворенным без мнемонического компонента «Кулак» казался ярче и был визуально меньшего размера.

Вот только на этот раз он разбился не о щиты Брунэ, а об его лоб.

С изумленным воплем колдун, дрыгая ногами, упал в кресло, которое по инерции перевернулось и вышвырнуло Первого ректора на пол. Колдун, впрочем, тут же вскочил на ноги; на его лбу уже расплывался довольно большой кровоподтек.

— Что за… — Брунэ недоверчиво ощупал повреждения, морщась от боли. — Мои щиты! Артур, твоя работа?!

— Моя. — Артур гордо кивнул, задрав нос чуть ли не к самому потолку. — Выкуси, старый хрыч.

* * *

— …обычный колдун таскает на себе набор из тридцати-сорока щитов. Опытный — щитов десять, но самых крутых. И, наконец, профи — около двадцати, причем половина из них — его личные наработки. У Кроули же наверняка будет нечто весьма нетривиальное. Такое, с чем не справлюсь даже я. Он изучал Время, Фигаро. И он — хренов гений.

— А это ваше заклятье…

— Это… Я даже не знаю, как вам объяснить… Это вирус, Фигаро. Интеллектуальное заклинание моей собственной разработки. Оно внедрится в систему щитов Кроули, проанализирует их, найдет силовые узлы, а затем все разом отключит.

— Но есть подвох…

— Даже два. Во-первых, я спрячу его «под капот» обычного «Кулака Корчмаря». Это гениальная идея и грех ей не воспользоваться… черт, я себя теперь лет сто буду пинать за то, что сам до такого не додумался… Но бросить этот «Кулак» должны будете вы. Потому что только в этом случае Кроули ничего не заподозрит — вы для него мелкий колдунишка без воображения, которого он легко раздавит мизинцем.

— Спасибо на добром слове… А как быстро это ваше заклятье подействует?

— Базовый набор щитов оно снимает за тридцать секунд. Профессиональный неклассический — минуты за две. Но я понятия не имею, сколько оно будет работать с защитой Кроули. Это, если честно, слабое место в нашем плане.

— Артур, наш план — сплошное слабое место.

— Тут вы правы.

* * *

— Ты отключил мои щиты? — в голосе Брунэ недоверие мешалось с восхищением. — Включая темпоральный? Ну ты даешь… Дорого бы я дал, чтобы понять как именно ты это сделал. Ты неплох, старикашка, совсем не плох… Ну, ничего, я уделаю тебя и так. Бессмертие — прелестная штука, хе-хе…

* * *

— …бессмертие, Фигаро, это адская вещь. Как вы предлагаете его грохнуть?.. Спокойно, не торопитесь. Я вижу, что вам пришла в голову какая-то идея, но, ради Небес, не надо так нервничать! Глубоко вдохните, проанализируйте все еще раз и говорите.

— Гхм!.. Артур… Я тут недавно вспомнил одну книгу, которую я читал…

— Детектив?

— Не поверите — учебник. Милейшего господина Людвига Свифта.

— А, магистра квазиматематической трансформации! Знаю, знаю. У него есть великолепный…

— Артур?..

— …

— Артур? С вами все в порядке?..

— Устами младенца… Я понял вас, Фигаро. Вы гений и все такое. А теперь заткнитесь и не мешайте думать.

* * *

…Движение руки Артура было резким и молниеносным, точно удар змеи. Не всякий профессионал заметил бы этот выверенный Начинающий жест, а заметив не факт, что успел бы отреагировать.

Однако Брунэ был профессионалом с многовековым опытом и он, конечно, понял, что Артур собирается метнуть заклятье. Более того: у него, мастера дуэлей, была куча возможностей уклониться, поставить блок, контратаковать…

Но вот уже сотни лет старый колдун не отвлекался на подобные мелочи. Убить его было невозможно, он это знал, поэтому, неспешно «накручивая» боевое заклятье, он лишь поморщился в ожидании боли.

То, что сорвалось с пальцев Артура, было практически невидимо — так, легкая рябь воздуха. И, ударив Брунэ, заклятие не произвело сколь-нибудь видимых разрушений. Ни вспышки, ни грохота, ни крови. На халате колдуна не дрогнула ни одна кисть.

Ничего не изменилось.

Кроме внезапно проступившего на лице Брунэ изумления.

— Э-э-э… Какого… Что ты сделал?.. Что происходит?!

Хотя ничего эдакого, на первый взгляд, не происходило: колдун не дымился, не растворялся в воздухе и, похоже, не думал взрываться. Но ему, похоже, становилось все труднее и труднее говорить.

— Артур!! — вопил Брунэ, — Артур, скотина, что ты сде… Ай!.. Как… Заче… С-с-су-у-уки-и-и-н сын, я тебя…

Затем голос Первого ректора с хрипом затих; Брунэ, выпучив глаза, схватил себя за горло, словно собираясь свернуть самому себе шею.

А потом…

…Как-то в детстве Фигаро увидел стеклодува за работой. Увиденное поразило его на многие годы вперед: на его глазах масса стекла, ставшая вдруг податливой и текучей, меняла свою форму следуя легчайшим, казалось бы, движением рук мастера. Тогда Фигаро подумал, что перед ним колдун.

Примерно то же самое происходило сейчас и с Седриком Брунэ.

Сперва изменился цвет лица Первого ректора: оно внезапно покрылось мертвенной бледностью, а затем стало почему-то бледно-желтым, точно у колдуна вдруг случились внезапные проблемы с печенью. Раздался хлопок — не громче того, что издает откупориваемая бутыль вина, и тело колдуна окуталось ледяным паром, оседающим на полу переохлажденными снежными хлопьями.

Заклятье Высшей Трансформации, Модель Первая, запрещенная Другим Кодексом под страхом пожизненной каторги.

Живое в неживое, плоть в не-плоть.

…Холодный ветер в последний раз прошелестел по древней зале, и огонь в камине, тонко зашипев, погас. Белые клубы пара вокруг того места где мгновением раньше стоял Брунэ, развеялись без следа и Фигаро, уже, казалось, привыкший за сегодня ко всему чему только можно, задушено вскрикнул… и истерически расхохотался.

— Артур… Вы серьезно?!

В двух шагах от камина, на месте Первого ректора Академии Других наук, Песочного Человека, Вора Времени и бессмертного колдуна стояла… вешалка.

Это была самая обычная вешалка коим несть числа: в каждой захудалой привокзальной гостинице наверняка найдется десяток-другой. Длинная, в человеческий рост палка светлого дерева, покрытая прозрачным лаком, с клюками для одежды, «рогами» для шляп и мощной треногой внизу. Предмет из тех, по которым взгляд пробегает не останавливаясь.

Артур живо подлетел к вешалке, достал из кармана небольшую, с ладонь коробочку и поднес к одной из шляпных подставок. Коробочка слабо зажужжала, и на ее серебристом боку вспыхнул зеленый огонек.

— Он жив, — констатировал Артур Зигфрид-Медичи, внимательно изучая странный черный индикатор своего прибора, на котором появлялись и исчезали ряды цифр. — Классическая трансформация с сохранением полной функциональности сознания.

Следователь осторожно подошел к призраку, с опаской протянул руку, взял вешалку, чуть приподнял над полом и встряхнул.

— Это не дерево, — удивленно произнес он, — что-то… другое. Легкое…

— Это называется «титан», Фигаро, — ответил Артур, не отрываясь от своего прибора. — В этом виде наш дражайший Седрик Брунэ просуществует века.

— Э-э-э… А можно уточнить, сколько именно?

— Как там он сказал? «У меня в запасе больше двух тысяч лет», да? Ну, вот столько и просуществует. — Старый колдун противно захихикал. — Мон шер, не соблаговолите ли вы взять нашего любезного Седрика Брунэ и покинуть вместе с ним это помещение? Сейчас тут все будет немного взрываться.

Фигаро молча подхватил Брунэ-вешалку, подобрал с пола свой неизменный саквояж и в последний раз окинул взглядом зал, где все эти годы обитал Песочный Человек.

Какие тайны скрывались здесь! Какими загадками были набиты эти шкафы, что таили в своих недрах тяжелые несгораемые сейфы? Для чего предназначались странные приборы на стендах? Не узнать теперь…

Он никак не мог убедить себя в том, что это к лучшему.

— Значит, конец всем секретам Кроули? — тихо спросил следователь, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ну что вы, в самом деле, как гимназистка! — тут же взвился Артур. — Документы Кроули вон в том ящике; я скопировал их сразу, как только мы сюда вошли. Не держите меня за идиота, пожалуйста.

— Значит, все-таки, хотите это все использовать?

— Фигаро, — Артур посмотрел на следователя бесконечно усталым взглядом учителя, в сотый раз объясняющего ученику-идиоту таблицу умножения, — у нас на шее все еще висит Демон Квадриптиха. И в этой борьбе нам понадобятся любые козыри. Любые, понимаете?.. А теперь, будьте так любезны, — за дверь.

На следующие сутки

Комиссар Пфуй покрутил в руке кочергу скрученную изящной спиралью и украшенную на ручке чугунными завитушками, согнул ее двумя пальцами почти в идеальный бублик, выругался, и, наконец, соизволил посмотреть на Фигаро который уже минут пять безуспешно пытался слиться со спинкой стоявшего напротив стола первого зама ректора кресла.

— М-м-мда, — сказал Пфуй, — задал ты, пострел, нам всем задачку… Хоро-о-о-ш, хорош, ничего не скажешь…

— Меня… — следователь сглотнул, — меня в чем-то обвиняют? Я имею в виду…

— Нет, — отрезал комиссар, — тебя никто ни в чем не обвиняет. Коль уж Старший презиратор не высказал к тебе никаких претензий, то я, стало быть, тоже таковых не имею. Но… Ах, черт!

Следователь кивнул, стараясь не смотреть на Пфуя. Страший Презиратор ОСП — похожий на пожилую черепаху колдун с цепким взглядом и нарочито медленной речью («…та-а-а-к вы говори-и-и-ите, что поня-я-я-ятия не име-е-е-ете…) был бы очень удивлен если бы узнал, что во время допроса Фигаро ему тщательно промыл мозги не кто иной, как Артур Зигфрид-Медичи, более известный как Мерлин Первый. Так что если какие-то вопросы у ОСП к следователю и имелись, то теперь все они канули в прошлое.

Комиссар вздохнул, размашисто взъерошил волосы мозолистой пятерней и, похоже, задумался.

— Ладно, — сказал он, — на самом деле меня волнуют лишь два вопроса. Первый: почему Академия оказалась запечатанной почти на шесть часов, и почему об этом периоде ни у кого из оказавшихся внутри не осталось никаких воспоминаний?

— Не могу знать, господин комиссар. — Следователь пожал плечами. — У меня об этом периоде не осталось никаких воспоминаний.

— Ну ты и жук… — Пфуй уставился на Фигаро покачивая головой. — Ладно, допустим, не осталось. Тогда какого черта тебя нашли без сознания в столовой? Без единой царапины! И это после произошедшей там бойни! И от кого, скажи на милость, ты отмахивался вешалкой?!

Фигаро вздохнул. Вешалку, в которую превратился Брунэ, Артур утащил к себе в Орб. «Буду цеплять на нее всяких хлам. И вспоминать что и я тоже часто бываю круглым идиотом… Брунэ, ну надо же! Не Кроули — Брунэ! В тихом омуте…»

— В столовой все живы? — спросил он вместо ответа.

— Все, все… — Комиссар взял из коробки на столе сигару, прикурил заклятьем и тут же принялся пускать в потолок целые пласты ароматного дыма. — Академия всех спасла. Есть пара учеников без рук-ног, но повреждения свежие — все приживят обратно… Одного только не могу понять — кто же, все-таки, этот Таккер? И как, тысяча дьяволов, он нажухал Анну? Мы проверили: адреса, который он оставил вообще не существует в природе, а номера его документов взяты с потолка. Черт-те знает, что такое; разладилось, что ли, что-то в нашей старушке…

— Что будет с Академией?

— Ха! — Пфуй хохотнул, стряхнув сигарный пепел прямо на ковер, — Ничего не будет, не волнуйся. Вот что пишут, ты только послушай, — с этими словами комиссар схватил со стола какой-то листок и ткнул в него пальцем едва не продырявив бумагу — «…защитные системы Академии показали свою состоятельность при любых нагрузочных испытаниях, поэтому мы можем с уверенностью сказать, что студентам ничего не угрожает…» Каково?! Неизвестный псих устраивает побоище в столовой, едва не убивает целую кучу студентов и преподавателей, Академия едва их всех спасает, а они пишут «нормально, значит, все работает»! Но, думаю, они написали бы нечто подобное даже если бы все закончилось кучей трупов.

— Потому что Академия нужна.

— Да, — комиссар вздохнул, — потому что она нужна. Нужна армии, нужна ОСП, нужна Королям, секретным службам, ученым из институтов, конструкторским бюро, больницам, астрономам, торговцам, столичным модницам, чиновникам… И да будет так. Единственное: здесь временно пропишется ударный отряд ОСП. Думаю, на пару месяцев. Хочу, кстати, их выгнать на полигон — тренировать пятикурсников… В общем, что ни делается — все к лучшему. Но я еще не задал тебе второй вопрос.

Комиссар сел на крышку стола, пыхнул сигарой и внимательно посмотрел на следователя. Во взгляде зама ректора не было ни злобы, ни угрозы, а лишь усталость и плохо скрываемое любопытство. Фигаро напрягся. От Пфуя можно было ожидать чего угодно; шокировать окружающих для него было в порядке вещей.

Но даже полное осознание этого факта не смогло подготовить его к следующей фразе комиссара:

— Фигаро, хочешь, я дам тебе рекомендацию о зачислении в штат ОСП?

…Дождавшись пока следователь закончит давиться воздухом и, наконец, возьмет себя в руки, Пфуй с каменным лицом добавил:

— Как следователя первого ранга. С серым жетоном.

— Серый жетон… — Фигаро потряс головой словно собака, выбравшаяся на берег из воды. — Это, если я правильно помню, возможность класть с прибором на любые нормы законодательства. Привилегия верхушки Ордена Строгого Призрения, десятка правительственных агентов, ваша с Целестой, и королевского советника Штайнера.

— Да, все верно.

— Поясните.

— Фигаро, — комиссар прикусил губу, — мне уже немало лет. Но мне хватает квалификации и специальных знаний, чтобы понять некоторые важные вещи. Например, то, что вешалка, с которой тебя нашли в обнимку — трансформированный Таккер. И что если уж у тебя хватило сил ухайдокать колдуна с которым не справились ударный отряд ОСП, преподаватели Академии и Савелий Качка, то…

— Что если это вышло случайно? — перебил Фигаро. Он с такой силой вцепился в подлокотники кресла, что костяшки на его пальцах побелели.

— Да, — легко согласился Пфуй, — такое тоже вполне возможно. Но вот это случайностью не объяснишь.

С этими словами комиссар, обойдя стол, открыл шкаф и, достав из него стопку мелко исписанных листков бумаги, хлопнул ими о столешницу.

— Что это? — следователь с опаской покосился на листки. — Где-то я это уже видел…

— Это квалификационный тест для работников ДДД. Тот самый, который ты недавно заполнял. Так вот: для подтверждения твоей квалификации нужно набрать сто баллов. Ты набрал триста тридцать. Это возможный максимум, Фигаро.

— Я списал, — с каменным лицом процедил следователь. — Можете направить меня на пересдачу.

— Ты, конечно, мог списать, — вздохнул Пфуй. — Но есть одна проблема. Последние сто заданий — задачи по квазиматематике. И я, разумеется, готов поверить в то, что какой-нибудь студент шестого курса кафедры метафизики решил тебе несколько задачек за бутылку коньяка. Но я никогда не поверю, что среди них ты нашел вундеркинда способного решить задачу Крегора-Моне. Или задачу о наложении лямбда-потоков в пространстве Мерлина.

— Это был очень умный студент.

— Ага, — комиссар чуть улыбнулся, — конечно. Очень-очень умный.

Он аккуратно, почти нежно взял один из листков теста и поднес его к глазам.

— Эти задачи… Они не имеют решения, Фигаро. Точнее, не имели его до того дня пока ты их не решил. Их специально включают в тесты как пример предельной сложности научной проблемы; решать их не нужно.

«Проклятый Артур», подумал следователь.

— … и если мой сотрудник, который еще вчера не умел сотворить элементарный кинетик без того чтобы не поджечь себе ботинки вдруг становится круче Мерлина Первого, то нетрудно догадаться что происходит нечто из ряда вон выходящее.

— И что теперь? — спросил Фигаро после недолгого молчания. — Заявите в ОСП?

— Нет, — коротко хохотнул Пфуй. — Повторю свой вопрос: как насчет…

— Мне не нужна эта должность, — тон следователя был, возможно, несколько более резковат, нежели он рассчитывал. — Мне нужно кое-что другое. Я прошу вас ответить на один простой вопрос, господин комиссар. На один-единственный.

— Я слушаю. — На лице Пфуя не дрогнула ни одна мышца.

— Насколько вы мне верите?

— Хм…

— Я имею в виду, верите не как сотруднику, а как человеку? Вы знаете меня уже черт знает сколько лет. Я не раз слышал, что вы доверяете мне бесповоротно. Но вас хрен поймешь: то ли вы шутите, то ли говорите правду. Поэтому…

— Я верю тебе, Фигаро, — Пфуй вздохнул и сдул пепел с сигары. — И я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

— О… Тогда выслушайте меня… — Следователь прочистил горло, — Я не буду рассказывать всю суть переделки в которую я попал. Пока не буду — думаю, придет время, и мне понадобится вся помощь, которую я только смогу получить. Скажу просто: я тот же Фигаро, которым был всегда. Ничего не изменилось.

— Охотно верю. — Комиссар чуть улыбнулся. — Только следователь Александр Фигаро, оболтус, остолоп и троечник мог произнести эту фразу с таким выражением физиономии и таким тоном. Так что ты явно не Другой, занявший место Фигаро и не колдун под личиной… Ты во что-то ввязался, во что-то темное и непонятное — я это прекрасно вижу. Уж не знаю, что ты там взвалил на свои плечи, но скажу одно: ты помог нам, и в урочный час мы с Целестой тоже придем тебе на помощь. А пока…

Он взял со стола лист бумаги, исписанный знакомым следователю бисерным почерком (Фигаро, если честно, вообще не понимал, как комиссар умудряется держать пальцами автоматическое перо, не разламывая его на части), скомкал его, швырнул бумажный катышек в мусорную корзину, витиевато выругался и спросил:

— А пока давай вместе подумаем, что мне писать в заключительном отчете по этому делу.

…Холодный весенний дождь короткими очередями бил в жестяной оконный козырек; тяжелые капли расшибались, превращаясь в фонтанчики водяной пыли, и эта пыль сеялась на окна словно туман. Иногда, когда порывистый ветер вдруг менял свое направление, капли дождя барабанили прямо в стекло, полностью скрывая от глаз следователя широкий двор городской резиденции комиссара Пфуя: серые мокрые деревья маленького парка, отключенный фонтан в стиле барокко и ряды хозяйственных пристроек: пару флигелей из потемневшего от времени красного кирпича, дровяной сарай и покосившуюся деревянную будку непонятного назначения из крыши которой торчала кривая жестяная труба. Чуть дальше, почти скрытая пеленой дождя, тянулась высокая решетчатая ограда, увитая сухой виноградной лозой.

Фигаро отвернулся от окна и притворился спящим, сквозь полуприкрытые веки наблюдая за Савелием Качкой, который тихонько напевал себе под нос, суетясь у низкого журнального столика. Колдуна окутывало облако едких алхимических запахов; он что-то смешивал в тонкой высокой колбе, время от времени удовлетворенно крякая, когда декокт внезапно менял цвет.

Голова следователя покоилась на огромной подушке — самой мягкой подушке, которую только может вообразить себе искушенный уютом человеческий гений: с таким же успехом Фигаро мог бы возлежать на облаке. На этой подушке можно было часами лежать, не шевеля головой, и шея не затекала. Без колдовства, понятное дело, тут не обошлось, но следователю было лениво анализировать тонкое сложное заклятье.

Все утро и почти весь день он проспал и с удовольствием продолжал бы в том же духе, но спать больше не хотелось. Беда была в том, что не хотелось ничего вообще.

— Ага, проснулись? — Качка потер пухлыми ладошками, — Отлично! Хватит дрыхнуть, Фигаро, вы уже полностью восстановились физически. Это была очень легкая декомпрессия, чем я, кстати, не без основания горжусь. А теперь, — он поднес к носу следователя столовую ложку с какой-то гадостью — открываем ротик и-и-и… ням!

Следователь покорно проглотил безвкусную микстуру и снова уставился в заливаемое дождем окно. Ему не хотелось ни спать, ни есть, ни даже двигаться.

…Хлопнула дверь и по комнате пронесся ветер, пронизанный запахами кирзы, дорогого одеколона, помады для усов и табачного дыма. Фигаро даже не повернул головы; букета ароматов было вполне достаточно для идентификации вошедшего в комнату.

— Фигаро!! — заорал комиссар Пфуй, швыряя фуражку на письменный стол, — ну как ты, гад болезный? Вычухался?

— Все в порядке, господин комиссар. — Следователь вздохнул. — И я бы попросил дать мне какого-нибудь снотворного. Желательно посильнее.

— Что это с ним? — Пфуй недоуменно посмотрел на Качку, вернувшегося к возне со своими колбами.

— Постдекомпрессионная депрессия. — Качка пожал плечами. — Он придет в себя, но нужно его… как бы так сказать… тормошить.

— Не надо меня тормошить, — процедил Фигаро. — Просто дайте поспать.

— Ага, понял. — Пфуй коротко кивнул. — Сейчас все будет. Савелий, задержишься еще на час-два?.. Отлично. Я мигом.

«Час или два, — пронеслось в голове у Фигаро. — Целая вечность покоя».

Он закрыл глаза и стал слушать как капли барабанят по стеклу. Где-то под полом шуршала мышь, и этот звук странным образом дополнял шум непогоды.

«Дождь за окном, — подумал следователь, — мыши под полом, нафталин в старых сундуках, стопки выцветших фотографий над каминами, сырость… Где-то когда-то это все уже было… И еще не раз будет…»

Он, кажется, все-таки задремал, или, точнее, провалился в странный полусон, где существовали только звуки: вот где-то хлопнул ставень, вот странный посвист, точно кто-то машет хлыстом, а вот — стук жестяных ведер и женские голоса. Все это сливалось в приятный бессмысленный шум, который прервал резкий хлопок двери.

«Опять», подумал следователь.

Он открыл глаза… и тут же понял, что в комнате что-то изменилось.

И как!

На пороге, покручивая пальцем ус, стоял, усмехаясь, комиссар Пфуй. А рядом с ним…

Фигаро не поверил своим глазам.

— Тетушка Марта! — охнул он, ошалело тряся головой, — но как?! Вы же… Вы же…

— Скажите спасибо вашему начальнику, Фигаро! — тетушка Марта отряхнула подол и строго посмотрела на следователя. — Который притащил меня сюда, надо полагать, колдовством, рассказав слезную историю, что с вами, мол, приключилась тяжелая хандра. С любезным комиссаром Пфуем мы поговорим чуть позже, а сейчас будьте так любезны объяснить мне, отчего у вас такой вид, словно вам сообщили, что вы неизлечимо больны?

— Болен, тетушка Марта, болен… — следователь слабо улыбнулся. — Просто до недавних пор сам не подозревал об этом. Вы не поверите, но еще три дня назад я был двадцатилетним парнем — колдовство, будь оно неладно! Теперь же, как видите, я вновь тот же дряхлый брюзга, которого вы знаете. С той лишь разницей, что теперь я понимаю одну простую вещь: да, я болен. И моя болезнь называется «возраст». Поверьте, я в полной мере чувствую все ее симптомы: спину ломит, хочется спать, тоска… И нет лекарства, понимаете? Вот что ужасно.

Тетушка Марта повернулась к Пфую и мотнула головой в сторону Фигаро.

— И давно он так?

— Почти двое суток. — Комиссар вздохнул. — И конца-краю этому не видно.

— Ясно. — Тетушка Марта покачала головой. — Сейчас будем лечить. Господин Андрэа, помогите-ка…

Только теперь следователь заметил две больших плетеных корзины прикрытые плотными крышками, стоявшие на полу у ног тетушки Марты.

«Это еще что?», слабо удивился он.

…А комната уже пришла в движение: комиссар подвинул к кровати Фигаро тяжелый стол на котором вполне можно было накрыть персон на десять, Качка мановением руки пролевитировал к столу четыре глубоких мягких кресла, а тетушка Марта с размаху бухнула на столешницу обе корзины и сняла с них крышки.

…Ароматы вырвавшиеся на свободу были настолько неописуемы, что желудок Фигаро, всегда живший отдельной жизнью, издал жалобный скулеж.

Еще бы!

Печеночный паштет с грибами в фарфоровой салатнице. Истекающие соком ребрышки, от которых во все стороны распространялись ароматы тудымских коптилен. Несколько горшочков, в недрах которых изнывали под картофельной шубой кусочки шашлыка в луковых кольцах. Огромный чан, полный рассыпчатой картошки, аккуратно разрезанной пополам и сжимающей в своих жарких объятиях тончайший нежный бекон. Бочковые огурчики переложенные долькам чеснока и сверкающие соленые помидоры в укропных зарослях. И, конечно же, две необъятных бутыли, в которых плескалось что-то ледяное, мутное, с одуряющим запахом корицы и лимона, ощущавшимся даже сквозь залитую сургучом пробку.

— Ну, — сказал комиссар, разливая божественный нектар в стаканы, — до дна!.. Я сказал, до дна, Фигаро! Я слежу, пострел ты эдакий!

Чудные дела: опрокинув в рот стакан ледяного пламени и захрумтев его ароматным огурчиком, следователь впился зубами в горячую как ад картофелину, блаженно застонав, когда вытопленный из бекона ароматный сок брызнул ему на язык… и тут внезапно увидел мучавшую его тоску со стороны. Жар и уют вспыхнули в комнате, и в их свете он увидел то, что все это время мучило его: темный комок, похожий на жирную Буку, мерно гложущую его сердце.

«Прочь пошла», сказал Фигаро.

И тоска, жалобно заскулив, бросилась наутек, уходя, прячась в самые дальние коридоры души, туда, куда солнце почти никогда не заглядывает, где лишь пыль и тени, среди которых гнездятся призраки прошлого и куда люди, слава Небесам, почти никогда не заглядывают.

— …вы, Фигаро, должно быть, одурели в этой столице, — тетушка Марта аккуратно расставляла на столе горшочки. — Или у вас этот как его… кризис среднего возраста. Сидите и стонете: ах, жизнь так коротка! Ах, все в мире тленно! Чес-слово, как курсистка какая-то!

— Но жизнь действительно конечна, тетушка Марта!

— Ага. И эта бутылка тоже. Так что — не будем открывать?

— Ну, скажете тоже! Какое тогда удовольствие от бутылки?

— В-о-о-о-от! И я о том же!

— Но жизнь — не бутылка. За второй не сбегаешь. — Следователь опрокинул второй стакан, чувствуя, как мир вокруг возвращается на привычную орбиту.

— А вам бы хотелось? — тетушка Марта язвительно посмотрела на Фигаро, по лицу которого внезапно пронеслась какая-то быстрая темная тень.

— Нет, — покачал он головой, — не за такие деньги… В смысле, сколько ни бери — все равно ж не хватит!

— Так какой же дурак одну берет?! Лучше пусть уж останется!.. И вообще, Фигаро — если не умеешь пить, то лучше и не надо.

— Золотые слова, тетушка Марта! За это надо бы… А, уже налито?.. Спасибо, комиссар… Да… Ух!.. Так вот: жизнь, понимаете, такая штука… А, стоп. А как комиссар вообще вас сюда доставил?! Только не говорите, что…

— Блиц, Фигаро, как есть блиц! — Комиссар восторженно топнул ногой, едва не перевернув столик. — Попросил Целесту; говорю, мне, значит, чтоб надежно было как старгородская сталь!..

— …вж-ж-ж-ик! И все. Прямо какое-то разочарование: я-то думала, что интересно… Но, однако, и погода у вас тут в столице!

— А в Тудыме?

— В Тудыме сейчас снег, мороз… Последние весенние морозы, Фигаро. Еще примета есть: если в эти дни мороз — лето будет жаркое…

— …вам бы, Фигаро, отпуск. Вот честно.

— Ваши слова да в золоте выковать, Савелий! Не-е-е-ет, вернусь в Тудым — засяду за работу. Бумажки, бумажки, ничего, кроме бумажек. Буду отъедаться — вы ж сами сказали, что мне после декомпрессии жрать надо от пуза? — читать, а как потеплеет — отправлюсь, наконец, на рыбалку…

— …слово первого зама ректора, что, минимум, полгода не трону вашего следователя, тетушка Марта! Пусть себе работает в глубинке на благо отечества…

— А еще по одной! Погода-то, дамы и господа, так и шепчет…

— Кстати, чуть позже к нам присоединится почтенный господин Целеста. Сейчас он занят улаживанием кучи всякой бумажной волокиты, но вечером освободится и подойдет с какой-то совершенно феноменальной наливкой, так что просьба: до его прихода всем быть в форме… Так вот: блиц-коридоры абсолютно безопасными не бывают в принципе, тут вы правы. Однако же благодаря развитию метафизики и квазиматематики сегодня путешествие через блиц — если им не злоупотреблять, конечно — гораздо безопаснее, скажем, езды на паровой самоходке. Поэтому…

«А еще Брунэ бессовестно врал, — думал следователь, намазывая на хлеб паштет, — врал и не краснел, скотина… Он жил в этих катакомбах не потому что беспокоился о своей безопасности — какая, к черту, безопасность… Просто постоянно смотреть как умирают люди с которыми ты вчера гулял на выпускном — это ж с ума можно сойти… Не-е-е-ет, если бессмертие — то для всех и сразу. Хотя я и сам прекрасно понимаю, что это невозможно…»

«Да, — прошелестел в его голове голос Артура, — бессмертие для всех скопом — сложная проблема. Но вполне разрешимая. А вот Брунэ… Я не знаю ни одного места, где проблему таких вот Брунэ решили. И не знаю, возможно ли такое вообще…»

«Хватит читать мои мысли, — беззлобно огрызнулся следователь. — Ну ее к черту, всю эту философию. Знаете, какой у нее недостаток? Она мешает быть счастливым».

Артур хмыкнул и отключился, а следователь, наливая себе еще, с изумлением понял, что он только что сказал.

«А ведь я счастлив, черт побери. Прямо сейчас, в этот момент, рядом с этими людьми я счастлив и мне хорошо. Я не хочу никуда идти, ничего менять и даже дождь за окном лишь подчеркивает царящий в этой комнате уют. Странно выходит: убери все плохое и то что останется и будет счастьем… Но тогда получается…»

Он потряс головой, чокнулся стаканами с остальными, выпил, закусил и, улыбаясь, посмотрел в заливаемое дождем окно.

«Завтра же уеду домой вместе с тетушкой Мартой, — подумал он, невольно улыбаясь, — Блиц-коридором — пусть его Пфуй с Целестой расстараются… Вы, господа, как хотите, а меня ждет отпуск. Длинный-предлинный отпуск…»

2

Небьющееся сердце

…Растрепанное летнее солнце уже почти поднялось над лесом, медленно приближаясь к зениту, и в его свете неподвижные воды лесного озера казались очень темными, почти черными. Блестящее зеркало водной поверхности, местами укрытое ряской, лишь иногда тревожили редкие всплески, по которым опытный рыболов немедленно бы понял, что здесь как раз самое место для того чтобы закинуть удочки.

Припекало. В сонном июньском мареве над водой порхали стрекозы, пронзая колонны золотого света; от воды все больше и больше пахло тиной, илом и холодом, намекающим на скрытые подземные ключи. Легкий ветерок, чьи почти незаметные дуновения приносили томный запах мха и лесных цветов, слабо шевелил прибрежные заросли камыша, в которых, время от времени, шныряли какие-то мелкие зверьки, должно быть, водяные крысы.

Это озеро находилось всего в тридцати верстах от Нижнего Тудыма, однако места эти были самой настоящей глухой глушью; со всех сторон озеро обступала стена леса и одного взгляда на эти деревья — древние дубы-великаны в три обхвата — хватало чтобы понять: люди в здешние чащобы заходят редко.

Но, все же, иногда заходят.

…В двадцати шагах от озера, на небольшом глинистом склоне, из боков которого выпирали толстенные черные корни, стоял шалаш.

Это был добротный двускатный шалаш устроенный по всем правилам таежной фортификации: окопанный на случай дождя, устеленный густым лапником, с подстилкой из мягкой травы и листьев и натянутой у входа бечевкой на которой были развешаны пучки «звонкой протравки» — от комаров. Рядом с шалашом горел костер, над которым весело булькал котелок прикрытый крышкой, тут же лежал запас суточный хвороста и два здоровенных рюкзака марки «Проклятие туриста» из тех восьмидесятилитровых монстров, которые так любят туристы-горожане, набивающие их до отказа, а потом падающие под их весом на десятом километре пешего похода.

Тут же, у самой воды, вдоль берега расположился ряд удочек, закрепленных на самодельных «рогатках». Маленькие колокольчики привязанные к леске были неподвижны, равно как и стайка разноцветных поплавков, медленно дрейфующих от берега к центру озера.

Рядом с удочками на двух маленьких раскладных креслицах из стальных трубок и парусиновых каркасов сидели двое мужчин.

Оба рыбака давно разменяли пятый десяток, но это было единственное, что их роднило: первый был низеньким полным коротышкой, чью макушку украшал жидкий каштановый «ежик», а второй — длинным точно жердь вихрастым блондином, явно водившим знакомство с гантелями и не пренебрегающим утренними пробежками. Вид у блондина был слегка дурашливый; такой себе деревенский дурачок из сказок. Но иногда, когда его тонкие губы искривлялись в тонкой змеиной улыбке, становилось понятно: не прост, ой не прост был вихрастый!

Зато с коротышкой все было предельно ясно: бекон. И сало, а еще куриные крылышки, темное пиво, сосиски, холодец, пирожки и много-много наваристого борща с плавающими в его недрах жирными золотистыми ребрышками. И, конечно же, всеобъемлющая лень, плюс искренняя, с детства нелюбовь к спорту.

Из одежды на мужчинах были только парусиновые шорты. В настоящий момент оба рыболова дымили козьими ножками и оживленно беседовали, не обращая особого внимания на поплавки: утренний лов был окончен, и уха в котелке была в получасе от полной готовности.

— …вот честное слово, Фигаро, так и сказал: «…можем даже отправить на переквалификацию в Академию Других наук, прямо в спецкорпус». Каково, а? — Вихрастый блондин возмущенно размахивал руками.

— И что вам не понравилось, дражайший Гастон? — коротышка развел руками. — Милейший господин Метлби, разумеется, первоклассно преподал вам теорию, но вот с практикой у вас не сложилось… В любом случае, вы пошли общим потоком, так что нечего вредничать… И как вам первый курс?

— О, — Гастон засмеялся, — это нечто! Я безумно доволен, Фигаро! Меня допустили к квалификационному экзамену по результатам которого автоматом закрыли всю теорию. Поэтому у меня был целый год практики — и какой практики! Меня учил колдовству сам Стефан Целеста, знаменитый магистр, чье имя в этом году на устах у всего научного света Европы. Вы слышали: он решил знаменитую задачу Крегора-Моне? Ту самую, что о создании стабильных блиц-коридоров между двумя точками на движущихся телах?

— М-м-м-м… И что?

— Как это «что»? — возмутился блондин, — вы с ума сошли?! Теперь можно будет открыть стабильный блиц на Луну! Осталось только придумать, как зашвырнуть туда приемную платформу.

— На Луне воздуха нет.

— Ну, на Марс… Вы, Фигаро, как-то далеки от фронта научно-технического прогресса, право слово…

— И слава Небесам, что так. — Фигаро украдкой сплюнул через плечо. — Но вы рассказывали о практике под началом господина Целесты.

— О, — Гастон просиял, — это было нечто. Я ему такой: господин Целеста, еще в детстве специалисты доказали, что у меня врожденный блок к колдовству. Не могу, понимаешь, нормально колдовать, хоть ты тресни!

— А он что?

— А он такой: а вы что? А я ему — пошел, говорю, в администраторы. А Целеста: вот это вы зря. Вон канцлеру Гейгеру тоже по молодости лет такое заявили. Мол, хреновый, вы, господин Гейгер, художник, надо бы вам сменить, понимаешь, род деятельности… Так что очень даже хорошо, что этот пострел Фигаро выдал вам рекомендательное письмо. Мы, говорит, еще сделаем из вас следователя ДДД!

— Аа-а-а-а-х-х-хаха! А вы что?

— Да ничего. — Гастон выпустил дымное колечко и довольно зажмурился. — Колдую, вот, помаленьку. Сдал практику первого курса на «хорошо».

— Ого! Это, я вам скажу… — Фигаро присвистнул. — У Стефана Целесты «хорошо» для первокурсника это…

— Фигаро!

— …это, можно сказать, высшая похвала. Помню, как-то…

— Фигаро!

— …как-то сдавал я ему эту самую практику…

— Фигаро! Уха!

— Ах ты ж черт!

…И они, сломя ноги, побежали снимать котелок с костра, а далеко-далеко над озером, в бездонной синеве неба, кружил лесной ворон — предвестник скорых новостей, суховеев и неожиданных встреч.

— …эх, Фигаро, по ходу, улопатили мы всю уху. — Гастон грустно заглянул в котелок и вздохнул. — Пойду, что ли, песочком его…

— А шашлыки?

— А шашлыки мы еще вчера умяли.

— Стоп. — Фигаро поднялся с подстилки из еловых ветвей, на которой только что блаженно щурился, покуривая трубку. — Это что получается: у нас из еды больше нет ничего?

— Есть еще колбаса. Ну, и может, вечером рыбы наловим, но это уж как пойдет.

— Ну вот, — расстроился следователь, — теперь опять в город за продуктами.

— Кстати, где-то рядом должна быть деревня… — Гастон задумчиво потер подбородок. — Там, думаю, можно найти все, что нам нужно.

— И вы знаете, где она?

— Ну-у-у…

— Вот тот-то и оно, что «ну». Так что завтра утром заведем вашу мотоколяску — и в город… Нет, ну надо же: сожрать все продукты за три дня!

— Давайте только не показывать пальцами на того кто все их сожрал.

…Последнюю фразу Фигаро предпочел не услышать.

…Когда солнце опустилось за густые кроны деревьев и жара, наконец, спала, клевать стало заметно лучше. Уже темнело, когда Гастону удалось вытащить щуку — не самую крупную, но, все же, щуку — зубастую, сильную и очень наглую рыбину, которую Фигаро у берега пришлось оглушить кинетиком (Гастон сгоряча вообще предлагал шарахнуть молнией прямо в воду, но Фигаро пристыдил его; это было чистой воды браконьерство, перевод рыбьей мелочи и вообще неспортивно).

Снова закипела уха, и первый заместитель городского головы Нижнего Тудыма на радостях предложил выпить. Фигаро, сделав несколько снимков Гастона со щукой на свой «Пентаграмм-42» («…освещение, конечно, уже не то, но у меня светочувствительная пленка), немного подумав, согласился.

В итоге оказалось, что из спиртного у рыбаков осталась только водка: бутылка у Гастона и бутылка у Фигаро. Зато это была «Синяя вьюга» — столичный продукт, редко попадавший в Нижний Тудым, и поэтому считавшийся в городке чуть ли не деликатесным. Следователь еще весной привез из Столицы ящик, а вот откуда «Вьюга» взялась у Гастона, так и осталось загадкой.

Они выпили по стакану и принялись за уху. Некоторое время на берегу безымянного лесного озера слышалось только деловитое чавканье, в которое контрапунктом врывался перезвон цикад. В небе зажигались первые тусклые звезды.

— …так не знаете, где деревня? Я к чему: тоже, вроде, как-то слышал, что есть здесь поселение: то ли углежоги, то ли охотники, то ли еще кто… — Фигаро с аппетитом облизал ложку и грустно посмотрел на пустой котелок.

— Где-то есть. — Гастон открыл раскладной нож и принялся нарезать колбасу. — Но вслепую я искать его не пойду ни за какие коврижки. Вон там, — он махнул рукой куда-то в сторону противоположного берега — Петровы Вырубки — всего-то час пути. А сразу за ними — Охотничий лог. Вы, Фигаро, историю про Охотничий лог не слышали?.. Конечно, не слышали; это дела давние… Так вот: случилось это когда я только-только в школу пошел — кстати, городской голова, почтенный господин Матик был моим однокашником и жутким пройдохой…

— Да я знаю…

— Ага… Значит, как-то летом — в эту же, примерно, пору, — пропали в здешних лесах две девушки. Пошли по грибы и не вернулись. Это, понятно горе — не беда; такие «пропажи» быстро находят. В девяти случаях их десяти оно как бывает: пошла баба в лес, туда-сюда, там полянка, здесь полянка, а вон там еще лисичек полно, а вон и белый гриб шляпку показал… ой, а где это я? Готово, заблудилась. Тогда садись на пенек и жди охотников. А охотники заговор поисковый начитают и через час-два пропажу-то и найдут.

— Ага. А в лесу — волки.

— Конечно, волки, — согласился зам. городского головы, — да только кто ж в наших краях заговора от волков-то не знает?! Ну а лешаки всякие, да чащобники — это уже амулеты. Без них из дому местные вообще не выходят… Словом, снарядили поисковый отряд: три охотника. Все как один — молодые парни, да только работы-то там — пшик. Ждали их уже к утру — не вернулись. Вечер — нету. На следующее утро старики уже брови стали хмурить. Снарядили другой отряд: десять человек. Все как один — бывалые мужики, матерые охотники, что леса эти вдоль и поперек прошли… Эх… Короче, последний лагерь пропавшей группы нашли как раз в Охотничьем логе. Костер догорает, все вещи на месте, ружья заряженные прямо на земле валяются… а вот и скарб бабий — нашли, стало быть, пропавших девок. Да только сами как в воду канули. Шалаш разметан, словно ураганом, вещи перевернуты, в каждом туеске кто-то рылся, но ничего не взял: деньги да побрякушки какие были — все на месте. И ни капли крови вокруг. Да и тел так и не нашли.

— Лешак?

— Да какой лешак — амулеты же! На баюна думали…

— Баюны на группы не нападают никогда.

— Вот то-то и оно!

— Черная Вдовушка вполне могла бы…

— Могла. Так она схватила бы одного-двух, и все. И поисковые заговоры не сработали, вот что самое странное-то! Вьется, вьется «дедкина дорожка», и все по поляне, где охотники пропали, все по поляне! Будто и живы они и в порядке, и здесь, в трех шагах… Жуть, конечно…

Они выпили, закусили колбасой и черным хлебом, и некоторое время прислушивались к звукам вечернего леса. В озере изредка всплескивала рыба, в траве шуршали мелкие ночные зверушки, где-то глухо ухал филин. А затем вдруг до слуха рыбаков долетел другой звук: низкий протяжный стон, исходивший, казалось, из недр земли.

— Вот, — Фигаро поежился, — я вчера слышал это три раза. Причем один раз — среди бела дня. Что это, по-вашему?

— Черт его знает… — Гастон задумчиво достал из кармана трубку и кисет. — Может, болотные газы. Может, земля усаживается. А может… хрен его знает, одним словом… А вот, слышите?

…Над лесом пронесся протяжный крик, похожий на скрип петель ржавой двери. Где-то в чащобе что-то заухало, затарахтело и, в конце концов, нехотя стихло.

— А, — следователь махнул рукой, — так это же подземники. Старые деревья валят. Они не опасны и человека страсть как боятся. Поверьте мне, Гастон: задумай хищный Другой вас схарчить, вы его до самой последней секунды не услышите.

— Ну, вы меня успокоили, Фигаро! — Гастон поцокал языком. — Прям камень с души, чес-слово!.. А подброшу-ка я дровишек… Да, так лучше… Светлее… В общем, чего только в наших лесах не водится: и баюны, и лешаки, и чащобники, и дриады…

— Дриады не опасные.

— Ага, как же! Навостришь топор не на то дерево, а оно тебе веткой по башке! «Не опасные», скажете тоже…

Стемнело. В небеса осиянные целым сонмом звезд, медленно взбиралась из-за леса Луна. Зазвенели комары, но следователь колдонул «накомарник», а Гастон подбросил в костер какой-то травки с одуряющим запахом, и стая мелких вампиров, оскорблено жужжа, отправилась пытать счастья в других местах.

— …а еще есть здесь, чуть дальше на север, ближе к старым глиняным ямам, Чертовы Озера. На вид обычные озерца, вот как это, возле которого мы стоим. Но там все в предупреждающих вешках и люди в здравом уме туда не ходят.

— Болотные огни?

— Болотные огни тоже, но не в них дело. Днем это обычные озерца, маленькие, неприметные, с подземными ключами. Только без рыбы совсем, и птиц там нет. Ночью — то же самое, ничего необычного. Но упаси тебя Святый Эфир остаться там на ночь: утром обязательно одного-двух человек из компании недосчитаются. И сторожить бесполезно — все уснут, хоть ты их палками бей. Помню, раз бригада лесорубов подумала, что их товарищ, что ночью пропал, в озеро свалился. Решили понырять, поискать. Так их потом никто и не видел больше никогда.

— Да, — поежился следователь, — я уже понял, что места у вас глухие… А давайте-ка еще по одной, а то что-то вы на меня жути нагнали, Гастон…

…Тут, пожалуй, следует сделать небольшое отступление и сделать некоторые пояснения.

…Вот уже почти неделю старший следователь Департамента Других Дел Александр Фигаро отдыхал в лесах под Нижним Тудымом в компании первого зама городского головы. Следователь не был в официальном отпуске, он не подавал заявление за свой счет, он даже не купил больничный лист в муниципальной клинике — он просто ушел в банальнейшую самоволку и был счастлив.

Лето пришло в Нижний Тудым одуряющей жарой и всеобъемлющим сплином. Жизнь старого городка замерла; днем все сидели по домам, а вечером потихоньку выбирались на улицы, где сидели на плетеных стульях летних кафе, попивая холодное пиво из погребов и судача о всякой банальщине. Даже Пружинная фабрика перешла на работу исключительно в ночную смену; днем цеха превращались в филиал преисподней, и охладить их не было никакой возможности: не справлялись даже погодные амулеты.

Городской голова, господин Матик, уехал в месячный круиз по Лютеции, оставив вместо себя Гастона, а тот, не будь дурак, перевалив всю работу на плечи второго зама, господина Сиринуса, поспешил к Фигаро и предложил тому, наконец, порыбачить («…а то только треплем языками, а толку нуль»).

Фигаро, изнывающий от безделья вот уже вторую неделю, согласился безоговорочно, тут же принявшись собирать рюкзак. Следователь, в буквальном смысле, дурел; за четырнадцать дней полного безделья он придумал, записал и отточил восемь кондиционирующий заклятий — одно другого краше. Он бы с удовольствием потратил это время на занятия с Артуром, но призрак Мерлина Первого временно отсутствовал. Пятнадцать дней назад Артур разбудил следователя посреди ночи и заявил, что уезжает в командировку.

«Мне нужно продолжить работу с материалами Кроули, — заявил призрак с крайне деловитым видом. — Но для этого мне понадобится уехать. Большая часть моих исследований будет заключаться в работе с бумагами, а сами эти бумаги находятся в разных… хм… местах. Очень далеко отсюда».

«Но как вы будете с ними работать? — недоуменно спросил Фигаро, — Ведь вы…»

«Да, да я знаю; я могу «проявляться» лишь рядом с Орбом, — раздраженно скривился Артур. — Но для работы с книгами, бумагами и облачными хранили… короче, могу обойтись и без манифестаций».

«И надолго вы… хм… отлучитесь?»

«Месяца на два-три. Не больше. Осенью вернусь в любом случае, обещаю. Но уехать мне нужно, поверьте. Уж если Договор Квадриптиха в вашей крови подал голос, значит, Демон начинает нервничать, и времени осталось не так много. А вы, Фигаро, обещайте мне, что не будете рисковать жизнью. Я вас, правда, кое-чему научил, но это так, ни о чем. Из вас боевого колдуна делать все равно, что из леденца меч ковать. Так что… Короче, берегите себя, очень вас прошу».

Так что к настоящему времени следователь перебывал в блаженном покое: лес, озеро, костер, рыба, водка… Водка, кстати, довольно быстро заканчивалась, о чем Фигаро озабочено заявил Гастону.

— Да, вижу, — тот озадаченно кивнул, — приговорили мы бутылочку-то. А вот хватит ли еще одной… Это, конечно, теорема Мерлина. Ну, в любом случае, ночь на дворе. Даже если и есть тут деревня, не пойдем же мы ее искать!

…Однако когда во второй бутылке осталось около четверти оба приятеля внезапно обнаружили в себе такой запас смелости и такой прилив духа, что решили отправиться на поиски деревни немедленно.

— Да я… х-х-ик! Да я на Ночного Летуна хаживал! С железным прутом!

— Ха! Да я как-то кровососку уделал — во-о-о-от такущую! Заклятьями жарить пришлось, пули не брали!

— А я на кикимору…

— А я волколака!..

— А я…

…Когда бутылка окончательно опустела, выяснилось что первый зам. городского головы и следователь ДДД за свою жизнь расправились с целой ордой наиопаснейших Других существ и посему являли собой самых бесшабашных и отъявленных головорезов во всех здешних лесах. Они уже перебросили через плечи легкие холщовые сумки — для еды и выпивки — и кто знает, чем бы закончился их поход по ночной чаще, если бы в этот самый момент к костру не вышел человек.

Или, точнее сказать, человечек. Ночной визитер был на голову ниже Фигаро, румян, опрятен, гладко выбрит и белобрыс. На вид ему было лет сорок; на голове незнакомца восседала огромная соломенная шляпа, похожая на самую большую в мире древесную поганку, а обут коротышка был в «колтышки» — местный вид самодельной обуви из кожаных обрезков и деревянных брусков которую повально носили углежоги, дровосеки и прочий люд, у которого не было монет на такую роскошь как сапоги. Также на госте были штаны из мешковины и длинная белая рубаха с множеством карманов, карманчиков и кармашек, чем-то похожая на конторский фартук, только предельно сельского извода.

— Доброй ночки! — подал голос незнакомец, — не подскажут ли добрые господа, имею ли честь…

Но вниманием Фигаро и Гастона уже всецело завладел предмет, который человечек держал в руках: здоровенная плетеная корзина, из которой соблазнительно торчало длинное горлышко бутылки заткнутое пучком перемотанной бечевкой травы.

— Любезный, — почти пропел Гастон, — а не подскажете ли вы что это у вас такое в корзинке? Часом, не водка ли?

— Нет, — коротышка с достоинством выпрямил спину, — это самогон. Прекраснейший самогон в мире, который гонит моя жена, великолепная Цевинка из…

— А не согласится ли запоздалый путник, — к разговору подключился следователь, и голос его источал мед и елей — продать нам немного этого замечательного зелья? Вы, я так понимаю, местный? Из деревни что неподалеку?

— Э-э-э… Вы правы, сударь, я из Топкой Пали и это действительно неподалеку. А вот что до «продать»… Понимаете, эту бутыль я должен передать как гостинец господам к которым…

— А выпить? У костра? У нас хлеб, колбаса…

— И щука! Глядите, сударь, какая рыбина!

— О! — незнакомец одобрительно осмотрел щуку, висевшую на бечевке возле шалаша, — такого зверя надо бы на угли…

— Так сгорит же!

— А его сперва в глину закатать надобно. И, опять же, травки здесь растут которые тоже можно бы… Эм-м-м… Ну, разве что, по стаканчику…

Размеры бутыли были воистину чудовищны; сразу стало понятно, что и «по стаканчику» и даже «по два стаканчика» не нанесет ее содержимому ни малейшего ущерба. Фигаро довольно щурился, вытирая губы — самогон был страсть как хорош: крепок как алхимический спирт, чист как помыслы монаха и не имел даже следов дрожжевого запаха. Тут же было решено запечь щуку как можно быстрее, поскольку, как выразился ночной гость, «…рыба она как баба: чем свежее, тем лучшее».

Гость представился Фанфурием Гузликом, помощником старосты Топкой Пали, чем привел Гастона в неимоверный восторг.

— Так вы мой коллега! Ну надо же! За это нужно всенепременно…

— А, господин Матик! — Гузлик важно кивал головой, — знаем, знаем… Суръезный человек!.. А теперь жабры… И вот этой травки ей в брюхо — для запаху…

…К тому времени как щука была готова, вся троица была уже не вполне транспортабельна, однако кулинарный талант господина Гузлика оценила по достоинству.

— М-м-м! Фот это фа! Фкуфнейфая фефь, фто я ел!

— О-о-о!..

— У-у-у!..

Под самогон и стоны блаженства щука была уничтожена до косточек, после чего Фигаро пришла идея выкупаться в озере. Гастон горячо поддержал следователя, и даже помощник старосты, поохав, что, мол, дурная идея, господа хорошие, полез, в конце концов, в воду.

…Лучи утреннего солнца, пробившиеся через полог листвы, осветили следующую картину: на берегу догорал костер, в пепле которого еще можно было обнаружить обломки щучьего хребта, а в нескольких шагах от заметно покосившегося шалаша на земле спала троица: Фигаро, обнявший пустую стеклянную бутыль, Гастон, на носу которого подсыхали клочья бурой озерной тины и Фанфурий Гузлик, строгостью позы (он лежал на спине, аккуратно сложив руки на груди) напоминающий покойника. «Покойник» шмыгал носом и нервно подергивал ногой — очевидно, помощнику старосты снилось что-то беспокойное.

— … о-о-о-х, Фигаро… Неужели на утро ничего не оставили?

— М-м-м-м… Вообще ничего, друг мой… Ох, как же голова болит… Поверить не могу: бутыль же была — на роту солдат хватит! Когда мы ее приговорили?

…У шалаша, опираясь на ствол молодой березки, стоял Фанфурий Гузлик. На лице помощника деревенского старосты застыли смиренье и тоска.

— Э-э-эх… Господа… Господа, могу я, наконец, уточнить: имею ли я честь видеть перед собой достопочтенного господина Фигаро, следователя Деперт… Депурт… Колдуна?

— Я Фигаро, да, — следователь вяло удивился, — а, простите, любезный, как вы…

— Слава небесам… — Фанфурий закатил глаза и испустил сиплый вздох облегчения. — Слава тебе, святый Горний Эфир и чуры-охранители… Если бы Бровар узнал, что я с каким-то встречным-поперечным его гостинец вылакал… Ох-ох-хо… Хм… Значицца, господин-колдун, послали меня к вам вот по какому делу: беда у нас в деревне приключилась. Да такая беда, что только колдун и надобен… Кстати, коли вы, господа хорошие, прямо сейчас соберетесь, то аккурат через часик похмелиться успеете — ужо я озабочусь…

Деревенька Топкая Паль привела следователя в экстатический восторг.

Пятьдесят домишек сокрытые от мира в лесном разлоге надвое рассекаемом маленькой речкой (даже, скорее, ручьем), Топкую Паль даже и деревней-то назвать было сложно; такие места в Королевстве было принято называть «селениями». Однако все хатки были аккуратно выбелены, дерн и солома на крышах, похоже, регулярно обновлялись, а плетеные оградки стояли ровно и были украшены развесями вполне канонических расписных горшков. Здесь было несколько огородов, однако же куда больше огромных деревянных рам, на которых сушились выделываемые шкуры, почерневших от сажи коптилен и так называемых «холодных ям» — сухих погребов где годами выдерживалось специально обработанное мясо, местный деликатес. В общем, это была самая обычная охотничья деревенька, коих в окрестностях Нижнего Тудыма пруд пруди.

— Мы сперва в город гонцов отправили, — рассказывал Фанфурий по дороге, — да только там сказали, что почтенный господин Фигаро отдыхают в лесу. А я и спрашиваю: где, в каком? В общем, быстро укумекал, что где-то на Паленых озерах вашсиятельство пьянствуют, то бишь, почитай, рядом с нашей Палью.

— Ага… — Фигаро, расстегнув рубаху, пыхтел, обмахиваясь листом лопуха. — Кстати, объясните мне, любезный: почему у вас тут все такое… м-м-м… паленое? Деревенька ваша — Паль, озера — Паленые…

— А, — махнул рукой Фанфурий, — так это ж еще с тех времен повелось, когда в этих местах углежоги жили. Потом ушли куда-то… а, может, и не ушли — всякое болтают… А названия, вот, остались. Тут еще есть Паленая Слободка, Жженые хутора, Копченый ручей…

Выслушивая все эти жжено-паленые названия, следователь лишь рассеяно кивал, внимательно изучая деревню, к которой они подходили. Не похоже было, чтобы Топкая Паль бедствовала: амулетов над дверями ровно столько, сколько надо, двери-окна не заколочены, «бережных кругов» — следов проведения ритуалов защиты от Других существ не видать, кладбище — маленькое и аккуратное, с белеными оградками и ухоженными могилами — тоже в порядке: земля не разрыта, кресты не поломаны, одним словом, мертвецы мирно лежат в своих домовинах, не тревожа сон честного люда. Правда, венки из цветов и разноцветных лент на всех перекрестках и калитках, но это, как раз, в порядке вещей: тут недавно играли или только собирались играть свадьбу.

…И все же было что-то еще, какой-то тонкий эфирный смрад на самой границе восприятия, похожий на призрачную вонь жженой бумаги. Здесь не так давно творили колдовство, темное, дурное колдовство, которое, впрочем, почти не оставило следов. Почему? Любопытно, очень любопытно… «А хорошо, что Гастон со мной», довольно подумал следователь.

…По возвращению Фигаро из столицы первым к нему в гости наведался именно зам. городского головы. Они выпили, посудачили о том о сем, и тогда Гастон вдруг попросил следователя выдать ему рекомендательное письмо в ДДД, которое Фигаро уже несколько раз шутливо обещал администратору.

Фигаро растерялся: разумеется, он, как старший следователь, имел право выдавать подобные документы. Но что, черт побери, сподвигло немолодого уже Гастона на столь внезапную перемену деятельности?!

Зам. Матика, немного помявшись, в конце концов, признался, что, на самом деле, уже давно мечтает стать «полноформатным» колдуном, да только никак не может найти в себе храбрости подать заявку на специальные подготовительные курсы. «Понимаете, Фигаро, — краснея и смущаясь бормотал Гастон, — у меня с детства с колдовством нелады: вроде бы и умею чего-то, а так чтобы по-настоящему… Таланта, что ли, нет… Вот если бы вы направили меня к кому-нибудь из знающих людей…»

Фигаро, недолго думая, выдал администратору направление к самому Стефану Целесте, снабдив его сопроводительным письмом, суть которого вкратце была такой: уж если уважаемый магистр не так давно достаточно вольно обошелся с ним, Фигаро (имелось в виду, разумеется, недавнее расследование в Академии Других наук по итогам которого Мерлин, Артур Зигфрид-Медичи, превратил одного своего старого знакомого в вешалку), то он, разумеется, может оказать ему, Фигаро, ответную услугу, и выяснить, что за проблемы у Гастона с колдовскими способностями.

Матик, городской голова, отреагировал на действия своего первого зама довольно бурно, однако препятствий тому чинить не стал. «…если ты, Гастон, станешь колдуном — отлично! Мне колдун позарез нужен, особенно после того как Фигаро упек Метлби на Дальнюю Хлябь. Но если ты, скотина, вздумаешь улизнуть, я тебя и в Академии найду, а как найду, так не обрадуешься!»

Гастон уехал в начале апреля и вернулся в первых числах июня — сияющий аки майская роза, в новом пальто, модных остроносых туфлях и газовом шарфе-«удавке» на шее. Источая запахи одеколона, дамских духов и дорогого коньяка он тут же вывалил следователю все что с ним случилось за время пребывания в Столице. Его рассказ, правда, наполовину состоял из историй ухлестываний старшего администратора за столичными кралями, но и в колдовстве, как оказалось, Гастон достиг небывалого прогресса.

Стефан Целеста подошел к просьбе Фигаро так же, как и к любому другому своему начинанию: с предельной обстоятельностью. Он отдал Гастона в заботливые руки Савелия Качки, магистра трансформации и медицинской алхимии, а тот, в свою очередь, пропустил несчастного администратора через такое количество всевозможных тестов, что к концу их серии бедняга едва ли не ползал на карачках. Однако же проблема «колдовского завтыка» Гастона была найдена — нечто вроде «слепого пятна» на ауре. «Вещь редкая, но не из тех, что встречаются раз в сто лет», как выразился Качка, после чего заместителя Матика подвергли эфирной перегрузке, которая вызвала у него контузию средней тяжести, потерю сознания и, как следствие, полное исцеление. На языке Качки эта процедура носила название «прожигания каналов».

Так что к настоящему моменту Гастон с нетерпением ждал осени, когда он, наконец, сможет вернуться в Академию и продолжить обучение, а чтобы не терять хватку донимал Фигаро на предмет тренировок. Правда, вот уже почти две недели «тренировки» заключались в ловле рыбы, поглощении огромного количества еды и обильных возлияниях на природе.

…Народу на улицах Топкой Пали было не так чтобы очень много, но те селяне, что попадались следователю на глаза, не выглядели особо запуганными. Моложавые девахи таскали воду из колодца (ведра были таких чудовищных размеров, что, казалось, жалобно поскрипывающие коромысла сейчас просто сломаются), на немногочисленных огородах пропалывали грядки, троица охотников, перешучиваясь, сидела на завалинке вычищая и смазывая ружья; одним словом, никаких следов катастрофы следователь не заметил.

«Значит, какая-то ерунда, — подумал он, — кровососка, пиявка, а, может, Ночной Летун повадился. Хотя странно, конечно: в подобных местах народ отлично знает, что делать в таких случаях. Да и местная травница, скорее всего, ведьма без лицензии. Так за каким чертом я им сдался?.. Интересно, черт возьми! Чую, ждет нас с Гастоном настоящее приключение. И это замечательно — не все ж время бить баклуши и жрать водку…»

…Как оказалось, большая часть жителей Топкой Пали собралась в Общей избе. Это помещение, служившее в деревеньках подобным этой чем-то вроде городского клуба, было полностью забито людьми: сельские вдовушки с волосами до плеч, как велит традиция, важные старики с окладистыми бородами и длиннющими висячими усами и неизменными трубками в желтых, но все еще крепких зубах, охотники с покрытыми шрамами руками и обветренными лицами, молча мутузившие друг дружку дети (для них в углу было сооружено нечто вроде манежа с низкими деревянными бортами) — в Общей избе было не продохнуть. Однако как только староста Бровар — высокий тощий старик в такой же соломенной шляпе как и у Фанфурия, одетый в вышитую рубаху, тканые штаны и кожаные сапоги — хлопнул ладонью по столу, все немедленно затихли и уставились на вошедших. Даже дети мгновенно перестали драться и во все глаза смотрели на следователя и старшего администратора.

Староста оказался мужчиной дьявольски проницательным: он мгновенно организовал для гостей самые лучшие места у своего стола — низенького и колченогого (Фигаро поначалу даже не понял, как за таким сидят, однако когда ему принесли сшитый в виде груши мешок набитый ароматными травами пришел в полный восторг: эта штука была страсть как удобна). Более того, одного взгляда черных как смоль проницательно-ехидных глаз Бровара хватило чтобы понять, что следователь и администратор страдают «утренней маетой опосля перепою». Щелчок пальцев — и откуда-то, похоже, из-под земли, тут же возникли две молодухи, мгновенно покрывшие стол скатертью на которой, словно по мановению волшебной палочки, появилась запотевшая бутыль, стаканы и малосольные помидоры («…нельзя с похмела жирного, господа хорошие, вот нельзя и не просите — не дам! А вот бурячихи да под помидорчик — дело святое…»).

Опрокинув стакан, следователь почувствовал, как к нему возвращаются желание жить и острота мышления. Он с огромным удовольствием высосал помидор, облизнулся и благодушно произнес:

— Так что, господа любезные, у вас тут приключилось?

Общая изба мгновенно взорвалась целой канонадой голосов. Все орали, перебивая друг друга, злясь, что их не слышно и тратя больше энергии и сил не на то чтобы донести до следователя какую-то информацию, а на то чтобы заткнуть соседа. Это до такой степени напоминало законотворческий процесс в Имперской Коллегии, что Фигаро испытал рассеянный приступ дежа вю.

Староста, однако, молчал, устало рассматривая потолок. Он, похоже, понимал: людям нужно поорать. Именно поорать — выплеснуть накопившееся напряжение, дать волю чувствам, потрясти кулаками.

Но в меру. Минут через пять, когда гомон, в котором следователь мог различить только слова «свадьба», «колдовство», «лиходейство» и «страх лесной», достиг своего апогея, Бровар снова легонько хлопнул ладонью по столешнице.

Жест этот, должно быть, имел некое особое влияние на жителей Топкой Пали, поскольку все разом заткнулись — точно кто-то выключил патефон. Бровар плеснул себе самогону, выпил, степенно закусил и негромко сказал:

— По одному. И не орать, а то непонятно ни хрена.

…Нет, перебивать друг дружку они не перестали, но ор превратился во вполне себе связное повествование, где рассказывали более-менее по очереди, а перебивали друг дружку лишь для того чтобы поправить или дополнить. Тем не менее, повествование о недавних событиях в деревне все равно заняло минут сорок, в течение которых Фигаро узнал следующее.

Через неделю, аккурат на Летнюю Полуденную, в Топкой Пали должно было произойти знаменательное событие: кузнецова дочка, великолепная Искра, должна была, наконец, выйти замуж. Искра была очень хороша собою, но нраву ветреного и необязательного, поэтому умудрилась к своим двадцати двум годам разбить сердца половины мужского населения деревни. В конце концов, регулярные мордобои и серенады исполняемые под его забором осточертели кузнецу (больше всего страдавшего именно от серенад, поелику деревенские охотники отличались зычными голосами и полным отсутствием слуха), поэтому он, в конце концов, дождавшись положенных «двадцати и еще двух» лет своей дочки немедленно сосватал ее сыну своего давнего друга-скорняка Бушли, молодому Петру Бушле. Выбор был тем более обоснованным, что молодой Бушля одной рукой гнул подковы и убивал быка ударом промеж глаз, так что вопрос с воздыхателями ветреницы-Искры решался автоматически.

Новоиспеченная невеста была довольна: Бушля был красавец, каких мало. Деревенские кумушки тоже украдкой возносили благодарственные мольбы предкам: им уже порядком надоело лечить внезапно приключавшиеся приступы страсти у своих благоверных мужей заговорами и кочергами. Доволен, понятное дело, был и сам кузнец, и все шло как нельзя лучше, если бы не далее как позавчера вечером не приключились в Топкой Пали события как столь же трагические сколь и мистические.

…На закате, когда солнце только-только опустилось за кроны деревьев, Искра с ее подругами сидели на крылечке дома кузнеца, лузгали семечки и болтали о всякой ерунде. Ничего не предвещало беды, когда вдруг со стороны леса налетел ледяной ветер, от которого мгновенно увяли цветы у кузнецова дома, что-то громыхнуло, и из-под земли поднялась черная туча, которая тут же обратилась чудищем вида престранного: высокая фигура в драном темном плаще под которым не было ничего кроме клубившегося облака пыли и пылающим черепом вместо головы. Подруги Искры и ахнуть не успели, как дочь кузнеца с визгом взмыла в воздух, скрученная по рукам и ногам черными текучими нитями, а существо похожим на гром замогильным голосом прогрохотало:

«Ваша Летняя Королева будет ждать в замке Шератон. И пусть за ней приходит могучий колдун, или не приходит никто!»

— Стоп! — Фигаро поднял руку, прерывая рассказ. — Спасибо, пока хватит! Вы, староста, и вы, господин Фанфурий, проводите нас на место… хм… происшествия. И пригласите заодно любого непосредственного свидетеля тех событий — чем моложе, тем лучше… А, и бутылку я захвачу с собой, если вы не против…

— …Вот где это случилось, — прошептал Гастон, нервно облизывая пересохшие губы.

Кузнецов дом выглядел добротно: ладный, крепкий, построенный, похоже, не так давно, с недавно перекрытой крышей ярко-оранжевой черепицы, высокой стрехой, надежной дубовой дверью, изразцовыми ставнями (опытный глаз следователя мгновенно распознал в аляповатых, на первый взгляд, узорах, хитрую вязь защитных рун — от сглаза, от бледной немочи и от вредоносных мелких Других), и похожим на удивленно открытый глаз слуховым окном дом излучал ту же самую ленивую летнюю благость, что и вся деревня. Его явно не коснулось дурное колдовство, а между тем, этим самым колдовством провонял весь дворик перед входной дверью.

Две аккуратные клумбы под окнами, не так давно сплошь заросшие цветами теперь являли собой удручающее зрелище: растения почернели, пожухли и более напоминали скрученную в кольца вороненую колючую проволоку. Огромные подсолнухи за прикрытой от дождя деревянным навесом аккуратной скамейкой печально поникли, а на травяном пятачке у самого дома виднелись странные темные прошлепины — словно чернила кто-то разлил на зеленый бархат.

— Так точно-с, вашсиятельство! — кивнул Бровар, нахмурив кустистые брови. — Как есть — аккурат тут и приключилась беда!.. Так, али не так?! — староста грозно зыркнул на свидетельницу происшествия, дебелую деваху по имени Роксана, которую по приказу Фигаро они притащили с собой.

Роксана, впрочем, не особо испугалась гнева Бровара, и следователь, в общем, понимал, почему. В девице был, без малого, сажень росточку, а шириной плеч она напомнила Фигаро плакаты приглашающие «…гостей и жителей Столицы посетить удивительное Представление с участием цирковой Банды Силачей, гнущих подковы, разрывающих цепи и останавливающих на скаку диких коней». Роксана была недурна собой, однако же, мужа ледащего или же мужа-гуляку судьба в браке с этой валькирией ждала бы незавидная.

— Так, все так, — девица степенно кивнула, достала из кармана огромную жменю тыквенных семечек, и тут же принялась их лузгать. — Аккурат там, где пятна в траве. Там как раз Искра и стояла, когда ее чудище скрутило.

— Вот оно как… — Фигаро почесал затылок. — А расскажите, пожалуйста, любезная барышня, как выглядел этот… хм… лесной ужас?

— «Лесной»? — Роксана задумчиво сплюнула шелуху семечки на куст крыжовника. — Не, сударь, простите уж, но таких страстей в наших лесах я отродясь не видывала. А я их, леса енти, прошла вдоль-поперек. Всякого насмотрелась: и дриад видала, и подземников и упырей на старых кладбищах, что в лесу, в старых деревнях… Хотя вот упыриное что-то в этом чуде было. Что-то… м-м-м… похоронное, что ли…

— Это как понимать — «похоронное»? — Следователь скептически наморщил нос. — В каком таком смысле?

И тут Роксана удивила Фигаро. Сплюнув на крыжовник очередную порцию скорлупок от тыквенных семечек, деваха на секунду задумалась, и сказала:

— Холод от него шел, точно от привидения. Или даже как от упыря. Трава ж, вон, потемнела, точно померзла. И в руках, знаете, слабость такая… Как если бы Ночной Летун ночью меня жрать приходил. Не, точно могильная тварь какая-то. Колдуны — они ж больше всего всякую нечисть из могил вытаскивать любят; им это дело — хлебом не корми.

Следователь хмыкнул, почесал затылок, и не нашел, что ответить. Вместо этого он молча достал из саквояжа «мерило» и, опустившись на карачки, принялся ползать по траве, тыкая прибором в землю.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, любезный Фигаро? — отозвался Гастон, наблюдавший за всеми этими манипуляциями со стороны. — Я же, все-таки, как-никак, ваш напарник, нет?

— Напарник, напарник, — отдуваясь, пробурчал следователь (солнце уже забралось по небу достаточно высоко, и Фигаро было жарко). — Вот и подумайте, напарник: что за существо выглядит как пыльная летающая тряпка, имеет некротическую ауру — а именно ее столь замечательно описала несравненная Роксана — а также башку похожую на пылающий череп?

— Ну, — Гастон потер нос — если показания «мерила» вот такие, как сейчас у вас — то бишь, почти никаких, — стало быть, это… м-м-м-м… Как его… Стриф… Стриг…

— Стриш. Или, как их еще называют, «могильный голем»… А вы молодец, Гастон! Идентифицировали эту заразу буквально сразу же! У вас все задатки для того чтобы стать настоящим следователем ДДД!

Гастон сделал важное лицо и горделиво дернул плечом. Он предпочел не упоминать, что стриши и упыри — единственные существа из обязательного к самостоятельному изучению «Каталога Морсби» которых он вообще запомнил. В конце концов, до осенней сессии было еще далеко.

— Да, Гастон, да, — кивнул Фигаро поднимаясь с карачек на ноги (он чувствовал себя уязвленным; самому ему стриши вообще не пришли в голову, и теперь следователь чувствовал себя просто обязанным как-нибудь уесть администратора). — И что вы можете рассказать нам об этих удивительных созданиях?

— Ну-у-у…

— …иными словами, ни хрена. Так вот, Гастон, слушайте и запоминайте: могильный голем по сути своей — колдовской конструкт оживляемый довольно сильным демоном. Для того чтобы создать стриша нужны фрагменты тел из одиннадцати могил, кое-какие алхимические приготовления — не особо сложные — и очень, очень сильный колдун. И это, Гастон, хорошо.

— Да что ж тут хорошего, скажите на милость?!

— Да хотя бы то, — следователь самодовольно усмехнулся; он чувствовал, что его самомнение восстанавливается прямо на глазах, — что стришей в свободном состоянии не бывает. Они живут лишь в своих псевдо-телах, до тех пор, пока жив колдун их призвавший и только для того, чтобы выполнять приказы. А это значит, что могильного голема прислал человек. Меня лично это радует. Поверьте мне, проще понять мотивы самого отбитого на голову психопата-человека, чем уразуметь, что движет самым адекватным Другим.

— Все настолько плохо, Фигаро?

— Все еще хуже, чем вы думаете. До сих пор существует двести четыре теории, объясняющие, зачем драконы таскали девственниц. Но ведь зачем-то таскали! А это просто дракон — далеко не самый интересный Другой… Нет, Гастон, уж лучше мы выясним, чего хочет колдун приславший стриша, а уж дальше — по обстоятельствам…

— А могильного голема можно уничтожить?

— Увы, нет, друг мой, — следователь вздохнул, — такой номер не пройдет. Стриши — демоны без объективации (при этих словах по лицу Фигаро пронеслась быстрая тень; он заметно помрачнел). Нам понадобится уничтожить его хозяина. Та еще задачка, скажу я вам… Впрочем, пока что у нас явно недостаточно информации.

Он встал, отряхнул с колен сухую траву и солому, сунул «мерило» за пазуху и сказал:

— Господа… и дама! Как следователь ДДД я официально заявляю что колдовские эманации оставшиеся на месте происшествия более не представляют угрозы для жизни и здоровья, поэтому нет смысла устанавливать здесь карантин или прибегать к любым другим подобным мерам. Предлагаю сразу переместиться в местечко попрохладнее, где вы, наконец, расскажете мне о замке Шератон и его обитателях… А, и если можно, сообразите чего-нибудь пожрать; я страсть как проголодался…

Дом старосты оказался именно таким, каким его представлял себе следователь: большим, просторным и светлым. Надежные и крепкие столы, крепкие и надежные лавки, крепко-надежные шкафы от которых пахло сушеным укропом и петрушкой, обереги на окнах, алтарчик для «домового дедки» — все честь по чести.

Бровар, казалось, обладал неким особым даром улавливать телепатики Фигаро и тут же на их основе обустраивать все как можно лучше. Он отдал распоряжения и вскоре за его столом уже сидели, покряхтывая и разминая спины четыре старика — самые почтенные старожилы Топкой пали; достаточно старые для того, чтобы помнить древние легенды этих краев, но недостаточно для того чтобы впасть в маразм. Особенно сильное впечатление на следователя произвел высокий, сухой как палка старик с окладистой белой бородой, сморщенным точно печеное яблоко лицом и совершенно разбойничьими черными глазками, хитро выглядывающими из-под кустистых бровей. Старика звали Виземир Лапка и Фигаро украдкой сглотнул ком в горле, увидев как сей почтенный седовласый муж разрезал досаждавшую ему муху на две половинки прямо в воздухе, просто подкинув вверх маленький топорик, точно по волшебству появившийся у него в руках.

На столе к тому времени уже стоял огромный горшок с печеной картошкой, открытая солонка в которую эту самую картошку полагалось макать, блюдо с ароматнейшим постным маслом в котором плавали колечки лука и ледяных, только что из погреба соленых огурчиков и невероятных размеров блюдо, заваленное тем, что Бровар назвал «охотничьими кусами» — чем-то вроде котлет из рубленного мяса завернутых в прожаренные листики нежнейшего бекона источавшего одуряющий аромат чеснока.

Перед каждым гостем поставили по граненому стакану, а затем жена старосты — дородная румяная баба с лицом ангела и кулаками кузнеца — принесла откуда-то бутыль с чем-то мутным и пахучим. Бутыль была столь огромна, что глаза следователя расширились от ужаса: таким количеством спиртного можно было напоить роту королевской гвардии и еще осталось бы на недельную попойку их денщикам.

Сели, выпили обжигающего нектара с резким запахом полыни и неведомых Фигаро трав, обстоятельно закусили, задымили трубками и начали рассказ. Один за другим, вспоминая и дополняя друг друга, не перебивая, но всегда находя момент дабы вставить словечко-другое. И постепенно оживала перед следователем и заместителем городского головы древняя, но от этого не менее удивительная легенда…

…Давным-давно, лет пятьсот назад, когда еще здравствовал Первый Квадриптих (трудно поверить, но Топкая Паль уже тогда стояла здесь, раскинувшись на лесной поляне, где бил из-под земли ледяной родник), приехал в эти места столичный вельможа, барон Оберн. Приехал и поселился в наскоро выстроенной усадьбе на холмах к востоку отсюда, где первое время и жил со своей немногочисленной свитой, десятком людей личной стражи и седым как лунь дворецким говорившим только по-немецки. Кто-то говорил, что барон попал в опалу у самого Мерлина Первого, кто-то рассказывал о неудачной попытке дворцового переворота и ссылке, кто-то — о запрещенных исследованиях (барон, как это вскоре выяснилось, был довольно сильным колдуном), но правды не знал никто, а слуги барона хранили молчание.

Сам Оберн редко показывался на людях, контактируя в основном с местными знахарями у которых он заказывал разнообразные декокты и вытяжки и с торговцами, что часто проезжали по здешнему караванному пути (те потом удивленно качали головами показывая длинные списки удивительных ингредиентов и веществ которые барон покупал через них в Столице и провинциях Халифата). Оберн очень быстро приобрел репутацию ворчливого склочника, острого на язык, скорого на руку, но, в целом, щедрого и справедливого. На вид ему было лет тридцать; за его длинные рыжие волосы Оберна прозвали «столичным львом». Одевался барон просто, всегда носил с собой шпагу — не изукрашенную золотом игрушку, а настоящую боевую шпагу, тяжелую и удобную — любил выпить, вкусно поесть, затащить в постель пару веселых девиц и набить морду-другую в местных деревенских кабаках. Словом, Оберн вел себя именно так, как и должен был вести себя опальный столичный аристократ, не особо богатый и не слишком заботящийся о соблюдении норм этикета.

Но настоящей дружбы между местными жителями и бароном так и не возникло — уж слишком много тайн окружало Оберна и уж слишком много историй о нем рассказывались лишь шепотом. Говорили, что вокруг его усадьбы по ночам кружат колдовские огни, что странные крики доносятся с чердака и что рядом с обиталищем барона иногда пропадают одинокие путники. Шептались о ночных торговых караванах, прибывающих к усадьбе Оберна в самый глухой час ночи, о людях с лицами замотанными черными тряпками, что разгружали на заднем дворе странные, резко пахнущие алхимией ящики, о том, что к усадьбе не приближаются ни звери, ни птицы и даже тучи обходят стороной низкий пологий холм, на котором стояло деревянное здание, похожее на наспех сколоченный ящик для овощей.

Шли годы. И все стали замечать, что время не оставляет на лице барона ни малейших следов. Ни один седой волос не появлялся в его огненно-рыжей шевелюре, ни одна морщинка не дерзала прорезать румяные щеки. И когда Оберну, по расчетам местных старожилов, должно было стукнуть шестьдесят, а его молодое лицо ни капли не изменилось, шепотки по углам стали совсем уж мрачными. Говорили что по ночам барон, обернувшийся летучей мышью, летает по округе высасывая кровь из честного люда, что Оберн приносит жертвы демонам, дабы длить свою жизнь без конца, и даже что барон — и не человек вовсе.

Поэтому когда стало известно, что Оберн собирается построить в здешних краях замок, реакция на эту новость была, скорее, скептической. Мол, «…ага, проклятый колдун хочет укрыться от расправы за каменными стенами, ну-ну…».

Торговцы, однако, довольно ухмылялись: большая стройка означала большие заказы, а большие заказы, в свою очередь — большие прибыли. Все больше караванов проходило через некогда тихий край; каждый купец, обладавший хотя бы зачатками предприимчивости, спешил первым наладить хорошие отношения с будущим покупателем и оттеснить возможных конкурентов. Собственно, именно тогда и появился на картах Нижний Тудым — тогда еще просто небольшая стоянка, где караванщики останавливались дать отдых лошадям, перегрузить товары и просто почесать языками.

Когда выяснилось, что замок барон будет строить на Вороньих скалах — в жуткой глуши к северу от Топкой Пали, окруженной болотами и непроходимым лесом, местные жители еще больше утвердились в своих подозрениях касательно Оберна. Однако же край жил, в основном, за счет торговли и когда по здешним дорогам пошли первые караваны со строительными материалами, все разом призаткнулись: слухи слухами, а деньга в карманах местных дельцов зазвенела вполне себе реальная.

Ни много ни мало — двадцать пять лет строился замок Шератон. Сотни строителей приехали в здешний лесной край из далеких городов (многие из них так и осели тут, обзаведясь семьями), лесные тропинки, по которым ранее едва проезжал обоз с дровами, превратились в широкие грунтовые дороги. Песчаный карьер выкопали на Мокрой Луговине, два каменных карьера — дальше к северу, почти у самого замка. Строительный тракт — добрая дорога, защищенная окопами от паводков — соединила Топкую Паль и Вороньи скалы. Десятки новых деревень появились там, где вчера еще выли волки, да росла ежевика, а мужики что недавно обматывали ноги сеном, скрепленным просмоленной бечевой обзавелись сапогами, шляпами с широкими полями, щегольскими тросточками и курили хороший привозной табак, попивая белое вино, что везли сюда из южных винокурен.

Да и на лице барона Оберна стали, наконец, появляться морщины и первая седина зазмеилась в рыжих кудрях аристократа. Местные вздохнули с облегчением — да нет, просто человек. Да, колдун, да, живет долго, ну, может, еще и алхимические опыты тут виноваты, но — человек! И хотя ночные караваны все так же прибывали к усадьбе барона, а заказы которые он делал у караванщиков становились все более экзотическими, кредит доверия к Оберну был в полной мере восстановлен.

…Никто не заметил, как и когда барон перебрался в замок Шератон. Но усадьба более полувека служившая приютом Оберну была сожжена дотла лично бароном, а винный погреб (как оказалось, в усадьбе был даже он) начинен «алхимической ярью» и взорван. Но долго, долго еще после этого местные энтузиасты копали ямы на пепелище, надеясь найти клад или хотя бы что-нибудь ценное. Тщетно: барон вывез все подчистую. Лишь однажды молодой охотник Гичка (это произошло через год после того, как барон окончательно перебрался в замок) откопал обгорелый медный переплет, на котором с трудом просматривалась гравировка на чудном языке, которого не знал никто в Топкой Пали. Гичка не поленился и отвез находку в Нижний Тудым показать ее местному колдуну Резорду Хладному (Резорд сбежал в Тудым из Белоречья скрываясь от кредиторов). Однако, по слухам, когда колдун увидел надпись на закопченном переплете, он побледнел как утопленник, зашвырнул находку охотника в окно и в тот же вечер уехал из города в неизвестном направлении.

Строительство было окончено. Вокруг замка Шератон каменщики разбирали леса, мастера занимавшиеся внутренней отделкой получали последние расчеты и вот уже караваны потянулись назад, на юг. Те, кому довелось побывать в замке, рассказывали в тавернах что Шератон, конечно, не шедевр архитектуры, но место надежное и красивое. «Простоит века!», важно говорили каменщики, сдувая с усов пивную пену. «Добротное место! Крепость! Стены — скала! Залы — хоть дракона заводи! А какие подвалы — лабиринты! И даже на сад барон расщедрился! С фонтаном!»

Следующее десятилетие было периодом спокойствия для лесного края: барон как в воду канул, строители уехали, нажившие какой-никакой капитал местные торговцы и охотники тоже снимались с места уезжая вдогонку за той обустроенной жизнью, к которой они успели привыкнуть, почти исчезли торговые караваны, стихли звуки пил, падающих деревьев, и дымы больше не стояли над карьерами, где раньше круглые сутки брали камень и песок. Никто не ездил по Строительному тракту и некогда широкая дорога пришла в запустенье прямо-таки с удивительной быстротой. Лишь изредка отправлялись к замку барона повозки везущие вино и фрукты да проходили в ту сторону местные пастухи, гнавшие в Шератон скот. Странные караваны, источавшие ужасающую алхимическую вонь все так же шли в глухой полночный час к обиталищу барона, но к ним все уже настолько привыкли, что просто не обращали внимания.

К тому же на восьмой год затворничества барона случилось событие, несколько разрядившее обстановку: одна их таинственных ночных повозок перевернулась, влетев колесом в промоину на дороге и разбросав ящики. Пара ящиков затерлась и была впоследствии найдена местными охотниками. Разумеется, ящики были немедленно вскрыты, однако в них, как и следовало ожидать, были лишь аккуратно упакованные склянки с алхимическим варевом и цифрами на бирках — очевидно, номерами в каком-то каталоге. Был также найдет список с рядом длинных названий на латыни, изучив который алхимики Нижнего Тудыма пришли к выводу, что в склянках содержались обычные бальзамические декокты, подобные тем, что столичные колдуны использовали для продления жизни. Таким изрядная доля мистического флера окутывающего затяжную молодость барона Оберна развеялась; теперь уже редко кто рассказывал после пятого стакана, что видел барона летающего над их деревней в облике нетопыря.

На одиннадцатый год переезда барона в замок Шератон в его закупках произошла резкая перемена. Караваны больше не двигались в сторону замка по ночам; напротив, теперь они совершенно открыто ехали днем и никакой алхимией от повозок не пахло. Да и из груза не делали особой тайны: в больших крытых повозках везли книги, зеркала, части непонятных механизмов и маленькие хрустальные пирамидки, в коих любой колдун тут же опознал бы обычные кристаллы-концентраторы. Да и в книгах не было ничего необычного: это были просто труды по метафизике и квазиматематике, как старые, так и новейшие.

Одним словом, характер деятельности барона внезапно и резко изменился. Более того: сам барон стал, наконец-то, показываться на людях. Он выезжал на охоту, опять стал захаживать в местные кабаки и его внешность уже не вызывала кривотолков: Оберн явно постарел. Да, он выглядел, от силы, на сорок, да фактически ему сейчас должно было быть почти сто лет… но что с того? Вон, Мерлину, говорят, вообще скоро двести стукнет — колдуны ж! Что с них взять?..

Слухи, однако, вновь поползли по лесному краю, и неудивительно: опять стали пропадать люди. Причем все таинственные исчезновения так или иначе были связаны с именем Оберна; самую большую известность получила история с бесследной пропажей Валенце Кровавого, местного разбойника. Его видели беседующим с бароном в придорожной таверне, а на следующий вечер Валенце и его люди — все двадцать отпетых головорезов — направились к замку Шератон, после чего ни самого Валенце, ни его банду никто больше не видел.

Но все это поблекло на фоне того что случилось годом позже после таинственного исчезновение разбойника. Молодежь удивленно качала головами, деревенские кумушки охали, прикрывая рты платочками, и даже древние старики чесали в затылках: барон Оберн решил жениться!

Избранница барона, сорокалетняя Джозефина Флоретти, была приезжей колдуньей. Она была хороша собой, имела какое-никакое состояние и занималась в этой глуши изучением местного зонального колдовства, то бишь, эфирных аномалий. Джозефина, правда, не была аристократкой, однако опального барона это, похоже, ничуть не волновало. Свадьбу сыграли шумно, весело и с размахом: неделю кряду Топкая Паль и окрестности гуляли за счет Оберна и его супруги, желая молодоженам долгие лета и опустошая бочки с вином.

…Свадебное путешествие Оберна и Джозефины длилось почти семь лет. Они вернулись без особого шума, довольные, загоревшие, приобретя в поездке налет европейского лоска, английскую карету с фонариками и привычку вставлять в речь тягучие лютецианские словечки. Супруги отправились в замок Шератон, и после показывались на людях лишь изредка. Кое-кто говорил, что колдун и колдунья ведут совместные исследования и даже намекали на возможность восстановления барона в кругах приближенных к Квадриптиху.

Шли годы. И в какой-то момент супруга барона перестала покидать замок. Сам Оберн лишь изредка показывался в местных селениях и выглядел, по свидетельствам немногочисленных очевидцев, мрачнее тучи. Опять появились на дорогах странные ночные караваны, опять странные зарева вспыхивали в самый темный час над Вороньими скалами, опять стали исчезать в тех краях одинокие путники… а потом все закончилось.

Почти месяц Шератон стоял, точно вымерший — ни один караван не прошел в его сторону и даже повозки с провизией не проезжали через его ворота. А затем, как-то поутру, жители Топкой Пали встретили в местной харчевне одинокого солдата в цветах личной стражи барона; солдат пил водку и был, похоже, не вполне в себе.

Его, конечно же, принялись расспрашивать, но служивый отвечал коротко и неохотно. Он рассказал, что Оберн выдал всем слугам и страже жалование за пять месяцев вперед и тут же всех выгнал к чертям собачьим. Кто остался в замке? Сам барон. Больше никого. Жена барона, почтенная леди Джозефина? Скончалась неделю назад. Сердце. Старость, ничего не поделаешь. Барон? Вышел из себя. Перебил кучу посуды и поклялся страшной клятвой, что вернет супругу даже из недр Преисподней. И да, он готовил какое-то колдовство. Что? Да откуда же он, простой стражник знает, какое?! Знаки, свитки, заклятья, колбы, реторты… Знать не знаю, и знать не желаю. Только так скажу: барон расстроен, очень расстроен. Кабы не вызвал он какую жуть из вот той самой Преисподней, потому как… Ладно, господа, счастливо оставаться. Удачи.

Рассказ стражника заставил местных жителей крепко призадуматься. Направить к барону делегацию для выяснения? Боязно ж, господа хорошие! А ну, как барон и в самом деле чудь какую призовет?! Просто сидеть на заду ровно? Тоже страшно — до замка-то день пути. Мало ли…

Пока думали-гадади — стемнело. Поднялся ветер, с севера низким пологом потянулись черные тучи, из которых с грохотом вырывались огненные кнуты молний. Во дворах дико выли собаки, лошади сходили с ума в стойлах. Горячий ветер вонял серой, и запах ее был столь удушлив, что весь честной люд, задыхаясь, запирал ставни.

Когда солнце село окончательно и тьма стала совсем непроглядной, стало видно, что на севере, над Вороньими скалами, мерцает в облаках дрожащий алый огонь. Старики, качая головами, творили заговоры от Другой силы, женщины доставали из сундуков самые сильные амулеты и вешали их над окнами, а дрожащих от страха детей загоняли в погреба — от греха подальше. Все с ужасом ждали, какой кошмар спустит на их головы проклятый колдун, готовясь при этом к самому худшему.

И вот, в полночный час, ветер на мгновение стих, а затем пропитанный серной вонью воздух прорезал глухой тоскливый стон. Затряслась земля, в Топкой Пали полопались оконные стекла, а затем ледяной ураган ударил в стены домов. Длилось это недолго, но земля в один миг покрылась изморозью, и не будь на дворе поздняя осень, урожай на огородах точно бы вымерз напрочь. Морозный ветер улетел на юг, и хлынул ливень, который шел до самого утра.

…Когда небо очистилось, самые отважные охотники вышли из своих домов с ружьями наперевес, но не увидели никаких особых разрушений. Только замороженные в камень птицы лежали на земле, да столб черного дыма лениво поднимался вдалеке над Вороньими скалами.

…Ни один человек никогда более не ходил в сторону замка Шератон, который с тех пор именовали не иначе как «Проклятым», никто не пытался пересечь трясину, разлившуюся после землетрясения и затопившую дорогу к Вороньим скалам. Но долго еще после той ужасной ночи встречали в лесах охотники чудовищ: волков с двумя головами, гигантских нетопырей и огромных, размером с корову кровососок. Лесную жуть извели добрыми стальными пулями и заговорами и стали жить дальше, рассказывая и пересказывая историю о бароне Оберне призвавшем неизвестный страх себе на голову и сгинувшем навеки…

И вот: могильный голем похищает молодую невесту и призывает колдунов в замок Шератон. Слыханное ли дело!

— Да, — наконец, подал голос Фигаро, — да… Это дело явно для следователя ДДД… и, конечно, его верного помощника! — он подмигнул Гастону, в очередной раз наполнявшего стаканы ароматным зельем из огромной бутыли. — Спасибо, господа, это был очень подробный и занимательный рассказ. Теперь нам нужно переварить эту информацию, так что… Нет-нет, уважаемый Бровар, вы, пожалуйста, останьтесь… Да, спасибо.

…Когда почтенные старцы откланялись и покинули дом, следователь набил трубку, закурил, щелкнув пальцами, выпустил в потолок дымное колечко и сказал:

— Скажите, Гастон, что первое приходит вам на ум? Вот буквально любой бред?

— Ну, — Гастон пожал плечами, — нашел какой-то любопытный колдун замок барона. А в нем — некий источник силы, или еще что такое… Вызвал стриша, еще что-нибудь провернул, а дальше — клепки в голове не хватило. Попал в ловушку, или под сильное проклятие и теперь не может выйти из замка. Вот и завлекает к себе колдунов в помощь таким вот неординарным способом.

— Отлично! — Фигаро довольно хлопнул в ладоши. — Почти с языка сняли! Хотя лезть в место, где, возможно, все еще существует мощнейшая эфирная аномалия — это ж каким болваном нужно быть… Но допустим. Одного только не понимаю: на замок Шератон, должно быть, облизывались очень сильные колдуны. Как это он столько лет простоял не разграбленным?

— А не знает никто про замок-то! — Бровар развел руками. — Сколько стоит — так никто туда носу и не сунул. Нам, местным, боязно, а из чужих никто не приезжал. Ну, насколько мне известно.

Фигаро кивнул, думая о том, что если замок Шератон действительно представляет собой именно то, на что намекал староста, а именно — нетронутое убежище колдуна времен Квадриптиха, то с таким же успехом он мог бы быть отлит из чистого золота. Сама информация о его существовании и местонахождении могла сделать ее обладателя очень, очень богатым человеком.

Хотя если барон Оберн действительно пытался призвать сильного Другого и ошибся при этом в расчетах, на месте замка, скорее всего, сейчас просто огромная яма… Вот только недавние события в Топкой Пали говорили об обратном.

— А если просто вызывать Инквизицию? — Гастон осушил стакан и занюхал огурцом. — Похищение людей Другими это ж, вроде, по их части?

— Ага, — зевнул следователь, — вот только знаем мы, как Инквизиция работает на периферии. Пока они дадут делу ход, пока убедятся что имело место Другое воздействие…

— Но вы сами можете…

— Да, Гастон, вы правы. Я, разумеется, могу и сам подать заявление в тудымский Инквизиторий. Вот только, боюсь, безопасность пропавшей девушки в этом случае окажется делом двадцатым. Как только Старший инквизитор Френн узнает, что сравнительно недалеко от Тудыма есть нетронутое Место Силы времен Квадриптиха…

— …как все его мысли тут же переключатся на кресло в столичном кабинете которое он получит, если передаст Шератон центральному офису Инквизиции. Я понял, Фигаро, можете не продолжать. — Администратор поскучнел; видимо, он, все же, до последнего момента надеялся спихнуть это дело на кого-нибудь другого. — А нам… ну… обязательно ввязываться в разборки с демонами, которые похищают девиц?

— Гастон, — следователь усмехнулся, — я понимаю, к чему вы клоните. Но не переживайте: я вовсе не собираюсь играть в героя. Мы с сами проберемся к замку… ну, или что там от него осталось, сделаем эфирные замеры, и если в Шератоне окажется что-нибудь по-настоящему опасное, то… Короче, пусть его Френн получает свое повышение по службе.

— Ага, — администратор налил себе, старосте и следователю, — а еще вам интересно.

— Ну… — Фигаро потер нос, — не без этого, конечно. Мне скучно и мне надоело пьянствовать в лесу.

— Так мы сейчас и пьянствуем в лесу…

— Не суть. Тут рядом есть древнее таинственное место, которое вполне может оказаться заброшенной аномалией времен Первого Квадриптиха! Неужели вам не интересно?!

— Ну…

— Гастон, вы не романтик!! — возопил следователь потрясая стаканом. — Лес! Девушка! Похищение! Таинственные замки! Призраки! Неужели это не вызывает у вас никаких ассоциаций?

— Вызывает. — Администратор выпил и сунул откусил кусок печеной картофелины. — Как-то мне бабка рассказывала похожую сказку…

— В-о-о-от!

— Что «во-о-о-т»? Там в конце все померли. Колдун всех убил.

— Но мы сами колдуны!

— Это, конечно, аргумент, но…

— Никаких «но!», — Фигаро стукнул кулаком по столу и поднял стакан. — За приключения и победу!

— Вы уж, почтенный господин Фигаро, сделайте милость, пособите нам, — староста, вздохнув, снова наполнил стаканы. — Мы тут у себя в лесах особняком живем, никого не трогаем, помощи ничьей не просим, жить никому не мешаем. Но уж коли такая беда… Никому до нас дела нет. Оно, конечно, иногда и к лучшему, да только…

— Все будет хорошо, уважаемый Бровар! Заверяю вас в этом как старший следователь ДДД! — нектар из бутыли, похоже, был сжиженной эссенцией отваги; иначе объяснить происходящее со следователем было невозможно. — Только расскажите, где этот самый замок и как до него добраться.

— А туда, милостивые государи, дороги никакой и нет! — Бровар обескуражено вскинул руки. — Так, направление только указать могу. Идете на север, вдоль Черной вырубки, потом по тропиночке аж до самой Жженой Прошлепины, где раньше уголь жгли. Там и заночуете — это ежели хотя бы к полудню выйдете и добраться успеете. А потом уж и дорог никаких нет; все через лес да болото на север.

— Болото?

— Да, скорее, пруд лесной. Сам я там давно был, и в самый лес перед Вороньими скалами, понятно, не заходил, да только помню, что топей там нет. Просто стоит кусок леса в воде… Да, а за болотом — но это уж, сами понимаете, только по слухам — будет вроде как низина, со всех сторон скалами зажатая. Вот там-то и стоит Проклятый замок… — староста украдкой сделал Обережный жест. — Выручайте, господа! Все что пожелаете — ваше!

— Денег, сами понимаете, как государственный служащий я с вас за профильную работу не возьму, — усмехнулся следователь, — однако помощь мне не помешает.

— Все что смогу в меру своих скромных сил! — Бровар прижал руку к сердцу. — Только попросите!

— Да нам не так много и нужно, — успокаивающе поднял руки Фигаро. — Пару добрых ружей да железных пуль побольше — это раз…

— Сделаем в лучшем виде! Такого добра у нас…

— …крепкие веревки и крепежные крюки — это два…

— И такое есть, хоть завались!..

— …амулеты защитные — тут уж сами знаете, какие. Без которых сами в лес не ходите…

— Устроим — стакан осушить не успеете!..

— …провизии дней на десять, походные масляные фонарики, масла к ним по маленькой канистре, палатку охотничью трехместную…

— Лошадь!

— Да вы сдурели, Гастон; на кой ляд нам в болоте лошадь?!

— А, точно… А зачем палатка трехместная? Нас же двое?

— Во-первых, Гастон, я люблю спать свободно. А во-вторых, при удачном стечении обстоятельств, обратно мы будем возвращаться уже с девицей…

— Черт, забыл совсем… Вы, я вижу, настроены оптимистически.

— Конечно! Без должного настроя в дела лезть — тьфуй! Считай, что заранее провалил! Как говорят за Великой Стеной: «не вступай в бой без намерения выиграть»… Так, о чем это я… А, да: «пугалки» для медведей — штуки три. Железные кастеты — ну, с которыми на кровососку ходят — по паре каждому. Ружейная смазка…

…Через полчаса на столе лежал клочок бумаги, густо исписанный карандашным грифелем — староста попросил «господ колдунов» изложить их пожелания в письменном виде. «А то сутрева на пьяную голову ничего не вспомню, уж простите, господа хорошие… Да и вы, если между нами, половину к чертям забудете…»

За окнами давно стемнело, и на столе появились две пузатые керосиновые лампы. В стекло одной из них билась большая ночная бабочка, за которой взглядом исполненным философической мути наблюдал Гастон: помощник городского головы успел изрядно нагрузиться. Фигаро же, невзирая на общее количество потребленного, был активен и кипуч.

— …и, говорите, ничего подобного в деревне и окрестностях никогда не случалось? Ни явления необычных Других, ни Другой активности на погостах, ни подозрительных колдунов?

Бровар (он явно был рад внезапно подвернувшейся возможности причаститься даров зеленого змия вне плана бросая в сторону супружницы многозначительные взгляды: смотри, мол, — важные дела решаем, без бутылки и не разберешь!) осушил стакан, утер усы рукавом и покачал головой.

— Да откуда, господа хорошие? Дрг… Друх… Кароч, чуда лесные, оно, конечно, постоянно воду мутят, да к ним мы привыкли давно. Бок-о-бок, почитай, живем! И деды жили, и прадеды… Так что не, вот эти все нам не помеха. А погосты… Ну, знамо дело, бывает иногда: стоны из-под земли, кресты шатаются, туман зеленый квечеру… Так это понятно что делать: знахарку звать. Знахарка фигуры кудесные… х-х-ик!.. нарисует, слова нужные пошепчет, и поминай лихо на погосте как звали.

— Ого! Что ж это за знахарка, что может разрядить некротическую активность?!. Хотя да — ну к черту. Не хочу лицензии проверять. Будем считать, что не слышал ничего… Но, в целом, ничего сверх того, что в других деревнях бывает у вас нет?

— Нет как нет, ваша милость! Места, понятно, дикие, глухие — чай не в Столице живем. Чуди в лесах тутошних полно всякой и опасная встречается: баюны, скальники, Чёрные Вдовушки, кикиморы, кумеры всякие…

— Кто-кто?

— Ну, кхумеры… как их еще назвать-то?… Когда кровососка из медведя делается, али из чего-нибудь навроде секача…

— А-а-а! — понял, наконец, следователь, — вы имеете в виду «химеры»! Сильные и опасные животные попавшие в сильные и опасные эфирные аномалии… Так-так… Значит, аномалии, все же, есть… И либо они очень стойкие, либо замок постоянно генерирует новые. Забавно… Очень забавно… Понимаете, Гастон: мощная и стабильная эфирная аномалия — по сути, готовые ворота для сильных и оч-ч-чень неприятных Других. А тут — кровососки да прочие химерические создания. Похоже на контролируемую работу очень мощного колдовского устройства… Черт, это становится очень, очень интересным!

— А я ж говорил!..

— Да помню я, помню… Вот завтра и пойдем смотреть, что к чему… А пока что не мешало бы нам…

Бровар и Гастон испуганно подняли глаза на Фигаро: слишком уж конец его внезапно оборванной на полуслове фразы напоминал предсмертный хрип. Сам же следователь даже не смотрел на них; его взгляд был устремлен к входной двери, причем, судя по выражению лица Фигаро, в дом старосты только что зашел, как минимум, голодный Демон-Сублиматор.

В дверях, однако, не было даже домового. Там стоял старичок — низенький, ладный, одетый в нечто вроде плотно облегающего комбинезона защитной окраски и высокие, явно дорогие сапоги (как выразился позже староста, «столичного качества»). Старичок был перепоясан чем-то вроде очень широкой кожаной ленты с множеством кармашков и сумочек, в которых что-то звенело и булькало, а за спиной у старичка был закреплен удобнейший походный рюкзак от «Фродо, СынЪ и м. Воронцова» — полувоенная модель с водонепроницаемой пропиткой. Непримечательное лицо старичка портила только бородка — седая и куцая — делавшая его похожим на пожилого пакостного нравом козла.

Громкости вопля следователя мог бы позавидовать даже тудымский брандмейстер Жичка:

— СА-А-А-АЛЬДО!!!

Выражение лица старичка враз изменилось; теперь это была забавная смесь удивления, опаски, раздражения и возмущения.

— Фигаро! — проблеял старичок. — А вы что здесь…

Договорить, он, впрочем, не успел, однако довольно ловко увернулся от брошенного следователем стакана. Секунда — и дипломированный алхимик Альберт Сальдо, старый знакомец следователя ДДД Фигаро уже шустро уплетывал через огороды в сторону ручья.

— …А куда это почтенный господин Фигаро побежали? — удивился староста. — Они что, знакомы с мастером Сальдо?

— Ага, — вздохнул Гастон, — знакомы. Старые… м-м-м… приятели… Ладно, пойду-ка я, что ли, за ними. Как бы почтенному мастеру Сальдо эта встреча боком не вылезла…

— Я не пойду в Шератон с этой скотиной!

— …тише, тише, Фигаро. Спокойно. Вас никто и не заставляет…

— …я знаю, он специально решил мне все испоганить. Старый жулик…

— Да как же «специально», если он сюда приперся за два дня до нас?!

— И вы туда же! Вы, Гастон, не знаете этого проходимца…

…Утро следователь и администратор встретили сидя на завалинке у дома старосты. Приятели паковали рюкзаки, при этом настроение следователя нельзя было назвать иначе как мерзопакостным. И дело было не только в похмелье (оно оказалось на удивление щадящим); под глазом Фигаро расплывался здоровенный синяк успевший к утру потемнеть и разлиться по краям нежной желтизной.

— И как он вас так умудрился, ума не приложу!.. — Гастон присвистнул и покачал головой. — Вроде ж маленький такой старичок…

— Да не он это! — прошипел следователь, вертя в руке осколок мутного зеркальца, с помощью которого Фигаро пытался оценить повреждения нанесенные своей физиономии. — Погнался я за ним через огород, споткнулся о кротовый холмик и гвозданулся прямо на грядку… Хорошо хоть глаз на месте, мать его за ногу…

— Ума не приложу, — Гастон задумчиво почесал заросший редкой щетиной подбородок, — чего это Сальдо тут понадобилось? Я с утра пораспрашивал местных, так они говорят, что алхимик подрядился идти в Шератон, причем еще до того, как мы сюда прибыли. Ладно еще вы, Фигаро, вы человек служивый. Но Сальдо… Этого прохвоста весь Тудым знает; он же бесплатно даже не высморкается. Чем ему здешние охотники платить собираются? Беличьими шкурками?

— Не думаю. — Следователь грустно ощупал синяк и поцокал языком. — Взгляните, любезный Гастон, вон туда.

— Куда?.. А, этот столб на главной улице? Обвязанный букетиками? И что?

— На самом верху. Приглядитесь.

Гастон проследил за пальцем Фигаро… и открыл от удивления рот.

Там, где главная улица расширялась, образуя нечто вроде маленькой — как раз под стать Топкой Пали — площади, стоял «венчальный столб» — высоченное бревно вкопанное в землю и увенчанное чем-то вроде деревянного колеса с восьмью спицами. Судя по количеству привязанных к столбу букетов подруг у кузнецовой дочки было немало (согласно традиции, каждая из них должна была таким способом отметиться у «венчального столба» — на счастье). А на самой вершине, как раз в центре «колеса»…

Там лежал венок. На первый взгляд — самый обычный венок из полевых цветов и травок, из тех, что деревенские девки со скуки плетут, спасаясь от жары под деревьями в полуденный час покоса. Разница была лишь в огромном количестве разноцветных нитей вплетенных между стеблями трав и в том, что венок на столбе каким-то невероятным образом можно было в мельчайших подробностях рассмотреть с расстояния в полтораста шагов.

Это был весьма занимательный оптический эффект: пространство как бы стягивалось в воронку вокруг венка на столбе; взгляд словно сам собой скользил вдоль невидимых силовых линий, останавливаясь, в конце концов, на некоей эфирной линзе, сквозь которую венок можно было рассмотреть в мельчайших подробностях. Колдовством от этого всего несло за версту.

— Ого! — Гастон поднял брови. — Это что еще за штуковина такая?

— Корона Летней Королевы, — следователь вздохнул. — Уверен, что вы ни о чем подобном не слышали, поэтому вот вам краткий экскурс в историю колдовства — да, да, Гастон, я тоже ненавидел этот предмет, но, как оказалось впоследствии, для колдуна копаться в старых книгах — полезнейшее занятие… Помните: Стриш назвал похищенную девушку «Летней Королевой»?

— «…ваша Летняя Королева будет ждать в замке Шератон». Или как-то так. Помню, конечно.

— Ну вот. «Летними Королевами» в глубинках подобным этой называют девушек рожденных в период летнего солнцестояния. Вам более известен другой распространенный термин…

— «Третья печать». Ага. — Гастон кивнул. — Вот оно что…

…девушек рожденных на летнее солнцестояние называли по-всякому; однако проблемы с ними связанные с незапамятных времен были одними и теми же. Непонятно почему, но нежные создания рожденные в этот период становились объектами самого пристального внимания всевозможных Других существ. Объяснения этому феномену никто из колдунов так и не дал (хотя проблемой «Летних королев» занималось немало корифеев), суть же была проста: в эфирных потоках вокруг таких девиц обитал целый сонм Других. Они, правда, никак себя не проявляли; создавалось впечатление, что Другие существа нежатся в лучах аур девушек точно коты у печки. По сути, это был забавный метафизический казус, коих, будем откровенны, и без того немеряно.

Но, к сожалению, возможность вывести сопровождающих «Летних Королев» Других из себя была. Для этого достаточно было выдать такую девушку замуж.

Даже на само появление у «Летней Королевы» ухажера выводило Других из спячки, а уж свадьба заставляла их действовать особо активно. И, к сожалению, всегда с фатальными для незадачливого жениха последствиями.

Начиналось все обычно с легкого бытового травматизма — то на грабли наступит суженый, то палец порежет, то в сенях поскользнётся. Но дальше все шло по нарастающей и если жених не успевал вовремя убраться восвояси, то дело могло закончится даже внезапно вылетевшей навстречу из переулка шаровой молнией.

Вот и приходилось девушкам «с летней полуденной» до старости жить одинокими (в худшем случае — вдовами) изредка перебиваясь случайными встречами с залетными кавалерами. «Третья печать» не снималась; ни один колдун еще не придумал спасения от этой напасти, ни один демонолог еще не извел Других обсаживающих несчастных девиц словно мухи жбаны с медом.

— В общем, — следователь кивнул в сторону столба на площади, — эта штука, Корона Летней Королевы, снимает Третью Печать. Потому-то кузенцова дочка и выходит замуж со спокойной душой.

— Фигаро, — Гастон потряс головой — это невозможно. Третья Печать не снимается. Не городите чушь.

— Снимается. — Следователь флегматично почесал нос и скривился, случайно задев синяк. — Но не классическим колдовством, здесь вы правы. Ритуал Короны Летней Королевы — эмпирически разработанная штука, придуманная в незапамятные времена сельскими знахарками и ведьмами. Вот только в наше время мало кто умеет правильно его проводить. И еще меньше тех, кто умеет собирать Корону. Похоже, местным повезло.

— А «корона» это вот та штука?

— Да, венок. Особый венок из сорока пяти травок, которые собираются три года подряд в три особые ночи и вплетаются в Корону в строго определенной последовательности. В результате получается мощнейший артефакт, начисто убирающий Третью Печать.

— Ага! — Гастон хлопнул себя по лбу. — Вот оно что! Я имею в виду, теперь я, кажется, понял: Сальдо хочет получить эту штуку, да? Венок? Правильно?

— Боюсь, вы правы, мой друг.

— Но нафига Сальдо Корона? Он что, решил на старости лет жениться? А невеста родилась на летнюю полуденную?

— Думаю, все гораздо банальнее. Корона — мощнейший и крайне редкий алхимический ингредиент, который используется для создания… для создания… А, черт его знает, для чего он используется. Я в алхимии понимаю чуть больше, чем эта колода.

— Это точно, Фигаро, — скрежещущий голосок раздавшийся откуда-то из-за спины следователя был исполнен саркастических ноток — это точно.

…за спинами следователя и администратора протянулся сплошной плетень — довольно высокий, к тому же густо заросший самого угрожающего вида крапивой. Было совершенно непонятно, каким образом алхимик умудрился подойти к приятелям сзади.

— Сальдо, — лицо Фигаро побагровело, — у тебя пять секунд, чтобы исчезнуть с глаз. В противном случае…

— …в противном случае вы опять будете за мной гоняться с целью членовредительства, совершенно позабыв, что бывший владелец замка Шератон — алхимик. — Сальдо с безмятежным видом смотрел куда-то поверх головы следователя, теребя в руке длинную соломинку. — И ладно даже если сам замок не набит под завязку средствами алхимической защиты — что было бы, кстати, странно; я бы обязательно натыкал алхимические самострелы на каждой лестнице. Даже не в этом дело: вы ж ни черта не поймете если найдете записи барона или нарветесь на его заклятья — алхимики обожают добавлять в свое колдовство всякие экзотические компоненты. Я же, в свою очередь, мало что смыслю в колдовстве классическом — хотя и не полный профан, разумеется. Улавливаете?

— Фигаро, — Гастон задумчиво оглядел Сальдо с ног до головы — мне дать ему в морду?

— Да. — Следователь всхлипнул. — Но потом. Когда мы вернемся из замка. Мне больно это признавать, но старая глиста права: барон был алхимиком. Поэтому нам, скорее всего, понадобится алхимик-специалист. А вот этот мерзкий старикашка — он кивнул в строну Сальдо, все еще избегая на него смотреть — и есть алхимик-специалист. Единственный, мать его, на десятки миль вокруг.

— Фигаро…

— Заткнись. Просто заткнись и слушай внимательно: если я увижу на твоей мерзкой роже хотя бы подобие ухмылки, я за себя не отвечаю. Выдвигаемся через час и мне плевать, собрал ли ты свой рюкзак.

— Не проблема. — Сальдо коротко кивнул. — И возьмите это — на колени следователя шлепнулась маленькая жестянка, на манер тех, в которых в Нижнем Тудыме продавали тальк. — Втирайте в синяк. К вечеру заживет.

Фигаро был счастлив.

Они вышли еще до полудня, когда жара еще не успела сковать низину в своих душных объятьях, зато прохладный ветерок порывами налетавший со стороны речки приятно холодил лица. В бескрайнем синем небе не было ни облачка, а от земли поднимался сильный травяной дух — утром явно падала роса.

….в жестянке, которую Сальдо передал следователю, оказалась розовая мазь без запаха с легким шипением впитывающаяся в кожу. Подарок алхимика обладал воистину чудодейственными свойствами: фингал Фигаро мгновенно перестал ныть и буквально на глазах превратился в едва заметное бурое пятно. Следователь так обрадовался, что даже передумал убивать Сальдо (во всяком случае, до возвращения в Топкую Паль).

Впереди их ждали болота и древний замок полный неведомых опасностей; пока же они шли по хорошо утоптанной сухой дороге, петляющей мимо фантастически красивых мест. Старые вырубки, деревянные мостики там и сям переброшенные через реку, невысокие холмы между которыми иногда встречались глиняные ямы, молоденькие деревца умудрившиеся зацепиться корнями за бока когда-то сошедших оползней — все это казалось следователю невероятно милым, самобытным и в какой-то мере загадочным. Щебетали птицы в пронизанных солнечными лучами кронах деревьев, ветерок доносил из чащи ароматы грибов и лесных цветов, весело журчала вода и где-то в отделении хлопали ружейные выстрелы — то местные охотники отправились на дневной промысел.

Дорога, в основном, шла под гору, так что идти было — одно удовольствие. Фигаро и Гастон, разумеется, тут же принялись разглагольствовать о прелестях «дикого» туризма (Сальдо шел позади, предусмотрительно соблюдая дистанцию шагов в тридцать):

— …знаете ли вы, Фигаро, что такое этот разрекламированный столичный туризм? Это, извините, не туризм, а какое-то прости-господи, право слово. Угораздило меня в прошлом году — я как раз был проездом в Столице — купить путевку в Баден-Баден на воды. Все чин-чинарем: приемная с коврами, столик в резных рюшечках, девица голубоглазая небесной красоты. Подписали договор, внес аванс и спрашиваю — а почему, мол, так дорого? За двести империалов я в Баден блиц куплю — правда, только в одну сторону. А девица за конторкой мне и отвечает: путешествие, понимаете ли, включает в себя наблюдение и посещение достопримечательностей в компании экскурсовода. К тому же путешествие на дирижабле не оставит равнодушным, дико модное и прочее такое «ля-ля». Ладно, согласился. Подписал бумажки, заплатил, скрепя сердце, хотя уже тогда подозревал, что дело тут нечисто. Так знаете, что эти жулики придумали? Выкупили старый грузовой дирижабль, разделили ему трюмы перегородками и сделали, типа, каюты. Каюты! Пять на семь футов! А в «каюте» — гамак и тумбочка! Вот и получается, что за один такой рейс эти жулики могут себе еще один дирижабль приобресть!.. Ладно, хрен с ним — я больше на верхней палубе торчал. Там все более-менее: ресторанчик, оркестрик, креслица — правда, все заняты, нет дураков в каютах трястись. И экскурсовод бегает: а изволите, говорит, посмотреть вниз по левому борту — это, понимаете ли, замок графа Такого-то. А по правому — земли барона Сякого-то. А с такой стороны один черт: замок — серое пятнышко, как птичка нагадила, именья-владенья — квадратики разноцветные… Короче, еле дотерпел до конца полета.

— …в то время как туризм загородный, туризм спонтанный, Гастон, есть тот единственный туризм, который вообще достоин внимания. И незачем переться в эти хваленые заграницы; у нас в Королевстве интересностей больше, чем в их хваленых Баденах. И воды есть, и горячие источники, и древние замки, и заповедные чащобы… А вы, кстати, слышали, что знаменитая путешественница Грета Райт в этом году решила совершить автомобильное путешествие по Королевству? Из конца в конец, от Кошице до Последнего Полустанка? Ее «Мерседес Два Икса» доставили на границу специальным дирижаблем из самого Берлина! Газетчиков нагнали — жуть!

— Ого! И куда фрау Райт уже добралась?

— Ну… не то чтобы добралась… Сперва от нашего керосина у нее в «Мерседесе» забился насос, а по пути из Слеменцов в Ужи отвалилось колесо и… В общем, улетела ее самоходка с дороги и утонула в болоте.

— Ужас-то какой! Сама-то хоть жива?

— Жива, жива. Только лодыжку потянула…

Даже самогон, давеча безудержно употребляемый друзьями, полностью выветрился из их голов, не оставив после себя и следа похмелья. Поэтому путешествие для Гастона и Фигаро являло собой одно сплошное удовольствие.

Ну, первые минут сорок.

Дело в том, что Бровар, будучи человеком не только гостеприимным, но и весьма обстоятельным, с утра приготовил весь скарб заказанный следователем — прямо по списку: «…провизии дней на десять, походные масляные фонарики, масла к ним по маленькой канистре, палатку охотничью трехместную…» и все прочее. И очень скоро администратор и следователь с удивлением обнаружили, что широкие и удобные ремни походных рюкзаков все сильнее врезаются в плечи, а сами рюкзаки, недавно казавшиеся не особо-то и тяжелыми, все сильнее тянут к земле. Фигаро с Гастоном больше не посмеивались над Сальдо и его легким вещмешком, а тихо чертыхались сквозь зубы, украдкой поправляя рюкзаки и подсовывая пальцы под лямки. Пот градом катил с румяного лица следователя и красоты окружающей его природы уже не казались ему сколь-нибудь привлекательными.

…Через час Гастон, наконец, остановился, громко выругался, и, сбросив рюкзак на землю, выдохнул:

— Все, привал.

Следователь с огромным облегчением последовал его примеру. Друзья уселись прямо на траву и в отчаянии уставились на ношу, внезапно ставшую столь неподъёмной (Сальдо расположился неподалеку на стволе упавшего дерева, с интересом наблюдая на незадачливыми «туристами»).

Идею закопать часть «всего этого хлама» где-нибудь под деревом Фигаро отмел сразу же. Он прочел достаточно книг о приключениях и путешествиях и крепко запомнил, что всегда не хватало в самый ответственный момент какой-нибудь простецкой штуковины, вроде свечи или табакерки, чтобы немедля разрешить очередную Смертельно Опасную Проблему. Гастон было заикнулся о своей мотоколяске спрятанной в лесу, но с сожалением констатировал, что даже если бы им удалось добыть достаточно керосина, несчастный механизм утопнет где-нибудь в болотах, повторив печальную судьбу экипажа фрау Райт.

Когда друзья уже всерьез обсуждали дальнейшее путешествие крайне короткими перебежками (что угрожало затянуть пусть к замку Шератон на пару недель), голос подал Сальдо.

— Фигаро, — прокаркал алхимик, посасывая воду из походной фляги — вы же чертов колдун. Заколдуйте эти драные рюкзаки, пусть сами за нами идут. Или летят. А еще лучше — пусть еще и нас на себе тащат.

К немалому удивлению Гастона Фигаро, вместо того чтобы бросить в алхимика шишкой, коих вокруг валялось в изобилии, хлопнул себя по лбу, достал из рюкзака свой неизменный саквояж (только Небо знало, как он умудрился его туда засунуть), вытащил из саквояжа планшетку, бумагу и самопишущую ручку и принялся выводить на листке длинные столбцы цифр и непонятных метаматематических символов.

Гастон с Сальдо с интересом наблюдали за следователем. Администратор думал, что следователь явно поднаторел в квазиматематике и до его колдовского уровня ему, Гастону, пока что, к сожалению, как до Столицы в известной позе. Сам Фигаро кусал себя за язык, морщился, припоминая недавние уроки Артура (он же Мерлин Первый) и думал о том, что еще пару месяцев назад колдовство, которое он задумал, было бы за гранью его, Фигаро, возможностей.

О чем думал Сальдо неизвестно, однако когда следователю понадобилось узнать точный вес рюкзаков («для подставить в формулу», как выразился Фигаро), алхимик молча порылся в бесчисленных карманах своей робы и протянул следователю великолепный пружинный безмен. Зачем он тащил подобное устройство с собой, ведал лишь сам Сальдо да Святой Эфир, однако Фигаро, сухо поблагодарив, схватил безмен и тут же принялся взвешивать рюкзаки.

Нет, поклажа незадачливых путешественников сама за ними не пошла, не говоря уже о том, чтобы тащить их на закорках (Артур-Мерлин, ясен пень, организовал бы подобное за три минуты с шуточками-прибауточками). Но раза в три легче рюкзаки таки стали. Следователь гордо задирал нос; это была добротно наколдованная «Разгрузка» (Артур называл подобные заклятья труднопроизносимым словосочетанием «гравитационный компенсатор) и эту «Разгрузку» наколдовал лично он, без посторонней помощи. Гастон хлопал в ладоши и даже скаредный Сальдо уважительно хмыкнул — колдовство удалось на славу. Его даже не требовалось «поддерживать»; заклятье само подсасывало эфир из окружающего мира по мере надобности.

Далее компания двигалась уже гораздо бодрее. Фигаро сладко жмурился и фальшиво мурлыкал себе под нос что-то невнятно-околомузыкальное. Следователю нравилось наблюдать, как лес вокруг становится все гуще и запущенней; они, подобно настоящим искателям приключений из книг как бы постепенно удалялись от цивилизации, вступая в дикие места, где еще не ступала нога человека.

Или, по крайней мере, не ступала очень давно.

Все меньше встречалось зарубок на стволах старых деревьев, все запущеннее становилась тропка под ногами, все реже попадались на глаза обережные амулеты подвешенные на вощеных шнурах натянутых между ветвями. Иногда глаз радовали следы охотничьей стоянки: темное пятно кострища, на скорую руку срубленный навес, под которым скрывалась от дождя «гостевая» поленница, но было видно, что люди в эти места захаживали редко.

Темного колдовства в воздухе не ощущалось. Не ощущалось, вообще-то, вообще никакого, даже остатки старых наговоров практически испарились, растворились в изначальном Эфире, оставив после себя едва различимые следы.

Зато всякой Другой мелочи вокруг было в избытке: шастали в траве духи-лесовики, зыркали из-под корней цверги, где-то в чаще отчетливо слышались трели молодой дриады. Сальдо, постоянно шнырявший по сторонам в поисках редких травок, даже наткнулся на гнездо баюна — старое и заброшенное. Баюнов, конечно, бояться не стоило — вся компания была с ног до головы обвешана амулетами и оберегами, коими их щедро снабдил Бровар, однако сам факт присутствия поблизости хищных Других щекотал нервы и будоражил воображение. Фигаро даже согласился ограничиться простым пятнадцатиминутным привалом без костра, во время которого слопал всего одно колечко печеной колбасы, запив квасом из берестяного жбана — ему хотелось скорее добраться до заболоченного леса, за которым, по местным легендам, стоял в глуши таинственный замок Шератон.

…Непонятно, откуда Сальдо черпал энергию, но дряхлый алхимик был неутомим: он то и дело убегал в сторону от тропинки, шуршал по кустам, распугивая лесных мышей и злобно пищащих цвергов, щелкал маленькими серебряными ножницами и громко восторгался:

— …ну надо же! Erióphorum! Здесь! Его ж днем с огнем не найдешь!.. А это у нас что?.. Impatiens balsamina! Однако! Это ее местные называют «разрыв-травой»… Поня-я-я-ятненько…

— М-м-м… — Гастон прожевал кусочек колбасы и выплюнул твердый хрящик, — А правда, что разрыв-трава может открыть любой замок?

— Фу ты! — Алхимик от возмущения топнул ногой, — ну что за чушь! Гастон, вы же образованный человек, учитесь в Академии! Ну конечно же нет! Это бред сивой кобылы, народный, так сказать, фольклор! Из impatiens balsamina готовят зелье, которое открывает замки! Сама трава ни для чего, кроме успокоительных микстур непригодна. Хотя… Фигаро?

— Также травка годится для простого заговора, который делает то же, что и твое, Сальдо, зелье: открывает замки, в том числе и зачарованные… Дерну-ка и я парочку стебельков, пожалуй, а то этот impatiens balsamina в травяных лавках хрен купишь.

…Солнце уже садилось, когда тропинка внезапно кончилась, а вместе с ней и лес. Перед путниками распластался длинный широкий «язык» заросшей пожухлой травой низины, упиравшейся в темную полосу сосен — почерневших и мертвых. Оттуда, из-за стены деревянного частокола, веяло влагой, тиной и запахом болотных трав.

— Пришли, — констатировал следователь, снимая рюкзак. — Заболоченный лес. А за ним, стало быть, замок Шератон.

— Ночуем здесь? — Гастон скептически потянул носом. — Комары съедят. И никакой «накомарник» не поможет.

— Ночуем здесь. — Сальдо самодовольно ухмыльнулся. — Насчет комаров не беспокойтесь, любезные господа. Сейчас я их быстро…

С этими словами алхимик достал из вещмешка нечто наподобие толстой серой сигары и рванул за кольцо, которым заканчивался один из концов картонного цилиндрика. Хлопнуло, пыхнуло, и из «сигары» повалил ароматный сизый дымок.

— Комариная Шашка Сальдо! — алхимик прямо раздувался от гордости. — Скоро в продаже по всей губернии! Уничтожает всю кровососущую заразу в радиусе версты! И, конечно же, совершенно безвредна для человека… Давайте уже ставить палатку, темнеет.

Поставили палатку, разожгли костер, забулькала в котелке каша в которую Фигаро щедро отвалил сушеного мяса и остатков колбасы. Натаскали целую гору хвороста, благо сушняка вокруг было в избытке (Фигаро, естественно, предоставил эту честь администратору с алхимиком «…каша на костре, господа, это вам не хухры-мухры, за ней следить надо пуще, чем за призванным Другим!»), развесили вокруг стоянки обереги с амулетами и занялись, наконец, рюкзаками. По всему выходило, что еды, даже со скидкой на прожорливость следователя, у них почти на неделю, воды тоже вдоволь, а вот от излишков спиртного, которое неожиданно оказалось даже в мешке у Сальдо, было решено избавиться.

Алхимик, правда, негодовал:

— Вы же ученый человек, Фигаро! Вы должны понимать разницу между вашим деревенским самогоном и чистейшим алхимическим дистиллятом для приготовления декоктов! Я начинаю понимать, почему в наших краях не прижились английские мотоколяски на спирту! Там же запасной бак вешать надо: для ездоков! И то не факт, что хватит… Вот, к примеру, мануфактура Фрюка-младшего закупила грузовые тележки со спиртовыми двигателями. Фрюк, натурально, сразу ко мне: господин Сальдо, что делать — хоть увольняй, хоть розгами пори — все ж будут в стельку! Думал я думал, и вот что надумал: абсолютно безвредная алхимическая присадка. Две унции на цистерну; людям не вредит, но придает спирту невообразимо отвратный вкус и запах. Гениально? Гениально! И чем закончилось? Теперь все механики Фрюка живут на фабрике — жены их из домов выперли, пока вонь не выветрится… Не-е-е-ет, в наших краях — только пороть!

…Хлопнули по стопке, закусили сушеным мясом, а там и каша подоспела. Комаров не было ни слуху ни духу — видимо, шашка Сальдо отработала на славу.

Потемнело небо, зажглись в его бархатной высоте первые огоньки звезд. Орали на болоте жабы, трещали сверчки в траве, холодными голубыми искрами проплывала между древесных стволов Другая мелочь. За лесом уже разливался желтый свет — вставала Луна. Под сытную кашу, под ароматный самогон завязался разговор.

— …быстро темнеет, однако! И сыростью тянет. А подброшу-ка я дровишек!

— Да-а-а-а, — алхимик облизал ложку и плеснул себе еще самогона в походную кружку, — а вон видите? Прямо над нами? Вон то созвездие? Это Трилистник. Летняя Полуденная близко… Эх, выбраться бы сюда в это время, поискать цвет папоротника!

— Сальдо, вы с ума сошли? — Фигаро презрительно фыркнул. — Папоротник не цветет. Размножается спорами. Ты вообще алхимик или где?

— Если бы я был провинциальным алхимиком прочитавшим за всю жизнь четыре книги, — Сальдо ухмыльнулся, — то я бы с вами согласился. Но поскольку я — провинциальный алхимик, закончивший Академию с отличием, я прекрасно знаю, что время Летней Полуденной это время возрастающей Другой активности. Да, папоротник не цветет. Значит, вероятно, цветет что-то другое. Вспомните описание «цветущего папоротника» из «Народных преданий» Матье: «…цветет подобно тому, как свеча горит, но свет тот мертвый и темноту не разгоняет и видно сквозь него как сквозь выходца из домовины». Я так думаю: почему не быть Другим растениям? Другой флоре? Неким эфирным проявлениям, которые активизируются в определенное время и имеют определенную локализацию? Вот, например, лесовики почему так называются? Потому что живут только в лесах; в городе вы их не встретите. Точно так же и этот самый «папоротник» — растет только в лесу.

— Интересная теория.

— К сожалению, не моя. Это Ортьерн. Но сама идея здравая и я уверен, что истории о ведьмах, собирающих «цвет папоротника» — не выдумка.

— Кстати о Летней Полуденной, — Гастон поднял палец, — в это время, как вы сами говорите, Другие активничают. А мы сейчас в лесной глуши. Я не то чтобы трушу, но, сами понимаете…

— Амулеты защитят нас от всякой мелкой пакости. — Фигаро сунул ложку в котелок и принялся выскребать остатки каши — он толком не ел почти целый день, и следователю требовалось срочно восстановить душевное равновесие. — А что касается пакости покрупнее, то, опять-таки, амулеты нас частично маскируют, «сбивают запах», как говорят местные. Обереги что дал нам любезный Бровар отпугнут даже баюна. А это довольно сильная тварь.

— Но…

— …но вы правы в том смысле, что преодостерчься заранее от всего невозможно. Риски есть всегда. Хотя опять же: сейчас лето. Кто у нас в это время самый опасный?

— Лешаки.

— Рядом с болотом? Я вас умоляю.

— Болотные огоньки.

— Стальная пуля — и поминай как звали. К тому же огоньки опасны только для одиноких путников.

— Черные Вдовушки.

— Они любят сухость. И летом, когда полно другой еды, Вдовушки на человека нападают очень редко.

— Химеры!

— А вот это да, это штука опасная. Тем более что рядом, как я понимаю, источник эфирных искажений. Вот только местные охотники с ними давно знакомы, а местные химеры, стало быть, знакомы с охотниками. Они пуганые. Ну, надеюсь.

…Тьма сгустилась настолько, что земля вокруг костра казалась одиноким островком в огромном черном море. Где-то заухал филин, что-то мелкое зашуршало в траве совсем рядом. Ночной зверек? Другой? Поди разбери.

— Да, жутковато… А давайте еще по одной? Негоже оставлять недопитую бутыль — говорят, примета плохая.

— В жизни о такой примете не слыхивал. Но идея хорошая. Наливайте, Гастон… Ого, да тут еще раза на два!

— …это мы, если так подумать, в половине дня пути от Мельничной поляны. Да уж, в глухие места нас занесло. Зато будет что вспомнить.

— Какая такая еще Мельничная поляна?

— А, блин, я постоянно забываю что вы, Фигаро, не местный… В общем, есть тут неподалеку деревня Малые Узлы… Ну как есть — была когда-то. Говорят, еще за царя Тузика Первого жили там мастера по янтарю — мыли его в здешних реках, мастерили всякие поделки и неплохо так с этого жили. И вот как-то раз тамошние охотники нашли на поляне неподалеку мельницу…

— Что значит «нашли»? Мельница — она ж не империал. И если «неподалеку» то как они до этого мимо проходили? И откуда вообще в лесу мельница?

— Так в том-то и дело! Была поляна как поляна, ничего на ней не было, кроме пары пней. И тут приходят туда охотники — мать моя женщина! — мельница прямо в центре поляны. И старая, прямо древняя. Вид такой, будто лет сто уже там стоит; мхом да корнями заросла. Внутри — паутина да плесень, однако ж запах муки — такой, знаете, как вот только из-под жерновов… В общем, почесали охотники затылки, и пошли старосте докладывать. Староста только плечами пожал — чертовщина! И все бы ничего, если бы той же ночью со стороны поляны — скрип, скрежет! Самые храбрые охотники хлопнули по стакану для отваги… кстати, и мне налейте Фигаро, будьте любезны… Да, спасибо… Ну, в общем, хлопнули и отправились на поляну. И видят: работает мельница. Крылья вертятся, жернова скрипят, в окнах свет. Один охотник в окошко заглянул — да так и хлопнулся в обморок, где стоял. Остальные его на руки — и ходу оттуда.

Охотник, что в окно посмотрел, поутру в себя пришел. Да только не помнил ничего и поседел как лунь. Поняли тогда деревенские что нечистая сила у них на поляне завелась. Да вот только что делать — непонятно. Решили, в общем, ту мельницу сжечь к чертям. Набрали смолы, ветоши, хвороста — днем, понятное дело — отнесли на поляну. Запылала мельница! И в ту ночь было у них тихо. И всю неделю тихо, а потом прибегают к старосте: мельница-то опять на старом месте! Как там и стояла, и ни следа поджога! Вот тогда и решили жители Малых Узлов оттуда уйти, а вернуться уже с хорошей ведьмой, поскольку против чертовщины иначе никак. Уходить решили уже утром, так как время было уже вечернее… А поутру…

— Мама дорогая! — козлиная бороденка Сальдо явственно затряслась.

— …а поутру глядят — семи человек нет. Как раз тех, что мельницу жечь ходили. Пусто у них в домах, постели разбросаны, а на окнах — иней. А на полу порошок белый — мука… В общем, рванули деревенские оттуда, и никогда больше не возвращались — ни с ведьмой, ни без. А мельница, говорят, до сих пор ночами работает, в тихую погоду за пять верст слышно.

— Да-а-а-а, умеете вы, Гастон, страху на ночь нагнать, — Фигаро покачал головой. — А ну-ка доставайте из рюкзака бутылку… Нечего лишний груз тащить; завтра у нас марш-бросок до самого замка.

— Да пожалуйста. Подставляйте кружку… А вот что вы скажете по поводу этого случая с мельницей как специалист по Другим?

— Ну уж — специалист!.. — Следователь опустошил кружку в один глоток, довольно причмокнул и достал из кармана трубку и кисет. — Но если в целом… Смотрите, Гастон: случаи появления странных зданий в странных местах — не новость. На юге Лютеции в одном городке как-то появилась на площади целая башня в пять этажей. Правда, без всяких последствий — появилась себе и появилась. Установили, что это типичный образчик итальянской архитектуры прошлого века — ничего примечательного. Кроме, конечно, того, что взялся этот самый образчик непонятно откуда. А в Североамериканских колониях лет десять назад вообще был вопиющий случай: в круизный пароход «Жемчужная бухта» врезался аэроплан. Никто не пострадал просто чудом.

— Ха! Неудивительно! Покажите мне нормально летающий аэроплан! Дирижабли — наше все.

— Да, вот только это был очень, очень высокотехнологичный аэроплан. Совершенно невиданная аэродинамика, не имеющий аналогов двигатель. Да и сам аэроплан — эдакая алюминиевая сигара. Как это вообще могло летать — непонятно, но летало — до берега было добрых двадцать верст. Говорят, аппарат немедленно растащили по кускам британские секретные службы.

— А пилот?

— Официально было заявлено, что пилоту не повезло — разбился. Ну еще бы — при таком-то ударе… Но слухами, как известно, земля полнится. Говорят, что пилота там вообще не было. Вместо него — некое устройство, которое, по мнению инженеров, как-то управляло аэропланом самостоятельно.

— Колдовство?

— Черт его знает, может, и колдовство. Все возможно… Так вот это я к чему рассказываю: есть теория, что достаточно мощные эфирные завихрения могу иногда работать как блиц-коридоры. Что ведь такое, по сути, блиц? Эфирный вихрь определенной структуры и мощности. Резонно было бы предположить, что такие вихри-блицы иногда возникают попросту случайно. И иногда в них попадают люди и предметы.

— Спонтанное внепространственное перемещение? — Сальдо поднял бровь. — А что, звучит неплохо. И, кстати, объясняет, почему в мельнице из рассказа Гастона творилась всякая чертовщина: эфирные аномалии для Других как мед для мух.

— Ну, это только теория. Вообще же там, где Другие с логикой напряженка…

— Тс-с-с-с! Слышите?.. Вот, опять!

…где-то в отдалении в лесной чащобе зарождался и нарастал странный звук: высокий противный скрежет, словно ножами водили сразу по нескольким стеклам. Постепенно к звуку примешалась глубокая басовитая, на грани восприятия, нота, а потом все это распалось на хрипло каркающий хор и затихло.

— Это еще что? — Сальдо поежился. — У меня вот сейчас прямо поджилки затряслись.

— Хрен его знает. — Фигаро озадачено вглядывался в ночную тьму, словно взаправду надеясь что-то рассмотреть в густом кисельном мраке. — Страсть как на кикимору похоже. Да только не может этого быть…

— Это еще почему? — Алхимик шмыгнул носом и закашлялся. — Кики… кхе! Кикиморы… Да тьфу же!.. Я говорю, что тут самое для кикимор место: глушь, болото рядом…

— Так-то оно так, — следователь наполнил кружки, — да вот только у кикиморы какое любимое лакомство? Человек. Это как для меня шашлык: если запах учую — все, пиши пропало. Хоть сытый, хоть не лезет уже — все равно хоть кусочек, а слопаю. А теперь подумайте: тут ведь деревни вокруг. Люди. Это для кикиморы ого какое искушение! Ну а начни она людей таскать, так сразу и облава. А такие облавы идут, пока кикимору не изловят — хоть месяц, хоть три. Все окрестные селения собираются. Собственно, так всех кикимор и извели… Но очень уж звук похож, очень…

— А вы вживую слышали, как кикимора орет?

— Гастон, обижаете! Я ж рассказывал…

— Да-да, история с дирижаблем. Я это к чему: кикимору… ну… ее тяжело грохнуть?

— Тут такое дело, Гастон… — Фигаро вздохнул, — Кикимору вполне можно ухайдокать железными пулями, огнем и заговорами. Это не Демон-Сублиматор, тут не нужен магистр обормага, вполне хватит толпы дюжих мужиков. Но ключевое слово — «толпы». Кикиморы не бессмертны, но они крайне сильные и ловкие. И кровь у них едкая, так что близко эту тварь лучше не подпускать.

…во тьме вокруг что-то шуршало, хлопало невидимыми крыльями, глухо ворчало и стонало. От всех этих звуков веяло какой-то первобытной жутью; следователь внезапно понял, какие эмоции испытывали его далекие предки, сидя у огня в пещере и вслушиваясь во мрак снаружи.

Пришлось выпить еще по кружечке — для храбрости и сугреву (порывы влажного холодного ветерка все чаще прилетали со стороны близкого болота). Подбросили дров и принялись гадать, от чего какой звук происходит.

— …а вот это болотные огоньки! Вот зуб даю — они самые! Слышите — трещит? Как вы думаете, Фигаро — от нас далеко?

— Далеко, далеко. Да и времени уже почти полночь, они только вечером нападают.

— …а вот — слышите? И вот снова? Такое слабое «тюньк-тюньк!»

— Так это цверги. Что-то строят под землей.

— А что они там строят?

— Хрен его знает. Цверги маленькие и неопасные, поэтому ими мало кто интересуется. Если какой демонолог из Академии диссертацию писать берется, он что — про домовых писать будет? Или про банников? Не-е-е-ет, ему подавай ифрита заморского, Демона-Сублиматора или Нелинейную Гидру. Такое, чтобы все аж ахнули, и подумали: «вот это колдун! Скала! Такой одним пальцем…» И чтобы сразу награду, звание и грамоту какую-нибудь на стену. С другой стороны, оно и понятно: Другие, особенно сильные и агрессивные, это тебе не медведи-шатуны, от них нужно в запасе целый арсенал средств держать — и защитных и атакующих. А ежели Другой не вредит, то и никому он, получается, особо и не нужен. Зато в народных преданиях про всех этих сублиматоров с гидрами историй — пшик. Зато куча рассказов про мелкий народец: там цверги солдату-инвалиду новую ногу выковали — краше прежней, там бедняка озолотили, а ещё где-то кого-то чуть ли не воскресили. И строят они, по преданиям, огромные подземные города-тоннели — отсюда и аж до других миров… Но кто б там этим занимался.

— …слышали? Слышали? Вот, вот, опять!

— Да успокойся, Сальдо. Слышали. Это подземники. Одни из самых безобидных Других.

— Ничего себе — безобидные. Грохочет-то так… А вы, кстати, слышали, что в войну в этих местах пропал целый королевский полк?

— Ну и горазды вы, господин алхимик, придумки чужие слушать. — Гастон засмеялся. — Не полк, а всего-только конвой. Везли они пленных немцев на Последний Полустанок, ну и заплутали где-то здесь. Да и сгинули без следа. Кто-то говорил, что немцы конвой перебили, но выйти из лесу не смогли — утопли все в болотах. А другие говорят, что до сих пор где-то тут живут — схоронились, значит, и даже не знают, что война закончилась. Ну а кое-кто говорит, что… Впрочем, не к ночи…

— Так, господа хорошие, давайте по последней — и в палатки. Завтра через болото переть, а вот там нам ночевать точно не захочется.

— Ну, давайте, на сон грядущий… Эх, хороша самогонка! Лучшая, что я пробовал! А я, поверьте, перепробовал немало.

— Вот вообще спать не хочется. Какая ночь, какая ночь!..

Забросали землей костер, забрались в палатки, залезли в спальные мешки, долго кряхтели, сопели и переговаривались, но вот, наконец, уснули, и над склоном холма раздались звуки тройного храпа. Фигаро храпел как всегда басовито и уверено, как военный трубач, Гастон — тихонько и сдержано, а Сальдо длинно, с присвистом, точно сурок. Покачивались на ветру обереги и амулеты, развешанные на натянутых между палатками бечевках, мерцали в бездонной высоте яркие летние звезды.

Всю ночь было тихо, и лишь под утро, когда горизонт уже медленно серел, рядом с палатками остановилась огромная темная фигура, сотканная, казалось, из полупрозрачного дыма: две тонкие ноги, уходящие в невообразимую высь, голова-купол на которой ярко мерцали две желтые точки глаз и ветвистые рога, задевающие редкие облака. Лесной дух постоял, посмотрел на кострище, вытащил из него почти догоревший уголек и бесшумно двинулся дальше, по каким-то своим Другим делам.

А утром упал туман.

— …ну и туманище, Фигаро! Я руки своей не вижу!.. Аккуратнее, господин Сальдо, тут склон… Бр-р-р-р, ну и сырость!

— Ничего, двигаем, двигаем! В лесу туман пореже будет…

И действительно: между деревьями тумана было поменьше. Он жался к земле, собирался мокрыми клубками в земляных впадинах и казался просто клочьями влажного снега, невесть почему выпавшего здесь посреди лета.

Идти тоже оказалось легче, чем Фигаро думалось поначалу: под ногами немного похлюпала вода, а потом они вышли на некое подобие тропинки — широкий земляной «язык» заросший пожухлой травой.

Старые сосны вокруг были черными; фестоны мха свисавшие с их ветвей походили на нити серой высохшей паутины. Здесь жизнь жалась к земле, но уж тут, внизу, ее было в избытке: летали птицы, ползали в траве ужи и ящерицы, сонно гудели лесные пчелы. Из воды там и сям торчали зеленые островки, больше похожие на заросшие цветами зеленые кочки; в общем «болото перед зловещим замком» выглядело не так уж и жутко.

Но вся эта красота таила в себе и неприятные сюрпризы. Очень скоро солнце поднялось выше; голые деревья почти не задерживали солнечные лучи, и компания, недавно страдавшая от холода, теперь изнывала от жары. Плотные влажные пары поднимались от воды, а запах зелени и цветов так радовавший следователя теперь стал настолько удушливо-насыщенным, что хотелось зажать нос.

В конце концов, Фигаро не выдержал, и накинул на всю компанию легкое кондиционирующее заклятье. Жара сразу отступила, вот только заклятье свело на нет действие защитных амулетов и оберегов, о чем следователь честно предупредил обоих спутников. Сальдо с Гастоном только пожали плечами: обстановка вокруг была настолько умиротворяющей, что мысль о нападении какого-нибудь лесного чуда просто не приходила в голову.

…иногда узкая полоска земли под ногами исчезала, и тогда приходилось искать брод среди луж воды — подчас довольно глубоких. Но, в целом, шли по сухому, чему Фигаро был несказанно рад: следователь ненавидел мочить ноги.

Однако когда солнце поднялось в зенит, Фигаро внезапно резко остановился, нахмурился и сказал:

— Минуточку. Вам не кажется, что мы здесь уже проходили?

Гастон медленно огляделся по сторонам, почесал нос и сбросил рюкзак на землю.

— Значит, мне не чудится! — голос старшего администратора дрожал от возмущения. — Вот точно: во-о-он те островочки уже третий раз за сегодня вижу! И дерево это поваленное. Мы что, по кругу ходим?!

— Не может быть. — Сальдо озадачено покачал головой. — У меня те же ощущения, и я последний час постоянно сверяюсь с компасом. Вот, смотрите: север там. Значит, идем верно.

Фигаро с Гастоном, сосредоточено сопя, уставились на компас.

— Да, я помню карту. Сейчас нам как раз… — Следователь не договорил; у всех на глазах стрелка компаса дрогнула, и лениво сместилась в сторону почти на девяносто градусов.

— Мать честная… — охнул Сальдо.

И проклятая стрелка, словно издеваясь, опять крутанулась — уже в противоположную сторону.

— Это как понимать? — глаза администратора полезли на лоб.

— Черт его знает, — Фигаро раздосадовано пнул землю, — может быть, эфирная аномалия. А, может, залежи магнитной руды. Суть в том, что компас, увы, бесполезен… Хотя вообще такое поведение стрелки наталкивает на определенные мысли. Минуточку…

Фигаро покопался в рюкзаке, достал «мерило» и нажал на плунжер.

Стрелка прибора медленно оторвалась от нуля и поползла вверх.

Три пары глаз впились в циферблат «мерила», следя за стрелкой, которая, тем временем, доползла почти до начала желтого сектора шкалы… и резко упала обратно на ноль, после чего вновь стала медленно подниматься.

Медленно-медленно вверх, и сразу, резко — вниз. И снова и снова. По кругу и по кругу. Гастону даже на мгновение показалось, что он слышит — нет, не слышит, — чувствует всем телом — этот глубокий эфирный пульс: Тумс!.. Тумс!.. Где-то совсем рядом билось огромное сердце.

— Это еще что? — произнес Сальдо почему-то шепотом.

— Понятия не имею, — просто сказал Фигаро. — Это может быть все что угодно: он стабильного блиц-коридора, до банальной «ведьминой поляны». Ничего опасного в этой пульсации не вижу, но мы, мать его, остались без компаса.

— И что дальше? — Гастон округлил глаза. — Сальдо, вы умеете ориентироваться на местности?

— Все что я помню со школьных времен, так это то, что мох растет на северной стороне деревьев. Ну, или можно залезть на сосну и осмотреться. Или хотя бы понять, где запад. Но это вечером, когда солнце будет садиться.

— Когда солнце будет садиться, — прорычал следователь, я планирую находиться, минимум, за пять верст от этого проклятого болота! Два колдуна и один алхимик заблудившиеся в трех соснах?! Да не смешите меня! Пришло, наконец, время призвать на помощь силу наших интеллектов, господа!

…Солнце садилось.

В поросших ряской озерцах воды среди травяных кочек выводил свои рулады лягушачий хор.

…Фигаро не мог решить, из-за чего у него так разваливается голова: из-за лягушачьих воплей, или из-за злости.

Они сидели на небольшом сухом островке посреди заболоченного леса. Следователь курил, Сальдо тихонько вздыхал, цокая языком, а Гастон теребил в руках импровизированную карту, которую он успел набросать за последние пару часов в мятом блокноте (картограф из администратора оказался не просто плохой, а невообразимо ужасный, зато чернильные сосенки, которых Гастон набросал на «карте» в изрядном количестве были вполне ничего себе).

Горел костерок — совсем маленький. Сухого хвороста здесь почти не было, так что жечь приходилось хвою и траву, предварительно подсушивая ее на тоненьких язычках пламени. Но даже запасы этого скромного топлива подходили к концу, а темнело прямо-таки с ужасающей скоростью.

— …да тут со всех сторон на деревьях мох растет! И как тут понять, где север?!

— Зато теперь мы знаем, где запад.

— Да, но уже темно. Хотите топать через болото ночью?

— Фигаро может наколдовать свет.

— Могу. — Следователь злобно тряхнул головой. — И наколдую. Я спать здесь не собираюсь. Я, если понадобится…

— Тихо! — алхимик резко поднял руку. — Помолчите, пожалуйста. Слышали? Вот только что?

— Ничего я не слышал, — проворчал Гастон, — только слышу, как в животе у Фигаро бурчит. Я, кстати, тоже бы пожрать не отказался.

— Я… Стоп! Тишина!..

— Вы имеете вот это странное «бульк»? — Администратор озадаченно огляделся. — Да, теперь и я услышал. Судя по звуку, что-то большое.

— Болотник? — у Сальдо, казалось, задрожали даже остатки волос на голове.

Вместо ответа Фигаро сделал широкий Открывающий жест и плавно поднял руку вверх.

Вспыхнул яркий свет. Над островком взмыло в воздух маленькое солнце освещающего заклятья (следователь специально поднял колдовской огонь повыше, чтобы не слепить себя и спутников).

Стало светло как днем; мертвые сосны отбрасывали резкие чернильные тени. Видно было каждую былинку на земле. Болото вокруг замерло; казалось, даже лягушки перестали орать, пораженные внезапно наступившим днем.

— Смотрите наверх, на сосны! Если это болотник…

Следователя спасла только хорошая реакция.

Водная гладь прямо перед ним неожиданно взорвалась мириадами брызг и что-то огромное, черное и влажно блестевшее ринулось к Фигаро со скоростью пули.

Времени на сложное колдовство не было. Следователь успел создать перед собой самый простой кинетический щит — первый курс, базовое заклятье, даже не относящееся к сопромагу — с перепугу влив в него столько эфира, что отдача ощутимо хлопнула его по ушам.

Это его и спасло.

Темная туша ударилась о щит и отлетела обратно к кромке воды. Сам Фигаро, не успев скомпенсировать инерцию, полетел в другую сторону, довольно мягко приземлившись на объемистый зад. И только тогда он, наконец, увидел, что именно явилось к ним на огонек из старых болот.

— Кикимора!!

Ни на что другое времени у Фигаро не оставалось; тварь атаковала снова — молниеносно и изящно, развернувшись на завернутых назад коленками лапах, точно балерина на пуантах. Теперь ее можно было разглядеть в подробностях: длинное черное тело заканчивающееся мощным хвостом, маленькие, обманчиво слабые передние лапы с острыми, как бритва когтями, молотообразная голова без глаз и, разумеется, пасть, утыканная аккуратными зубами цвета стали.

Да, это была самая настоящая Ksenomorphus vulgaris, кикимора обыкновенная, напротив гравюр с которой во всех учебниках практической монстролгии вот уже лет двадцать их авторы чванливо писали: «исчезнувший вид (уничтожена)». Но пораженно охать не было времени. Нужно было спасаться.

Следователь выставил вперед руки и жахнул в сторону твари струей тугого пламени. Он мог бы, конечно, долбануть кикимору кинетиком, но это было опасно: кровь кикиморы, попади она на него или на его спутников, мгновенно проела бы плоть до костей.

Кикимора заскрежетала и отскочила. Огонь ей явно не понравился, хотя и не причинил видимого вреда. Тварь на секунду задумалась, а потом развернулась к Сальдо, который, тем временем, пытался спрятаться за низкой кочкой, прикрываясь сверху рюкзаком.

А вот Гастон, к его чести, уже пришел в себя. Причем настолько, что успел поднять ружье, взвести курки и выстрелить в кикимору оглушительным дуплетом.

Но он допустил ошибку. Кикимора стояла к нему боком, и администратор вполне мог бы засадить ей две стальные пули прямо в незащищенный бок, чуть ниже передней лапы. Но Гастон, разумеется, целился в голову (к тому же голова у кикиморы была огромной, и промахнуться было сложно).

Обе пули вошли в основание глянцевого «молота» кикиморьей башки пробив пару приличных дыр, из которых тут же хлынула зеленоватая жижа, прожигающая в жухлой траве черные дымящиеся борозды.

Кикимора не выглядела особо расстроенной или потерявшей мобильность. Однако выстрелы отвлекли ее от алхимика. Тварь резко повернулась к Гастону и оскалилась. Из ее пасти выдвинулась вторая, малая пасть, так называемая «поршневая челюсть» способная одним ударом пробить навылет быка.

Дальше все происходило очень-очень быстро.

Кикимора присела и взмахнула хвостом. Гастона спасло лишь то, что он, перезаряжая ружье, сделал пару шагов назад — хвост-лезвие прошелестел буквально у самого носа администратора.

Гастон же, судя по всему, даже не понял, что только что чуть не остался без половины головы. Он втолкнул патроны в стволы, со щелчком закрыл ружье… но взвести курки во второй раз ему уже не дали.

Тварь прыгнула и ударила администратора головой. Воздух с глухим ухающим звуком вылетел из легких Гастона и он, дрыгая ногами, улетел в болото, где и скрылся под водой с громким плеском.

Но следователь тоже не терял временем зря. К этому времени он уже закончил заклятье: не особо сложный телекинетик (Фигаро понимал, что в случае с кикиморой у него есть, в лучшем случае, несколько секунд, поэтому не разменивался на сложное колдовство), которым он поднял чудовище в воздух, а затем со страшной силой швырнул кикимору в ствол сосны.

Верещащую тварь буквально сломало об сосну; ее тощее тело в прямом смысле слова сложилось пополам со страшным хитиновым хрустом. Дерево тоже не выдержало столкновения и рухнуло в болото, едва не треснув по голове показавшегося над водой Гастона.

«Готова», подумал следователь.

Но кикимора, похоже, думала иначе.

Скрежеща и плюясь кислотой, тварь схватила себя передними лапами за бедро и резким рывком разогнула свое тело из черной подковы обратно к первоначальному виду. Человек или зверь на ее месте немедленно умерли бы от болевого шока, или, по меньше мере, остались бы парализованы до пояса, но кикиморе эта процедура, похоже, не особо-то и повредила. Да, тварь явно стала менее подвижной, но даже теперь она была гораздо быстрее любого человека.

И уж точно быстрее следователя, к которому кикимора и рванула.

И вот тут Фигаро растерялся. Он не готовил запасного заклятья; он просто никак не ожидал, что тварь выживет после такого удара. Следователь опять попробовал защититься базовым щитом, но кикимора поднатужилась и пробила его. А потом второй и третий.

Между ее лоснящейся башкой и Фигаро оставались какие-то дюймы. И следователь понял, что еще пара секунд и ему крышка.

«Интересно, кольцо Артура меня восстановит, если кикимора разорвет меня на кусочки?», пронеслось у него в голове… а в следующую секунду кикимора взорвалась.

Вернее, Фигаро так показалось: тварь внезапно окуталась шлейфом жидкого пламени — нестерпимо горячего и липкого; огонь в буквальном смысле приклеивался к коже кикиморы, тонкими ручейками распространяясь по ее телу. Кикимора завизжала, отпрыгнула в сторону, и взору пораженного следователя предстал Сальдо.

Алхимик стоял у своего развороченного рюкзака, сжимая в каждой руке по маленькому стеклянному флакончику. И эти флакончики Сальдо метал в кикимору прямо-таки с убийственной меткостью. Когда такой флакончик разбивался о тварь, из него извергалась новая порция жидкого пламени. И этот огонь был не чета колдовскому огню, которым пыхал в кикимору Фигаро; алхимическое пламя Сальдо буквально пожирало тварь. Ее хитин на глазах серел, белел, и начинал отваливаться крупными ломкими хлопьями.

И вот тогда кикимора решила, что с нее достаточно.

Прыжок — черноту ночного неба вспорол длинный пылающий метеор гибкого тела — плеск воды, шипение, отвратительная вонь горелого хитина. И тишина.

— О-о-ох, помогите, кто-нибудь!.. Ух! Больно-то как!.. Скотина, глиста болотная…

…Гастона, наконец, вытащили из воды. Выглядел старший администратор жалко, у него появилась новая шевелюра из мерзко пахнущей тины и большая прошлепина на куртке.

— Ничего, — успокаивал Гастона Фигаро, зато представьте: у вас есть куртка в которой дыру проделала настоящая кикимора! Да ваши друзья-знакомые от зависти умрут!

— Ну, если так посмотреть… — к администратору явно вернулось хорошее настроение. — Тогда ладно. Но почему ж болит так-то?

Сальдо тут же заставил Гастона снять верхнюю одежду и провел беглый медицинский осмотр. Грудь администратора превратилась в один сплошной синяк, пара ребер были сломаны, но, учитывая, что все это было следствием столкновения с кикиморой, можно было сказать, что Гастон отделался легким испугом. Алхимик тут же принялся вливать в Гастона резко пахнущие микстуры («…не кривитесь, не кривитесь! До утра будете как новенький. Но с ребрами в ближайшие недели аккуратно…»). Гастон вздыхал, морщился, но пил. Фигаро в это время, зарядив оба ружья, караулил на берегу, раздув осветительное заклятье до размеров маленького Солнца. Но кикимора явно не думала возвращаться; после такой передряги тварь, скорее всего, набьет брюхо жабами и водяными крысами, после чего заползет к себе в нору — регенерировать.

Следователь выругался, помянув про себя Артура-Зигфрида Медичи, или же просто Мерлина Первого, его «наперстного друга», оставившего его, Фигаро, в столь неподходящий момент. Уж старик Артур уделал бы кикимору мизинцем левой ноги, в этом сомнений не было. Хотя, с другой стороны, Артур — пусть и косвенно — только что едва не стал причиной скоропостижной кончины Фигаро, поскольку именно возглавляемый старым колдуном Квадриптих и завез сюда кикимор.

«Они не местные, Фигаро, — вспомнил следователь слова Артура, — мы привезли их… из другого места. Идиотский эксперимент, и его автор — перед вами. Единственное что могу сказать в свое оправдание — больше мы подобной хренью не страдали».

— Ладно, — следователь медленно опустил курки, — я спать. За полночь уже.

— Минутку, Фигаро, что значит — спать?! — у Гастона глаза полезли на лоб. — А охрана? А сторожить кто будет? Мы посреди болота в котором водится черт-те что!

— Вон Сальдо пусть сторожит, — зевнул следователь. — Как показала практика, он в одиночку может ухайдокать хоть черта лысого. А я колдун, мне энергию восстанавливать надо… Кстати, к слову о восстановлении энергии: что у нас есть пожрать?…

Утром жизнь честной компании наладилась словно по волшебству.

Внезапно оказалось, что тропинка, казавшаяся вчера безнадежно потерянной, всего в двух шагах от островка, где Фигаро сотоварищи провели беспокойную ночь (следователя таки подняли под утро, заставив отдежурить свои честные два часа). И чем дальше, тем шире становилась тропа, тем реже лес вокруг, да и само болото, похоже, сходило на нет.

Компас перестал сходить с ума и выяснилось, что путешественники вообще не сбились с пути; было вообще непонятно, как они умудрились заблудиться буквально в трех соснах. Гастон весело насвистывал, вышагивая впереди (после кикиморы он, похоже, перестал бояться чего-бы то ни было в принципе), за ним гордо шагал Сальдо, громко сетовавший что, вот, не удалось ему прикончить кикимору, а оставалось-то всего… И только Фигаро хмурился, постоянно отставал и спотыкался о кочки, уткнувшись носом в «мерило».

— Фигаро, — Сальдо, похоже, окончательно потерявший страх, — ехидно хихикал, — что такое? Что случилось? Рядом Демон-Сублиматор? Дикая Гидра? Чего вы влипли в это «мерило»? На нем же по нулям.

— Вот именно, — проворчал следователь, яростно тряся несчастный прибор, — именно что по нулям.

— Вас это беспокоит?

— Признаться, да. Зато я, кажется, понял, как замок Шератон так долго простоял нетронутым. Он окружен отворотным заклятьем, скорее всего, блокиратором Мебиуса-Клейна. Не то чтобы очень сложное колдовство, но крайне надежное. Если не знаешь, что тут рядом замок, то можно блуждать до бесконечности.

— Но вы-то заклятье сняли?

— А вот ни хрена подобного, господин алхимик. Чтобы такое заклятье, как вы выражаетесь, «снять», нужно быть Мерлином. Не-е-е-е-ет, колдовство временно выключили для того чтобы впустить нас. Кто бы ни сидел в замке, он знает, что мы идем. А мы о нем знаем… да ни черта не знаем. Кроме того, что у колдуна из Шератона ручной стриш… Кстати, господа, мы, кажется, пришли. Лес закончился.

— …Фигаро, дайте и мне! Вы к этой подзорной трубе прилипли как муха к меду!

— Свою носить надо… Держите, Гастон… Итак, что вы видите?

— Река. Высокий скалистый холм, поросший лесом. На холме — замок, частично встроенный в скалу… надежно так, кстати, выглядит. Часть восточного крыла и башни разрушены, похоже, взрывом, но следов пожара нет.

— От себя добавлю: взрыв произошел внутри строения. Где-то в основании башни.

— А откуда вы… А, да, точно, вы же были артиллеристом… Так… Вижу стену — неповрежденную — внутренний двор, фонтаны…а это, по-моему, сад. А вон там останавливались торговые караваны — вижу остатки складских помещений… да, вон и тельфер и лебедки.

— Что-то еще?

— Ну… Не выглядит это все особо зловеще. Замок и замок — я и побольше замки видал. В книгах не так бы это описывали. Было бы что-то типа: «…над высокими и мрачными шпилями, черными как печная сажа, со скорбным граем кружила стая ворон…»

— Ого! Да у вас литературный слог!

— Да?.. Ну, спасибо… Только, по-моему, это пример низкопробной шаблонной литературы.

— Хорошо, что вы это понимаете… Я бы, кстати, от себя добавил, что не похоже, чтобы замок после взрыва кто-то пытался отстроить. Все вокруг выглядит предельно заброшенным, и я в душе не разумею, как тут можно жить.

— Ворота открыты.

— Вы это видите с такого расстояния, Сальдо? Ничего себе у вас зрение…

— Предлагаете зайти туда через главные ворота?

— Нет, вы, без сомнения, можете залезть по стене. Мы вас подождем. Но я лично предпочитаю более очевидные пути.

— А если на нас нападут?

— Отобьёмся! Сколько у нас шпаг?!..

— У нас два ружья. Это круче. Так что, господа, вперед, на штурм темной цитадели!

— Ура-а-а-а-а-а!..

…Ворота замка Шератон являли собой великолепный образчик кузнечного мастерства: кованая решетка с вензелями и медными виноградными листьями, покрытыми благородной патиной радовала глаз. На колоне слева, оседлав каменный шар, сидел бронзовый ворон, держащий в клюве скрутившуюся в кольца змею; колону справа увенчивал шпиль, на котором восседала бронзовая сова. И гербы: щит с вороном и змеей, увенчанный маленькой червлёной коронкой — знак аристократа приближенного к Квадриптиху, и — а вот это интересно, отметил про себя Фигаро — так называемый «серый герб» — круглый щит с лазоревой совой.

«Жена барона стала аристократкой только после свадьбы, — подумал следователь. — Барон, похоже, был в опале у Квадриптиха, и ему пришлось купить ей «серый титул». Они даже не смогли объединить гербы».

Каменные плиты подъездной дороги поросли травой, пучки которой победоносно пробивались там и сям из-под серых гранитных квадратов. Деревья в замковом саду давно умерли; остовы старых кленов и вишен почернели и скукожились. А вот из фонтана все еще сочились, слабо пульсируя, струи воды. Скульптура в фонтане была простой и безыскусной: каменное сердце на гранитном постаменте, из основания которого и текла вода. Раньше струи воды, похоже, били вверх, окружая сердце водяным вихрем, но сейчас трубы прохудились, и казалось, что скульптура плачет, готовясь вот-вот развалиться.

— Вон главный вход, — Гастон махнул рукой, — и он, похоже, тоже открыт. То ли нас ждут, то ли…

Договорить он не успел.

Дальнейшие события заняли считанные секунды.

Порыв ледяного ветра, черных вихрь. Изморозь упавшая на пожухлую траву.

Фигаро даже не успел поднять руки в Открывающем жесте — невидимые путы схватили его, сжали, рванули вверх, отрывая от земли. Раз! — и рот следователя оказался заткнут невидимым кляпом. Два! — и руки Фигаро плотно притянуты к телу. Три! — и между следователем и внешним эфиром появился невидимый, но хорошо ощутимый экран, гасящий эфирные искажения.

Менее чем за три секунды стриш лишил Фигаро возможности двигаться, говорить и колдовать. Таких быстрых поражений в схватках с Другими следователь, если честно, припомнить не мог; стриш был явно хорошо натаскан и отлично знал, что делать. Где-то правее мычал Гастон, которого, похоже, спеленали таким же способом. А вот Сальдо оставили возможность говорить (похоже, стриш сразу признал в нем не-колдуна) и теперь алхимик изрыгал ужасающие проклятия.

— Фигаро! Вы же колдун! Заколдуйте эту штуку! Быстрее!

— М-м-м-м-м!

— Гастон! Помогите этому мычащему идиоту!

— М-м-м-м-м!

— И ты, Брут! О горе на мои седины!

…и тут незримая, но невероятно мощная сила рванула всю честную компанию куда-то вверх, и все исчезло в туче черной, пахнущей могилой пыли.

…Толстые восковые свечи в канделябрах плакали воском на дорогую белую скатерть; их огоньки таинственно мерцали, пламя дрожало на сквозняках, блуждающих по древним залам. Фигаро, любуясь переливами огня на серебре бокала, отхлебнул вина, покатал тяжелую ароматную жидкость на языке и, проглотив, причмокивая, сказал:

— Великолепное вино. Одно из лучших, что я когда-либо пил.

— Угощайтесь, господа, угощайтесь! — Барон Оберн захохотал, и взмахнул рукой. — Надеюсь, вы примете мое гостеприимство как компенсацию за тот способ, которым вас сюда доставили… Ашииз, еще вина!

Черная туча прошелестела над столом, забирая пустой кувшин, и оставляя на его месте полный. Следователь вздрогнул.

— К нему вообще можно привыкнуть?.. Бр-р-р-р, ну и аура… А признайтесь, барон, это ведь вы научили своего питомца скручивать колдунов в бараний рог. Так быстро меня еще ни один Другой не уделывал.

— Ахахахаха, ну да, ну да. — Барон плеснул себе вина, затянулся толстой сигарой и кивнул в угол где, ожидая приказов, клубилась черная туча. — Ашииз — один из моих первых экспериментов, и, пожалуй, самый удачный. А главное — крайне сообразительный и неприхотливый слуга. Но, увы, далеко не всесильный. Двух-трех колдунов он одолеет легко, а вот дальше… Свободно работает с четырьмя, максимум, с пятью объектами.

— Ага… А почему вы не послали его за нами прямо в деревню? Зачем мы лезли через болото, бились лбами о ваше отворотное заклятье?

— Спасибо, конечно, что считаете меня кем-то вроде старика Мерлина, — барон усмехнулся в усы, — но я, к сожалению, всего лишь барон Оберн из Обернов Северной Марки. Я почувствовал, как вы ломились через мое защитное заклятье, и вовремя снял его, но это все, чем я мог вам помочь… Однако! Я, если честно, не ожидал такой удачи: дипломированный колдун, алхимик и студент Академии! Вот это улов! — Барон опять захохотал, и его хохот, басовитым эхом отражаясь от каменных стен, рассыпался по всему замку.

— Рады, что мы оправдали ваши ожидания, господин барон. — Гастон дипломатично склонил голову и опять взялся за вилку. — Рябчики очень хороши, да и кролик тоже.

— Спасибо, — барон хмыкнул, — уж чем богаты… Вина у меня полный погреб, а вот с дичью напряженка. Ее ловит Ашииз в здешних лесах, он же и готовит.

— Вы научили стриша готовке?! — Фигаро едва не подавился рябчиком. — Святый Эфир, теперь я видел все!

— Он очень, очень способный парень. — Барон хохотнул. — Я мог бы даже заставить его отстроить разрушенную часть замка, но мне она, если честно, без надобности. Вот если бы вернуть погибшее при взрыве оборудование…

— А девушка?…

— Летняя Королева? Эта, как ее… Искра, кажется? Она в порядке. Накормлена, напоена, сидит в Северной башне. Меряет платья и украшения моей покойной жены. Могу хоть завтра отправить ее обратно в деревню — пусть себе выходит замуж.

— Но зачем она вообще вам сдалась?

— Радиус проявления. — Барон вздохнул и почесал свой огромный нос с горбинкой. — Дальше мой Ашииз — уже просто черное облачко. Это был акт отчаяния, господин следователь… как вы говорите? ДДД? Департамент..?

— Других Дел, все верно. Нам и ста лет еще нет, неудивительно, что вы не в курсе.

— Хорошая служба, хорошая. Одобряю! А то Инквизиция — во всяком случае, такой я ее помню — сборище агрессиных параноиков, упивающихся вседозволенностью.

— Ну, сейчас они несколько поутихли… Нет, все же, замечательное вино!

…Вечерний свет лился через витражи высоких узких окон, и следователю казалось, что все вокруг озарено тусклой призрачной радугой. Это было очень красиво, несмотря на то, что главная зала носила на себе признаки явного и давнего запустенья: высокий потолок почернел от копоти, камин являл собой сплошной водопад свечного воска, а на полу лежал такой толстый слой пыли, что на нем можно было рисовать.

— Ладно, господин барон. — Фигаро плеснул себе еще вина, оторвал у рябчика ножку и поудобнее устроился в высоком кресле с мягкой спинкой. — Думаю, пора переходить к делу. Я уверен, что вы — именно тот самый барон Оберн, который построил этот замок и о котором окрестные жители слагают легенды. Я понятия не имею, как вы дожили до сегодняшнего дня, однако невооруженным глазом можно заметить, что вы — не вполне человек. Вы не ходите, а левитируете, подобно призраку, но при этом призраком явно не являетесь. Тем не менее, ваша телесность отличается от нашей: ваше тело окружает видимое простым глазом свечение. К тому же я чувствую от вас такой эфирный напор, словно стою в метре от, как минимум, Нелинейной Гидры. Так кто вы? Другой? Какой-то особый вид призрака?

— Я могу дополнить ваши наблюдения. — Барон покрутил ус. — Я чувствую боль, запахи и вкус. Я пью вино, как видите, и оно действует на меня так же, как и на вас. Я могу есть, но не нуждаюсь в этом, а вот сон мне необходим.

Он вздохнул.

— Думаю, пришла пора объясниться. Садитесь поудобнее, наливайте вина и слушайте — история будет долгой.

— Ничего, — Фигаро кивнул, — я люблю истории.

— Очень хорошо… Как вы уже, наверно, знаете, меня зовут Виземир Оберн. Мой род очень, очень древний — Оберны участвовали еще в войнах между Востоком и Западом. Когда началась большая буча вокруг Старой церкви и Белой Башни, мой отец, Владимир Штерн, очень вовремя принял позицию старика Мерлина, за что был жалован землями, титулами и кучей всяких бумажек, сделавших его торговые операции крайне прибыльным делом. Я, понятное дело, все это унаследовал. Но когда Квадриптих стал закручивать гайки, выстраивая вертикаль власти из колдунов и, фактически, лишая аристократию ее влияния, вчерашние союзники Мерлина сотоварищи, знамо дело, возмутились. Было восстание — вы наверняка знаете об этом. Полетели головы, но ваш покорный слуга активного участия в попытке переворота не принимал. Мне оставили титул, сбережения, кое-какие земли и настойчиво попросили исчезнуть с горизонта — во избежание.

— Вы, очевидно, очень расстроились?

— Верите, господин Гастон — ни в малейшей степени. Для меня это стало поводом, наконец, отойти от дел, и заняться любимым делом.

— И каким же?

— Не поверите — алхимией. У меня с младых ногтей была идея-фикс: найти эликсир бессмертия.

— Однако… — Сальдо навострил уши. — Алхимия может значительно продлить жизнь, это правда. Но бессмертие… Вы чего-нибудь добились?

— Ну, определенных успехов в области геронтологической алхимии я достиг. У меня получилось существенно улучшить некоторые из уже существующих декоктов продляющих жизнь и разработать несколько своих. Но, в конечном счете, я понял, что алхимически старение можно лишь замедлить. Точнее, можно вернуть себе некое подобие молодости, но на его поддержание в дальнейшем требуется все больше и больше высокоактивных препаратов. Это, фактически, превращение себя в сочащуюся декоктами мумию. Тем не менее, мои открытия давали мне время. Алхимия не оправдала себя, и я решил вернуться к тому, с чего начинал — к классической школе колдовства.

— Логичное решение.

— Да, но тут возникла определенная заминка: у меня не хватало специальных знаний. Пришлось учиться по книгам, самостоятельно. И через несколько лет я понял, что моя лаборатория в доме на холме не покрывает моих потребностей.

— И вот тогда вы решили построить замок Шератон.

— Именно. Пока замок строился, я полностью погрузился в изучение книг… Знали бы вы как мне приходилось изворачиваться для того чтобы доставать некоторые редкие фолианты! В столице у меня была целая агентурная сеть — очень щедро оплачиваемая. Я набивал себя информацией, проводил опыты, заблаговременно заказывал оборудование, и, честно вам скажу, даже не заметил, как замок был построен.

— А местные?

— Ахахахаха, вы даже не представляете, что обо мне рассказывали в окрестных селениях! Что я вампир, демон, черный колдун, крадущий девственниц для своих черных ритуалов, упырь и сын упыря… Девственниц, я, впрочем, затаскивал на сеновалы частенько, пха-ха-ха-ха! Но стоило изловить в корчме любителей потрепать языком и набить им морды, как моя репутация тут же восстанавливалась… Короче говоря, я перебрался в замок и принялся обустраивать новую лабораторию. И, знаете, дело пошло поживее. Я по натуре практик, и понимаю, как и что работает только тогда, когда сам попробую это сделать.

Барон налили себе вина, скептически посмотрел на погасшую сигару, и она тут же сама собой вспыхнула.

— Первый прорыв случился, когда мне удалось получить кое-какие секретные документы из столичного архива Башни. Не спрашивайте, как у меня это получилось; я заплатил столько, что, наверное, смог бы построить еще один замок… Так вот: в документах я наткнулся на описание ритуала Мортис Сиренити…

— Простите, барон, но вы не похожи на Легкого вампира.

— Да, да, все верно. Мне не понравились описываемые в бумагах результаты этого опыта. Но я понял одну штуку: чужую жизненную силу можно извлечь и использовать по своему усмотрению.

— И вы…

— Я начал с животных. Куры, кролики… Очень быстро понял, что они не годятся. И вот тогда я подумал, что пришла пора заняться бандитами, орудующих в этих лесах. Вот их хватало надолго.

— У вас стало получаться?

— Эм-м-м-м… Нет, если честно. Я понял, в каком направлении мне двигаться, но ударился лбом об очередную преграду: квазиматематика. Вот с ней у меня были проблемы: ну не влезают мне в голову все эти формулы, графики, эфирные константы… Я был в полном отчаянии, если честно. Попытался взять всю эту математическую кухню с наскока — не вышло. Но я не отчаивался. Я понимал, что если я не разбираюсь в квазиматематике, то это не значит, что никто на свете в ней не разбирается. В Столицу мне взъезд был заказан, поэтому я поехал в Черноводье — там как раз шла большая стройка, и колдунов из Столицы было пруд пруди. Там я и познакомился с моей Джозефиной. Она была экспертом по межпространственным перемещениям, и в квазиматематике разбиралась как никто другой. Наши отношения поначалу носили чисто официальный характер, но все больше склонялись в сторону романтики… Короче, в какой-то момент я понял, что у меня достаточно данных для реализации своего проекта, но на эксперименты просто не оставалось времени.

И тут судьба сделала мне подарок: Джозефина уезжала в Столицу на полугодовую конференцию. Она знала, что мне запрещено там появляться, поэтому попросила меня ее дождаться.

Разумеется, я был готов ее ждать хоть до посинения. Но у меня также появлялось время для работы и заключительных опытов. Я рванул в Шератон, и сразу же занялся поиском… хм… материала для исследований.

— Банда Валенце Кровавого?

— О, так эту историю до сих пор рассказывают? Горжусь, горжусь!.. Я вышел на ублюдка через своих подставных и предложил ему кучу денег за уничтожение торговых караванов — якобы моих конкурентов. Он проглотил наживку без единого сомнения. Мне даже стало как-то обидно: неужели моя репутация в этих краях была настолько мрачной?.. В общем, я пригласил его и его банду к себе в замок отпраздновать сделку. Пообещал бандитам море вина и толпу девочек. А когда они явились, просто активировал стазис-ловушку. Теперь у меня была начинка для моего аппарата…

— А что, простите, этот ваш аппарат делал? Что это вообще такое?

— Куча зеркал, пирамидок-концентраторов и квазиматематики. Он создавал как бы зону пониженного эфирного давления в реципиенте — в данном случае, во мне — и вышибал из донора его жизненную силу. Главной частью прибора был, как я его называл, «витал-резонатор»: он… как бы так сказать… придавал извлеченному «виталису» определенный заряд, после чего жизненная сила сама устремлялась в тело получателя. Эта часть прибора — моя гордость; я создал ее сам, без помощи Джозефины. Я забирал жизнь у донора, но при этом не становился Легким вампиром! Каково?! Уверен, за мое изобретение многие в Квадриптихе отдали бы правую руку!

— Думаю, что ваше открытие бесценно и сейчас, барон. — Фигаро задумчиво покачал головой. — Вы совершили прорыв сделавший бы честь корифеям Других наук.

— Спасибо, любезный. Но, — барон яростно потер лоб, — внезапно после успешного эксперимента я начал задавать себе вопросы морального характера. Возраст, наверное. Возраст и влюбленность… Я рассуждал так: а что если мой аппарат попадет в руки кого-нибудь из Квадриптиха? Устройство могло «накачивать» чужой жизненностью только колдунов — но что с того? Я уже был свидетелем того, как кучка старичья из Белой Башни подмяла под себя половину мира. Что дальше? Сделать их еще более могущественными? Бессмертные колдуны и те, кому придется умирать ради их бессмертия?.. Я думал днями, неделями. Ходил чернее тучи до тех пор, пока не вернулась моя Джозефина. Тогда я уехал из Шератона, оставив замок под охраной Ашииза и кучи заклятий, купил домик в Черноводье, а еще через полгода мы с Джозефиной поженились и вернулись в Шератон. Потом было наше кругосветное путешествие… Ах, какое было время господа! Какое время! Я и думать забыл о своем аппарате, забросил науку, начал, смешно сказать, пописывать мемуары, разные забавные истории… Это были хорошие годы.

— А потом ваша жена заболела.

— Заболела? Ну что вы. Точнее, вы правы, но эта болезнь называется «возраст». Джо категорически отказывалась принимать продлевающие жизнь декокты — она плохо переносила алхимические тоники. Говорила, что отмеренное время нужно прожить честно и счастливо. А потом, одним ужасным утром, я проснулся, а она… Сердце.

И вот тогда я, признаться, вышел из себя. Помутнение рассудка. Я рвал, крушил и метал, перебил кучу посуды, выгнал всех слуг, постоянно пил. И, естественно, вспомнил, в конце концов, о своей машине. У меня в подвале в стазис-заклятьях лежали двенадцать разбойников. И я подумал, что этого должно хватить, чтобы вернуть Джо жизнь.

— Вы… собирались воскресить ее?

— Я рассуждал так: если в мертвое тело влить новую жизненную силу, то она восстанет из мёртвых, но не как нежить, а как живой человек. У меня не было времени на опыты, было лишь отчаянное желание вернуть супругу. Я отнес ее тело в лабораторию, засунул разбойников в извлекающий фокус, произнес нужные заклятья и запустил аппарат.

— И тогда…

— Нет, Фигаро, нет, — барон печально покачал головой. — Живая сила не входит в мертвое тело. Оно, увы, мертво насовсем. Но всей этой энергии нужно было куда-то деваться. И она вошла в меня.

— Вся? Сразу?

— Вся и сразу, да. Был страшный взрыв. Лабораторию разнесло к чертям, всю округу накрыло мощнейшей эфирной аномалией. Все мои приборы, записи — все превратилось в пыль.

— Но как вы выжили?!

— Утром я очнулся среди руин. На мне не было ни единой царапины — вообще. Но и человеком я быть перестал.

— То есть ваше теперешнее состояние…

— …прямое следствие того необдуманного опыта. Именно поэтому я и послал Ашииза за колдуном. Я просто не вижу другого выхода.

— Кхм… — Фигаро прочистил горло, — я, конечно, могу вас понять, господин барон. Но, боюсь, вы не вполне… эм-м-м… адекватно расцениваете уровень моей… мнэ-э-э…. компетенции. Думаю, для того, чтобы вывести вас из текущего… гм… состояния нужен эксперт уровня Мерлина. Я же, извиняюсь, просто средней руки следователь ДДД, и образование получил… скажем так: поверхностное.

— Фигаро, за кого вы меня принимаете?! — Барон захохотал так, что с потолка посыпалась сажа. — Я примерно представляю себе уровень вашей компетенции. И уж конечно не собираюсь требовать от вас превратить меня обратно в человека. Все гораздо проще: я хочу, чтобы вы меня убили.

— …если мы его убьем..?

— …то стриш исчезнет, и тогда и мы, и девушка будем свободны.

— Фигаро, — Гастон, поеживаясь от холода, подбросил в камин еще одно сырое полено, — что-то мне подсказывает, что барон и так нас отпустит. Он не производит впечатление дурного человека. Да, конечно, он колдун, живущий в глуши и одно время ставил смертельные опыты на людях, но кто из нас без греха?

— Постоянно забываю, что вы еще и адвокат, — проворчал Фигаро, кутаясь в портьеру, которую до этого с превеликим трудом отодрал от карниза над окном. — Черт, как же тут сыро и холодно! И это в середине лета!

— Скорее, сыро. И воняет плесенью. Замок сильно обветшал за все эти годы.

Комната, которую барон выделил невольным гостям («…извиняюсь, господа, в замке никто не убирался лет этак двести, аха-ха-ха-ха!») была огромной, с высоченными потолками с которых свисали целые заросли пыльной паутины и жутко скрипучими полами, опасно проседающими под заплесневевшими коврами. В комнате был гигантский камин в котором заунывно завывал ветер, два монументальных шкафа (их по общему молчаливому согласию решили вообще не трогать), несколько столиков, куча канделябров — были даже канделябры из чистого золота — и монументальная, невероятных размеров кровать, на которой могли бы играть в крокет два пехотных взвода. Сальдо, попытавшийся присесть на нее, сейчас страдал от боли в заднице, куда получил лопнувшей ржавой пружиной.

Спать решили на полу в спальных мешках, но для начала нужно было протопить комнату — уж слишком сыро в ней было. Дрова в полуобвалившемся сарае нашлись, но лет им было, похоже, столько же, сколько барону, так что горели они вон из рук плохо (плесень на них — и та горела лучше). Поэтому следователем поддерживал заклятьем маленький огонек под дровами, а Гастон пихал в него щепу.

— Так, не могу больше на это смотреть, — Сальдо, наконец, отвлекся от пострадавшего зада и достал из поясной сумки бутылочку. — Отойдите в сторону — надоели!

Алхимик плеснул вещество в камин и дрова тут же вспыхнули, треснули, пыхнули, и загорелись — ровно и спокойно. Из камина пахнуло теплом, и все трое, зябко потирая руки, подсели поближе к огню.

— Ладно, — кашлянул Фигаро, — какие будут предложения?

— Предлагаю поставить палатки во дворе замка и спать там. — Сальдо трубно высморкался в платок. — А то моя сухотка разгуляется.

— Принимается. — Следователь кивнул. — Сегодня уже темно, а вот завтра так и сделаем. Тут, действительно, заболеть можно. Барону-то что — он бессмертный, а нам потом страдай.

— Кстати, — Гастон поднял палец, — мы что, действительно собираемся… ну, не знаю… помочь барону избавиться от его бессмертия?

— Это, Гастон, нетривиальная задача, которую, думается мне, можно решить разными способами. Вариант первый — действительно попытаться барона грохнуть. Мне этот вариант, если честно, не нравится, но, думаю, несколько опытов поставить можно. Ну, не знаю: потыкать, там, барона пикой.

— А второй вариант?

— Второй вариант — отговорить Оберна от самоубийства.

— Фигаро, барону черт-те сколько лет. Он безвылазно сидит в этом замке, потому как простой люд будет пытаться его прикончить, а, к примеру, в Академии его посадят в силовой куб и будут изучать. И если, упаси Святый Эфир, кто-то прознает, что барону известен способ обретения бессмертия…

— А если… ну, замаскировать его?

— Как? Завернуть в простынку и пусть живет как привидение на чердаке? А чем это будет принципиально отличаться от того, что есть сейчас?

— Кстати, вы видели, какая у барона библиотека? — Фигаро поцокал языком. — Лучший сборник трудов по метафизике, демонологии и некромантии, что я кода-либо видел. Там есть такие книги, за одно упоминание которого Оберн до гипотетического конца своих дней будет обретаться не в Академии, а в Центральном редуте Инквизиции. Там есть книги со штампами Большой библиотеки Квадриптиха; я даже представить не могу, сколько это добро может сейчас стоить.

— Так что нам делать? — Сальдо поерзал на месте. — Будут какие-то практические предложения?

— Раз, — Следователь принялся загибать пальцы, — нужно исследовать замок. Барон, конечно, говорит, что лаборатория взорвалась, но вдруг мы найдем что-нибудь, что поможет нам разобраться в случившемся здесь двести лет назад… Тебя, Сальдо, это тоже касается — барон занимался алхимией, вот и попробуй выяснить, какой именно.

— Вы думаете, барон что-то… недоговаривает?

— Все врут, — печально вздохнул следователь. — Все врут, куда ни плюнь. Я пока не понимаю, зачем Оберну говорить нам неправду, но свое личное расследование необходимо.

— И что мне искать?

— Что угодно. Все, что покажется подозрительным.

— В древнем замке, где живет бессметный колдун, столетиями ставивший запрещенные опыты?

— Кхм… Ну… Скажем так: все, что покажется интересным и стоящим рассмотрения… Два — вы, Гастон, попробуете разговорить барона. У меня странное, почти на грани интуиции, чувство, что Оберн недоговаривает о чем-то очень важном. Ну и три — нам обязательно нужно получить доступ в винные погреба.

— О, редкий случай, когда я с вами согласен, Фигаро! — Сальдо облизнулся. — Вино у барона шикарное!.. Однако у меня другой вопрос: что вы думаете по поводу ситуации с бароном как специалист-метафизик?

— В сотый раз говорю: я не специалист. Однако же да, давайте подумаем коллективно. Вот вы, Гастон — что скажете?

— Ну, — администратор покраснел и принялся тереть затылок, — я же только первокурсник… Что я могу сказать, так это то, что тело Оберна не похоже на так называемые псевдо-тела Других. Он живой человек, вот только эфир вокруг него крайне напряжен.

— Вот да, — Фигаро благодушно покивал головой, — тут вы правы. Барон — не Другой. Не та сигнатура ауры, имеют место эфирные искажения, да и жрет-пьет он не хуже меня. Хотя и утверждает, что может без этого и обойтись… Тут вот что странно: ну хорошо, допустим, «виталис», жизненная сила убиенных бароном разбойников действительно вошла в него и каким-то образом изменила. Но я впервые слышу о подобных трансформациях, если честно. Человеческое тело способно удержать лишь определенное количество «виталиса». Исключение — Легкие вампиры, но они, как бы, не люди.

— Может, дело в аппарате барона?

— Может быть, но тогда мы в тупике, поскольку аппарат приказал долго жить, и что-то мне подсказывает, что чертежами Оберн не поделится. Но вспомним то, что барон успел рассказать: его устройство выкачивало «виталис» у жертвы и закачивало в тело реципиента. Я что-то не помню, чтобы барон как-то менял структуру своей ауры при этой процедуре… Ладно, это нужно будет уточнить у него самого.

Следователь подбросил в камин еще одно полено, которое тут же принялось шипеть, плюясь влагой.

— Поймите вот что: проблема бессмертия не дает людям покоя ровно столько, сколько существует человечество. И в период расцвета метафизики к ней просто не могли не подключится колдуны. Был период в истории Квадриптиха — и довольно длительный — когда Белая Башня направляла на подобные исследования немалые средства. Потом, конечно, перестала, но отдельные богатые колдуны и по сей день корпят над задачей бесконечной жизни, или, хотя бы, ее максимально возможного продления. Слухами земля полнится, и время от времени то тут то там начинают говорить об очередном метафизике, одолевшем смерть. Не буду судить, насколько эти слухи правдивы, но я, собственно, о чем: взять чужую жизненность, чужой «виталис» и перекачать его в себя — очень простая и далеко не новая идея. Это пытались сделать очень и очень многие — всегда безуспешно. Потому-то и пришлось придумать «Мортис сиренити» — ритуал изменяет человеческое тело так, чтобы оно могло поглощать и хранить чужой «виталис».

— А если жизненную силу просто… ну, перекачать как есть?

— Ваше тело в этом случае либо перегреется и взорвется, либо — если вам повезет — само включит защитные механизмы и отвергнет «подарок». Ну и есть вариант, что «виталис» просто пройдет сквозь вас, почти не задержавшись. Вы почувствуете эйфорию, это немного омолодит вас, придаст сил — но и только.

— А если постоянно выкачивать из окружающих жизнь и гнать через себя?

— Ага, есть такие заклятья. За них — пожизненная каторга на Дальней Хляби.

…где-то в темноте за окнами раздался протяжный стон — казалось, звук издает сама земля. Стены замка ощутимо вздрогнули, и Фигаро всем телом ощутил странную пульсацию, рвущуюся откуда-то снизу, из некоей бездны. Гастон поежился.

— Опять. Уже дважды за день. Слушайте, а, может, лучше останемся в замке? Поставим палатку прямо в коридоре… Черт, да почему же здесь как холодно?

— Кстати, не самая худшая идея — насчет палатки в коридоре. Сдается мне, что вокруг замка-то лесная чудь в основном и кучкуется… Что, если честно, странно: я не чувствую здесь эфирных шрамов, оставленных опытами Оберна. Скорее, тут в воздухе витает… некое напряжение. Эфир замка скручивается в тугие вихри, и я понятия не имею, почему так. Впервые вижу подобное.

— Ладно, господа, — Гастон зевнул, — это был долгий день. Предлагаю перекусить — и на боковую… Да, и пусть завтра питомец барона поймает пару зайцев, а то жратва заканчивается.

…Проснувшись, Фигаро некоторое время лежал с открытыми глазами, пытаясь понять, что его разбудило.

Кажется, только что ему снился сон — яркий и сумбурный — где он ходил по странному каменному лабиринту, в центре которого находилось что-то очень большое и холодное, и никак не мог найти нужный поворот. Если бы он сумел попасть в центр, то все сразу встало бы на свои места, и… А вот что «и» следователь не помнил, а, может, просто такова была странная логика сновидения.

Рядом в спальных мешках мирно сопели Сальдо с Гастоном. Алхимик похрапывал, забавно присвистывая носом, а администратор…

— Фигаро! Вы это слышали?

— Гастон, вы почему не спите? — прошипел Фигаро, высвобождая из спальника руку. — Это вы меня разбудили?

И тут в коридоре за дверью раздался звук: заунывный вой, а затем — грохот, будто на пол упало что-то тяжелое. И сразу — шаги: шарк! Тумпс! Шлеп!

— Там кто-то есть, — прошептал Фигаро. — Ходит. Ночью.

— Разбудим Сальдо?

— На кой черт? Путь дрыхнет. Подайте мне мой саквояж… Спасибо. Так, ага, а вот и «мерило». Идем, прогуляемся. Узнаем, кто это тут буянит.

…В коридоре было светло: лунный свет лился в арки высоких окон, превращая интерьер в идеальную открытку для рекламы какого-нибудь готического романа. На стенах темнели мрачные пыльные гобелены: какие-то конные господа, бледные дамы с веерами, башни на холмах. Слой древней пыли на полу, и фестоны паутины органично дополняли картину, не хватало только дряхлого призрака, потрясающего цепями и стонущего: «О горе! Горе живым!»

Но стоило только Фигаро об этом подумать…

За углом, там, где коридор впереди поворачивал к главной лестнице, что-то тяжелое упало на пол и покатилось, а затем, разбиваясь о каменные стены, по замку прокатился уже знакомый следователю стон.

— Так, — Фигаро закатал рукава и сложил пальцы в «замок», разминая затекшие со сна мышцы, — а ну идем, найдем этого хулигана. Я этого гада сейчас…

Договорить он не успел; из-за угла в коридор вылетело нечто огромное и светящееся.

То, что в первую секунду показалось следователю огромным летающим чебуреком, а администратору — миниатюрным дирижаблем, при ближайшем рассмотрении оказалось флюоресцирующим куполом, похожим на тряпку или скатерть. «Тряпка» развевалась, тряслась и издавала те самые стонущие звуки, которые разбудили приятелей несколькими минутами раньше.

— Так, — Фигаро подошел к светящейся штуке поближе, — что тут у нас, Гастон? Ну-ка, вспоминайте. «Другие существа и базовые проявления Эфира». Буквально первые лекции.

— А, — Гастон махнул рукой, — это я и до Академии знал. Очень старый призрак, можно сказать, останки призрака. Лишенная ауры страха эктоплазматическая «тряпка», лишенная рассудка. Умеет элементарный телекинез, левитацию и… да и все, собственно. Грохните ее? Чтобы спать не мешала?

— Да не вопрос. — Фигаро сложил пальцы в Открывающий жест самого простого заклятья экто-деструктора, — барон нам еще спасибо скажет.

Но призрак не стал ждать, пока следователь засадит в него заклинание. С бульканьем и хохотом светящаяся «тряпка» пролетела мимо друзей, обдав их жаром, и зависла почти у самого потолка, завывая и хлопая лоскутами своего псевдо-тела.

— Ого! Ах ты ж зараза! — Фигаро лихо свистнул и выпустил в призрака заклятье, визуально похожее на маленькую светящуюся пулю. Но призрак резко дернул влево, и заклинание следователя разбилось о потолок.

— С-с-с-с-сук-к-к-кин кот! — Фигаро, стараясь не смотреть на привидение, которое хохоча барражировало под потолком у окна, аккуратно сплетал новый деструктор. — Вот тебе!

Хлоп! Звон стекла — следователь и администратор едва успели отскочить — окно, стоически выдержавшее сотни зимних бурь, не выдержало удара заклятья следователя и лопнуло. Призрак, воя и хохоча, заложил над горе-колдунами победный круг, и рванул прочь по коридору.

— Ловим! Хватаем скотину! — заорал Фигаро, бросаясь в погоню.

Но призрак, как оказалось, и не думал сбегать. Он сделал мертвую петлю, чиркнул по потолку, и на следователя с администратором посыпались пыль с паутиной.

— Гастон, — Фигаро яростно тер глаза, забитые мусором, — сделайте одолжение, пожалуйста — отвлеките эту сволочь. А я пока приготовлю ему подарочек…

— Отвлечь?! И как же это, интересно, образом?! — Гастон выпучил глаза.

— Да, блин, а я откуда знаю?! Импровизируйте!

Администратор секунду подумал, пожал плечами, и, внезапно, заорал как безумный. С воплями он ринулся по коридору прочь от призрака, закладывая странные пьяные зигзаги и размахивая руками как ветряная мельница.

Следователь, признаться, слегка обалдел. Призрак, судя по всему, тоже: он перестал вертеться и завис на одном месте, озадаченно потряхивая краями «простыни».

Гастон, тем временем, заметив, что его действия возымели эффект, принялся носиться на месте, высоко подпрыгивая. Но это длилось недолго: старый ковер собрался под ногами администратора в складку, и Гастон, вопя и матерясь, шлепнулся, зацепив стоявшую на небольшом постаменте вазу (которая, упав на пол, на удивление, не разбилась).

К счастью, Фигаро, наконец, закончил вплетать в заклятье блок самонаведения.

На этот раз призраку не удалось увернуться: заклинание, описав красивую дугу, догнало светящуюся тушу на развороте и со звоном врезалось в цель.

Но произошло вовсе не то, чего ожидал Фигаро.

Призрак и не подумал распадаться на свободный эфир и первоэлементы. Более того: заклятье-деструктор отрикошетило от светящейся «тряпки» и улетело куда-то в сторону, а привидение, трясясь и ухая от смеха, нырнуло вниз и пронеслось над Фигаро, задев волосы у него на макушке.

Следователь закатил глаза к потолку и вздохнул.

— Барон, — раздраженно произнес он, — вам больше нечем заняться? Что это за детские шалости?

— Прошу прощения, — барон Оберн со смехом стянул с себя покрывало, которое тут же перестало светиться — очевидно, это было простейшее заклятье люминесценции. — Но я слишком долго сидел безвылазно в этом чертовом замке. Самоизоляция плохо влияет на психику. Мне действительно скучно. Извините, что разбудил, но… может, вы хотите еще вина? Не откажусь от компании.

— Можно было просто постучать в дверь, — прошипел Гастон, потирая ушибленное колено. — А не весь этот цирк… Ладно, а что к вину? Дичь осталась?

— … кстати, а кто вообще заставляет вас торчать в замке? Ладно, в Столицу вы, понятно, не поедете. Но просто прогуляться? Всегда можно найти адекватных людей, спрятаться под личиной, в конце концов…

В этот раз они разместились в парковой беседке. Мирно светили «вечные» алхимические фонарики в разноцветные стекла которых бились ночные бабочки, шуршала в кустах мелкая живность, чернел вдали зубчатой колоннадой лес. Ветерок доносил откуда-то резкий, буквально удушливый аромат ночных фиалок; замок темнел загадочной древней громадой, царапающей звездное небо, но, в целом, в парке было вполне уютно. И гораздо теплее, чем в комнатах, отметил про себя следователь.

— Ха! — Барон махнул рукой, — вы думаете, я не пробовал? Но я не могу отойти от Шератона больше, чем на милю. Даже меньше.

— Что? Но почему?

— Не получается. — Барон развел руками. — В какой-то момент словно упираюсь в невидимую упругую стену. Вот и сижу здесь как шавка на привязи, прямо аж тошно.

Фигаро нахмурился и что-то быстро черкнул в своем блокнотике.

— Забавно… Ладно, сделаем замеры на месте, чего тут гадать. Но вы не думал, что вас… м-м-м-м..

— Прокляли? — Оберн криво усмехнулся. — Думал, конечно. И не раз. Даже о родовых проклятиях думал. Но, во-первых, в моем генеалогическом древе все чисто, а, во-вторых, проклятие можно локализовать и подвергнуть анализу — это ведь просто вид заклинания. Думаете, чем я тут занимался в свободное время? Поначалу вся эта ситуация казалась мне даже забавной. Я рассуждал так: времени у меня вагон, знания и какое-никакое оборудование тоже есть. Справлюсь. Но не тут-то было. Потому-то и послал за колдуном — одна голова хорошо…

К северу от замка в глубине леса что-то утробно взрыкнуло, и компания замерла в тишине, прислушиваясь, но звук не повторился.

— Всякой жути тут, конечно, хватает, — тихо произнес барон оглядываясь по сторонам. — Так что если думаете поставить палатку в парке — гоните эту мысль прочь. Химеры, кикиморы, Ночные Вдовушки, баньши — из тех, что постарше и поматерее — много сюда всякой дряни лезет. Иногда, когда совсем скучно становится, устраиваю на них ночные охоты — я вам еще трофеи покажу. У меня в комнате над камином висит башка кикиморы.

— Настоящей кикиморы?!?

— Самой настоящей ксеноморфус. Грохните меня — можете забирать. И все, что в сундуках в потайной каморке за второй винной бочкой — тоже ваше. Там золото, камушки, серебро в слитках… А, и эти… облигации Квадриптиха. Если они еще кому-то нужны.

— Облига… Квадри… — Гастон протяжно икнул. — А, простите, на какую сумму?

— Да тысяч на десять. Ерунда, — барон небрежно махнул рукой и занялся кувшином с вином, а Фигаро подумал, что сейчас облигации Белой Башни за подписью Мерлина потянули бы на миллион или около того. Это были сумасшедшие деньги; сейчас Оберн мог всю округу застроить замками.

— Но ваш замок — не эфирная аномалия.

— А! — Барон поднял палец, — вот тут вы, Фигаро, не правы. Точнее, не совсем правы: замок является источником спорадических эфирных аномалий, лишенных всякой системы. Это нечто вроде вспышек, импульсов, источник которых находится где-то глубоко под фундаментом. Иногда это легкий эфирный «шорох», иногда — настоящая буря, затрагивающая ткань реальности. Поэтому странностей здесь, в окрестностях, хватает.

— Может, источник в катакомбах под замком?

— Да нет под замком никаких катакомб, — барон устало вытер вспотевший лоб. — Есть винный погреб и, конечно, пара тайных тоннелей, на случай побега, но и только. Хотел бы я знать…

Бу-у-у-у-ум! Пульсация, которую почувствовало все тело, удар чего-то большого, мощного, словно где-то глубоко под землей огромный молот упал на наковальню. Огоньки фонариков дрогнули, на мгновение вспыхнули ярко-красным, и, мелко подрагивая на невидимом эфирном ветру, опять засветили ровно.

— Во, видели? — Барон отхлебнул вина и промокнул пухлые губы платком. — В последнее время все чаще. Черт его знает, что это такое. У меня одно время была теория, что «виталис» который я извлек из разбойников ушел куда-то внутрь горы, и открыл там нестабильный разрыв-аномалию. Но потом я понял, что это глупо, потому что если это так, то что тогда вошло в меня? Да и энергии на такой разрыв ушло бы куда больше… Впрочем, не знаю, я в этой области метафизики не силен.

…Выпили еще, и разговор постепенно перетек в другое русло:

— Да почему же «не уважал», Святый Эфир?! Я нормально относился к старику Мерлину, поверьте. Он был жестким, несгибаемым как арматурный прут, но всегда прощал идиотов… Правда, потом к чему-нибудь значимому их уже не допускал. И вертикаль власти он выстраивал так, чтобы ему приходилось делать минимум объяснений. Приказ — исполнение, все. Провалился по объективно причине — переделывай. Провалился потому что идиот — пошел вон. Мерлин любил не учитывать мнения людей, в которых не был заинтересован, потому-то аристократия и взбунтовалась. Но у старого колдуна оказалось достаточно сил, чтобы погнуть всех недовольных в бараний рог — может, если между нами, оно и к лучшему.

— Мерлин строил автократию одного бессменного лидера.

— Мерлин строил утопию. Автократия была лишь промежуточным этапом. И, заметьте: он победил в Большой войне и сумел нагнуть аристократию лишь потому, что у него была поддержка черни. Жизнь простого человека постоянно улучшалась, а вот тем, кто вчера на нем паразитировал приходилось несладко. Вот представьте себе: жил да был себе какой-нибудь граф Новоструйский. Ездил на охоту, жрал ананасы, пил вино по сто империалов за бутылку, а подкурившись гашишем пописывал стишки в беседке. И была у него фабрика, на которой работало две сотни человек, которые иногда мерли прямо в цеху с голодухи. Оторвало тебе станком руку — сам дурак, пшел вон. Иди на паперть, или сразу ползи на кладбище. И тут появляется какой-то там Мерлин: всем паспорта, муниципальные больницы, а не хотите ли поработать на Белую Башню? Вот вам рабочие места, бараки — зато не на земле спать, пенсии, жалованье в твердом империале, а за выслугу лет вот вам квартиры — даром что будка, зато своя, а вот еще больничные листы, да и лечить вас будут наши алхимики за наши деньги — и что в итоге? Половина народу с фабрики графа Новоструйского ушла, а те кто остался, собаки, требуют всяческих привилегий, а там кто-то вообще о профсоюзах заговорил! Князь только-только закончил микстуры глотать, отошел, понимаешь, от нервического расстройства, а тут из Белой Башни приказ хлоп на стол! Десять процентов годового дохода — в казну! И прибудет к вам на следующей неделе куратор-колдун, которого извольте обеспечивать, жалование ему платить исправно и все рекомендации того колдуна брать на карандашик. А на то, что вы, любезный, граф и предки ваши где-то там отличились, мне, Мерлину, плевать с вершины Белой Башни. Получите, распишитесь. И вот граф Новоструйский, обливаясь горючими слезами, переводит в наличное золото все, что только может, валит куда-нибудь в Лютецию и сидит там, в южных провинциях, пописывая мемуары. «Королевство, которое мы потеряли». Или, там, «Золотое поколение: растоптанные надежды».

— О, поверьте, я отлично понимаю, о чем вы.

— Ну вот. Мерлин методично строил утопию. Он хотел построить новый мир при помощи колдовства. Но старый мир этому отчаянно сопротивлялся… Эх, проживи старикашка еще хотя бы лет сто… А так — ушел, оставив великолепную базу и кучу отличных специалистов, которые, как оказалось, сами по себе способны только воровать. Хорошо хоть королевскую династию нам оставил — всех этих Фунтиков с Тузиками…

— Но вы же сами колдун.

— Да, да! Я был из «центристов» — принадлежал одновременно к старой аристократии и входил при этом в Малый совет Белой Башни. Как итог: меня не любили ни те, ни эти. Когда восстание провалилось, я умудрился выпросить у Мерлина аудиенцию. Попросил его меня помиловать и обещал не соваться в Столицу. Я ему такой: «Меня тошнит от политики». А Мерлин: «Меня тоже тошнит. Даже не тошнит — рвет уже. Ты, Оберн, слабак. Вали куда хочешь». И на этом все, весь разговор.

— Ну, с ума сойти можно! Вы лично видели самого Мерлина Первого!

— Да, господин Гастон, видел. И Моргану тоже.

— А Моргана… — Фигаро прочистил горло, — какая она была? Про нее даже в учебниках не так много…

— Первая Метресса? — Барон пожал плечами. — Повернутая на морали дамочка, которая в какой-то момент разочаровалась в тех, к кому эта мораль должна, по идее, применяться — в людях. Затворница, полностью отдавшая себя науке. Так что если вы в каком-нибудь учебнике читаете что-то типа «…при активном участии Морганы Благой», то читайте между строк: «…на некоей бумажке стояла подпись Морганы». И то не факт: за нее потом стал расписываться Мерлин.

— Она правда не была красавицей?

— Нет, не была. Но фигура у метрессы была — закачаешься. Кошек еще любила… А больше, если честно, и рассказать ничего о ней не могу.

…в паре шагов от беседки соткалась из воздуха серая тень, похожая на оленя. Лесной дух постоял, присматриваясь к компании, дернул головой и дымом улетел прочь, шелестя травой. Барон проводил его равнодушным взглядом, и отправил Ашииза за новым кувшином вина.

— … в этих лесах есть где разгуляться. И алхимику, и некроманту, и специалисту по Другим — настоящий нетронутый полигон. А, главное, — тишина и покой.

— Вот здесь не могу с вами не согласиться, барон.

…В лунном луче играли бесформенные полупрозрачные силуэты. Над лесом вдали проплывал странный красный туман. Все вокруг пульсировало колдовством; оно проникало сквозь кожу, играло с воображением: что это там во тьме — дерево или Другой зашел на огонек? Поди разбери…

— А почему вы хотите умереть, барон? Может, мы просто освободим вас? Уберем как-нибудь этот барьер, что держит вас в замке, придумаем что-нибудь с вашей внешностью… У меня в Академии есть знакомые самых широких взглядов, поверьте! Так они вас еще и преподавать пристроят, подтянете только метафизику за последнюю пару сотен лет.

— Эх, господин Фигаро… Спасибо, конечно, за предложение, но если бы вы знали, как я устал. Женщина, которую я любил давно умерла. Детьми мы не обзавелись. Я — артефакт ушедшей эпохи; в вашей современной реальности я буду как человек из каменного века. Да, да, я понимаю, что быстро наверстаю упущенное. Но вы вообще понимаете, что это такое: прожить двести лет? А пятьсот? Ты костенеешь. Все новое начинает казаться тебе либо глупым, либо пошлым, либо просто криво оформленным под новизну старьем. Ты становишься ворчлив, и перестаешь радоваться жизни. Пытаешься забыться в книгах, в науке, в воспоминаниях… Вот Мерлину бессмертие было к лицу; из старика энергия так и перла. Да и не было у него ни одного плана сроком исполнения меньше, чем на пару жизней. Бессмертие — это, прежде всего, совершенно особый характер. А не тогда, когда не знаешь, чем занять вечер выходного дня…

— Честно говоря, я не особо люблю убивать людей.

— А вы, для начала, попробуйте, а потом будете хвалиться. Думаете, меня так просто убить? Ха! Я вот испробовал все доступные методы, так что попробуйте меня удивить. Можете не стесняться в методах, только, прошу, без пыток и вот этого всего. Я это не люблю.

…ну-с, господа, первый день в замке барона подошел к концу. Давайте расскажем, кто и каких успехов добился, а потом подобьем предварительные итоги. Гастон?

— Ф-ф-ф-фух, Фигаро, дайте отдышаться! — Гастон дрожащей рукой поднял стакан с водой, одним махом осушил его и с шипением выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы. Администратор выглядел жутковато: на его куртке виднелись множественные прошлепины и странные пятна; от Гастона ощутимо разило гарью, а его сапоги были измазаны так, словно администратор недавно чистил свинарник.

— Я провел безумно увлекательный день, господа, — Гастон взлохматил волосы пятерней и помотал головой как собака, выбравшаяся из воды. — За сегодня я, — он принялся загибать пальцы, — застрелил барона из ружья, дважды отравил его, один раз повесил — эта процедура Оберну даже понравилась — убивал его заклятьем электрошока, заколол шпагой, потом стилетом, перерезал ему горло и пробовал утопить. Хотя после того, как барон полчаса болтался в петле, можно было понять, что это сработает.

— Барон, я так понимаю, не умер.

— Нет, и не подумал даже. Дышать ему, похоже, не надо, а раны Оберна затягиваются буквально на глазах, за считанные секунды. Его плоть превращается в нечто типа воска, и этот воск немедленно приобретает свою изначальную форму… Хотя электрошок барона на пару минут оглушил. Но это не показатель: такая молния убила бы и слона.

— Заба-а-а-авно… — Фигаро принялся что-то писать в блокноте, цокая языком. — Очень забавно. И странно… Ладно, Гастон, вы молодец. Хотя я бы еще попробовал кислоту.

— Барон отказался. Говорит, уже пробовал — больно, долго и без толку.

— Хорошо, поверим ему на слово… Сальдо?

— Значит, так, — алхимик был необычайно задумчив, и постоянно дергал себя за бороду, — сегодня в перерывах между садистскими действиями Гастона успел провести обследование физического состояния барона Оберна… Кстати, алхимическая лаборатория в замке сохранилась и до сих пор находится в прекрасном состоянии. Фигаро, вы даже не представляете, какой у барона эфирный микроскоп!

— Я даже не представляю, что это такое.

— Это микроскоп плюс колдовство: пирамидки-концентраторы и эфирно-волновые преобразователи. Разрешение у этого прибора, конечно, сумасшедшее… Но да, простите, я отвлекаюсь. Так вот: температура тела и рефлексы у барона самые обычные. Состав крови ничем не отличается от вашего; у него альфа-группа, фактор-плюс, если вам это о чем-то говорит.

— Не говорит, но продолжайте.

— Барон реагирует на базовые алхимические инвазии так же, как обычный человек. Ровно до тех пор, пока таковые не влияют на целостность его физической оболочки. Если ему дают яд, то тело начинает стремительно восстанавливаться — вот как Гастон говорил. Идем дальше: у барона на месте все кости и органы. Кроме одного — у него нет сердца.

— Что? — Фигаро чуть не подавился дымом трубки. — Вы имеете в виду…

— Я не подразумеваю моральные качества Оберна, а говорю по факту: у барона сердце отсутствует как орган. На его месте — стабильный эфирный вихрь, который, судя по всему, работает как некая замена сердечной мышце, во всяком случае, кровь у Оберна вполне себе циркулирует. И, предвосхищая ваш вопрос, я понятия не имею, следствием какой алхимической или метафизической операции может быть эта аномалия. Я все сказал.

Они сидели в той же самой беседке, где вчера ночью пьянствовали с бароном; теперь, при свете дня, стали видны великолепной работы мраморные скульптуры-колонны: девушки в туниках несущие на головах кувшины с высокими горлышками (кажется, такие назывались «лутрофорами»). Мрамор едва заметно флюоресцировал и казался живым; это был тот самый знаменитый мрамор из Дальней Хляби, который лет пятьсот назад называли «кость-камень» — перенасыщенный колдовством материал, веками сохраняющий цвет и прочность.

Погода испортилась, и по небу проносились быстрые серые тучи, готовые в любой момент пролиться дождем. Жара спала, воздух пах влагой и электричеством.

— Сегодня опять был исходящий импульс из-под замка. Не особо сильный, но был. — Фигаро со злости стукнул кулаком по коленке. — Черт, так хочется пробить в этой скале дырку, и посмотреть, что там, внизу, происходит! Чувствую, именно в этом все дело… Вот зуб даю…

Он вздохнул и продолжил уже спокойнее:

— Я сегодня полдня бродил по замку. Нашел много интересного, но пока не буду углубляться — рано, непонятно, мало информации.

— А во второй половине дня вы, стало быть, занимались чем-то полезным?

— Не паясничай, Сальдо. Представь себе, да. Я считал.

— Ворон?

— Нагрузки. Но ты ноль в квазиматематике, поэтому все равно ни хрена не поймешь. Я могу сказать одно: даже если бы барон вырвал «виталис» не у двенадцати разбойников, а у тысячи двухсот, это все равно не привело бы его в текущее состояние. Ну не может «виталис» в таком количестве аккумулировать в теле. Даже у Легких вампиров это работает иначе — я, кстати, нашел заметки из Белой Башни, о которых упоминал Оберн. То, что описывает барон, противоречит второму и третьему принципу Закона Бруне-Льюиса, и, стало быть, невозможно.

— Но зачем барону врать, если он хочет самоубиться?

— Во-о-о-о-о-от! Вот это как раз правильный вопрос. Мне пока в голову приходит два варианта: либо барон неверно понимает случившееся с ним, либо не знает настоящих его причин.

— Э-э-э-эм…

— Поясняю: барон мог провести описанную им процедуру и стать тем, кем он стал, но он вовсе не перекачанный виталисом человек, а… что-то другое. И, конечно, барон может не понимать некоторых особенностей работы его прибора.

— Но прибор взорвался.

— В том-то и дело, увы… Ладно, сегодня вечером попробую сделать полную эфирную развертку ауры барона.

— Разве это возможно без оборудования?

— Конечно. Вопрос лишь в точности и глубине анализа. Сделаю все, что в моих силах… А вообще я проголодался. Идем, посмотрим, что сегодня поймал Ашииз. Надеюсь, зайца.

Искра, дочь кузнеца, была действительно яркой персоной. Натуральная блондинка с тонкими чертами лица, которое не постеснялся бы разместить на своей обложке и лютецианский «Вог», она была страсть как хороша внешне, но в ее фигуре и поведении чувствовалась кровь отца: под тканью платья бугрились мышцы, а кулачок Искры, похоже, мог нокаутировать взрослого лося. В настоящий момент кузнецова дочь доедала заячью ножку, бросая в сторону барона настолько недвусмысленные взгляды, что Оберн краснел как рак, и постоянно теребил высокий воротничок сюртука.

К счастью, на помощь пришел Гастон: одно упоминание о Столице, и Искра тут же переключилась на администратора: ей были безумно интересны модные новинки и сплетни из жизни Мари Воронцовой — а правда, что она вышла замуж за самого короля? А какое у нее было свадебное платье? А сколько…

— Великолепно, барон, великолепно! — Фигаро промокнул губы белоснежной салфеткой. — Стриш-повар! Более того: стриш, который стирает и убирает в комнатах! Вот оно, вот оно — настоящее мирное использование некромантии и демонологии! Это потрясающе, это нужно печатать в «Колдовстве и жизни»!

— Ну, ну, полно вам, Фигаро… Кстати, вот, держите. Это ключи от кладовок и чердака. Ума не приложу, зачем вам сдались старые конторские книги и счета, ну да ладно. Только учтите, что большую часть этих бумаг давно съели крысы. В общем, развлекайтесь.

— Кстати, — следователь макнул в мед нежнейший пирожок, — у вас в западном крыле просто великолепная коллекция гобеленов. Это, если я не ошибаюсь, Жан Фуко? Ни с чем не спутаю это сочетание реализма и бытового шаржа.

— Да, — барон самодовольно кивнул, — это именно Фуко. Я заказал у него целую серию под общим названием «Строительство замка Шератон». Сегодня, как я понимаю, она будет стоить больших денег, с учетом того, что и тогда работы Фуко стоили немало.

— Вы абсолютно правы… Кстати, по окончанию работы маэстро, разумеется, вручил вам иллюстрированный каталог. Не помните, где он?

— Ага, вручил. Да не помню, если честно, — где-то валяется. Поищите в библиотеке. Хотя опять же, не понимаю, на кой ляд он вам нужен… Эта ваша штука работает? — Обрен кивнул в угол, где слабо позвякивал собранный следователем эфирный анализатор.

— Заклятье работает, — Фигаро кивнул. — А это так, корпус для него. Кстати, простите, мне пришлось разобрать ваши каминные часы.

— Которые из них? Тут этого добра в достатке. Другое дело, что их уже сто лет никто не заводил… Кстати, надо было Ашииза научить. Так что смело берите все, что вам понадобится, и не спрашивайте даже.

— А можно… кхм… воспользоваться Ашиизом?

— Чего? — На этот раз Фигаро, похоже, удалось удивить барона; Оберн взлетел над стулом чуть ли на пару метров. — В каком смысле?

— Есть ли возможность как-то попросить вашего стриша отзываться также и на мои команды?

— Хм… — барон почесал затылок, — странная просьба, но… Хорошо, ради бога. Завтра с утра в свободное время Ашшиз ваш. Наслаждайтесь.

— Спасибо. — Следователь поклонился. — Обещаю что не буду просить его вернуть девушку обратно в деревню.

— Вы знаете, — барон опасливо покосился в сторону другого конца стола, где Гастон развлекал Искру, — я сам скоро у него это попрошу. Бойкая девица — ужас. Я к таким не привык… Ох, Святый Эфир, сохрани мои бедные нервы!..

…мелкая морось срывалась с тяжелого сумрачного неба и оседала на всем тонкой пленкой влаги. Заброшенный сад сегодня выглядел еще более уныло, чем обычно, и лишь фонтаны из колдовского мрамора казались маленькими оазисами времени, неприступными для сил распада и запустенья.

Фигаро, хмурясь, разглядывал кучу камней, в которую превратилась часть замка во время давней катастрофы. Огромные булыжники буквально разорвало на щебенку; можно было только догадываться, какова была сила взрыва. И эти камни все еще ощутимо «фонили» — рвущийся на свободу эфир оставил в материи неизгладимый след. Что бы здесь ни произошло, энергия тогда высвободилась огромная.

— Ладно, — пробормотал следователь, — надеюсь, эта штука не оторвет мне башку… Ашииз!

…порыв ледяного ветра, ощущение дрожи в кончиках пальцев. Фигаро обернулся — черное облако висело всего в двух шагах.

Теперь у следователя появилась, наконец, возможность рассмотреть стриша вблизи в спокойной обстановке. Эта штуковина явно состояла по большей части из эфира; эктоплазмическая оболочка синтезированная из могильной пыли была лишь легким каркасом. И там, внутри этого комка темноты, двигалось… нечто. Демон, Другой, связанный силой могущественного заклятья и кровью своего хозяина, вынужденный служить призвавшему и обуздавшему его колдуну, пока тот жив.

Ну, или до тех пор, пока не почувствует слабость и не сможет убить своего колдуна.

Этот стриш был в своем роде уникален — он просуществовал несколько сотен лет и до сих пор верой и правдой служил Оберну. Что сдерживало его? Невозможность убить своего хозяина в силу бессмертия последнего? Колдовское мастерство барона? Привычка? Или… преданность? Стриши не считались разумными существами, но как-то же, черт возьми, они понимали команды хозяина?

— Ашииз… — Следователь сглотнул вставший поперек горла комок, — ты не мог бы… э-э-э… перенести вот тот большой камень вот туда?

Реакция последовала незамедлительно: гигантский булыжник, ранее бывший частью башенной стены, плавно взмыл в воздух, окутанный серой вуалью стриша, медленно пролетел метров двадцать, и так же плавно опустился на землю.

— Идеально. — Фигаро улыбнулся, смахивая со лба холодный пот. — Просто отлично. А теперь, пожалуйста, очень аккуратно перенеси во-о-о-от ту кучу каменной крошки…

— …сколько еще, Сальдо?

— Шесть минут. А вы, Гастон, тоже заметили, как эта девица посматривает на барона?

— Ох, грехи мои тяжкие… Она настоящая мегера в овечьей шкуре. Милейшее создание с ангельскими глазками, способное раздавить в руке серебряный бокал — я сам видел. Про нее еще в деревне всякое рассказывали; говорят, уж сильно падка на мужчин.

— Что, хотели бы воспользоваться этой ее особенностью?

— Не шутите так, Сальдо. Святый Эфир меня упаси от этой красотки. Тут барон уже не знает, куда от нее спрятаться. Пока спасают платья и побрякушки его покойной жены, но девица, похоже, настроена серьезно.

— У нее же скоро свадьба.

— Ага, а еще она родилась на Летнюю Полуденную… Впрочем, барону наплевать, он же бессмертный… Кстати, сколько там осталось?

— Две минуты. А где Фигаро? Опять у развалин?

— Ага. Запряг стриша проводить раскопки и уже разворотил половину разрушенной башни. Эдак он и взаправду скалу насквозь пробурит.

— Что он там вообще ищет?

— Понятия не имею. Вчера вечером он часа три просидел в библиотеке. А позавчера — на чердаке. Вылез оттуда весь в крысином помете и паутине, с кучей каких-то обгрызенных бумажек. Вы вообще понимаете, чем он занят?

— Думаю, он сам все расскажет, когда сочтет необходимым… Минута десять секунд.

— Он проанализировал ауру Оберна?

— Да. А когда я спросил у него, что он выяснил, только пробормотал какую-то чушь. Типа «…ничего не понятно, но где-то я о таком читал».

— Значит, пока мы работаем в поле, Фигаро занимается бумагами.

— Ну да. Он же, в конце концов, старший следователь… Пять секунд. Четыре. Три. Две. Одна.

Земля вздрогнула и через несколько мгновений до слуха администратора с алхимиком долетел грохот. Еще секунда — и над их головами, в сотне метров над землей, пролетел громко матерящийся снаряд в дымящемся сюртуке.

— Так, — Сальдо вздохнул, — взрывчатка, стало быть, тоже не сработала. Ладно, все равно у меня закончились реагенты. Идем в замок, выпьем.

— Вина?

— К черту вино. Стребуем с Оберна коньяку. Думаю, на сегодня уже хватит попыток смертоубийства. Да, и захватите часы — еще пригодятся. Это, кстати, работа знаменитого Пьюри, с золотыми ангелочками. Тысяч на пять потянет.

— Аха-ха-ха-ха-ха! — Барон хохотал так, что тряслись, казалось, даже тяжелые кресла, в которых сидели Гастон и Фигаро (Сальдо, шипя под нос, что-то химичил в углу; он перетащил в главный зал половину лаборатории Оберна и теперь занимался любимым делом: превращением всяческих травок, коих в округе росло в избытке, в алхимические декокты).

— Пха-ха-ха! Ну вы и дали! Ну, Сальдо, ну, мастер-затейник! Это ж, если так посудить, меня действительно можно того… из пушки на Луну! Я ж и без воздуха могу, и без еды… Кстати о еде: оцените эти булочки! С вареньем! Это же не булочки, это пища небожителей!

— Да, — следователь, жмурясь от удовольствия, отправил в рот очередную булочку, — не могу не согласиться. Госпожа Искра не устает радовать своими кулинарными талантами… Однако же позвольте узнать, господин барон, откуда вы взяли муку? И варенье? И яйца? У вас тут неподалеку курятник?

— Типа того. — Барон ухмыльнулся. — Искра сгоняла Ашииза в свою деревню, и он там немного… похозяйничал. Ночью, разумеется, дабы никто не увидел.

— Вы посылали стриша в Топкую Паль за продуктами? — Гастон выпучил глаза. — Однако.

— Не, ну а что? — Искра, поставила на стол огромный фарфоровый заварник и уперла руки в бока. — Во-первых, взял он все это у отца, так что, можно сказать, у меня. Во-вторых, как вы прикажете булочки без яиц и муки делать? Да еще и без молока?! Аши… Стри… Черный этот, короче, еще и самогонки притащил. Жуть какой понятливый… Э-э-эх, мне бы такого в хозяйстве…

— Самогонки? — следователь облизнулся.

— Ну да. У меня ж это… нервический припадок. Похищена и пленена. Так и поседеть недолго. А самогонка — она ж от нервов. Правильно я говорю, господин Фигаро?

— А то! От нервических расстройств, при чахотке и простуде самогонка — первое дело… Кстати, что-то у меня в горле першит.

— Конечно, запершит тут в горле, когда вы днями напролет торчите у разваленной башни. Под дождем, между прочим. Ладно, пусть сейчас лето, но мокнуть несколько часов кряду…

— Я не мокну, у меня зонтик… Кстати, барон, я бесконечно благодарен вам за помощь Ашииза. Всего за пару дней он буквально разобрал эти развалины по камешку. Если бы создание стришей было законно — непременно сляпал бы себе, как минимум, одного. А лучше двух.

— Помню, — Оберн усмехнулся, — у Мерлина была идея похожая на вашу: огромные мануфактуры, где работают Другие, производящие все, что нужно для жизни — от иголки до кареты.

— Пф-ф-ф! — Гастон фыркнул, — а люди чем тогда занимаются?

— Как чем — в полях работают, скотину растят. Скотина, она ж Других не терпит, сами знаете.

— Не терпит, пока не пообвыкнет. Это проблема решаемая. — Следователь хлопнул стакан самогонки, закусил пирожком и достал кисет. — Да и чем, собственно, одержимый демоном станок отличается от одержимой молотилки или сеялки?

— Вот вырвутся из-под контроля все эти ваши сеялки-веялки, и намнут вам бока. — Сальдо недобро засмеялся. — От колдунов в мире все неприятности… Ну, половина так точно.

— Эх, Сальдо, — Фигаро снисходительно поцокал языком, — вот не как ученый муж рассуждаете, а как торговка с рынка. Это ж научная проблема. И думать нужно о том, как ее решить, понимаете? Не спотыкаться о трудности на пути, а думать, как свести их на нет. Вам что, не нравится идея заводов и полей, где все само собой крутится-вертится? Где не нужно гнуть спину толпам несчастных тружеников?

— Несчастные труженики за это жалование получают. Им что, продукцию с этих заводов за так раздавать?

— Ну-у-у… Зачем «за так»? Их нужно будет того…

— А, стойте, знаю. Переквалификация, правильно? Я вашу идею за версту вижу: пусть вчерашние крестьяне, токари, трубочисты идут в следователи, торговцы, машинисты… хотя нет, какие, к чертям, машинисты — там же Другие работают… В общем, пусть чем-то другим занимаются. А чем? Хватит у нас рабочих мест, чтобы всех занять? К тому же, тут ведь какая штука получается: мы убираем необходимость работать, и тут же возникает необходимость… работать? Что за чушь?

— Не ломайте копья, почтенные господа. — Барон вздохнул и достал из коробки новую сигару. — У старика Мерлина при Квадриптихе был целый департамент, который занимался такими проблемами. Так и назывался — Департамент Социального Конструирования. Они там на моделях работали. Были у них полигоны, кучи подопытных, бюджет такой, что от нулей в сметах глаза на лоб лезли, и вообще все, что захочешь.

— И много эти господа нарешали? — Следователь заинтересованно заерзал в кресле. — Я о таком департа… кхм… слышал из… читал в книгах. Знаю о некоторых его работах. Но ничего не знаю о результатах.

— Результаты? О, смотря что таковыми считать. Эти ребята накострячили несколько тонн научных работ, монографий и всего такого. Но вот что-то, что можно применить… Понимаете, есть вопросы, ответы на которых либо устраивают лишь часть вопрошающих, либо в свою очередь вызывают еще больше вопросов. И корни всего этого лежат, похоже, в самой человеческой природе. Поэтому старик Мерлин, в конце концов, департамент этот прикрыл к чертовой матери… А кстати, Фигаро, зачем вы разносите по кускам и так давным-давно разваленную башню? Нет, мне не жалко, упаси Эфир — разносите на здоровье. Но что вы там ищете?

— Остатки вашего аппарата, барон. В надежде, что это даст мне хоть какие-то зацепки, которые помогут объяснить ваше нынешнее состояние.

— А, бросьте. — Оберн махнул рукой. — Башню разнесло в клочья, аппарат тоже. Максимум что вы там найдете — битые зеркала.

— Тем не менее, даже на мельчайших осколках могут остаться следы колдовских процедур, понимаете? Это, конечно, маловато, но если зацепок вообще нет…

— И что? Нашли что-нибудь интересное?

— Как ни странно, да. Однако вовсе не то, что ожидал.

С этими словами Фигаро выудил из-под стола большой баул, развязал тесемки, пошарил внутри и бухнул прямо на скатерть нечто почерневшее и оплавленное.

— О! — Сальдо с уважением хмыкнул. — Это же реторта Шпиндлера. Используется для измерения температуры и давления газов. Эк ее, сердешную, помяло-то.

— А вот еще интересная штука. — Фигаро поставил на стол нечто непонятное, на первый взгляд казавшееся просто кучей обугленных шестеренок и рычажков. — Это механический астро-календарь — крайне удобная штука. С помощью этих дисков выставляются позиции пяти из двадцати восьми главных астро-компонентов, потом крутим эту ручку и получаем позиции всех остальных… Да, собственно, смотрите.

Следователь на что-то нажал, и устройство на столе хрипло зажужжало, звякнуло и замерло — видимо, его заклинило.

— Не работает. — Барон вздохнул. — Жаль, удобная была штука.

— Да! — Фигаро поднял палец и потряс им в воздухе. — Да, не работает! Но удивительно не это, а то, что механизм вообще остался единым целым куском. Более того: уцелела головная заводная пружина. Хуже того: я нашел этот прибор в ящике стола — тоже практически не пострадавшего. Что же это за взрыв такой?

— Колдовские выбросы. — Барон пожал плечами. — Вы же сами знаете, что там все взрывается иначе, чем если просто пороху напихать.

— Да, вы совершенно правы. Но меня интересовала не столько природа выброса, сколько то, что после этого выброса осталось. А осталось там, под развалинами, много чего: астро-календари, алхимическое оборудование, хирургическое оборудование, книги… Кстати, я спас из-под развалин много книг — по большей части, трудов посвященных демонологии и метафизике. В этих книгах очень много любопытных заметок на полях… Но я не нашел ничего, что можно было бы назвать фрагментом некоей машины… Скажите, барон, какого размера был ваш аппарат? На что он был похож?

— Ну, — Оберн потер лоб, — это была немаленькая штуковина. Несколько медных колец, зеркальные «коридоры» на подвижных штангах, этажерки для пирамидок-концентраторов, сердечник — здоровенная штука, похожая на гроб… Хм…

…где-то глубоко под землей гулко ударил невидимый молот. Ударил и затих; а Фигаро ощутил до боли знакомую дрожь в кончиках пальцев.

— Вот на это было похоже? — следователь достал из кармана лист бумаги и протянул барону. — Такое устройство?

— О! — Оберн просиял, — Именно такая, совершенно верно. Вот эти штуки по углам, похожие на шипы — часть системы эфирных резонаторов. А этот шарик сверху — позиционирующая антенна.

— Ага, — Фигаро потер руки, — антенна. Поня-я-я-ятно… — На лбу следователя выступили крупные капли пота. — Ну, черт с ней. Тут, барон, какая забавная штука получается: я исследовал вашу ауру и обнаружил интересную аномалию: отсутствие центра схождения. Иными словами, ваша аура находится в вас лишь частично, а центр проекции у нее вообще непонятно где. Плюс еще один забавный факт: вы не можете покинуть замок. В другой ситуации я бы сразу понял, что к чему. Но меня смутил ваш рассказ о смерти жены, приборе высасывающем «виталис», таинственных экспериментах — вот это все. И я честно пытался копать в этом направлении. А зря, очень зря.

— Что вы имеете в виду? — Оберн нахмурился. — Вы думаете, я вам наврал?

— Что вы! Вы не имели намерения ввести меня в заблуждение. Но есть одна проблема. Эфирное сканирование вашей ауры показало еще кое-что: следы активного колдовского вмешательства в ваш мозг. Ваша память, барон, была отредактирована.

— Что?! — барон даже подавился сигарным дымом. — В каком смысле — «отредактирована»?

— В самом прямом. — Голос следователя был мягким, но глаза Фигаро жестко удерживали взгляд Оберна. — Кусок вашей памяти стерли и заменили «заглушкой» — ложными самокорректирующимися воспоминаниями. Это было сделано очень давно, но следы подобных операций остаются навсегда. Особенно если их проводил аматор в области психического колдовства.

…бам! Опять удар под ногами — на этот раз сильнее, гораздо сильнее.

— Фигаро, я ничего не понимаю. — Лицо барона посерело, пальцы мелко подрагивали. — Вы утверждаете, что мне промыли мозги?

— Да. — Следователь кивнул. — Но к этому мы еще вернемся. Для начала мне хотелось бы прояснить причину вашего… кхм… состояния. Вам известно, что такое филактерия?

— Разумеется. — Барон нервно хохотнул. — Мне только интересно, откуда это известно вам. Мне почему-то не кажется, что это преподают в Академии.

— У меня были хорошие учителя. — Фигаро прикрыл глаза. — Но речь не об этом. Итак, филактерией называется некий предмет, в который пересаживается сознание реципиента, структура его ауры, короче, все то, что можно было бы назвать «душой». Человек, которого перенесли в филактерию, может далее существовать рядом с ней либо в виде бесплотного духа, либо, при определенных условиях, проявляться в некоем псевдо-теле. Это так называемые филактерии первого типа. Но есть и второй тип: когда в филактерию «пересаживают» не сознание, а источник жизненности, так сказать, «корень» человека. В этом случае тело не умирает, а становится бессмертным и неуничтожимым — до тех пор, пока не будет разрушена филактерия, разумеется. Такую процедуру еще называют «вита-децентрализацией». Это колдовство сложное, трудоемкое и весьма темное, так как требует человеческих жертвоприношений и прочих неаппетитных ритуалов. Но результат до такой степени схож с тем, что я наблюдаю перед собой, что сомнений у меня уже не осталось.

…опять удар — эфирная пульсация прямо под ногами. И сразу же за первым — второй. Тум. Тум.

— Фигаро, — Оберн покачал головой, — вы спятили. Да, думаю, я мог бы создать филактерию второго типа. Знаний и оборудования у меня хватало. Жить вечно — о да, это была моя идея-фикс. Но филактерия… Как-то даже не знаю… Или… Вы имеете в виду, что это сделал кто-то другой? Создал мою филактерию, а мне стер об этом память? Но мой эксперимент… Расчеты… Я ничего не понимаю.

— Я тоже ничего не понимал. Пока не нашел пропавший гобелен.

— Что? Какой еще, к черту, гобелен?

…тумс. Тумс. Тумс!

— Точнее, место, где гобелен висел. В коридоре рядом с нашей спальней — великолепная подборка гобеленов: замок Шератон с разных ракурсов, и даже в разрезе. Но пары гобеленов нет — пропали. Однако же я нашел и гобелены, и каталог, в котором есть их прекрасные миниатюры. Пришлось, правда, изрядно поглотать пыли — я нашел их на чердаке, в куче старых тряпок.

— На кой ляд вам понадобились старые гобелены?

— Меня царапнула одна ваша фраза. Вы сказали, что в замке нет катакомб — только винные погреба. Но в легендах об этом месте, которые так любят местные поселяне, фигурируют строители замка и их рассказы, в которых упоминаются именно что обширные катакомбы под Шератоном. Казалось бы — зачем барону Оберну врать о такой мелочи? Тем более что барон решил свести счеты с жизнью. Очень, очень странно. И тут же я натыкаюсь на пропавшие гобелены, которых, кстати, два: на одном изображены взрывные работы при создании этих самых катакомб, а на другом — чуть ли не подробная карта замковых подземелий. А потом я не нахожу во взорванной башне никаких следов аппарата, о котором рассказывает барон. И — флеш-рояль! — барону редактировали память. Что все это значит? Что дает нам в общем?

— Что?

…на барона страшно было посмотреть: серое как штукатурка заострившееся лицо, судорожно прыгающий вверх-вниз кадык, провалившиеся куда-то вглубь черепа глаза. Но самым жутким было ярко-алое сияние вокруг его фигуры: сейчас оно стало гораздо заметнее и пульсировало. Пульсировало, как внезапно понял следователь, в одном ритме с эфирным «барабаном» под ногами.

Тумс-тумс-тумс-тумс!

— Там, под замком, в глубине катакомб — ваша филактерия, контейнер в котором вы заперли свое сердце. Во время кровавого ритуала — на него, так понимаю, и пошли эти ваши разбойники — вы вырвали сердце у себя из груди и стали бессмертным, неуничтожимым существом. А потом зачем-то — этого я до сих пор не понимаю — стерли себе память об этом, подсунув воспоминания о некоей «машине вечной молодости», которой никогда не существовало, предварительно аккуратно уничтожив или спрятав все, что могло бы напомнить вам о тайнике, где хранится ваша жизнь. Именно ваше сердце бьется там, внизу, порождая эти эфирные волны, подтачивающие реальность вокруг, словно соль разъедающая снег.

— Машина была, Фигаро! — заорал Оберн, взлетая над креслом. — Она была! Вот, вы сами нашли рисунок, на котором она изображена!

— Я его не нашел, — следователь грустно вздохнул. — Я его нарисовал. Совершенно, между нами говоря, от балды. И ваше сознание тут же приняло эту игру, дополнив свежими подробностями вроде «позиционирующей антенны». Так и работает динамическая «затычка» для памяти. Простите.

Барон замер. Его лицо словно разбилось изнутри, не в силах отразить переполнявшие Оберна чувства. Но, что хуже всего, пульсирующее свечение вокруг барона становилось с каждой секундой все ярче.

Тумс! Тумс! Тумс-тумс-тумс!!

Откуда-то из древних коридоров внезапно прилетел ледяной ветер, мгновенно потушив свечи в золотых канделябрах. Воздух в зале мгновенно остыл; дыхание Фигаро превратилось в клубочки осыпающегося инеем пара. Морозные изразцы расцвели на оконных витражах; тарелки и кувшины приподнялись над столом и со звоном рухнули обратно.

Черт лица барона уже не было видно; фигура Оберна пылала ярким алым светом. И следователь понял: еще секунда, и мощнейший эфирны выброс просто сотрет это место…

Бамс!

Звук был громкий и сочный, словно корову треснули по заднице доской. И тут же мир пришел в себя — в зале резко потеплело, в камине вновь вспыхнул огонь, а пламя вокруг фигуры барона напротив потускнело. Оберн издал звук схожий с бульканьем; его глаза закатились, и барон мягко спланировал на пол, явив взору Искру, сжимавшую в руке слегка погнутую кочергу.

— Мда, — девушка покачала головой, — навели вы шороху, господин Фигаро. А так хорошо сидели.

— Святый Эфир… — следователь, наконец, выдохнул, — вы умудрились вырубить барона… кочергой?

— Ну а что? — Искра пожала плечами. — Мне батя как говорил: ежели видишь какую чудь — берешь железный прут потолще и лупишь со всей дури. Всегда работает.

— Ага. — Фигаро икнул. — Работает.

— И что дальше? — в разговор вмешался Сальдо. — Долго он пробудет без сознания? И что это вообще было?

— Я так понимаю, — следователь сглотнул и поежился, — проблема в психическом конфликте, который барон, сам того не желая, спровоцировал этой своей редактурой памяти. Он то ли отчаянно хотел что-то забыть, либо… даже не знаю. Теперь я случайно спровоцировал у Оберна нечто вроде психоза, и часть его жизненности запертая в филактерии пытается барона защитить. Филактерия второго типа это как если бы ваше сознание распилили на две части, вот только там, внизу хранится нетронутая память Оберна, а в его теле — поврежденная. Отсюда диссонанс, который очень скоро разнесет это место в клочья.

— Как скоро? — губы Сальдо дернулись.

— Если он очнется — очень быстро. Поэтому дайте ему что-нибудь для сна. Лошадиную дозу.

— Сделаю. — Алхимик кивнул и тут же куда-то убежал, прихватив с собой пару реторт со стола.

— А что делать нам? — Гастон явно нервничал. — Я так понимаю, искать филактерию барона?

— Мне — да, искать филактерию. А вам — пытаться выжить.

— Что?

— Гастон, — следователь говорил быстро и отрывисто, — у нас нет времени. Чувствуете эту пульсацию? Сейчас все окрестные Другие очень, очень заинтересуются замком. Ваша задача — охранять Оберна и друг друга. Мое — найти его сердце и вернуть в тело. И как можно быстрее. Я не рассчитывал на то, что мои слова произведут на барона такой эффект, но теперь уже ничего не поделаешь — нужно разгребать последствия.

— Фигаро, вы представляете, какую защиту барон мог поставить вокруг своей филактерии? Да вы даже не знаете, где ее искать!

— Догадываюсь. — Следователь криво усмехнулся. — И молитесь всем силам, чтобы моя догадка оказалась верна.

…вереницы факелов на стенах и запах плесени. И лестница вьется винтом: осклизлые камни в щелях между которыми сочится сыростью мох, бледные мокрицы на потолке. Факелы ярко горели — кто зажег их? Или они никогда не гасли? Фигаро не мог вспомнить, да и не так это сейчас было и важно.

Дверь в винный погреб — тяжелая дубовая панель — была открыта. Ну да, он сам оставил ее открытой, когда в последний раз хозяйничал здесь ночью, разыскивая стаканчик красного. Вот стеллажи; в свете колдовского огонька поблескивают сквозь пыль донышки бутылок — их все еще довольно много здесь, в этом подземелье, и некоторые вина — настоящий раритет, стоимостью в маленькое состояние.

Здесь, внизу пульсация Эфира чувствовалась гораздо лучше. Она буквально била по ушам, и световое заклятье Фигаро вспыхивало вместе с ритмом невидимого сердца.

«Не отвлекаться, — подумал следователь, — не отвлекаться. Не терять времени. Жизнь как минимум четырех человек сейчас зависит от меня. А если сила эфирной аномалии окажется достаточной для того, чтобы вызвать пробой… Впрочем, об этом лучше не думать».

Стеллажи с бутылками интересовали Фигаро мало. А вот обширная зала-коридор где из стен торчали огромные бочки вызывала куда больший интерес. Следователь внимательно изучил краны-пробки и чертыхнулся: он слышал о шифре виноделов этих краев, но впервые столкнулся с ним в реальной жизни; на потемневшей от времени древесине темнели выжженные раскаленным железом значки — трефы, черви, бубны… Вот что, к примеру, означало сочетание двух трефовых мастей и одной бубновой? Вино? Какое? Или коньяк? Или что?

— Черт, черт, черт!

Фигаро метался от одной бочки к другой. Он простукивал их, обнюхивал и даже тыкал в бочки «мерилом». По всему выходило, что жидкость есть в каждой второй бочке, но при этом некоторые наполнены не до конца.

И тут, наконец, следователь увидел бочку, что выпирала из стены в самом конце подвала.

В этой бочке не было ни пробки, ни крана — просто гладкое дубовое дно. Но при этом был значок, наведенный, зачем-то, ярко-красной химической краской — червонная масть.

Сердце.

Фигаро сконцентрировался, и, подстроившись под очередную эфирную «волну», использовал ее силу для усиления собственного заклятья-кинетика.

Эффект превзошел все ожидания: дно бочки буквально взорвалось. Из темного отверстия за ним пахнуло влагой и ржавчиной. Пыль осела, и следователь увидел, что фальш-бочка заканчивается аккуратной круглой дверью из неизвестного Фигаро серого металла. Сальдо, наверное, сразу бы признал «вечный свинец» — алхимический сплав, что способен выдержать плевок кикиморы, но следователя волновало совсем другое: полный набор Запирающих символов на дверной плите.

Дверь была запечатана колдовством, и открыть ее могло только колдовство. Какое — знал лишь тот, кто наложил на дверь заклятье, а он, как подозревал и надеялся Фигаро, еще не пришел в себя, и, к тому же, скорее всего, вообще ни черта не помнил об этой двери.

Следователь сел на пол, обхватил голову руками и задумался.

Можно, конечно, было попробовать расплавить стену шаровыми молниями. Артур-Зигфрид Медичи, он же Мерлин Первый так бы и поступил: снес бы к едрене фене эту дверь вместе со стеной. Проблема была лишь в том, что здесь и сейчас был лишь Александер Фигаро, старший следователь ДДД.

Он, однако, честно попробовал.

Кинетики — даже самые сильные — не оказали ни на дверь ни на стены вокруг сколь-нибудь заметного действия. Шаровая молния выщербила из кладки довольно большой кусок, чем поначалу страшно обрадовала Фигаро, но простой расчет показал, что стену толщиной полтора метра он будет долбить шаровыми молниями часа четыре.

Тогда следователь решился на отчаянный шаг.

Ни на что особо не надеясь, он принялся выворачивать карманы. Нужное ему нашлось в куртке: увядший и свалявшийся в зеленый комочек стебель.

Разрыв-трава.

Секунду помедлив, Фигаро бросил стебель в под язык, возложил руки на дверную плиту и пробубнил:

— Ржа, вода, трещины-затрещины, разрыв-трава, отворяй ворота!

Следователь ожидал всякого, но только не такого эффекта, который последовал за его заговором.

Дверь застонала всеми сочленениями, скрипнула и развалилась на две части, рухнувшие на пол — Фигаро едва успел отскочить в сторону.

— Ого, — прошептал он, — ого-го. Никогда, никогда не недооценивайте народное колдовство… Так, и что тут у нас?

…за дверью открылась черная дыра, из которой тянуло нездоровым горячим сквозняком, оставляющим на губах привкус железа. Фигаро увидел коридор облицованный белым камнем, резко уходящий вниз, широкие ступеньки и свет — тусклый, зеленоватый, но вполне заметный: слабо светился камень стен. Мрамор из Дальней Хляби.

— Вот оно что… — следователь скрипнул зубами. — Да тут все пропитано колдовством. Ладно, попробуем так…

Он достал из кармана монетку и бросил ее вниз. Монетка, щелкая, проскакала по ступенькам… и ничего не произошло.

— Никаких ловушек? Или никаких ловушек, которые купились бы на такой тупой трюк? Что ж, если я умру, пусть считают меня героем, что ли…

Он сжал кулаки, и ступил на первую ступеньку.

* * *

— Вот, — Сальдо вынул иглу из вены Оберна, — это отрубит его, минимум, до утра. Надеюсь на это… Нет, Гастон, нет! Этот комод хлипкий как воздушный змей. Возьмите лучше шкаф.

— А вы не хотите помочь мне его перетащить? — Гастон, злобно шипя, толкал комод к двери, где уже собралась немаленькая баррикада из мебели. — Он, вообще-то тяже… А, спасибо, госпожа Искра. Ого.

— Вот уж верно — городской мужик нынче слабоват пошел. — Искра, засучив рукава, со страшным скрежетом кантовала шкаф (было не похоже, что это занятие вызывает у нее хоть малейшие затруднения). — Жрет мало и что попало. А есть такие… па-а-а-а-аберегись!.. Вот так, сюда его… А есть такие, что, говорят, вообще одну травку жуют, а потом мрут от чахотки к тридцати годам. Мужик должен есть мясо с пивом! Вот как батя мой…

— Господин Фигаро с вами бы согласился. Он тоже страсть как любит мясо с пивом. Вот только растет от него почему-то только вширь… Так, думаю, двери мы забаррикадировали… Сальдо?

— Соль и железо под порогами и под всеми окнами. Обереги — все, которые были — развешаны.

— Думаете, поможет?

— Как вам сказать… Всякая Другая мелочь сюда не пролезет. А вот что до крупняка… Проверьте ружья, Гастон, а я, надеюсь, еще успею смешать парочку алхимических бомбочек. И, думаю, неплохо бы еще… Окно! Гастон, окно!

Огромная темная тень мелькнула за высоким витражным окном. Откуда-то снаружи раздался мерзкий царапающий звук, и внезапно соседнее окно взорвалось фонтаном цветных брызг, явив за собой пушистую скребущуюся тьму. Тьма выпустила из себя восемь бархатных лап, уперлась ими в стену, подтянулась, и на пол с мягким звуком шлепнулся большой черный ком.

Черная Вдовушка.

Искра завизжала так, что зазвенели все оставшиеся целыми стекла. Гастон ахнул, вскинул ружье, но его остановил рев Сальдо (администратор даже представить себе не мог, что престарелый алхимик может так орать):

— А-а-а-а-атставить!! Не стрелять!!

Но Гастон и сам уже понял, что чуть не сделал глупость. Он бросил ружье на пол и произнес заклятье.

Из ладоней администратора ударил луч яркого света. Черная Вдовушка заскрипела, заскрежетала и пулей взлетела на потолок, где забилась в угол, в котором скукожилась, подобрав под себя лапы.

— Спалить ее? — Гастон чуть приоткрыл ладони, но алхимик отрицательно покачал головой.

— Нет. Пусть сидит. Повесьте рядом с ней светляка в сто свечей, это ее иммобилизует.

— На кой черт она вам сдалась? На реактивы пустить хотите?

— Можно и на реактивы, хе-хе… Но сдается мне, что этот паучок нам еще понадобится… Вы не стойте, не стойте. Давайте чем-нибудь закроем окно, а то сейчас, чую, набежит сюда всякой твари…

* * *

Следователь задыхался от жары.

Здесь внизу, в большом белом зале, куда привела его лестница, жара стояла просто неимоверная. Пот градом стекал по затылку Фигаро; его куртка промокла насквозь, а в глазах темнело и двоилось. Он боялся включать кондиционирующее заклятье — не хотел активировать возможные ловушки, настроенные на колдовство, но чувствовал, что этого не избежать, если он не хочет свариться тут заживо.

Но главная проблема была в другом: лестница привела его в большой полусферический зал, сложенный из таких же белых мраморных блоков дальнехлябинского мрамора.

Вот только в этом зале не было ничего. Ни дверей, ни люков, ни алтарей, испещренных пятнами крови убиенных на них жертв — ничего вообще. Только стены и мутный свет, да еще сводящая с ума жара, и все.

Но Фигаро чувствовал витки мощных заклинаний, свернутых внутри этих стен, заклятий Скрывающих, Обережных и гораздо более сложных, анализировать структуру которых у следователя просто не было времени. Это место было либо сейфом, либо ловушкой, либо, вероятнее всего, и тем и другим.

Больше всего Фигаро смущало то, что дверца этого сейфа была призывно приоткрыта. Весь каскад здешних заклятий можно было просто… активировать. Открывающая петля столь призывно торчала наружу, что не подумать о ловушке было просто невозможно.

Хуже всего было то, что ловушка, очевидно, была также и проверкой для бессмертного существа: активировавший ее колдун, скорее всего, тут же получил по голове целой серией заклятий — смертельных для обычного человека, и совершенно безопасных для самого барона. Значит…

Решение пришло к Фигаро далеко не неожиданно и не спонтанно — сказались уроки Артура.

«Волшебная ловушка, — говорил древний колдун, как всегда накручивая круги над головой следователя, — может быть какой угодно, но один блок в них не меняется вот уже несколько сотен лет — блок самонаведения. Ловушка ударит того, кто ее запустит. Но как она определяет, кто это сделал?»

«Ищет… м-м-м-м… фокус эфирной аномалии?»

«Фигаро! Ну чего вы все время мямлите?! Отвечайте как думаете — за неверные ответы я не распыляю на месте! Да, да, дьявол побери, конечно же, ищет фокус! А как иначе? Зачем иначе? Ведь это всегда, неизменно срабатывает! Значит, обдурить такую ловушку можно… как?»

«Сместить фокус?»

«О! Отличная идея! Это как если бы вы предложили удлинить вам руку для того, чтобы открыть ей потом крышку сундука с «адской машинкой»! Гениально!»

«М-м-м-м-м… Создать… фокус… порождающий… другой фокус?»

«Фигаро, если вы будете правильную мысль ВСЕГДА рожать второй по счету, то вы не доживете до старости. Я вообще удивляюсь, как вы до своих-то лет дожили!»

…на написание формулы и накачивание ее эфиром у следователя ушло минут десять. Затем он аккуратно подтолкнул заклятье, молясь, чтобы здешняя система безопасности не отреагировала на этот тонкий, почти незаметный колдовской «укол». И тогда…

Из ауры следователя вывалилась эфирная структура, которая раскрылась цветком и породила другую эфирную структуру — попроще, но стабильную, со своим личным фокусом. Колдун наблюдающий за этим со стороны увидел бы двоих Фигаро: сам следователь, и его аура-дубликат, которого «главный» Фигаро держал на тонкой привязи. И вот этот-то Фигаро-Два вошел в центр комнаты и дернул за «веревочку» активирующего заклинания.

Сперва в то место, куда следователь спроецировал свой альт-фокус ударила молния. Потом с потолка сорвалось каскадное пресс-заклятье, и с громким хлопком припечатало пол.

«И это все?» — следователь разочарованно покачал головой, но дальше начались вещи поинтересней.

Из пола, из стыков мраморных плит, внезапно выскочили копья — довольно длинные. Фигаро спасло лишь то, что он предусмотрительно поднялся на пару ступенек вглубь тоннеля, по которому сюда спустился. Копья поелозили вверх-вниз, пару раз провернулись, и спрятались обратно, а затем откуда-то сверху на пол рухнула здоровенная каменная плита идеальной формы — эдакий белый «кирпич» весом в добрую пару тонн.

— А что, неплохо, — прошептал Фигаро, вытирая пот со лба. — Сперва зажарить, потом на шампур, а потом отбить до полной готовности. Ну, господин Мерлин, с меня коньяк. Две бутылки минимум.

И тут упавшая с потолка плита стала открываться.

По белому мрамору пробежала тонкая черная трещина, которая тут же разошлась в стороны и изнутри плиты, словно из шкатулки поднялся вверх красивый золотой зажим, похожий на кузнечные клещи, только тонкие и ажурные, покрытые красивой искусной резьбой. Клещи держали нечто похожее на широкую колбу или банку, накрытую тончайшей кисеей белого шелка.

И там, в колбе под шелком, что-то мерно пульсировало, переливаясь всеми цветами радуги.

…если бы следователь подошел ближе или свернул свое заклятье «двойного фокуса», колдовской удар псионического заклинания сокрытого внутри мраморного тайника пришелся бы прямо по нему, Фигаро. А так под раздачу попал лишь его эфирный двойник, но приятного в происходящем все равно было мало: сознание следователя словно располосовало на две части. Он стоял на лестнице, держась за стену, но одновременно с этим его засасывало внутрь сложной колдовской «розетки», замыкающей на себя все вводы-выводы его ауры. Происходящее было для Фигаро не опаснее движущейся картинки кинетоскопа, но до тошноты головокружительно.

Альтер-эго Фигаро больше не витало в воздухе над мраморной плитой, а стояло в огромном зале, пол которого покрывали черно-белые шахматные квадраты. Это, собственно, и была шахматная доска, просто очень большая. Он сам, одетый в черные одежды Ферзя, стоял на второй горизонтали, а с клеток на другой половине доски на него смотрели трое: Белая Королева, Белый Епископ и Белый Конь.

Белая Королева — очень красивая женщина, лицо которой Фигаро неоднократно видел на портретах в замке, улыбнулась, кивнула ему и сказала:

— Здравствуй, Виземир.

* * *

— Так, — Гастон перезарядил ружье, — похоже, прекратилось. И эти эфирные волны, вроде бы, стихают потихоньку.

— Экая гадость. — Искра пнула ногой окровавленный труп довольно крупного лешака, которого она только что забила насмерть ножкой от кресла. — И оберегов не боятся, прут как оглашенные.

— Да не работают в такую эфирную бурю обереги, — вздохнул администратор, — глушит их… Итак, что мы имеем: за полчаса три лешака, две пиявки, волколак и болотных огоньков без счету. Если все это добро начнет переть чаще… не знаю, сколько мы продержимся.

— Лешаки — ладно. — Искра отшвырнула в сторону кресельную ножку и взялась за кочергу. — Это так, мелкая дрянь. Вот пиявки — это да. Спасибо господину алхимику, что пожег их своими склянками, а то пиявку так просто не одолеть. И вы господин Гастон — эк вы волколака-то! Прям меж глаз — бам!

— Бам-то оно бам… — Администратор поежился. — Но я надеюсь, что Фигаро поторопится. Не ожидал я такого нашествия. Того и гляди, кикимора припрется.

— Кикиморы — не Другие. — Сальдо махнул рукой. — Их эфирные аномалии не интересуют. Хорошо хоть трясти перестало, а то я уже грешным делом подумал, что замок сейчас развалится к чертям. Думаю, что…

Договорить алхимик не успел — пол под ногами качнуло так, что со стола посыпалась посуда. Сальдо не был чувствителен к эфиру, но даже он почувствовал, как заложило уши и что-то глубоко внутри ощутимо дрогнуло, точно натянутая струна.

Гораздо более интересный эффект эфирный всплеск оказал на Искру. Летняя Королева взвизгнула, а затем от ее тела отделилось нечто похожее на застывшую в воздухе молнию — трещина ярко-голубого света, которая медленно проплыла по воздуху, замерла над столешницей и взорвалась.

Бабахнуло, завоняло серой и горелыми тряпками. Воздух завибрировал, и из этого марева на стол вывалилось существо.

Ростом чуть выше двух метров, оно походило на вставшую на задние лапы ощипанную курицу: дряблая синеватая кожа из-под которой выпирала сетка синих вен, птичьи ноги (язык не поворачивался назвать их «лапами»), маленькие ручки, ладошки с острыми когтями, которые существо застенчиво потирало друг о друга и голова — длинный клюв цвета жемчуга и черные мертвые провалы глаз.

Демон-Сублиматор.

Искра ничего не поняла; девушка просто хлопала глазами и удивленно рассматривала Другого. Сальдо с Гастоном тоже застыли как вкопанные, ошалело глядя на ужас, который до этого видели только на картинках в книжках.

Демон повертел головой, переступил с ноги на ногу и задумчиво уставился на алхимика.

К счастью, Гастон к этому времени уже вышел из ступора и успел отреагировать: он просто с размахну прыгнул на Сальдо, сбив его с ног и оттолкнув под стол.

Едва заметная волна тусклого дрожащего света отделилась от Демона-Сублиматора и чиркнула воздух, пройдя через то место, где секунду назад стоял алхимик, после чего ударила в стену, прожгла ее насквозь и ушла куда-то в сад, где взорвалась, разметав деревья и беседки.

Демон тяжело вздохнул и принялся неловко слазить со стола, сталкивая на пол чашки и тарелки.

— Надо бежать! — Гастон махал руками как ветряная мельница. — Надо…

— Гасите свет!!

— Что?..

— СВЕТ, ГАСТОН, МАТЬ ВАШУ!

…удивительно, но администратор понял, о чем речь. Он взмахнул рукой, и свет — колдовской «светляк» под потолком погас.

Демон тем временем успешно слез со стола (кусок пола под его ногами немедленно превратился в раскаленную лаву; сублимация реальности вокруг уже шла полным ходом) и заковылял в сторону Искры, которая не понимая какая опасность ей грозит, перехватила поудобнее кочергу и уже готовилась огреть Другого.

Но тут, как уже было сказано выше, Гастон погасил своего «светляка».

Откуда-то сверху, с потолка, донеслось яростное чириканье.

Демон поднял глаза. Даже не смотря на то, что мимика его «лица» была не богаче, чем у птичьего черепа, администратору показалось, что он увидел в дырах глаз Сублиматора нечто вроде удивления.

А затем на демона всей своей массой рухнула Черная Вдовушка.

Вдовушки — пауки, сотканные из живой тьмы, невероятно сильные Другие боявшиеся, по иронии, лишь яркого света, приходили откуда-то из Внешних Сфер. Демоны-Сублиматоры, в свою очередь, были порождениями Конца Структур, эфирного хаоса, лежавшего на самом краю реальности, где исчезали последние логические конструкции и царило лишь безумие. Вдовушки искали источники «виталиса», а Сублиматорам было без разницы что перерабатывать в крошево первичной не-материи.

И вот теперь Паук Тьмы увидел Сублиматора — огромный бурдюк с «виталисом». И немедленно возжелал его сожрать.

— А вот теперь бежим! — Сальдо неожиданно резво вскочил на ноги. — Гастон, хватайте девушку и быстро в погреб! Тут сейчас такое начнется…

Они побежали. За их спинами рушились, плавились стены замка.

* * *

— Здравствуй, Виземир.

— Здравствуй, Джозефина.

Красивое лицо, но уж очень неестественно воспроизведено: ни морщинки, ни теней под глазами — идеально ровная кожа. Словно оживший портрет… или чье-то воспоминание. Светлые, тонкие как лен волосы, убранные в замысловатую прическу, похожую на арфу, бледные зеленые глаза, простое белое платье. И белая корона висевшая над головой Джозефины Оберн прямо в воздухе.

— Зачем ты вернулся?

— Я… — Фигаро кашлянул, — я… эм-м-м… вернулся за тем, что оставил здесь.

Лицо Белой Королевы застыло, словно в оживлявшем его кинетоскопе кончился завод. Зато ожил Белый Епископ.

Это был высокий мужчина в белой мантии священника — такие носили, кажется, еще до Большой войны. Красивое лицо с резкими чертами немного портил тонкий шрам на переносице; пышные усы по-разбойничьи загибались вверх, а в глубоких темных глазах застыла печаль. На поясе Епископа в простых кожаных ножнах висела шпага.

— Ты помнишь меня? — спросил Епископ чуть поджав губы. — Я — Валенце Лансо, более известный как Валенце Кровавый, годами наводивший ужас на земли вокруг твоего замка. Я убивал, грабил, лжесвидетельствовал и проводил жизнь в кутеже и разврате. Но это была моя жизнь. Ты же отнял ее у меня ради того, чтобы обрести бессмертие. Ты помнишь меня?

— Я помню тебя, — кивнул следователь.

…теперь Фигаро окончательно убедился, что заклятье считает его бароном Оберном. Это было странно, но он решил пока что принять правила этой игры. «А там видно будет», подумал Фигаро.

— Ты убил меня, — продолжал тем временем Валенце. — Раскаиваешься ли ты в своем грехе?

— Конеч… Стоп, минутку… Нет, разбойник, я не раскаиваюсь, — следователь повысил голос, скорчив при этом равнодушную мину и стараясь подражать манере речи барона. — Ты обманывал и убивал. Теперь я обманул и убил тебя. С чего мне раскаиваться? Я победил, ты проиграл.

…Он уже понял, что все происходящее — некий ключ-тест. Оберн, очевидно, боялся (и не без причины) что ритуал изменит структуру его ауры, сделав идентификацию по ней невозможной, и решил подойти к вопросу безопасности с другого конца.

Вот только правильно ли он, Фигаро, отвечал?

Валенце нахмурился. А в следующий миг шпага разбойника со свистом вылетела из ножен и уперлась своим острием в горло следователя.

— Ты уверен? — ехидно спросил Валенце.

«И что дальше?», подумал Фигаро. Пот градом стекал по его спине, и причиной тому была не только жара.

И вдруг он понял, что нужно ответить.

— А что ты сделаешь, разбойник? — следователь изогнул бровь и с ухмылкой взглянул Белому Епископу прямо в глаза. — Убьешь меня?

Фигаро захохотал, внутренне надеясь, что хорошо копирует смех Оберна. Впрочем, других вариантов все равно не было.

Взгляд Валенце потух. Он опустил оружие и застыл, как и Белая Королева незадолго до этого. Казалось, разбойника просто погасили, словно свечу.

И тогда вперед вышел Белый Конь.

Самая высокая фигура из трех, закованная в тяжелые латы на которые были наварены длинные шипы, придающие доспеху абсолютно нефункциональный, но очень внушительный вид. Оружия Белый Конь не носил, но его латные перчатки с легкостью могли бы отправить в нокдаун даже медведя.

Еще Белый Конь носил маску — глухое забрало, сильно вытянутое спереди (что, собственно, и делало его похожим на стилизованного шахматного коня). В бою от такого забрала толку было бы ноль, потому как носящий его просто ничего не увидел бы вокруг, но здесь и сейчас смотрелось все это дело таинственно и мрачно.

Белый Конь снял маску.

Перед следователем стоял Артур-Зигфрид Медичи, он же Мерлин Первый, глава Колдовского Квадриптиха.

Но Святый Эфир, в каком виде!

Колдун-основатель неким образом (колдовством, не иначе) скинул лет эдак сорок. Густая, не тронутая сединой шевелюра (молодой Мерлин оказался каштаново-рыжим и вихрастым), аккуратно подстриженная бородка в восточном стиле (Фигаро вспомнил рассказы Артура о его частых поездках в Старый Халифат) и родинка на верхней губе (сейчас Мерлин Первый скрывал ее пышными усами). В общем и целом глава Квадриптиха выглядел как отъевшийся на казенных харчах ирландский машинист; не хватало только зеленой бутылки с самогоном в руке.

— Ничтожный из ничтожных! Изгнанный из изгнанных! Что ты здесь делаешь?! — прогрохотал Мерлин, злобно вращая глазами. — Ты пришел сюда за смертью?!

«Так, стоп, минуточку…»

Фигаро сдвинул шляпу на лоб и задумчиво почесал затылок. Творилось что-то непонятное. Ладно бы, определенными некро-ритуалами еще можно было воссоздать призрак Джозефины Оберн. Допустим, это неким дивным образом получилось бы с Валенце Кровавым, хотя каким образом можно сделать призрак из принесенного в жертву существа с поглощенной аурой следователь вообще не понимал. Но Мерлин — Артур-Зигфрид Медичи — вот он точно не мог быть призраком-стражем, поскольку умер меньше двух лет назад и обитал внутри кольца на пальце Фигаро. Более того: в настоящий момент его не было даже там; Артур улетел в свободное плавание изучать некие таинственные документы. К тому же Артур ни за что бы не стал изъясняться как сельский поп, неся столь пафосную и возвышенную чушь.

Но если перед Фигаро стоял не призрак, то…

Следователь внимательно взглянул прямо в глаза Белому-Коню-Артуру и четко, с выражением, артикулируя каждый звук, сказал:

— Во дворе трава, на траве дрова.

«Артур» моргнул. Затем еще раз. И заорал: — Отвечай, несчастный!!

Фигаро отвернулся и бросил через плечо:

— Имплементация эфирных констант изучается на пятом курсе, регулируется ДК, ДКУ и ПСТУР, заверяется Специальной комиссией, заносится в архивы согласно ДГОСТ и ISO.

…после чего следователь сделал широкий шаг, и покинул клетку, на которой стоял.

Пси-ограничители бессильно звякнули, не в силах удержать эфирного двойника Фигаро, а затем под потолком вспыхнул свет.

Следователь улыбнулся. Артур не раз рассказывал ему про такие вот автоматические колдовские ловушки. Их работа основывалась на тех же логических конструкциях, что и каскадные заклятья, но без дополнительных ограничивающих факторов (например, пси-контроля), они работали вон из рук плохо; их, как это называл Артур «программа» не могла учесть и обработать спонтанные действия, и, в итоге, отваливалась к чертовой матери.

«Умный колдун, — говорил Артур, — напишет обработчик ошибок, который, в минимальном простом случае даст по голове тому, кто сломал логику программы. Вот только где ж их найти — умных колдунов?..»

С потолка ударил яркий свет, и наваждение пропало, развеялось как дым. Исчезли фигуры в белом, исчез шахматный пол, даже жара внезапно оказалась вполне себе приемлемым теплом, приятно греющим лицо и руки.

И лишь мраморная плита осталась лежать на полу; тяжелая мраморная плита, в которой было высверлено небольшое цилиндрическое углубление, где привязанный вощеным шнуром к небольшой медной скобе лежал ключ.

А на другой стороне зала появилась дверь.

Хотя правильнее сказать, думал Фигаро, пережигая шнурок с ключом маленьким огоньком на кончике пальца, она все время там была. Ну, Оберн, любитель пси-колдовства, ну, скотина… Это ж сколько ты статей ДУК нарушил, сволочь бессмертная? Ну вот что не так с этими поисками бессмертия; почему все, кто ищет вечную жизнь обязательно должны пройти через кровь, смерть и грязь? Взять бы Артура за шкирку и заставить создать Эликсир Вечной Молодости — для всех и каждого. Хотя ничего он делать не будет. Скажет, что уже пробовал, что ничего не получилось, и подробно объяснит, почему именно…

Но у самой двери Фигаро остановился, сунул руки в карманы и задумался, хмуро разглядывая темное дерево дверной панели.

Дверь его не особо смутила; следователю не понравился знак на ней: нечто среднее между значком амперсанда и жирным уроборосом, который пытался укусить себя за хвост, но так и не смог.

Знак Ференци — очень и очень мощный символ, применяемый в практической демонологии, позволяющий помещать призванных Других в абстрактные метаконструкции.

Фигаро не особенно разбирался в демонологии, но историю этой науки знал неплохо, и не знал ни одной истории в которой бы фигурировал Знак Ференци и которая бы при этом хорошо закончилась. К примеру, знаменитый граф Холео в битве со Святым Легионом воплотил с помощью этого символа собственную ярость в одержимый меч. Это пылающее огнем ада оружие повергло в бегство воинство Старой Церкви, но после, терзаемое жаждой разрушения, принялось убивать солдат графа. Лишь ценой собственной жизни Холео разрушил ужасное оружие. Или история ведьмы Застары, превратившая в сосуд для демона свою ненависть — два города исчезло с лица земли, прежде чем Застару уничтожил Второй Инквизитор, великий Рео Сердобольный.

А ведь барон Оберн был хорошим, очень хорошим демонологом. Создать стриша — это вам не фунт изюму, не говоря уже о том, чтобы держать его под контролем несколько столетий. Значит…

«За этой дверью — страж филактерии», понял Фигаро. «Но какой? Хотя не сложно понять, не правда ли? Эта Белая Королева — Джозефина Оберн, портретами которой барон завесил весь замок, память, которую барон стер самому себе, ужасная катастрофа, едва не уничтожившая Шератон… Только вырвав сердце из груди барон смог выжить. Только вырвав из себя чувство вины он смог жить. Но это же Демон Знака. Я не потяну его, никаких уроков Артура не хватит. Но если туда не войти, то эфирная пульсация скоро доделает то, чего не смогла в прошлом — сравняет замок с землей… Ладно, проверим, спасет ли меня, в случае чего, кольцо Артура…»

Фигаро проглотил вставший поперек горла ком, и вставил ключ в замочную скважину. Он почувствовал легкий эфирный звон — ключ деактивировал ловушку и замок — и сжал пальцами дверную ручку.

«Чувство вины… В какое чудовище превратилась боль барона? Это ведь даже не демон, это хуже, много хуже…»

Дверь открылась.

За дверью был огромный подземный зал — здесь с легкостью могли бы играть в футбол «Королевские Орлы» и ещё осталось бы место для, эдак, тысячи болельщиков. Зал освещала та же мутная дымка, что и остальной подвал, вот только вместо адской жары здесь царила приятная прохлада, и даже воздух был относительно свежим. В центре зала на небольшом пьедестале из белого камня стоял куб черного стекла, и больше в зале ничего не было.

Впрочем, не совсем.

В промежутке пустого пространства между входной дверью и пьедесталом, на мраморных плитах лежали кости дракона.

Было видно, что при жизни это был довольно крупный дракон, куда больше той красной мелочи, которая, как говорят, еще встречается иногда в горах за Великой стеной. При жизни покойник имел крепкие здоровые зубы, острые как бритва когти, судя по строению горловой пластины, умел плеваться огнем, а вот крылья носил больше для красоты — слишком уж маленькими они были.

И он был совершенно, абсолютно и полностью дохлым.

Причем двинул кони дракон уже давно: кости пожелтели и покрылись толстым слоем пыли. Из них почти выветрились даже остатки колдовства; теперь это была просто куча костей без особых претензий.

На негнущихся ногах Фигаро медленно подошел к пьедесталу. От черного куба веяло пробирающим до костей холодом; стеклянные стены покрывала изморозь, и оттуда, изнутри, исходила эта равномерная пульсация, ударяющая в голову, бьющая по вискам, выводящая из себя.

Фигаро достал из кармана платок, обернул им кулак, и с размаху ударил по стенке куба.

Стекло поддалось с удивительной легкостью; оно было не толще корочки первого льда, не прочнее карамельной слюды. Куб-контейнер сразу как-то сам собой сложился сам в себя, осел, брызнул во все стороны мелким черным крошевом.

В лицо следователю ударили клубы ледяного пара, который почти тут же развеялся, явив взору нечто вроде цилиндрической ледяной колбы.

А внутри этой колбы ярким пунцовым огнем пылало живое человеческое сердце.

Оно не билось, но эфир широкой рекой вливался в него и вытекал наружу; это был пульс без пульса, жизнь без жизни, колдовство плавящее реальность как нож плавит масло, дарующее жизнь вечную — филактерия барона Оберна, та самая сказочная игла-в-яйце — сломай — и умрет темный колдун.

Фигаро, конечно, понимал, что не все так просто. Уничтожить филактерию он бы не смог, даже если бы захотел: не хватило бы сил и специальных знаний, Однако же…

И тут сердце во льду ослепительно вспыхнуло и ударило как колокол.

Поток эфира был столь силен, что следователя сбило с ног. Он упал на спину, и сквозь пот заливавший глаза увидел, как по белому камню потолка пробежала трещина.

Блоки белого мрамора, дрожа, выезжали из стен, словно ящики из шкафов и падали на пол, извергая султаны дыма и пара. Свет мигал в такт невидимому эфирному пульсу; защитные заклятья, веками поддерживавшие эти стены распались, развязались клубками обвисших нитей и теперь фундамент Шератона медленно оседал, проваливаясь внутрь скалы.

«Ненавижу, — думал Фигаро сверкая пятками по коридору, — ненавижу, когда моя жизнь попадает в прямую зависимость от моей способности бегать. Потому что бегаю я хреново, не приучен бегать, зарядку не люблю, а курить так и не бросил… Однако же, дамы и господа, сейчас все это рухнет мне прямо на голову. Давай, жирдяй, давай, работай ногами! А то не жрать тебе больше рябчиков…»

…первые лучи утреннего солнца осторожно сверкнули за стеной старого леса, чуть тронули сизый туман, лежащий в заболоченных оврагах, разогнали ночные тени. Запели, зачирикали птицы — сперва робко, а затем в голос, загудели над холмами бронзовые жуки, и тяжелые шмели вылетели из земляных норок, отправившись по своим делам.

Утренний лес оживал. Все было точно так же, как и вчера, и только у подножья белой скалы оседала, потрескивая, куча камня, бывшая недавно замком Шератон.

Когда солнце наполовину показалось из-за верхушек деревьев, груда камней пошевелилась, и из нее, потряхивая лапками, выбралась на свет божий Черная Вдовушка. Другую слегка пошатывало от количества проглоченного «виталиса». Вдовушка рассеянно икнула, задумчиво посмотрела на солнце и, сообразив, что свет впервые за всю ее долгую жизнь не причиняет ей ни малейшего дискомфорта, решила, что обязательно использует свою новую способность проглоченную вместе с Демоном-Сублиматором, но сперва отдохнет и переварит убойную дозу «виталиса». Вдовушка подумала, что ей вполне хватит на отоспаться лет эдак тысячу, зевнула и, переваливаясь, уползла в чащу.

— …так что, признаться, ловушки в подвалах я не сам придумал. Более того: даже не сам делал: выписал из Столицы местных специалистов и рассказал в общих чертах, какого мне черта надо. Но вы, Фигаро, себя явно недооцениваете; вам бы в большие начальники, или встать во главе Ударной группы — вы раскурочили ловушку, которую строил сам Андрей Такльбери из Визице! А вы — раз, два, и привет!

— Не хочу в ударную группу. Вы лучше дальше рассказывайте, барон.

…они сидели у подножья груды камня (откуда-то из-под бывшего замка еще поднимались струйки дыма), расставив на столике в чудом сохранившейся садовой беседке закопчённые серебряные тарелки и бокалы — все, что Ашиизу удалось спасти из-под развалин — пили чай, воду для которого вскипятили на костре в походном котелке и болтали.

— Да что тут рассказывать… — Барон задумчиво провел пальцем по ледяной колбе, в которой ровно и спокойно билось его сердце. — К тому времени мы с женой уже поняли, что с «виталисом» не получится. Или в Легкие вампиры, или никак. Короче, дело — швах. Я дошел то такого градуса отчаяния, что приехал в Столицу и завалился на прием лично к Мерлину.

— Ого! И он вас даже не повесил?

— Он даже не поднял на меня глаза — копался в каких-то бумагах. Только буркнул под нос: «бессмертия хочешь, сукин кот? Ну, держи» — и кинул в меня папкой с бумагами. Там, собственно, и описывались ритуалы создания филактерий первого и второго типов. Я же говорю: Мерлин есть Мерлин. Кукушка у старика всегда работала отменно, но была немного… того.

— Но ваша жена отказалась от ритуала.

— Конечно! Человеческие жертвы — сами понимаете! А я сделал вот это — Оберн постучал по колбе с сердцем. Джозефина меня особо не осуждала — она даже радовалась, что я теперь бессмертный. Но сама повторять процедуру не хотела и тихо угасла в довольно преклонном возрасте.

— Но вы…

— Сперва я воспринял ее смерть нормально — в конце концов, Джо не раз мне говорила, что это ее выбор и все такое. Но я остался один, и на меня навалилась депрессия. Воспоминания, сожаления — вот это все. Я извел себя, довел до нервной горячки. Думаю, если бы не был бессмертным, то помер бы к чертовой матери. Один раз напившись как свинья, я попытался воскресить жену.

— Но как?!

— Вызвал демона. Трансмагиста Архистратига — в полный рост. Половину замка разнесло в щепки, а я еле запихал Другого обратно. А вполне мог бы уничтожить подчистую всю округу — по окрестным деревням и так прошелся довольно сильный эфирный удар… В общем, я понял, что в очередной раз все может закончиться не так удачно и решил, во-первых, использовать прием старика Ференци чтобы превратить свое чувство вины в дракона-охранника филактерии, а во-вторых, подменить себе к чертям воспоминания. Я думал так: блокирующие память заклятья все равно не действуют дольше пары десятилетий, а к тому времени я уже немного успокоюсь и смогу адекватно воспринять случившееся, бла-бла-бла…

— Не получилось?

— Ну Фигаро, ну какой из меня, к дьяволу, псионик? Вот, только филактерия память и восстановила… Так вы говорите, дракон мой помер?

— Причем очень давно. Лет, возможно, двести назад. Вы не кормили его, Оберн. А наши страхи и горести, если не подкармливать их регулярно, очень быстро дохнут.

Помолчали. Гастон курил трубку, щурясь глядя на маленькие облачка, лениво летящие в высоком летнем небе, и думал: «ну и отдых! Вот это порыбачили! А скорее бы рассказать в «Равелинне» о том, что тут случилось!.. Хотя нет, нельзя — тут же куча нарушений Другого уголовного кодекса… А, все равно расскажу! Не все конечно, но расскажу, не удержусь!»

Сальдо спокойно прихлебывал чай; алхимик был доволен — теперь Корона Летней Королевы точно его. «Сварю омолаживающий декокт, съезжу в Зеленые воды, накуплю в столице нового оборудования… Жизнь продолжается», — думал он.

Искра ни о чем не думала; девушка спала, уронив голову на колени Оберна. «Не будет свадьбы в Топкой Пали, — подумал Фигаро. — Ну и хрен с ним — жизнь штука непостоянная. А вообще было бы хорошо, если бы барон увез эту девку подальше отсюда — с таким норовом ей бы в Столице жить…»

— Что планируете делать дальше, барон?

— Раскопаю эту кучу камня. — Барон хохотнул. — Это для начала. Вытащу золотишко, облигации, камешки. И построю новый замок… А, к черту замки — сквозняки одни. Куплю дом! Здоровенный дом у самой Столицы! А потом поеду в кругосветное! В Поднебесную хочу, на полюса хочу, а потом походить по Тихому океану — я читал, что на тамошних островах такое колдовство есть, что закачаешься.

— Умирать вы, стало быть, раздумали.

— Пока — так точно раздумал. Я, конечно, дурак. Но скажите — а разве не так оно бывает? Вот какой-нибудь урядник восьмой категории пьет три недели подряд, а потом в петлю лезет — почему? Не задолжал никому, здоров — жить бы ему и жить. Да просто скука одолела. Пресна ему жизнь, жидка как простокваша, вот он и дуреет со скуки… Нет, Фигаро, умереть — это окончательный выбор, который все остальные выборы просто отбрасывает… Помню, как старик Мерлин говорил: «вот эти дурачки, что с башен прыгают и в болотах топятся — что они? Почему дурачки? Не потому что решили самоубиться — их дело, а потому что разменяли это решение на хрен пойми что. Ты в петлю решил залезть? А почему не уйдешь в дальнее плаванье, в горы не полезешь или даже просто не отправишься куда глаза глядят? Тебе ж уже все равно — чего теряешь? Сдохнешь по пути — и хрен с тобой, а если поймешь что вот оно, то, что всю жизнь хотел? Этим люди-человеки и отличаются друг от друга: сплели в тюремной камере веревку из простыней, так один на этой веревке повесился, а второй — веревку в окно и деру на волю…»

— И вы решили на волю.

— Да, Фигаро, да. Я вот какую штуку понял: жизнь твоя начинается в том момент, когда ты говоришь: «ну вот, жизнь-то только начинается!». И сказать так ты можешь не раз и не два, а столько, сколько хочешь. И всё будет правдой.

— Это вы хорошо сказали, барон, — следователь улыбнулся. — Рад что в вас проснулся оптимист.

— А чего грустить? — Оберн фыркнул. — Сердце я себе обратно не вставлю — способов обратить заклятье филактерии не существует. Да и зачем? Что мне — бессмертным плохо? Да я и Нелинейной Гидре лещей надаю, и Демону-Сублиматору… Кстати, а откуда тут взялся Демон-Сублиматор? И куда потом делся?

— Взялся он, надо полагать, из разрыва, что организовался при взаимодействии эфирной аномалии замка и эфирной аномалии Искры — она ж Летняя Королева, не забывайте. Произошел резонанс, открылась дыра… А вот куда он делся — хороший вопрос. Кстати, Сальдо, благодарю вас за находчивость. Не сохрани вы в целости Черную Вдовушку, Сублиматор бы нахрен сублимировал и замок и весь этот лес.

— Пустое. Я, Фигаро, и сам жить хочу, если что.

«…пора собираться», — думал Фигаро, лениво щурясь, — «пора возвращаться в Топкую Паль. Ашииз отнесет нас на окраину, доставим Искру счастливому отцу, познакомим селян с бароном, закатим гулянку дня на два… Черт, как же не хочется возвращаться в город, к бумагам и проблемам, письмам и просителям, к вот этому всему…Переехать, что ли, сюда, в глушь? Оберн ведь прав: жизнь может начаться в любой момент, когда захочешь. Вот только у тебя помимо желаний есть еще и обязанности. Где-то есть Демон, пилящий решетку на ловушке Мерлина, где-то есть сам Мерлин, думающий как бы ему уничтожить Демона или, по крайней мере, запихать его куда подальше, а еще есть куча мала менее глобальных задач и проблем. Я следователь ДДД. Но, надеюсь, мне не придется быть им всю жизнь. Наверное, это возраст — вот это желание уйти на покой. Откуда, интересно, у Артура-Зигфрида Мерлина этот сумасшедший запал, с которым он живет все эти века? Характер? Да нет, какой, к черту, характер — время не обманешь. Колдовство? Надо бы разузнать…»

А солнце поднималось все выше и выше, тянуло прохладой из лесной чащи, оседала, потрескивая, куча камня, точно памятник прошлому что закончилось — и туда ему и дорога — щебетали птицы, и наплевать было на будущее, каким бы оно ни было — уж слишком хорошо было здесь и сейчас. Фигаро улыбнулся, кивнул сам себе, и принялся набивать трубку, ожидая пока рыжее летнее солнце не согреет землю, слижет остатки тумана и можно будет, наконец, отправляться в путь.

3

Два желания

Бывают дни, когда солнце светит ярко, по-летнему, над холмами висит жаркое марево и тополя мягко качают ветвями в зеленом облаке листвы, но вдруг налетит ветер, принеся с собой неожиданную прохладу, и вдруг понимаешь: осень.

Осень пришла в Нижний Тудым с жарой и мелкими нечастыми дождями; календари уже отлистывали пятнадцатое сентября, а термометры еще не опускались ниже двадцати Реомюров. Но осень чувствовалась во всем: в темном золоте солнечных лучей, в ночной стыни, долетающей со стороны реки, в запахе костров (на полях уже жгли стерню и прочий мусор) в холодном блеске звезд и сухом шуршании камышей. Скоро, совсем скоро полетят, выстроившись в клинья журавли, зачастят холодные дожди и грибники станут бродить по окрестным лесам с корзинами полными глянцевых опят и рыжих лисичек. А пока — перерыв между теплом и холодами, время перебирать, сортировать и считать, подбивая годовую бухгалтерию жизни.

…Фигаро аккуратно сдул пыль со второго тома «Прикладной квазиматематики» Бруне, критически осмотрел потертую на углах обложку, и аккуратно положил книгу в чемодан. Еще один чемодан — уже собранный — стоял в углу; на его темной коже лежали аккуратно сложенные брюки и теплое пальто.

Неделю назад из своей поездки вернулся Артур. Старый колдун был мрачен, но не терял оптимизма.

— Я нашел столько информации по нашему… хм… вопросу, что лучше бы не находил вовсе. Поэтому я так задержался — честно говоря, я не планировал отсутствовать дольше недели. Пришлось перерыть кучу документов, провести целый ряд исследований и еще черт-те что… В общем, Фигаро, теперь я с уверенностью могу сказать: я не в состоянии справится с Демоном.

— Значит, нам крышка? — Фигаро был до ужаса спокоен; его самого поразила эта холодная готовность к самому худшему варианту развития событий. Похоже, сапожники и пекари не до конца разбавили в его венах кровь Мерлина.

— Фигаро! — сразу же взвился Артур, — ну что вы прямо как я не знаю!.. Вы в логику вообще умеете?! Я сказал «я не в состоянии справится с Демоном», но я не говорил, что никто на свете на это не способен.

— Вы решили привлечь специалиста со стороны?

— Именно! Вот только пока не знаю, кого. Хотя есть у меня одна мысль… В общем, так: я сейчас опять уеду — дня на три, не больше — а вы начинайте понемногу собирать чемоданы. Мы едем в Египет.

— И что мы там забыли?

— Был там один закрытый клуб колдунов, которые многое понимали в Других — и в демонах в частности. Чтоб вы понимали — прямые потомки Абдула Альхазреда.

— У Альхазреда были дети?!

— А вы думали, он был импотентом? Были, и еще сколько! Они потом организовали нечто вроде тайной школы колдовства, по слухам, самых темных искусств. Как раз то, что нам нужно… В общем, не скучайте, я побежал.

Фигаро и не скучал: работы было невпроворот. Нужно было подать заявку на отпуск, дождаться преемника, передать ему дела, да и сами эти дела никто не отменял. Следователь отдыхал душой перевоспитывая просоленным ремнем тудымских домовых и отстреливая солью Бук — после недавнего «отдыха» в замке Шератон такая работа казалась ему слаще меда. Возраст, ах, возраст…

Солнце уже клонилось к закату, и в окно комнаты Фигаро лился поток ярко-алого света. Сегодня цвет солнечных лучей был необычен: никогда еще следователь не видел такого странного, яркого оттенка; казалось, что на полу и стенах лежит тяжелый карминовый полог. Это настраивало на тожественный лад, и Фигаро, перебирая бумаги, бубнил себе под нос «Полет валькирий», размахивая авторучкой, словно дирижер палочкой.

— Па-а-а-па, па-па-па-па-а-а-а-а па-а-а-а… Тетушка Марта, я вас слышу! Не топчитесь за дверью, я ничем важным не занят!

— Господин Фигаро, к вам посетитель!

— Ну, пусть войдет. У меня рабочий день ещё не закончился.

Следователь поставил на примус чайник, сыпанул в заварник своего любимого «Черного Балтика», поправил пиджак и ввинтился в кресло (за последние месяцы он изрядно поднабрал в весе и раздался в талии).

В дверь постучали, и Фигаро крикнул:

— Войдите!

Дверь открылась, и в комнату следователя вошел господин чрезвычайно странного вида.

Среднего роста, худой как трость, но в то же время в нем чувствовалась скрытая сила: в том как мужчина двигался, как перекатывались мышцы под его одеждой, в пружинистом шаге и особенно в глазах — глубоких, темных и цепких. На посетителе был дорогой английский плащ — странновато для такой теплыни — полосатый, по последней столичной моде, костюм, лаковые туфли, недавно причастившиеся щетки и ваксы и легкий газовый шарф, скрывающий шею.

На вид ему могло быть как тридцать, так и все пятьдесят лет; лицо мужчины выглядело молодо, но сетка морщин в уголках глаз намекала на более преклонный возраст, чем казалось на первый взгляд. Широкие скулы, темные волосы, убранные в аккуратную прическу (капелька лака и бриолина — как раз столько, сколько нужно), бородка клинышком, чуть раскосые глаза — восточное лицо. И глубокий бронзовый оттенок кожи: этот человек долгое время жил там, где солнце — жаркое, злое и опасное, однако мужчине ему явно не приходилось работать в поле. Тонкие пальцы, наманикюренные ногти, золотая часовая цепочка, текущая из нагрудного кармана — явно не беден, но глубокие узловатые мозоли, похожие на шрамы избороздившие руки странного господина намекали на тяжелый изнурительный труд в далеком прошлом.

— Присаживайтесь. — Фигаро кивнул на кресло у стола. — Чем могу быть полезен?

— Я правильно понимаю, что вижу перед собой Александра Фигаро, следователя ДДД? — мужчина мягко сел в кресло (в этом движении было столько почти танцевального изящества, что следователь растерялся) и сложил руки на коленях. В его голосе скорее угадывался, нежели слышался акцент, но какой именно, Фигаро определить не мог.

— Вы совершенно правы, любезный. Что вам угодно?

— Вас рекомендовали мне… — посетитель чуть запнулся, — как специалиста в области метафизики и Других проявлений. Не спрашивайте только, от кого поступили рекомендации. Да это, в общем, не имеет особого значения.

— Кхм… — Следователь почесал затылок, — Боюсь, что вас ввели в заблуждение. Я действительно немного разбираюсь в упомянутых вами областях. Но я не колдун-академик. Я следователь Департамента Других Дел. Это несколько…

— О, я знаю, что такое ДДД, — перебил посетитель, — и поверьте, я адекватно оцениваю ваш уровень квалификации: нечто среднее между младшим офицером ударной группы Инквизиции и начитанным колдуном из «Бюро Других Услуг». Но, насколько я понимаю, вы — самый квалифицированный колдун в радиусе ста верст.

Определение было настолько точным, что Фигаро покраснел. Впрочем, откровенность гостя, скорее, подкупала.

— Да, где-то около того… Так чем могу быть полезен?

Гость нахмурился, плотно сжал губы и некоторое время молча смотрел куда-то в потолок. Затем он глубоко вздохнул; его лицо разгладилось.

— Скажите, господин Фигаро, что вы знаете о джиннах?

— Джинны? — губы следователя едва заметно дрогнули. — Кроме того, что их не существует?

— Ну, — мужчина улыбнулся, — вы же специалист по Другим, а, стало быть, не хуже меня знаете, что сказать будто нечто подобное «не существует» нельзя. Есть демоны, исполняющие желания. Почему бы не существовать и джиннам?

— О, — Фигаро засмеялся, — приятно поговорить с человеком, сведущим в подобных вопросах! Ну что я могу сказать: такие демоны существуют. Некоторых из них, при определенной сноровке и силе заклинателя можно даже принудить исполнять мелкие желания за просто так. Но джинны… Как джинн описывается в околонаучной литературе? Другое существо привязанное к некоему объекту-«тюрьме», обладание которым позволяет человеку — не колдуну, а вообще кому угодно — повелевать джинном. И джинны, согласно преданиям, не занимаются всякой ерундой — они творят чудеса с размахом. Разрушить город, или, там, подъять армию мертвецов на войну с врагом. Другие такое могут, без сомнения. Вот только Других такой силы не привяжешь никаким колдовством — они за пределами логики. Наши формулы и пентакли для них — детская мазня на стенах. Джиннов не существует, поверьте мне.

— Логично, — гость кивнул, — очень и очень логично. Но Другие, как вы сами сказали, за пределами логики.

— Ну, это бронебойный аргумент. — Фигаро не сдержал улыбки. — Но у меня встречный вопрос: к чему этот разговор? У вас есть знакомые джинны?

Гость, однако, не улыбнулся в ответ. Его лицо не несколько секунд застыло, после чего исполнило несколько быстрых мимических композиций: страх, недоверие, гнев, отчаяние. Мужчина закрыл глаза руками, а потом как-то сразу резко взял себя в руки, одернул полы плаща и быстро заговорил:

— Господин Фигаро, не подумайте только что я мистификатор или праздношатающаяся личность из ближайшей опиумной курильни, которой везде чудятся черти. У меня есть история, и эта история напрямую связана с Другими проявлениями, и про джиннов я спросил не просто так. Но есть проблема. Я не могу обратиться в Инквизицию, потому что в конечном счёте окажусь в камере. Я не могу пойти к столичному колдуну-специалисту из Академии, потому что окажусь в желтом доме. И не могу обратиться к сельской знахарке, потому что мой случай явно выходит за рамки ее компетенции. Вы же — нечто среднее, поэтому я думаю, что могу к вам обратиться. К тому же я слышал, что вам доводилось вляпываться в самые невероятные истории, так что к моей вы тоже будете терпимы.

— Вы хотите рассказать историю? — Следователь снял с примуса закипевший чайник, подождал, пока его крышка не перестанет подпрыгивать, и налил в заварник кипятка.

— Да, правильно. А потом понять, насколько вы мне верите, и чем можете помочь. Я, кстати, готов очень щедро заплатить…

— Сударь, — Фигаро поднял руку, — давайте я буду с вами откровенен: в этом городишке богаче меня только местный голова, господин Матик. — В деньгах я не нуждаюсь. Но, — он бросил взгляд на будильник у кровати, — у меня еще четыре часа приемного времени. А вы — посетитель, у которого, как вы утверждаете, имеются проблемы, которые по моей части. Так что я вас внимательно слушаю.

— История будет долгой.

— И отлично. По крайней мере, сегодня мне не придется выслушивать очередной рассказ о том, как домовой в борделе тетушки Сары напился как плотник и, пардон, нагадил в корыто. К тому же чуйка подсказывает мне, что вы можете рассказать историю удивительную…

Гость улыбнулся и потер указательным пальцем переносицу. Подумал, а затем сказал:

— Так получилось, что я почти не помню своих родителей…

* * *

Своих родителей Асад не помнил.

О, он по памяти мог нарисовать портрет своей матери: красивое лицо, которое немного портили тонкие губы и родинка на левом крыле носа (ее, впрочем, было почти не видно), длинные черные волосы, темные глаза с густыми пушистыми ресницами, но он ничего не мог сказать о ней самой. Какой она была? О чем говорила с ним, рассказывала ли ему сказки на ночь, пела ли колыбельные? Ничего нет, ничего не осталось в памяти.

Отца он помнил лучше: очень тихий мужчина, казавшийся лишь тенью человека — его можно было потерять из виду в совершенно пустой комнате. Но он не был трусом и мечом владел так, что даже площадная стража не рисковала с ним связываться, когда он, бывало, возвращался домой под вечер совершенно невменяемым от выкуренного гашиша и выпитого вина. Его звали Сахиб; он был мастером-оружейником и мог бы зарабатывать очень, очень много денег, но вместо этого большую часть времени проводил либо с бутылкой, либо за книгами. Кто-то рассказывал, что он пережил Черное поветрие, и что после этого в его голове что-то повредилось, но правда ли это, Асад так и не выяснил.

Кровавый дозор пришел к ним в дом, когда Асаду исполнилось шесть. Мать заметно нервничала, а отец был спокоен; он молча проводил людей падишаха в комнату сына и так же молча вышел за дверь.

Их было двое: хмурый бородатый мужчина в черных шелках, на поясе у которого болтался невероятный размеров скимитар, и улыбчивый старик в робе алхимика. Старик с шутками и прибаутками достал из баула длинный тонкий стилет, с невероятной быстротой — Асад даже не успел испугаться — ткнул его лезвием в указательный палец и, насвистывая, нацедил немного крови в маленький стеклянный флакончик.

Вспоминая все те ужасные истории, что рассказывали о Кровавом дозоре мальчишки с улицы, Асад только разочарованно качал головой и сразу наврал своим приятелям — тем, что были помладше — об ужасающих пытках, черном колдуне и кровавом ритуале. Его слушали затаив дыхание, всхлипывая от ужаса, а Асад понял, наконец, нехитрый механизм возникновения и распространения слухов.

С его матерью случилась тяжелая истерика; она ходила по дому заламывая руки и, задыхаясь, шептала:

— Они придут к нам еще раз, я знаю… Моя бабка была колдуньей, а, значит, во мне это есть, и в Асаде тоже… Они придут…

Отец успокаивал ее как мог:

— Ну что ты, — говорил он, улыбаясь, — никто не придет. Ни к кому не приходят, ты же знаешь. У тебя есть кто-то из знакомых, к кому хоть раз приходили?.. Ну вот, и у меня нет. И я не знаю никого, кто даже рассказывал о чем-то подобном. Успокойся, все будет хорошо.

Они пришли ночью — это Асад помнил очень хорошо. Ночь была душной, за холмами выли песчаные волки, а воздух, насыщенный приторным запахом полуночных роз был похож на забродивший кисель. Черный фургон запряженный четверкой лошадей остановился у ворот и в дом вошли трое мечников в черных шелках и тот самый улыбчивый старичок.

— Это не смерть, — говорил старичок улыбаясь, — это, скорее, усыновление. Ваш мальчик проживет долгую и крайне интересную жизнь. Признаться, я ему даже завидую.

Мать потеряла сознание, а отец молча рвал в руках тонкий платок в алых узорах, и молчал. Лишь в самом конце, когда Асада — испуганного и трясущегося — уже выводили во двор, отец сказал:

— Он наш единственный ребенок. Знахарь сказал, что жена больше не сможет…

— Ваша семья больше ни в чем не будет нуждаться. — Старичок-алхимик вздохнул. — Все ваши долги погашены. Ваша земля больше не заложена. И вас, Сахиб, больше не разыскивают во всех южных землях Халифата. Теперь вы — богатый и свободный человек. Но это все, чем я могу вам помочь.

…Внутри фургон был обит чем-то мягким — спать можно было прямо на полу. И еще каким-то чудом — колдовство, не иначе — в нем всегда было прохладно. Удобства, однако, на этом заканчивались: пищу просовывали в узкую щель в двери, а окон не было вообще, так что для Асада на долгих пять дней настала ночь.

И вот это оказалось тяжелее всего.

Темнота, легкий перестук копыт, поскрипывание осей фургона — все это сливалось в глухой монотонный поток. Он засасывал, гипнотизировал. Асад вспомнил рассказы отца об изощренной пытке, которую колдуны Аграбы применяли к самым злостным преступникам: человека раздевали донага, вставляли в рот трубки через которые подавались воздух и пища, а потом наглухо закупоривали в контейнере-ванне заполненной соленой водой, нагретой до температуры тела. Через несколько недель человек сходил с ума — из ванны доставали галлюцинирующего безумца.

Этот фургон был чем-то похожим: на вторые сутки тьмы Асада начали посещать красочные сны наяву. К нему приходила мать, друзья-мальчишки внезапно оказывались рядом и предлагали сыграть в кольца, а один раз он, почему-то, увидел перед собой толстого булочника с Пьяной улицы. Булочник сыграл на свирели, рассказал смешную историю про верблюда, а потом сказал:

— Что бы ни случилось с тобой — не горюй. Весь этот мир — просто сказка. И тот, кто ее рассказывает — тоже чья-то сказка.

Кормили его все это время чем-то вроде горячих лепешек с сыром и мясом. Это было вкусно, но быстро надоело. Зато Асад быстро понял, что в бочонке с водой, что стоял в углу — явно не только вода. Пара глотков — и его начинало клонить в сон. Он, собственно, был и не против — во сне не так болела душа. Что-то подсказывало Асаду, что родителей он больше не увидит.

Это потом он узнал, что его путешествие заняло пять дней — в фургоне прошла целая вечность. Когда, наконец, фургон остановился и в распахнувшуюся дверь хлынул дневной свет, Асад буквально ослеп. Он не вышел, а буквально вывалился наружу; его тут же подхватили сильные мужские руки.

— Что за дьявол?! — услышал он высокий скрипучий голос. — Почему в фургоне чисто?! Он что, все это время ни разу не опорожнялся?! Что вы ему давали?… А-а-а-а, ясно. Идиоты. Мальчик! Открой-ка рот!

Асад почувствовал на губах привкус металла, а потом в пищевод хлынула омерзительно пахнущая жидкость. Он задохнулся, а потом его вырвало. К тому же он обмочил штаны. И не только обмочил — его кишечник, наплевав на волю хозяина, изверг из себя все содержимое прямо в портки.

— Так лучше, — произнес все тот же скрипучий голос. — А то он уже начал желтеть. Угробите хоть одного мальчишку при перевозке — сниму с вас кожу и сделаю себе занавеску в ванную. Но вы при этом не умрете, я обещаю… В купальню его! Отмыть, выдать чистую одежду, накормить по-человечески, отвести в его комнату и пусть пару дней отдохнет. А потом начнем работать…

…Назвать Гнездо Сойки «крепостью» не поворачивался язык; это было все равно, что назвать океан очень большой лужей. Гнездо увенчивало вершину огромной скалы, к которой не вела ни одна дорога — было совершенно непонятно, как сюда попадают люди. Любые попытки забраться по отвесной стене неизбежно закончились бы смертью незадачливого скалолаза, и дело было даже не в гладкости камня, сверкавшего словно отполированный, но и в невероятном количестве смертельных устройств и заклятий, которыми Скала Сойки была буквально нашпигована.

Крепость пронизывала самые высокие облака и очень часто долина внизу скрывалась под белой кучевой занавесью клубящейся в лучах солнца. Воздух на такой высоте был холодным и разреженным; здесь всегда было холодно, солнечно и очень красиво.

Гнездо Сойки делилось на две части: каменный бастион с узкими бойницами окон (там содержались воспитуемые и их учителя) и Белый замок — лес тонких, воздушных шпилей, казавшихся почти миражом (там жили колдуны). Скала под замком была пронизана целой сетью тоннелей и лабораторных пещер, но все входы туда были закрыты, а вторжение каралось смертью на месте.

Асаду выделили комнату в западном крыле бастиона, почти под самой крышей-площадкой. Это была именно комната: маленькая, но уютная, с широкой мягкой кроватью, книжными полками, забитыми, в основном, учебниками по алхимии и математике (хотя встречалась тут и беллетристика), ковром на полу и большим письменным столом. Но все это меркло перед видом из окна: Асад не был уверен, что даже сам падишах с его визирями мог любоваться такой красотой каждый день.

Бастион был так высок, что стены внизу было не видно, и сразу за окном начинался бездонный обрыв. Там, внизу, зеленели луга, блестящими нитями змеились реки, а далеко на горизонте в голубом мареве небес синели горы. На самых высоких вершинах круглый год лежал снег, и Асад недоумевал: получается, что Скала Сойки находилась где-то на самом севере Халифата. Как сюда можно было добраться от Южного моря за пять дней, было совершенно непонятно.

Никто не объяснял ему, зачем его забрали из дому. Никто вообще не говорил с ним. За дверью в его комнату всегда стоял молчаливый страж в черных шелках, но разговорить его было нереально — с таким же успехом можно было болтать со стулом. Раз в день ему доставляли еду: мясо и овощи. Тарелки привозила на маленькой тележке-подносе молодая коротко стриженая девушка в серой робе — она тоже молчала, несмотря на все попытки мальчика с ней заговорить.

Здесь всегда царила тишина. Лишь ветер ночами выл в окне, да потрескивал, остывая, нагретый за день камень стен. Только в самую первую ночь в Гнезде Сойки уже засыпающему мальчику показалось, что где-то далеко-далеко, внизу башни, кто-то всхлипывает и кричит, перекрикивая тяжелые глухие удары. Утром он спросил у стража за дверью, кто это кричал ночью, но тот, естественно, ничего не ответил, и больше ничего подобного Асад не слышал.

Через неделю начались занятия.

Именно тогда мальчик узнал, что он не единственный шестилетка, которого сюда привезли, вырвав из семьи — привезли без каких-либо объяснений, и поселили в громаде бастиона.

Всего их было одиннадцать: все мальчики, всем по шесть лет, все здоровые, крепкие, все родом из Халифата. На этом сходство заканчивалось; если Асад был из семьи, в которой мясо на ужин было чем-то вроде маленького праздника, то, к примеру, Абид был сыном брата самого визиря Абдуллаха и всю свою недолгую жизнь ел только из золотых тарелок. Наджан родился в семье солдата, а Сираджа забрали из семьи дворцового библиотекаря.

В общем, это было довольно пестрое сборище мальчишек из самых разных семей и земель, но здесь, в Гнезде Сойки, все различия между ними сразу свели на нет: одинаковые коричневые робы — довольно удобные, но почти не согревающие тело — одинаковые комнаты (в гости друг к другу ходить не возбранялось, и очень скоро молодые воспитанники Гнезда выяснили, что все они живут на одном этаже той же самой круглой башни в северной части бастиона), одинаковая еда раз в сутки.

И совершенно одинаковая программа занятий.

Их учили читать и писать. Абид, заикнувшийся было, что он все это давно умеет, немедленно получил по спине тупым деревянным битком от стражника в черном (они были настолько вездесущи, что со временем как-то выпадали из зоны внимания, становясь чем-то вроде предметов меблировки). Абид, даром, что сын визиря, мгновенно уяснил посыл и больше насчет программы обучения не заикался. Все же он был очень умным мальчиком, в чем Асаду еще предстояло убедиться.

Занятия обычно начинались на рассвете и длились до тех пор, пока последний луч солнца не исчезал за горной грядой на западе. После их отправляли в купальни, а после давали еду. Иногда вместо занятий и ужина их отправляли, как говорили сами мальчики, «в подвал» — тогда приходилось голодать.

Учил их древний как песчаный гриф старик, постоянно одетый в один и тот же коричневый плащ (это было видно по неизменным пятнам на рукавах — пятна даже не меняли форму). Старик требовал называть себя «учитель Меруз», имел тихий нрав и мягкий голос, который никогда не повышал. Ему это и не требовалось — на любые нарушения дисциплины немедленно реагировали стражники в черном: деревянный биток для мелких провинностей и железная колотушка для серьёзных. При этом черные так ловко пользовались колотушкой, что оставляя жуткие синяки ни разу никого не покалечили и даже серьезно не травмировали — видимо, на это счет у стражи были четкие инструкции.

«Учитель Меруз» учил их чтению, письму, после — арифметике и чистописанию. Он был хорошим преподавателем, но иногда засыпал во время урока, сжимая в сухих скрученных артритом пальцах тяжелую указку черного дерева, и тогда страже приходилось аккуратно будить учителя и поить его крепким чаем.

Вот только учил он шестилеток — испуганных, оторванных от семей шестилеток, которым раньше сложно было высидеть спокойно и полчаса, не говоря уже о целом световом дне. Уроки были мукой, и к вечеру новые знания уже просто не лезли в головы мальчиков. Когда Асад выходил из класса, его шатало точно пьяного; пару раз он даже стошнил прямо из окна башни (стража, однако, ничего ему не сделала — даже замечания).

К счастью, дважды в неделю занятия в классе заменяли «подвалом». Правда, в такие дни не давали есть, но мальчикам это казалось ничтожно малой ценой за отлучение — пусть и временное — от уроков «учителя Меруза».

«Подвал» был жутким местом, поначалу до ужаса напугавшим Асада. Но вскоре он понял, что в «подвале» нет ничего страшного, разве что фильтрующие маски алхимиков выглядели устрашающе, но на них можно было не смотреть. По сути «подвал» был одной из лабораторий под скалой, но не особо секретной: туда можно было в любой момент попасть на скрипучем деревянном лифте — рычаг вниз — «подвал», рычаг вверх — жилые комнаты.

В «подвале» их взвешивали, внимательно осматривали под яркими лампами, брали кровь — невинная процедура, к которой все очень быстро привыкли — светили фонариками в рот и в нос, прилепляли к телу какие-то металлические пластинки и делали еще много всякой ерунды — странной, но не причинявшей ни боли, ни неудобств. Весь «досмотр» занимал, в самом крайнем случае, часа два, после чего им давали пить микстуры и отправляли в комнаты отдыхать.

Микстуры не были ни горькими, ни сладкими — вообще никакими: разноцветная вода, иногда с легким запахом каких-то трав. Иногда им делали внутримышечные или внутривенные инъекции, но перед этим алхимики всегда протирали место укола резко пахнущей мазью, и боли не чувствовалось совершенно.

Иногда от микстур поташнивало, иногда тянуло поплакать, но чаще всего просто хотелось спать. В дни процедур мальчиков не кормили, но есть особо и не хотелось; Асад, получив очередную порцию «вливаний» едва успевал подняться к себе в комнату и сразу же валился на кровать.

Сны после процедур в «подвале» чаще всего были расцвечены невероятно красочным бредом. Асаду казалось, что он летает между ярких радужных огней; его тело меняло форму, пространство вокруг его кровати начинало играть в прятки с самим собой, и уже невозможно было понять, сон это, бред или странное колдовство молчаливых людей в фильтрующих масках, похожих на птичьи клювы с гофрированными шлангами.

Один раз после «подвала» (в этот раз Асаду сделали один-единственный укол в предплечье) ему показалось что он — огненная птица, вечно падающая в чернильный океан. Это было страшно, захватывающе, а проснулся Асад почему-то на крыше башни, куда непонятно как перед этим попал. Мальчик страшно перепугался; ему казалось, что уж теперь-то стражники точно порубят его на куски. Но все обошлось: воины в черных шелках не сказали ему ни слова, когда нашли, а просто отвели в его комнату, где Асада уже ждал человек в робе алхимика — тот самый, который встретил его в Гнезде Сойки в самый первый день. Мальчик сразу узнал этот голос: высокий и скрипучий. Теперь он увидел его обладателя воочию.

Густую шевелюру алхимика еще не тронула седина; похоже, он лишь недавно разменял свой пятый десяток. У него был нос с горбинкой, пухлые губы, смешливые зеленые глаза и очень ловкие тонкие пальцы, которыми он растянул Асаду веки.

— М-да, — алхимик покачал головой, — с воображением у мальчишки, конечно, туговато. Что ж, оно и к лучшему. Дайте ему поесть, и пусть отдохнет пару дней. Все равно остальные еще считают звездочки…

Но отдыхать Асаду пришлось не пару дней, и даже не неделю. Его постоянно тошнило, клонило в сон, а в голове творилось черт знает что: иногда мальчик не мог вспомнить, что вот этот предмет называется «стул», а белые штуки за окном — облака. Лишь на пятый день его психика пришла в норму, остались лишь слабость и легкая дезориентация.

Когда он вновь вернулся в класс, то поразился: из одиннадцати стульев пустовали шесть. За столами сидели только он, Абид, Сирадж и еще двое мальчиков с которыми он еще не успел познакомится, и все они выглядели так, словно перенесли тяжелую болезнь: серая кожа, темные ввалившиеся глаза, трясущиеся руки. Меруз посмотрел на мальчиков, махнул рукой и отпустил их по комнатам.

Асад полностью оправился только через пару недель. Но из одиннадцати мест в учебном классе с тех пор осталось лишь семь; четыре стула и четыре стола убрали и куда-то унесли.

Именно эти пустые места, где раньше сидели их одногодки, такие же мальчики, как и они сами, впервые вселили в воспитанников Гнезда ужас. Ни семья, которую каждый из них не мог забыть, ни колотушки стражников в черном не могли произвести такого впечатления, как эти лоскуты пустого пространства; фактически, это были надгробные плиты. Эта пустота была совсем рядом, и она в любой момент была готова поглотить каждого.

Но именно с этого дня Асад стал замечать всякие интересные вещи, творящиеся с ним.

К примеру, если раньше отсидеть на уроках Меруза целый день было так тяжело, что можно было потерять сознание, то сейчас это получалось как раз плюнуть. Асад мог часами сидеть в одной позе без малейшего дискомфорта — ноги не затекали, а шея не болела. Сидеть на жестком стуле стало так же легко, как и лежать на мягкой перине; собственно, теперь между этими двумя занятиями не было никакой разницы.

Но перемены затронули не только тело, они коснулись и головы. И вот это было самое захватывающее.

Асад не представлял, что его память может стать такой: месяц назад он запоминал из речей старика Меруза хорошо если несколько слов. Теперь — и это, честно говоря, немного пугало — он мог вспомнить каждое слово сказанное учителем, и неважно когда: вчера, позавчера или же сегодня. И не просто вспомнить, теперь Асад понимал, о чем говорит старый учитель. Концепции врезались в его мозг как долото в древесину, оставляя на нем вечный неизгладимый след.

— Я теперь вообще все запоминаю и вообще все понимаю, — сказал как-то Абид, к которому Асад пришел под вечер в гости. — Каждое слово, вот!

— Я тоже. — Асад кивнул, и задумчиво посмотрел в окно — комната Абида находилась в восточной части башни, и за ее окнами небо уже темнело, на глазах приобретая глубокий кобальтовый оттенок. — Ты думаешь, это все алхимики в «подвале»?

— А кто ж еще? — Абид сделал большие глаза. — Мне отец как-то рассказывал про особую стражу падишаха: у них, говорил, есть такие особые бутылочки, а в них — алхимическая штука какая-то. Они эту штуку пьют, а потом их сам Песочный Дьявол не остановит — всех в капусту порубят!

— Ты думаешь, из нас делают стражу падишаха? — Асад затаил дыхание. — Ого! Вот это было бы здорово! У них такие кони! Сбруя из золота! А мечи!..

— Не, — замотал головой Абид, — точно не стражу. Стража учится в Замке Ворона, и кого попало туда не набирают, только самых крепких бойцов. И берут туда только в восемнадцать.

— Жаль, — загрустил Асад. — Хотел бы я в стражу…

— Да ничего там хорошего нет, — Абид махнул рукой, — так, блеск один, как отец говорил. Никакого удовольствия, одни обязанности. Нас для чего-то другого готовят, так думаю… А скажи, ты тоже теперь запоминаешь книжную страницу с одного взгляда?

— Не знаю, я не проверял. — Асад пожал плечами. — А вообще…

— Давай проверим! — Асад подмигнул, откинул в сторону матрац и принялся доставать из-под него книги.

— Эй! — Асад нахмурился. — Это откуда? «Введение в демонологию», «Начертание колдовских символов»… У нас на полках таких нет!

— Взял в библиотеке. — Абид ухмыльнулся. — Тут в соседней башне просто огромадная библиотека. И туда можно ходить — никто не запрещает. Там вообще стражи нет. Сирадж оттуда не вылезает — ну, сын библиотекаря, что с него возьмешь.

— То есть, ты их украл?

— Ну что ты прямо как… «Украл», как говорит отец, это если поймали. Тебе что, не интересно?

Асаду было интересно. Он только спросил:

— А почему книги по колдовству? Аллах разрешает ворожить только своим избранникам.

— Это он тебе лично сказал? Я вот, к примеру, хочу стать колдуном. Представь себе: захотел пирожных — бац! — вот тебе пирожные. Захотел чтобы дождь перестал — бац! — и нет дождя! А если кто тронуть попробует — взмахнул рукой, и спалил гада к чертям!

— Я тоже хочу! Колдуном! — Глаза Асада вспыхнули. — Давай вместе!

— Да я ж для этого тебя и позвал, дубина, — Абид засмеялся. — Вдвоём веселее. Я вот как думаю: если мы теперь все запоминаем и понимаем, то, может, и это — он хлопнул рукой по обложке «Введения в демонологию» — тоже поймем? Колдуны — они ж по книгам учатся.

…Следующие полчаса в комнате слышалось только сосредоточенное сопение и шорох страниц. Абид листал «Демонологию», а Асад выбрал для себя тонкий томик на замусоленной обложке которого едва можно было разобрать надпись «Построения заклятий: основы».

— Слушай, — сказал, наконец, Асад, — а ведь действительно. С одного взгляда — всю страницу. Вот это да-а-а-а… Это как вообще?

— Да понятно как, — нетерпеливо потряс головой Абид, — алхимики это все и их лекарства или что они нам там колят. Ты мне другое скажи: ты что-нибудь понимаешь?

— Нет, — Асад потупился, — ничего не понимаю. То есть, в смысле, слова, вроде, понятны, но вот в общем…

— У меня то же самое, — вздохнул Абид. — Значит, с наскоку не взять. Придется учиться… Слу-у-у-ушай, а может нас на колдунов готовят?

— Вот это было бы шикарно! — Асад мечтательно вздохнул. — И глянь как все секретно здесь. По-любому что-то такое… с колдовством.

— Давай дальше читать, — Абид упрямо топнул ногой. — Ну и что, что ничего не понимаем? Зато запоминаем! Вот начнут нас учить заклинаниям, а мы уже столько всего знаем! Колдунов и так уже много, так что нужно стать не просто колдунами, а самыми сильными, самыми умными и самыми… ну…

— Я понял, понял… Слушай, а вот это я понимаю! «…для того чтобы создать простейшее осветительное заклятье не требуются специальные знания, достаточно сконцентрировать эфир в точку и заставить светиться словом «люрес». При этом мнемонический компонент можно заменить на базовый Знак 1.1.2…» А что такое «эфир»?

— А бес его знает. Но заклятье света — это ж просто как пирожок съесть. Я сколько раз видел, как придворный колдун свет делает — даже глазом не поведет, а свет — пах! — и загорелся… Давай искать в книгах про эфир.

— Давай!

…Они оторвались от книг только когда колокол Белого замка пробил полночь, но так и не выяснили, чем был этот пресловутый «эфир» упоминания о котором были густо разбросаны по книгам о колдовстве. Абид пообещал завтра найти в библиотеке что-нибудь «про эфир», они попрощались и разошлись по комнатам, но Асад еще долго не мог уснуть, ворочаясь и комкая простыни.

Колдуны! В любой сказке были колдуны — добрые или злые — они двигали горы, раздвигали моря, сжигали города, или, наоборот, воскрешали мертвых. Ни одна порядочная история из тех, что рассказывали взрослые собравшись у очага длинным зимним вечером не обходилась без колдуна. Колдуны были сильны, они правили миром. Падишах? Мальчик бы с радостью поменялся с ним местами, но куда с большей охотой — с его придворным колдуном. Асад был мал, но хорошо понимал, что править миром отдавая приказы другим людям, и непосредственно управлять реальностью — разные вещи. Дав себе клятву во что бы то ни стало стать колдуном (естественно, самым-самым!) он закутался в одеяло и, наконец, уснул.

Уроков, наконец-то стало поменьше. Воспитанники Гнезда уже проглотили все учебники для начальных классов (по факту они освоили всю базовую программу школ Халифата менее чем за месяц, но им некому было об этом рассказать), и теперь, помимо «учителя Меруза», с ними работал «господин Наджиб».

Ему было, от силы, лет сорок и больше всего к нему подходило слово «необъятный».

Желтая роба алхимика едва не трещала на нем по швам, но причиной тому были не разрывающие ткань мышцы, а пузо, которое Наджиб гордо носил над веревочным ремнем. Пузо походило на курган, под которым почила не одна сотня фазанов, кур и кроликов. Щеки-лепешки, нос — тестовый шар, глазки — маленькие и смешливые — он вообще был тот еще весельчак-хохотун и в первый же день огорошил воспитанников Гнезда своим грохочущим напором.

— Так, что у нас тут? — Наджиб поднял со стола несколько учебников, полистал их и швырнул обратно на столешницу. — Чушь, как я предполагал… В общем так: учить я вас буду языкам. Пять основных, а там посмотрим. Читать вы будете самостоятельно — я выдам каждому список книг. А в конце каждой недели будет проверочная работа. Расскажете мне, чем научились… Так, начнем, пожалуй, с восточно-европейских языков — они самые сложные, хе-хе!..

Скорость с которой мальчики учили новые языки потрясла бы их, если бы до этого они пытались освоить хоть один. Но Асад даже не подозревал, что бегло читать на новом языке через неделю после начала его изучения — на грани волшебства. Он просто читал. Новые языки открывали новые книги, а, значит, новые горизонты. Тем более что Наджиб подбирал для изучения такую литературу, от которой вообще не хотелось отрываться. В основном, это были приключения мореплавателей — древних и живших сравнительно недавно, воспоминания путешественников, легенды и мифы («сказки для взрослых» как их называл сам Наджиб) и тому подобное чтиво.

Именно тогда Асад понял, что можно читать и медленно, наслаждаясь каждой страницей, а не глотая книгу залпом. Строчки на бумаге превращались в забытые города, корабли, режущие волны неизведанных морей, пещеры с драконами и таинственные сокровища, охраняемые злыми колдунами. Хорошая книга рождала восторг, а его хотелось смаковать. Иногда мальчик почти до слез расстраивался, когда очередная интересная книга заканчивалась. Да, ее можно было перечитать, но это было уже не то…

Он даже не подозревал, что таким нехитрым образом учит основы истории, географии, а, самое главное, очень быстро, нереально быстро для обычного человека выстраивает свою личность. Наджиб был хитер: он давал первые тома заставляя буквально на коленях вымаливать вторые, подсовывал истории об умных, ставших из-за своего ума сильными, заставлял буквально на коленке разбирать книги о дворцовых интригах и даже занимался вандализмом, вырывая из детективных историй последние страницы и ехидно спрашивая у возмущенных мальчиков: «и как вы думаете, кто?» И очень скоро Асад понял, что простое движение ума иногда бывает гораздо интереснее, чем самое дальнее путешествие, что история двух простых чиновников запертых в одной комнате с трупом моряка может быть более захватывающей, чем самое эпическое описание битвы с драконом, а самое главное, что весь этот мир — суть история, и лишь ему решать, насколько будет интересна та ее часть, где написано про него самого.

…Однажды к нему в руки попала старая книга сказок. Это были именно что сказки: детские истории для детей примерно его возраста (он все еще думал, что ему шесть лет; алхимики Белого замка не удосужились рассказать им, что их декокты и вытяжки давно форсировали психическое и физическое развитие воспитанников Гнезда). Асад прочел эту книгу только потому, что сказки были про колдунов.

Прочитанное поразило его до глубины души. В книге было три сказки: о колдуне, о воине и о маленьком мальчике. Все они были заняты одним и тем же: искали спрятанный в заповедных горах Источник вечной молодости. Колдун был стар и желал бессмертия, потому что еще не «открыл всех тайн мира», воин хотел стать непобедимым, а мальчик — спасти от смерти свою старую мать. Как и положено, по законам таких историй, колдун с воином потерпели фиаско, а мальчику Хозяин источника — какой-то древний дух — кувшин с заветной Водой Бессмертия просто подарил, потому что цель мальчика была благородна, помыслы чисты и все такое прочее. Мораль была понятна, но ошарашило Асада не это.

Бессмертие! Раньше он никогда не задумывался о том, что его жизнь закончится. Он был еще очень молод, и старость казалась чем-то вроде безумно далекого острова, до которого, конечно, доберутся все, но путь к нему еще ой какой неблизкий. Однако теперь, вспоминая пустые места в учебной комнате, где совсем недавно сидели точно такие же мальчишки, как и он сам, Асад понял, что конец жизни — штука, которая может наступить без спросу, внезапно, и до старости он, Асад, может просто не дожить.

А сколько всего было в мире — такого, чего он никогда не видел и может не увидеть! Миллионы прекрасных книг, места, в которых хотелось бы побывать, все те океаны, горы и пустыни, по которым, сжимая зубы, пробирались герои прочитанных им историй — весь мир, который мальчик только начал пробовать на вкус. Осознание того, что жизнь может просто так взять и закончиться накрыло его как огромная, душная простыня.

На следующий день Асад дождался конца уроков и подкараулил учителя Наджиба в коридоре. Тот, однако, только усмехнулся, увидев мальчика, жмущегося в углу, потрепал его по голове и сказал:

— Я заметил, что ты весь урок сидел как на еже. Что-то случилось? Говори, не бойся. Мне, кстати, ты можешь задавать любые вопросы, я в этом проекте далеко не последний человек.

Асад показал Наджибу книгу, и тот, разумеется, сразу же ее узнал.

— А, «Три истории с разным концом». Я не люблю Хасана Аль-Брека — слишком много морали на квадратный сантиметр бумаги. Но пишет он хорошо, этого не отнять… Что тебя так взволновало? Великие горы Нур? Их не существует, это выдумка. Хотя, поверь, горы Син за Великой Стеной ничуть не хуже.

Асад запнулся и покраснел. Признаться в своем неожиданном страхе смерти оказалось внезапно очень сложно. Так сложно, что у мальчика перехватило дыхание. Вместо этого он выпалил:

— Я хочу стать колдуном! Скажите, господин Наджиб, это возможно?

Наджиб засмеялся, но веселья в этом смехе не было. Он положил мальчику руку на плечо и сказал:

— Идем, сделаю тебе чай. Мне сюда привозят просто сногсшибательный чай — попробуешь — потом ничего другого пить не сможешь… Думаешь, я не знаю, что ты со своим приятелем тыришь книги о колдовстве из старой библиотеки? Колдунами стать хотите?.. Ах, мальчик, если бы все в этом мире было так просто…

Комната Наджиба, как оказалось, находилась в двух шагах от учебного класса. Она была такой же по размерам, как и комната самого Асада, но казалась крохотной из-за того, что была до потолка завалена бумагами. Здесь были книги, документы в пухлых папках, свитки — в тубах и без — просто бумажные листы густо исписанные непонятными знаками, опять книги, еще книги — целые горы книг. Книги громоздились целыми колоннами, подпирая потолок, лежали на мебели, валялись на маленькой кровати и просто на полу.

— Садись. — Наджиб сбросил с кресла кучу папок прямо на пол, а сам с ногами забрался на стол, где уселся в почти безупречный лотос (для своего веса он, все-таки, был довольно подвижен). — Чай уже заваривается; слуги хорошо знают мой распорядок дня… Значит, говоришь, в колдуны подался…

Он грустно причмокнул губами и потупился.

— Я тоже когда-то хотел. Розовая мечта безоблачного детства. Не получилось — нет чувствительности к эфиру. Ну как: есть, но недостаточная.

Асад, который к тому времени уже примерно понимал, что такое эфир — чтение книг из заброшенного сектора старой библиотеки не прошло зря — почувствовал внезапный липкий страх.

— А я… А как узнать, есть ли у меня эта… ну… к эфиру?

— У тебя — есть, — отрезал Наджиб.

И тут же добавил, глядя прямо в глаза мальчику:

— Но колдуном ты стать не сможешь. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

…с Асадом случилось нечто вроде припадка: едва нахлынувшая на него после слов Наджиба о том, что он чувствителен к эфиру волна облегчения столкнулась с ударом слов «…никогда и ни при каких». Эти две волны столкнулись внутри Асада, ударили его под дых и странным образом погасили друг друга. Неожиданно спокойно мальчик спросил:

— Но почему? Ведь если я…

— …если ты чувствителен к эфиру, то ты потенциальный колдун, знаю, знаю. Но это не вполне верно. Точнее, вполне неверно. Термин «чувствительность к эфиру» придумала кучка дегенератов от метафизики — ну что такое «чувствительность»? Эфирные колебания и аномалии чувствует каждый. То есть вообще каждый. Просто некоторые не понимают, что они чувствуют. Колдуны — это те, кто способен манипулировать эфиром. Но тут тоже есть проблема.

Он поставил на стопку книг перед Асадом чашку. Это была чашка из тончайшего фарфора украшенная незамысловатой, но очень красивой росписью: взлетающий журавль и заходящее солнце. Асад впервые увидел этот изобразительный стиль, но роспись ему очень понравилась.

— Очень красиво… — мальчик аккуратно коснулся чашки пальцами.

— Киехара Юкинобу. Это его картина. Не знаю, расписывал ли он посуду — не узнавал. Вряд ли это авторский рисунок. Мне тоже нравится… Так вот: каждый из нас может вместить в себе некоторое количество эфира. Вот как эта чашка. Смотри: я наливаю в нее чай. Чашка имеет такое устройство, что ее можно наполнить и опустошить. Это, собственно, и делает ее чашкой. То же самое с колдунами: они могут «набирать» в себя эфир и «выплескивать» его наружу. Чем больше количество эфира, которое может вобрать в себя колдун, тем он сильнее. Ведь если я плесну на тебя из этой чашки, то намочу тебе рукав или волосы. А вот если я окачу тебя из ведра, то тебе придется долго сушиться. Логично?

— Вроде так.

— А если у меня будет огромная цистерна воды?

— Тогда… Тогда вы, наверно, вообще меня смоете?

— Звучит, вроде, тоже логично, да? Но на самом деле ты просто не сможешь эту цистерну поднять. Есть некий порог, определенное количество эфира, которым может оперировать человек. Да, некоторые могут поднять целую бочку с водой, но никто и никогда не поднимет водонапорную башню. Слабые, сильные — не важно. Есть предел.

Некоторое время Асад молчал, пытаясь переварить эту концепцию.

— То есть, — сказал он наконец, — самые сильные колдуны… самые слабые? Я что-то не понимаю.

— Нет. Самые сильные есть самые сильные. Это те колдуны, которые умеют аккумулировать много эфира и умеют при этом с ним работать. А вот ты, например, как и все другие мальчики-участники проекта, могу аккумулировать в себе…. скажем так: очень, очень много эфира. Просто невероятно много. Так много, что ты вообще представить себе не можешь.

Асад подумал и заплакал: тихо и горько. Только что Наджиб прихлопнул мечту его жизни словно назойливую муху, и это было больно, неожиданно больно. Это было, в конце концов, несправедливо. Но…

— Но ты не расстраивайся, мальчик, — Наджиб хихикнул. — Вот реально — не стоит. Ты будешь куда сильнее самого сильного колдуна. И гораздо опаснее.

— Это как? — от удивления Асад даже перестал плакать. — Сильнее колдунов никого нет.

— Ты что, книжки не читаешь? — Наджиб захохотал. — Любой Абстрактный Дракон сильнее самого сильного колдуна. Так что вот не надо тут. Колдуны сильны, опасны, и они слишком часто становятся проблемой. Даже наш придворный колдун… Впрочем, о политике тебе думать рановато. Короче говоря, колдуны — проблема. Потому что их очень тяжело контролировать. Они сильны и знают что сильны, а потому нереально чванливы.

Он передал чашку с чаем Асаду, взял себе еще одну (на ней был похожий рисунок: стая журавлей) и принялся шаманить с чайником и флягой, которая неведомо как появилась у Наджиба в руке. Хлопнула пробка, запахло алкоголем. Учитель отхлебнул, довольно прищурился и кивнул.

— Нужен какой-то сдерживающий механизм. Некая сила, которую в случае кризиса можно было бы противопоставить колдунам. Ты, к примеру, знаешь, что сейчас происходит на севере? Хотя да, я же давал тебе новые книги… На севере хаос. Колдуны схлестнулись с тамошними духовниками, и сразу несколько северных стран охвачены гражданской войной. И колдуны побеждают. Что, между прочим, неудивительно: у клерикалов — молитвы и пламенные речи, а у колдунов — шаровые молнии и ручные демоны. Так что конец немного предсказуем. Но даже сам Мерлин… ну, короче, ответственное руководство колдунов понимает, что нужен какой-то контроль. Колдунов трудно заставить работать сообща; там каждый тянет одеяло на себя. Спит и видит себя на мировом троне, так сказать. Поэтому мы и привезли вас сюда. У руководителей проекта «Гнездо Сойки» развязаны руки: падишах дал нам полную свободу действий.

Асад смотрел на учителя широко открытыми глазами, почти не дыша. Он не понимал чуть ли не каждое второе слово, но общий смысл до него доходил: он и остальные мальчики — часть какого-то Секретного Плана. Это было захватывающе — как будто Асад попал на страницы тех книг, которые читал ночами при свете маленькой масляной лампы: заговоры, таинственные лаборатории и, конечно же, колдуны.

— Вас выбрали за вашу особенность вбирать в себя почти неограниченное количество эфира. Наши алхимики сейчас применяют очень агрессивные методики, которые, в идеале, позволят вам всасывать еще больше эфира, так много, что колдуны в вашем присутствии будут просто лишаться силы. Это основная идея. А еще… хотя нет, хватит. Я и так уже наговорил достаточно. Все узнаешь со временем. Пока что — учись. И постарайся не умереть.

* * *

— Забавно. — Фигаро выдохнул дым и, пошарив под столом, достал початую бутылку коньяка. — Это «Викинг». Настоящий. Присоединитесь?

— Не откажусь. — Гость улыбнулся. — Вы считаете мою историю забавной?

— О да. Она забавна и очень увлекательна, но я никогда не слышал о людях, способных лишать колдунов силы. Хотя сама концепция мне нравится, она очень остроумна… нет, нет, возьмите вот этот стакан. Он хотя бы чистый… Так вот, господин Асад…

— Я не говорил что это история обо мне. — Мужчина взял стакан, плеснул в него коньяку и хитро посмотрел на следователя.

— О, даже так? Хорошо. Я так понимаю, события, которые вы описываете, происходили во время Великой войны, еще до появления Королевства. Вам же на вид лет сорок… Но продолжайте, пожалуйста.

— Ну, я, все же, несколько старше… В общем, занятия в «Гнезде» шли своим чередом. И вот однажды…

* * *

Асад никому не рассказал о разговоре с Наджибом. Он шкурой чувствовал, что это будет абсолютно лишним и может даже осложнить ему жизнь.

Мальчик не особо горевал, что никогда не станет колдуном — уж слишком захватывающую альтернативу описал его наставник. Он не сможет колдовать? Что ж, тогда ни один колдун не сможет, если он, Асад, того не захочет!

Оказалось, что горе очень просто превратить в ненависть, а ненависть перегнать в злобу. Асад был не против такого поворота: злость мотивировала, она требовала действий и придавала сил.

И очень скоро эти самые силы мальчику понадобились.

Начались занятия по физической подготовке.

Теперь неделю они занимались в классе, а неделю — во дворе, который был превращен в нечто среднее между плацем и полосой препятствий. Здесь также были турники, бассейн и беговые дорожки (Асад подивился остроумному решению: двор был слишком маленьким чтобы по нему бегать — разве что по кругу — но инженеры Белого Замка придумали забавное устройство: цилиндрические ролики которые обнимала лента плотной ткани, похожей на парусину. Слуги вертели ручку, все это дело крутилось, и по такой «дорожке» можно было бежать хоть весь день, оставаясь на месте).

Здесь, во дворе, на физподготовке с мальчиками работал наставник Рахим.

Высокий, с очень темной кожей (но явно не мавр), наголо бритый, Рахим казался скрученным из толстых канатов. Его кожа, испещренная жуткими шрамами, была похожа на выдубленную ветрами дерюгу, которую грозились разорвать мышцы, выпирающие даже на шее. Он всегда легко одевался — широкие шорты и легкий, почти невесомый кожаный жилет на голое тело, всегда закладывал руки за спину, когда говорил, и выглядел при всем этом довольно странно: его скуластое лицо было лицом спокойного и интеллигентного человека, что никак не вязалось с телом уличного борца. Говорил Рахим очень тихо, никогда не повышая голос, но мальчики быстро поняли, что когда наставник открывает рот, лучше немедленно заткнуться и внемлить.

В первый день Рахим собрал воспитанников Гнезда во дворе еще до рассвета. Было холодно, и мальчики дрожали, стуча зубами, ежились, обхватив себя руками, и жались друг к другу, чтобы хоть немного согреться.

— Меня зовут Рахим. — сказал Рахим. — Я буду тренировать вас. Это будет долго, больно и тяжело. Вы проклянете меня, затем возлюбите как родного отца, а потом снова проклянете. Сегодня я посмотрю, на что способны ваши худосочные тела, оценю, так сказать, качество материала. Раздевайтесь и в воду.

Странно: никто из мальчишек даже не вздумал роптать. Даже Абид, немедленно принявшийся стаскивать с себя пижаму. Рядом стояли два стражника в черном, но Асад был уверен, что, в случае чего, их помощь Рахиму не понадобится.

Вода в бассейне оказалась, кстати, не такой уж и холодной; все-таки наставник, похоже, не ставил перед собой цели угробить воспитанников. Ну, по крайней мере, в первый день.

Они плавали, бегали, отжимались, бросали на дальность тяжелые чугунные шары, прыгали через веревку и стояли на руках. К тому времени как первый луч солнца показался над крепостной стеной мальчики уже не страдали от холода — теперь они обливались потом.

…когда Асад уже почти отважился упасть в песок и потерять сознание, Рахим, наконец, махнул рукой и сказал:

— Довольно!.. Лучше, чем я думал, надо сказать… в большинстве. Теперь в купальни и в подвал, в лабораторию. Завтра жду вас здесь в то же время. И упаси Аллах вас проспать. Я предупредил.

…И потянулись дни: двор, лаборатории, кровать, ночи, когда все тело болело так, что не оставалось ничего, кроме как тихо плакать в подушку, опять двор, опять лаборатории… Алхимики, похоже, начали в связи с физическими тренировками новую программу: декокты, которые вводили мальчикам, теперь были другими, и от них не хотелось спать. Напротив — от новых пилюль и инъекций страшно болели мышцы, хотелось блевать, но голова оставалась чистой как весенний дождь. И кормили мальчиков теперь четыре раза в день: много мяса, много овощей, а еще больше странных растворов в стеклянных банках. Растворы на вкус походили на клубничный сироп; их полагалось пить под строгим присмотром лаборантов — по часам.

Все это было так мучительно и так выматывало, что Асад встретил начало новой недели рыдая от облегчения. Он весь день провалялся в постели с книгами, и только вечером выбрался встретиться с Абидом и Сираждем на маленьком балконе в старой библиотеке.

— Я думал сдохну. — Сирадж — высокий и белобрысый, похожий на мудрого пустынного сурка, взъерошил волосы и сплюнул. — До сих пор все болит. Попросил у алхимиков каких-нибудь пилюль от боли, так меня послали куда подальше… Ну и жизнь! Чего они от нас хотят? Готовят в секретные войска падишаха?

— Может быть, — осторожно ответил Асад, — я о чем-то таком и думал, если честно… Абид, что это ты притащил?

— Книги, дубина. — Абид ухмыльнулся. — Я рассказал Сираджу о нашем плане. Ну, что мы хотим стать колдунами. Сирадж у нас самый умный, так что его помощь по-любому не помешает.

— А-а-а-а! — Асад поджал губы. — Я понял. Ну что ж, по-моему, отличная идея. Действуем как раньше? Обмениваемся книжками?

— И пробуем колдовать! — Сирадж хлопнул в ладоши. — Я тут нашел вот это. «Медитации для постижения и контроля Эфира». Тут, вроде, не сложно. Я уже прочитал и завтра начну пробовать. А пока что отдаю вам. Она маленькая, можете прямо сейчас глянуть и все запомнить.

«Рассказать им, что ли?» — с тоской подумал Асад. «Чем дольше они будут в это верить, тем хуже им потом будет. А мы никогда не сможем колдовать…»

Но тут его мысли неожиданно приняли другой оборот.

«Не сможем колдовать? А кто это сказал? Наджиб? Он, конечно, человек хороший. Но он — один из хозяев «Гнезда». Один из тех, по чьему приказу меня — нас всех — забрали у родителей и теперь мучают в этом странном месте. Почему бы не проверить самому? Наджиб ведь сам говорит «во всем сомневайтесь». Я так и сделаю».

Он «проглотил» книгу Сираджа минут за пять — там было всего-то страниц двести. Термин «глотать» (его тоже употреблял Наджиб) ему нравился; он хорошо передавал суть происходящего: содержимое книги попадало в голову, точно пища в желудок, но для того чтобы его переварить требовалось время. Нужно было буквально по страничке воспроизводить книгу, вдумываясь в каждое слово. Это было обидно: оказывается простое запоминание не было равно личному опыту.

Вернувшись к себе в комнату от сбросил ботинки, не снимая тренировочной робы залез на кровать, прислонился к стене (стена была холодной, но это оказалось даже приятно), закрыл глаза и мысленно открыл книгу на нужно странице.

«Закройте глаза…»

Он зажмурился.

«Расслабьтесь. Не думайте об успехе или неудаче. Ни у кого не получается с первого раза, и вы тоже не старайтесь быть лучше всех. Глубоко вдохните…»

Асад вдохнул. Воздух сухо царапал воспаленное после декоктов горло.

«…и медленно выдохните. Постарайтесь прогнать из головы все мысли. У вас, конечно, не получился, но не переживайте — это нормально. Представьте себе точку, белую точку…»

Мальчик увидел перед собой белый трепещущий огонек. Это была несложная визуализация: когда он был совсем маленьким, то часто видел перед собой этот свет — щелочка в занавеске на кухню.

«…мысленно потянитесь к этому свету. Не пытайтесь понять, какой он — теплый, яркий или насколько он далеко от вас. Просто потянитесь к нему всем своим сердцем, покажите ему себя, почувствуйте его…»

Это было еще проще. Асад очень, очень хотел домой — теперь он понял это неожиданно четко. Мальчик понял, что сейчас заплачет, но это было бессмысленно. «Думай, думай о чем-нибудь… А, конечно же…»

«Я хочу колдовать, — сказал он свету, — я хочу стать колдуном — самым-самым сильным. Тогда я смогу все: вырваться отсюда, вернуться домой… И ни одна сволочь больше не сможет сотворить со мной такое!»

И вот тут произошло нечто странное.

Свету — Асад отчетливо это понял — были совершенно безразличны его мысли. Таких просьб и стенаний каждое мгновенье пролетало перед ним бессчётное количество; все это интересовало свет не более, чем листья, что осенний ветер проносил за ночным окном.

Но неожиданно для себя мальчик понял, что помимо слов ему удалось обратиться к свету как-то иначе. Как именно — он бы не смог объяснить, даже если бы очень захотел; для этого просто не существовало слов.

Асад испугался. Он не понимал механики происходящего, но ему было ясно одно: только что он отправил запрос в очень и очень серьёзную инстанцию.

Причем он даже не помнил самой сути этого запроса. Там было что-то про всемогущество, возможность выбора, чудеса и все такое, но подробностей уже было не узнать.

Мальчик осторожно открыл глаза. Тело все еще ломило, но, как ни странно, боль стала вполне терпимой.

Он поднял глаза и увидел перед собой огонек.

Яркая точка спокойного ровного света — он уже видел, как такие же точно щелчком пальца извлекают из пустоты колдуны.

Свет дрогнул, словно подмигивая, поднялся к потолку и погас.

Пришла зима, полетел с неба снег. Дни стали совсем короткими, а по ночам в небе сияли яростные горные звезды. В комнатах стало так холодно, что не спасали даже маленькие угольные печи, которые раздали воспитанникам «Гнезда».

Тренировки стали настолько тяжелыми, что сил не оставалось даже на эмоции. Мальчики возвращались в комнаты и просто падали на кровати, немедленно отключаясь. Асаду синились родители, дом и огни в темноте.

В конце января умер мальчик по имени Хаким — тихий и незаметный крепыш из далекой южной Хаши. Говорили что у него остановилось сердце после очередной алхимической процедуры, но так ли это на самом деле — никто не знал. Просто однажды утром дверь в его комнату оказалась закрытой и опечатанной, а его самого больше никто не видел. Спросить что на самом деле произошло было не у кого: черные стражи хранили молчание, а учителя просто отмалчивались.

Наджиб, с которым у Асада установилось нечто вроде отстраненно-приятельских отношений как-то сказал (он в очередной раз крепко напился):

— В Халифате до шестнадцати лет доживают только шесть детей из десяти. Так что мы пока что идем в рамках статистики. Что же до Хакима, то такие пороки сердца мы пока еще не научились вовремя выявлять. Алхимики говорят, что он в любом случае не дожил бы до двадцати. Это жизнь, и готовым ко всему быть нельзя.

Уроки в классе почти сошли на нет; теперь основное внимание уделялось тренировкам с Рахимом, так что времени «заниматься колдовством» у Асада с приятелями почти не было. Он так и не стал называть Абида и Сиражда «друзьями» даже мысленно. Мальчик слишком боялся, что когда-нибудь он выйдет во двор, а кого-нибудь из тех, с кем он успел крепко сойтись, там уже не будет. Другое дело — книги. Они не уйдут, не умрут и не станут со временем другими. В книгах жила законсервированная реальность; они сами были тем колдовством, к которому так отчаянно рвалась душа.

И еще: он таки научился чувствовать эфир.

Более того: теперь он мог в любой момент призвать свет. Маленький шарик теплого беззвучного огня, который поднимался над его головой и светил, по-настоящему светил. Заклятье было не ярче свечи, но это было колдовство, и колдовал он, Асад.

Правда, у него не получалось сделать заклятье ярче, как бы он ни старался. Он понимал, что именно надо сделать, но все попытки влить в световой шар больше эфира заканчивались головной болью и легкой тошнотой. Впрочем, Асад расстраивался не сильно: у Абида с Сираджем не получалось пока и этого.

И он не рассказал им ничего про свой новый навык. Более того: даже мысль поделиться своей радостью не пришла ему в голову. Возможно, так действовала сама атмосфера Гнезда Сойки, но, скорее всего, просто проявила себя природная скрытность самого мальчика. Наджиб тоже это заметил, и, хихикая, говорил:

— Ты не из болтливых, Асад. И вот что я тебе скажу: эта черта характера увеличивает твои шансы дожить до старости раз, эдак, в пятьсот. А еще — никому не верь. Выбирающие одиночество тоже могут быть счастливыми.

Как и все одиночки, Асад, в конце концов, нашел свой уединенный угол, где он мог побыть один без боязни, что к нему вломятся те, кого он не хотел бы видеть (в сторону этой категории медленно, но верно мигрировал весь мир, но мальчик пока что не осознавал этого). Он часто бродил между пыльными стеллажами Старой библиотеки, и иногда у него возникала необходимость забраться на верхние полки. Тут, правда, были лестницы, но они не вызывали доверия даже на первый взгляд: покосившиеся, пыльные, источенные жучком — между ними даже пауки избегали плести свою паутину, очевидно тоже сомневаясь в надежности конструкции. Асад предпочитал действовать иначе: он просто вскарабкивался на стеллажи и книжные шкафы. Те недовольно скрипели, но не разваливались на части.

Книги стояли на полках безо всякой системы; ими, похоже, просто набивали это место, не заботясь ни о сохранности, ни, тем более, о какой-то каталогизации. Книги валялись на полу, ими подпирали столы, стоили из них башни, затыкали дыры в стенах, они разбухали от влаги, покрывались плесенью, некоторые из них буквально разваливались в руках. Асад шипел от возмущения при виде подобного обращения с таким сокровищем, каким стала для него книга, и однажды высказал Наджибу все, что думал по этому поводу.

Наставник ухмыльнулся и пожал плечами.

— Варварство, верно. Но, фактически, эти книги и были спасены от варваров. Халифат, как ты знаешь, уже несколько лет раздирает на части война с Воинами Аллаха. Проклятые фанатики сожгли столько библиотек, что… В общем, ты все равно не поверишь. Книги в старой библиотеке лежат там сравнительно недавно, они просто многое пережили. А сама библиотека — да, она давно нуждается в ремонте. Вот только руки ни у кого до этого не доходят. Эти книги никем не охраняются — бери любые. Я знаю, что уж книгу-то ты никогда не испортишь.

Шкафы со стеллажами стояли так плотно, что между ними иногда было невозможно протиснуться. Зато забравшись на них можно было без труда пройти из одного конца библиотечного зала в другой без опаски свалиться вниз («вниз» было просто некуда).

Там, наверху, на старых, скрипучих шкафах, Асад коротал вечера с книгами, а иногда просто сидел, глядя сквозь высокие окна на скалы и долины внизу. Когда снеговым тучам случалось добраться до «Гнезда», взору мальчика открывалась удивительная картина: океан снега, метель без конца и края, странная муть, в которой иногда мелькали быстрые тени.

«Что это?» — как-то спросил он Наджиба. «Птицы? Но какие птицы в такой мороз и снег?»

Наставник расхохотался и сказал: «Ну что ты, какие, к дьяволу, птицы. Это горные духи. Среди них есть и опасные, но не бойся — к замку они не приблизятся, тут уйма защитных амулетов, да и стены эти строили не только из камня».

Асад и не боялся, но такое близкое присутствие Других бередило душу. К тому времени он уже знал, что с Другими, в частности, с демонами, можно заключить договор, и эта мысль не давала ему покоя. Другие могли все. Может, они могли сделать его колдуном? В сказках договоры с демонами не заканчивались ничем хорошим, специальная литература также предостерегала от подобных опытов, но соблазн был велик, слишком велик…

Вот только здесь возникал очень горький замкнутый круг: для того чтобы призвать демона нужна была колдовская сила.

Хотя, конечно, можно было попросить кого-нибудь призвать Другого для него, Асада… Да нет, что за бред. Никто и никогда не станет заниматься ничем подобным — какая выгода? Мальчик вздыхал, сжимал кулаки, но мысль, проклятая мысль ввинчивалась в его мозг все глубже, глубже, и уже было понятно, что просто так она оттуда никуда не денется.

А еще Асад нашел тайный ход.

Это, конечно, был не настоящий тайный ход; просто часть деревянного потолка библиотеки провалилась, рухнув прямо на шкафы с книгами, и теперь по доскам можно было забраться на стропила, а по ним, в свою очередь, пролезть в любое место на этаже башни. Толку, правда, с этого было ноль, разве что подсмотреть в щелку, но Асад не горевал. Он открыл для себя еще одно наслаждение — наслаждение соглядатайства.

Он змеей пролезал между старых могучих бревен, стараясь не скрипеть досками пола, который для всех под ним был потолком и заглядывал в щели. Иногда он видел людей, а они его — нет, и в этом было нечто потрясающее. Асад казался себе Другим — духом замка, который, тихонько посмеиваясь, подглядывал за всеми из-за Великой Завесы, причащаясь чужих тайн.

С тайнами, однако, тоже была напряженка: со стропил было видно часть лестницы и большой пыльный зал. В зале не было ничего, кроме длинного стола, нескольких кресел и камина; к тому же зал всегда пустовал. Зато на лестнице иногда останавливались покурить стражники в черном (тогда до мальчика долетал сладкий запах гашиша и обрывки разговоров).

Черные стражники, как оказалось, вовсе не были немыми, просто у них была четкая инструкция — не общаться с воспитанниками ни на какую тему вообще. Большая часть их них, как понял Асад из их разговоров, были либо наемниками, либо бывшими офицерами личной гвардии падишаха. Стражники громко жаловались на быт (в их казармах топили ничуть не лучше, чем в комнатах мальчиков), ругали некое «начальство», какую-то «подписку» и все как один ждали, когда же, наконец, подойдет к концу годовой контракт. Правда, сплевывая, признавали, что, скорее всего, пойдут еще на один год — уж слишком хорошо в «Гнезде» платили.

Все это было забавно, любопытно, но, в целом, не особо интересно. Но однажды…

Однажды февральской ночью ударил такой мороз, что Асад, устав кутаться в тонкое одеяло и стучать зубами, разбудил Наджиба, испросил у того чашку крепкого горячего кофе и отправился в библиотеку — читать.

В библиотеке было холодно и темно. Асад не рисковал зажигать здесь свечи — уж слишком много бумаги и рассохшегося дерева было вокруг — но у него был личный свет. Колдовской огонек светил достаточно ярко для того, чтобы при его свете можно было читать, а большего Асаду было и не нужно.

Завернувшись в одеяло он, прихлебывая горячий напиток, читал книгу о приключениях колдуна Гарун Аль Шахиба в Великой пустыне. Это была уже пятая книга о похождениях известного колдуна и Асад млел от удовольствия, потому что впереди было еще десять, а книги были шикарны. Они вдребезги разбивали его мальчишеское представление о колдунах как о неких злобных сволочах, которые спят и видят, как бы побыстрее поставить мир на колени. Гарун Аль Шахиб по прозвищу «Малютка» (он, как утверждала книга, был самым толстым из колдунов, что когда-либо ступали по благословенным пескам Халифата) занимался, в основном пьянством и чревоугодием, не погибая от неуемных возлияний лишь потому, что лечил свой ливер колдовством. При этом всем вокруг он помогал совершенно бесплатно, жил чем Аллах пошлет и постоянно был весел. Асад отдал бы руку чтобы понять, как такое возможно.

Он уже почти дочитал до того момента, когда Аль Шахиб устроил в пустыне наводнение (колдун захотел пить, но по пьяни не рассчитал сил), когда услышал голоса.

Голоса доносились из дыры в стропилах. Несколько человек довольно громко разговаривали, похоже, на лестнице.

Асаду стало любопытно. Он ужом проскользнул на стропила и стараясь не шуметь, аккуратно подполз к своей любимой щели в потолке, с которой лучше всего просматривалась лестница.

На лестнице, однако, было пусто. Голоса доносились из большого зала с камином.

Удивленный мальчик аккуратно развернулся на животе и в два рывка оказался над залом. Здесь, почти в самом центре потолка, была дыра такого размера, что через нее великолепно просматривался каждый угол помещения внизу.

В зале находились четверо: Наджиб (наставник развалился в кресле потягивая из высокого бокала янтарную жидкость), высокий старик-алхимик в черной расшитой золотой нитью робе (его лица мальчик не видел, потому что «наблюдательная» дыра располагалась как раз над лысиной старика) и двое явно не местных: крепкий мужчина в странной одежде, похожей на плащ визиря испещренный искусно вышитыми звездами и лунами, и женщина в красивой белой шубе.

У женщины была белая, очень чистая кожа, густые черные волосы, высокая грудь и большие печальные глаза. Ее нельзя было назвать красавицей, но в ее лице было что-то такое… Асад почему-то вспомнил мать и тихонько шмыгнул носом. Мужчина же напротив, черты лица имел жесткие, жесты его быстрых рук были резкими, а бородка клинышком воинственно топорщилась.

— …вы уже получили двадцать ящиков с препаратами, — голос мужчины с бородкой только дополнял его образ: жесткий и решительный, — и завтра мы отгрузим вам блиц-коридором еще пятьдесят. Этого должно хватить до конца проекта. Я не беру свои слова назад и мои решения не обсуждаются. Точка. Но мне нужны гарантии. Вы знаете, что творится у вас на юге? Фанатики уже полностью контролируют побережье.

— Мы не перенесем проект куда-либо за пределы Халифата. — Это был алхимик в черной робе. — Это тоже не обсуждается. Здесь, в Гнезде Сойки, воспитанники в полной безопасности. Это место может выдерживать осаду в течение двух лет. Наши стены непреодолимы.

— Вы забываете, — мягко сказала женщина в шубе, — что среди фанатиков есть колдуны.

— Ничего мы не забываем, — буркнул алхимик. — Наши агенты среди имамов Воинов Аллаха делают все для дискредитации колдунов и колдовства в целом. К тому же не забывайте, что, несмотря на все военные успехи фанатиков, война пока что далеко от нас.

— Проект рассчитан на пять лет. — Мужчина с бородкой скрипуче захихикал. — И форсировать его нельзя — угробите воспитанников… Ладно, давайте решим вот как: когда у вас начнет что-то получаться, вы пришлете мне одного из мальчиков. Дам ему задание, проверю в деле, так сказать.

— Господин Мерлин, — возмущению старика-алхимика не было предела, мы так не договаривались!

И вот тогда Наджиб начал хохотать. Он хохотал, трясясь всем телом и расплескивая себе на робу жидкость из бокала, кашлял, отплевывался и дрыгал ногами.

— И что смешного? — голос алхимика, казалось, вобрал в себя весь лед Вечного Севера. — Наджиб, вы находите ситуацию смешной?

— Да, — Наджиб, наконец, отсмеявшись, — отхлебнул из бокала и кивнул. — Да, это все до чертиков смешно. Первый колдун Северных земель, сам великий Мерлин ставит здесь, в Халифате, эксперименты на детях. Но — чужими руками, прошу заметить! Мораль, да! При этом на севере летят головы несогласных с его режимом, а в случае нашего успеха господин Мерлин получит антимага-убийцу обученного лучшими людьми Халифата. В случае неудачи великий Мерлин не потеряет ничего. Но при этом — прошу заметить! — должны ему по гроб жизни именно мы! Вам бы, Коракс, поучиться у господина Мерлина политическим шашням.

Удивительно, но тот, кого Наджиб называл «Мерлином» внезапно покраснел и потупился, дернул себя за рукав, кивнул и сказал:

— Вы правы, Наджиб. Все именно так. С другой стороны, не я придумал всю эту хрень с убийцами колдунов. Эта ваша идея, а инициатива, как вы сами знаете, наказуема. Я могу предоставить вам препараты, которые смогут превратить ваших мальчиков в… черт, не знаю, как это сказать на вашем языке… в сверхлюдей. У вас таких препаратов нет. Значит, я решаю как, что, кто и куда. И, кстати, если эти ваши религиозные психопаты одержат верх, то политическое убежище вы все равно будете просить у меня. Обещаю вывезти все ваши книги — все, что удастся спасти — и вас самих. Получите маленькую лабораторию в степях и будете мирно работать на прогресс… И, кстати, зря вы так про фанатиков. Поверьте, их пропаганда сделает то, чего не смогут солдаты.

— Я, все же, хотел бы вернуться к тому, с чего мы начинали… — алхимик в черном поджал губы.

— Это вы начинали. Я тут вообще проездом. Но пусть будет по-вашему: я передам вам еще тридцать тысяч тестов. Черт, да хоть триста тысяч — вообще не вопрос. Но я не думаю, что вы сможете найти еще мальчиков; вы и так уже перетряхнули весь Халифат.

— Мы, все же, попытаемся… А, кстати, почему только мальчики?

— Среди девочек тоже есть Поглотители. И немало. Просто тесты выявляет только мальчиков. И вообще скажите спасибо, что есть хотя бы такие… Ладно, будут вам тесты. Завтра же. Моргана, готовь блиц.

— Минутку. — Наджиб поднял палец. — Погодите немного, Мерлин. Есть вопрос: что будет с мальчиком, который попадет к вам? В смысле, что вы будете с ним делать?

— Что? — человек в плаще поднял брови. — В смысле — «что»? Использовать по прямому назначению. Будет аккуратно устранять тех, на кого ему укажут пальцем.

— Кто укажет? Ваша охранка?

— Фу, Наджиб! Хватит держать меня за идиота! Я, я конечно… А почему вы спрашиваете?

— Так, просто. — Наджиб осушил бокал и икнул. — Ладно, я вам еще напишу. Блицем. Завтра. И насчет…

— Оружия я вам не дам, — отрезал Мерлин. — Разбирайтесь как хотите. И предупреждаю сразу: если к нам хлынут ваши беженцы — пускать их не будем. И боже упаси вас отправить впереди «таран плача» — вот этих ваших рыдающих женщин с детишками на руках. Увидите, что будет. Моргана! Поехали, у нас сегодня еще много работы.

— Залезть в ванную и выпить коньяка? — Женщина в белой шубе сделала замысловатый жест рукой. — Да, такую работу я люблю. Один момент…

Воздух пронзил неприятный высокочастотный звук: скрипящее жужжание. Мерлина с Морганой очертил тонкий черный круг, появившийся прямо из воздуха; в следующую секунду круг неким загадочным образом превратился в шар, схлопнулся сам в себя, и странная пара исчезла. Буквально растворилась там, где стояла; Асад не мог поверить собственным глазам.

— Что скажешь? — Наджиб достал из-под кресла пузатую темную бутыль, плеснул из нее в бокал и вопросительно посмотрел на алхимика в черном. Тот пожал плечами, задумчиво потер подбородок, и, наконец, сказал:

— Его гложет чувство вины. Настолько сильное, что он с головой ныряет в эту свою напускную жестокость. Он вмешается в нашу войну с фанатиками, если дело пойдет совсем худо. Но дальше я пробиться не смог. Одно дело читать с поверхности, и совсем другое: ломать колдовские барьеры. Это Мерлин. Если он что-то такое почует — размажет меня на месте.

— Ты не думаешь, что нам стоит внять его советам и смягчить тренировки?

— Увы, мой друг, — алхимик вздохнул, — мы можем смягчить саму программу тренировок, но не можем отказаться от форсированной терапии. Тела мальчиков уже привыкли к определенным дозам препаратов, и теперь эти дозы можно будет только наращивать.

— Черт. — Наджиб поморщился и схватился за щеку, словно у него внезапно прихватило зуб. — Эта идиотская война нам как кость в горле. Думаю, за определенную плату можно было бы уговорить Мерлина вмешаться.

— Брось, — алхимик махнул рукой, — у него сейчас свои проблемы. Он почти подавил сопротивление церковников, но теперь местная аристократия начинает грызть друг другу глотки за власть на местах. Хочешь не хочешь, но усмирять их придется стальным кулаком.

— Именно поэтому я и ушел из большой политики. — Наджиб пьяно хихикнул. — Ладно, хватит зады морозить. Идем вниз. Жрать охота.

Они ушли, а Асад еще долго лежал на стропилах, размышляя над тем, что он, черт возьми, только что увидел. Он уже слышал это имя — Мерлин. Но не может же быть, что этот человек в смешном плаще…

Над крышей хлопали крыльями Ночные летуны, и где-то далеко-далеко, в заметенных снегом долинах выли волки.

* * *

Как-то незаметно пришла весна с холодными утренними туманами и капелью, пролетела и превратилась в жаркое душное лето. Прошло и оно, и вот уже первые осенние дожди забарабанили по крышам, а утренние пробежки теперь превращались в небольшие заплывы по глубоким лужам.

Изнурительные тренировки с Рахимом сделали свое дело: тела воспитанников Гнезда Сойки закалились, огрубели и даже как-то потеряли чувствительность. Боль ушла из мышц (Асад подозревал, что не последнюю роль здесь сыграли алхимические вливания), а сами мышцы стали твердыми как железо.

Теперь мальчиков учили новым премудростям: как задерживать дыхание и мысленно успокаивать сердце, чтобы провести под водой как можно больше времени, как гнуть в пальцах крепкие стальные гвозди, как остро заточенным ножом-«рыбкой» попадать в деревянную колоду с завязанными глазами после того, как тебя несколько раз покрутили на месте и как стоя на одной руке держать в другой поднос с хрупкими стеклянными бокалами (через сорок минут его нужно было опустить на землю так, чтобы ни один бокал даже не дрогнул).

Им надевали на голову тяжелые глухие шлемы и заставляли уворачиваться от ударов палками, ориентируясь лишь по тонкому свисту воздуха, забираться на вершину отвесной стены, в которую были вмурованы обломки острых как бритва лезвий, бросать игральную карту с остро заточенным краем так, чтобы карта разрубила напополам толстую восковую свечу и с одного удара вгонять ладонью в доску железный клин.

Изменились и их занятия в классе: теперь Рахим приходил и туда. Иногда наставник был один, но иногда с ним захаживала пара алхимиков.

Из звали Хеш и Фит. Они тоже были не из Халифата — алхимиков выдавала светлая кожа и узкие скулы. Эти двое учили мальчиков совершенно особому искусству: как добывать из растений и минералов смертельные яды, варить из них еще более смертельные яды, а, главное: как правильно наносить отраву на оружие (тут к делу подключался сам Рахим).

Их учили танцевать и играть на свирели, готовить изысканные блюда и изъясняться как принцы, учили штопать штаны кривой иглой с грубой бечевой и накладывать повязки на раны. Им рассказывали, как нажимать на грудь, чтобы запустить остановившееся сердце, и куда накладывать жгут при кровотечении, как красиво уложить волосы особым алхимическим воском и что добавить в благовония, чтобы женщина потеряла от желания голову, как незаметно вытащить из кармана купца кошель, а у стражника — скрытый клинок-зубатку из голенища сапога. Их учили взламывать замки тонкой проволочкой и металлической щепкой открывать защелку наручников, учили ударам, что убивают на месте, и ударам, что вызывают смерть через несколько дней.

Их учили, казалось, всему на свете. И у Асада с приятелями просто не оставалось времени на занятия колдовством. А потом, когда осень ушла, приведя за собой на удивление теплую снежную зиму, Наджиб собрал всех мальчиков в большом зале башни (в том самом, где Асад стал свидетелем разговора наставника с Мерлином и Морганой) и рассказал им к чему готовят воспитанников «Гнезда».

Далеко на севере шла большая война. Могучие колдуны во главе с Великим Мерлином добивали остатки духовенства и восставших против Колдовского Квадриптиха аристократов, параллельно объединяя под своим началом все больше и больше земель, но согласия не было также и в стане самих колдунов, поэтому невозможно было сказать, как долго эта война будет продолжаться и каковы будут ее конечные результаты.

Но почти то же самое творилось и в самом Халифате. Группа колднуов решила захватить власть, однако при этом они использовали в своих интересах группу религиозных фанатиков называющих себя Воинами Аллаха. Обещая несметные богатства на этом свете и бесконечное блаженство на том, колдуны, ставшие духовными лидерами восстания, сумели убедить фанатичную толпу, что они, колдуны — пророки Всемогущего, призванные положить конец власти погрязших в грехах падишахов и установить Единый и Правильный Порядок. Что хуже: их пропаганда оказалась настолько эффективна, что простолюдины и знать зачастую переходили на сторону Воинов Аллаха по доброй воле. И, разумеется, многие видели в Воинах силу, с которой выгодно сотрудничать сейчас, дабы получить в дальнейшем огромные преференции.

Судьба Халифата висела на волоске. Армии фанатиков было трудно противостоять, но возглавляющим их колдунам — практически невозможно: они могли призвать на головы вражеских воинов огненные дожди или превратить воздух в ядовитый газ. Они много чего умели, и это не добавляло воинам Халифата ни мужества, ни стойкости духа.

К фанатикам пробовали засылать шпионов, но проклятые колдуны умели читать мысли. Хуже: они умели колдовством ломать волю, добывая информацию прямо из головы пленников, и вот уже к тем, кто присылал к колдунам убийц в свою очередь стали являться убийцы.

Поэтому в «Гнезде» и готовили их, будущих убийц колдунов. Мальчишек, чья способность аккумулировать в себе почти неограниченное количество эфира лишала всех колдунов рядом с ними способностей к колдовству. Далее колдуна можно было убить любым удобным способом, чему, собственно, мальчиков сейчас и обучали.

Они должны были стать идеальными убийцами колдунов, подчиняющимися даже не самому падишаху, а его доверенным людям на настолько секретных постах, что этих людей как бы не существовало. Воспитанники «Гнезда» ни в чем не будут нуждаться; они будут стоять над законом и моралью. Была лишь одна загвоздка: пережить тренировки и работу, что вели с их телами алхимики, большую часть которых сюда пригнал с далекого севера сам Мерлин.

Изложив таким образом суть дела, Наджиб откланялся, оставив мальчиков одних. Разумеется, тут же поднялся гвалт: все бросились обсуждать слова наставника.

— М-м-мда, — сказал Сиадж, — вот и хана нашей идее с колдовством. — Обидно.

— Что-то ты не выглядишь обиженным, — буркнул Абид. — Наоборот, блестишь, как начищенный котел.

— Ну, ты сам подумай, — Сирадж принялся загибать пальцы, — власти у нас будет хоть отбавляй. Это раз. Потом: мы ж будем как асассины из тех книг, что так любит Наджиб. Ты скажешь, что это не колдуны? Ха! А я тебе скажу: колдунов и так уже как блох на собаке, а сколько таких как мы? Думаю, пока вообще ни одного. Это два. И вот о чем подумай: колдун может убить кого угодно, а если ты можешь убить колдуна? Это ж, выходит, ты сильнее его. Что тебе не так-то?

— Ну-у-у, — Абид скривился, — я хотел колдовать… Демоны, драконы там всякие… Так-то ты, конечно, прав… Хотя я, если честно, давно уже понял, что к чему. Как только все эти тренировки с оружием пошли. Тут верблюду понятно, куда ветер дует.

— Кстати, не самая худшая судьба, — вставил Абид.

— Как говорил мой дед, — улыбнулся Сирадж, — насколько хорошей была твоя жизнь, ты узнаешь в ее конце. А у нас конец может наступить очень внезапно. Так что давайте, для начала, постараемся не помереть, а там посмотрим.

…они сидели склонив головы: три мальчика, которым едва исполнилось семь, и которым никто не дал бы на первый взгляд меньше тринадцати. Они понимали, что в них что-то меняется и меняется быстро, но они не понимали, что именно, и некому было объяснить. А за стенами башни снег тихо падал вниз, заметая крепость и замок, дул холодный ветер и хлопали крыльями злые голодные тени.

…как правило, события кардинально меняющие нашу жизнь случаются буднично и незаметно. Лишь после мы качаем головой, поражаясь тому, как, в сущности, ерундовая вещь оказалась настолько поворотной в нашей судьбе, сетуя на то, что, мол, знать бы, где упадешь…

Но в случае Асада все оказалась совсем наоборот.

Ранней весной (которую и весной-то назвать было нельзя; морозы стояли такие, что ночами рамы потрескивали от холода) у воспитанников Гнезда Сойки выдался редкий свободный день. Рахим куда-то уехал, а Наджиб решил воспользоваться его отсутствием чтобы дать мальчикам отдохнуть и заодно порешать какие-то свои дела, так что Асад и прочие оказались предоставлены самим себе. Разумеется, Асад решил провести этот день в Старой библиотеке и найти, наконец, третий том «Приключений визиря Аман-ах Мата.

Он шарил по полкам одного из высоких, разбухших от сырости шкафов, вынимая толстые тома и аккуратно складывая их стопками на пол, когда одна из книг потащила за собой другую, и та шлепнулась Асаду на голову.

Такое уже случалось, но на этот раз мальчика удивило, насколько легким оказался толстенный фолиант с затертым названием «Лекарственные травы и грибы земель Юга». На первый взгляд этой книгой можно было убить быка, но том лишь легонько шлепнул его по макушке и шмякнулся на пол, подняв тучу пыли.

Асад поднял книгу и с удивлением убедился, что для такой толщины она ну чересчур уж легкая. Он попытался открыть фолиант, но обложка словно намертво прилипла к страницам. Мальчик поднажал, и тут внезапно в книге что-то жалобно звякнуло, раздался печальный хруст хитрого запорного механизма, и книга открылась подобно шкатулке.

Это, собственно, и было нечто вроде шкатулки: хитрый обод искусно замаскированный под плотно прилегающие друг к другу страницы, переплет скрывающий аккуратные петли и замок, который Асад умудрился сломать (сказались постоянные тренировки). А внутри этой фальшивой книги лежала… еще одна книга.

Хотя скорее это можно было назвать толстой записной книжкой: обложка из грубо выделанной кожи, вручную прошитый переплет и ремни, которыми книга была перепоясана точно буйный безумец в Доме скорби. Асад осторожно расстегнул замки на ремнях, открыл книгу, прочел пару страниц… и, ошарашенный, уже не смог оторваться.

К этому времени он знал о книгах уже достаточно, и сразу понял, какое сокровище у него в руках, хотя поверить в это было, конечно, сложно.

У мальчика на коленях лежал дневник легендарного Черного Разбойника, более известного как Аллауд-Дин: личности настолько же легендарной, как и ставшая почти сказочной фигура Али Аль-Бабы или халифа-чернокнижника Амида. Асад, понятное дело, никак не смог бы подтвердить аутентичность находки, но если предположить, что ее автором действительно был знаменитый Аллауд-Дин…

Аллауд-Дин, в отличие от того же Али Аль-Бабы, был персонажем вполне себе историческим. Он жил, примерно, двести лет назад в Южных провинциях (тогда эта территория еще называлась Хафиша) и занимался прозаическими грабежами, причем настолько преуспел на большой дороге, что награда за его голову по праву могла считаться самой высокой за всю историю Халифата: двести одна золотая пайцза с личной печатью падишаха. Это могло считаться маленьким состоянием даже сейчас.

В конце концов, на Аллауд-Дина была объявлена настоящая охота, но разбойник внезапно исчез — как сквозь землю провалился. Южные торговцы облегченно вытирали пот, надеясь, что Всемогущий внял, наконец, их молитвам, и утопил проклятого бандита в горном озере или привалил скалой на перевале.

Но прошел всего год, и Аллауд-Дин вернулся в родные края. Причем вернулся он невероятно богатым: выкупив у закона свою голову, бывший разбойник приобрел себе огромный дом в Аграбе, завел не менее огромный гарем и принялся прожигать жизнь во все тяжкие. На вопросы о своем неожиданном богатстве отвечал коротко: нашел пещеру с кладом и драконом. Дракона в расход, клад — на верблюдов.

Но разбойничий нрав давал о себе знать: Аллауд-Дин постоянно влипал в передряги с законом. Пять лег деньги позволяли ему выкручиваться — на взятки бывший разбойник никогда не скупился. Но, в конце концов, дело приняло очень крутой оборот: Аллауд-Дин забрался в башню к дочери самого падишаха, одурманил маковым зельем и лишил невинности.

Его приговорили к смерти через четвертование, снятие кожи, сожжение и обезглавливание. Но в ночь перед казнью Аллауд-Дин исчез, неведомым образом улизнув из самой охраняемой темницы Аграбы. Темница, ко всему прочему, была еще и зачарована, но даже это не помогло: утром перед казнью стража открыла двери пустой камеры. Разбойник буквально испарился в воздухе; даже придворный колдун не смог понять, как это получилось. «Снюхался с шайтаном», резюмировал старик. На том и порешили, назначив, на всякий случай, за голову Аллауд-Дина такую награду, чтобы тот не смог даже приблизиться к границам Халифата.

И вот теперь перед Асадом лежал дневник знаменитого разбойника.

У мальчика дрожали пальцы. Прикосновение к истории оказалось невероятно захватывающим; это как если бы он нашел легендарный Скипетр Семи Царей или клык дракона Арабакса, Пожирателя Магов. Историческая ценность находки была несомненной; он уже представлял как покажет дневник Наджибу и как глаза наставника полезут на лоб.

Но сперва, конечно, он прочтет дневник сам.

Это, кстати, отказалось не так просто: Аллауд-Дин писал на жуткой смеси сразу трех устаревших южных диалектов, и, к тому же, был очень плохо знаком с грамматикой, поэтому Асаду приходилось продираться сквозь целые горы замысловатых неграмотно написанных ругательств и корявых архаизмов, но вскоре он привык и перестал замечать ужасающий стиль разбойника. К тому же мальчика полностью захватил смысл написанного.

Это был даже не дневник, а нечто вроде исповеди: невероятной, фантастической исповеди, поверить в которую было почти невозможно. Кто-нибудь постарше наверное просто засмеялся бы, покачал головой, и стал бы прикидывать, за сколько можно продать древнюю реликвию (а, главное, как доказать подлинность записей), но Асад, выросший на сказках и легендах, только восхищенно цокал языком, ерошил волосы и величайшей осторожностью перелистывал страницы.

Аллауд-Дин описывал некое ограбление, в результате которого он очень крепко вляпался: кто-то из купцов (очевидно, его особо достала деятельность разбойника) устроил ловушку: целый отряд отборных головорезов, замаскированный под торговый караван. Битва была жаркой, и Аллауд-Дин с горсткой уцелевших подельников едва унес ноги.

Разбойникам удалось скрыться в пустыне, но вскоре остро встал вопрос воды и пищи. Подчиненные Аллауд-Дина рассуждали так: поскольку их главарь привел их на верную смерть, даже не проверив сведения информатора (это было правдой; Аллауд-Дин настолько привык к легким победам, что слишком расслабился), то его запасы воды полагается разделить между сильно поредевшей бандой, а самого Аллауд-Дина пустить на жаркое.

Сам Аллауд-Дин был, однако, иного мнения. Перерезав оставшихся бандитов — саблей он махал как сам Иблис — он экспроприировал их запасы воды и пищи. Это позволило ему протянуть еще несколько дней и добраться до маленького оазиса у горной гряды.

Таким образом он избежал смерти от жажды (родник оазиса был чист и обилен), а также голодной смерти (здесь росло много фруктовых деревьев и водилась всякая мелкая живность), но вопрос возвращения в родные места повисал в воздухе: даже если бы Аллауд-Дин каким-то чудом добрался до торгового тракта, одинокого путника наверняка просто убили бы — охотники за головами или другие разбойники, не преминувшие бы избавиться от опасного конкурента. Но главная проблема заключалась в том, что Аллауд-Дин задолжал людям, которые могли крепко на него обидеться с фатальными для разбойника последствиями, а денег для выплат по долгам у него не было. Так что ситуация выходила патовая.

Аллауд-Дин ломал голову почти неделю, но на ум ничего толкового не приходило. С горя и от нечего делать он принялся исследовать оазис, буквально прочесывая каждую пядь земли. На это у него ушла всего пара дней, благо оазис был небольшим: клочок зелени, маленькое озерцо в центре (больше похожее на лужу), песчаная прошлепина и торчавшая из нее скала.

Скала заинтересовала разбойника: она была чересчур правильной формы и носила на себе следы человеческих рук: кто-то то ли обтесывал ее, то ли тащил по песку на деревянных катках. Аллауд-Дин внимательнейшим образом осмотрел каменюку и нашел на ее вершине аккуратно выдолбленный в камне Знак Пяти Пророков: волшебную печать с помощью которой запирали духов и защищали клады.

Клады!

Мысли Аллауд-Дина приняли новый оборот: оазис вдали от всех известных дорог, странный камень, который непонятно как и зачем кто-то притащил сюда, знак на нем… Ну конечно! Все сходится! Кто-то давным-давно спрятал здесь сокровища — скорее всего, награбленное добро — отметил его защитным камнем и не вернулся.

Разбойник не подумал, как он будет возвращаться домой с кучей сокровищ, буде они действительно имеются. Жажда золота застила ему разум; Аллауд-Дин, рыча, бросился на скалу, пытаясь сдвинуть ее с места нахрапом.

Конечно же, у него ничего не получилось. Ободрал руки и набив на плече здоровенный синяк, разбойник, тяжело дыша, повалился на песок. О нет, он не сдался; напротив, Аллауд-Дин был полон решимости.

Следующие десять страниц дневника представляли собой подробное описание методов которые Аллауд-Дин использовал дабы сдвинуть проклятую скалу. Это были подкопы, рычаги (минус два дерева в оазисе и сабля Аллауд-Дина, плохо подходившая для их рубки), а также попытки подмыть камень водой.

Кто дерзок и упорен, всегда добивается какого-то результата. В конце концов, скала завалилась на бок, и взору разбойника предстала глубокая лунка в земле.

А в лунке лежал сундук.

Как ни странно, но в сундуке действительно оказалось золото. Он даже не ударил Аллауд-Дина заклятьем и не превратил его в ходячего мертвеца. Сундук был заперт здоровенным висячим замком, который в сухости оазиса даже в песке неплохо сохранился, но подвели куда менее прочные петли. Пара ударов сабельной рукоятью, замок отлетел в сторону, и на разбойника из сундука глянули несметные сокровища: золотые кубки, россыпи каменьев, серебряные слитки с печатями Трех Земель (из чего следовало, что кто-то умудрился ограбить караван одного из визирей — не фунт изюму!), кольца, броши, и еще много всякого по мелочи.

Аллауд-Дин в одно мгновение стал очень богатым человеком.

И очень быстро понял, что богатство является таковым лишь там, где его можно конвертировать в некие материальные блага. Ибо здесь, в оазисе на краю земли, все эти сокровища годились лишь на то, чтобы любоваться ими, заливаясь слезами бессильной ярости.

Даже если бы Аллауд-Дин наполнил водой все имеющиеся у него фляги, то этой воды все равно бы не хватило, чтобы добраться даже до тракта. И уж тем более он не добрался бы никуда с таким грузом.

Конечно, о существовании оазиса никто кроме него не знал. Разбойник мог бы взять несколько легких и ценных побрякушек и вернуться сюда потом — с водой, провизией и верблюдами. Однако шансы добраться до цивилизации все равно оставались столь малыми, что Аллауд-Дину не хотелось даже пытаться.

Но, с другой стороны, какова была альтернатива?

Разбойник хмуро перебирал сокровища: вот бриллиант, который наверняка затянет на целую гору золотых монет, а вот подвеска — удобно носить, скрыв под одеждой и тоже явно дорогая. А тут…

Почти на самом дне сундука Аллауд-Дин нашел странную вещь: тяжелую свинцовую блямбу. Штуковина чем-то напоминала оттиск большой печати в металле; на одной из ее сторон была красивая и очень тонкая гравировка: открытый глаз и ряд странных символов, которые разбойник расшифровать не смог. Все попытки сломать странную печать закончились ничем (разбойник думал, что в свинец залито нечто особо ценное): проклятая блямба, казалось, была крепче алмаза.

Аллауд-Дин уже было хотел зашвырнуть дурацкую свинчатку куда подальше, но, по счастью, обратил внимание на одну странность: в его руке печать нагрелась. И не просто нагрелась — раскалилась так, что ее стало сложно держать в пальцах.

Штуковина явно обладала некоей колдовской силой. Проблема была в том, что таковой не обладал сам Аллауд-Дин. Он не мог использовать колдовской предмет себе на пользу, но ему пришло в голову, что свинцовую блямбу можно выгодно продать; возможно, даже выгоднее, чем любой из алмазов.

Он положил свинчатку на полу халата и стал чистить волшебную штуковину песком.

То, что случилось дальше, Аллауд-Дин описывает довольно путанно. Все же, высокий слог и воображение не были сильной стороной разбойника, поэтому стоит отдать ему должное хотя бы за попытки описать нечто из ряда вон выходящее.

А случилось вот что: печать внезапно засветилась. Что-то полыхнуло (как пишет сам Аллауд-Дин, «точно в костер плюхнули спирту»), и перед разбойником разлилось сияние, из которого вышло престранное существо.

Перед Аллауд-Дином предстала сияющая фигура, похожая на человеческую, но сотканная из чистого света. Разбойник даже не успел испугаться, как сияние вокруг фигуры погасло, и свет превратился в человека.

Незнакомец, по описаниям Аллауд-Дина, был высок ростом, черноволос и хорош собою. Одет он был так же, как и сам Аллауд-Дин: халат-«песочник», головной платок, широкие шаровары и сапоги. Он заговорил с разбойником, и голос его, как пишет автор дневника «был как у имама в мечети» (Асад тоже не понял, что этим хотел сказать Аллауд-Дин).

«Человек» (разбойник, конечно, понимал, что перед ним — сверхъестественное существо) представился как Аршамур. Он объяснил, что поскольку владелец свинцовой печати (он называл ее «печатью семерых») теперь Аллауд-Дин, то он, Аршамур, будучи джинном и рабом найденного разбойником артефакта обязан исполнить два желания Аллауд-Дина.

Аллауд-Дин, очевидно, охренел, но в записках свои внутренние переживания он не описывает. В любом случае, это не помешало ему возмутиться по поводу «как это два?? В сказках три!», на что джинн, пожав плечами, ответил в том смысле, что, мол, бери, что дают.

Разбойник, как он сам признается в своих записках, подумал, что у него от жары и недоедания едет крыша. Тем не менее, он тут же пожелал очутиться вместе с найденными сокровищами в своем тайном убежище под Аграбой (убежищем был обширный подвал заброшенного дома в маленькой деревушке; о доме ходила дурная слава — говорили, будто там обитает нечистая сила).

Аллауд-Дин пишет, что не помнит случившегося после. Но утром он проснулся на полу в подвале своего убежища, и сундук с сокровищами был рядом, а свинцовая печать крепко зажата в его кулаке.

Он выплатил выкуп за свою голову, раздал долги, купил себе шикарный дом и зажил как султан, но не было ни одного дня, когда бы Аллауд-Дин был счастлив. Его жизнь превратилась в кошмар: бывший разбойник постоянно думал, как же, все-таки он сглупил, столь бездарно потратив первое из двух своих желаний.

Он мог бы попросить у джинна крылья как у орла и долететь с сундуком до дома. Он мог бы попросить перенести его в убежище с кучей сокровищ в сто раз больше, чем найденная им в оазисе. Джинн мог бы, в конце концов, наделить его волшебной силой, и тогда сам Аллауд-Дин переместил бы себя куда ему надо (разбойник знал, что такое колдовство существует).

Ночами Аллауд-Дин метался во сне, грызя подушки и проклиная себя. Он пристрастился к опиуму, пытался заглушить раздиравшую его боль вином и гашишем, искал покоя в женских объятиях, но все было тщетно.

Он даже почти решил покончить с собой, но именно это решение его и отрезвило. Аллауд-Дин понял, что ищет хорошее в хорошем, как говаривали его старые друзья, «у удачи удачи просит». Это было невероятной глупостью: он был жив и сказочно богат, о чем еще вчера не мог и мечтать.

Бывший разбойник успокоился. Он понял, что ему стоит заняться не самоедством, а придумать, на что потратить свое второе — и последнее — желание.

И вот тут Аллауд-Дину пришла в голову мысль столь же простая, сколь и гениальная: для начала узнать у самого джинна где пролегает предел его, джинна, возможностей. А то вдруг он, Аллауд-Дин, попросит, скажем, погасить Солнце, а джинн не сможет — обидно ж будет!

Аршамур, несмотря на то, что был Другим существом, оказался на редкость интересным собеседником, который, к тому же, легко шел на контакт. Джинн сразу расставил все точки над «i»: нет, он не мог погасить Солнце, сделать Аллауд-Дина хозяином мира или осушить океан. Зато превратить разбойника в колдуна или наделить его способностью перемещаться вне пространства и времени — запросто.

Аллауд-Дин спросил, как так вышло, что печать джинна оказалась в забытом богом оазисе на краю земли. Аршамур усмехнулся и сказал, что так поступают практически все хозяева джиннов: сперва они загадывают желания, а потом кусают локти, жалея об упущенных возможностях, и дабы никому не повезло больше, чем им самим, стараются спрятать печать куда подальше. Его прошлый хозяин, поначалу пожелавший омолодиться, а потом — стать богачом, загадав свои желания запоздало понял, что мог бы, к примеру, пожелать бессмертия и еще больше золота. Поэтому он придумал, как ему казалось, безупречный план: спрятать печать Аршамура в пустыне, в сундуке с золотом. Расчет был такой: если кто-то найдет сундук, то не обратит внимания на никчемную свинчатку в куче драгоценностей. С другой стороны, при необходимости можно было вернуться и забрать печать (бывший хозяин джинна лелеял надежду передать Аршамура своим наследникам).

Аллауд-Дин поинтересовался, скольких хозяев джинн уже сменил. Тот улыбнулся и ответил, что перестал считать где-то после двадцатого. Тогда Аллауд-Дин спросил, что загадывали другие хозяева Аршамура. Джинн ответил, что, как по нему, так абсолютно все желания что ему доводилось исполнять были довольно глупыми, но это не ему, джинну решать, однако посоветовал хозяину не гнать лошадей и хорошенько подумать, прежде чем тратить последнее желание.

«Ты можешь пожелать почти чего угодно», — эти слова джинна Аллауд-Дин записал так, как они были сказаны. «Но ты можешь просто не знать, что есть нечто, чего ты можешь пожелать. Дикарь пожелает кусок мяса, воин — лучший меч на свете, падишах — власти. Видимое зависит от того, кто смотрит».

Только тут до Аллауд-Дина дошло, что джинн, в сущности, прав: он, Аллауд-Дин, был просто разбойником, пределом мечтаний которого являлось богатство, просто богатство. Всю свою жизнь он занимался, фактически, именно поиском денег — кровавым, грязным, но тем не менее. Сейчас деньги у него есть. Но что дальше?

Следующие несколько страниц дневника были вырваны. А дальше…

Асад не узнал этот почерк. Да что там почерк — сам слог Аллауд-Дина изменился, и как!

Ровные строчки, написанные дорогими черными чернилами складывались в ровную, грамотную речь:

«Двадцать лет прошло с момента моей последней записи в этом дневнике», писал Аллауд-Дин. «Я прочел сотни книг, объездил половину Халифата, общался с мудрецами и глупцами — все лишь для того, чтобы понять, какой я сам, в сущности, глупец.

Я пустил деньги в оборот и утроил свое состояние. Я избавил провинцию от разбойников, изматывающих ее, полностью вычистив торговые пути от моих вчерашних знакомцев. Я построил дом в Аграбе, пил вино с самим падишахом, был осыпан его милостями, познал сладость власти и мерзость дворцовых интриг. Но все это не принесло моей душе успокоения.

Я построил дом для бедняков, лечебницу, в которую пригласил лучших знахарей и врачей государства. Я щедро платил им из своего кармана, и сподобился народного обожания. Я проложил новые торговые пути, сделал их безопасными, и стал главой торговой гильдии, сподобившись также и обожания тех, кто силен не властью трона, но властью золота. Я стал богатейшим человеком Халифата. Но и это не сделало меня счастливым.

И вот я встретил ее — прекрасную Жасмин, дочь падишаха. Она так поразила меня, что я уже был готов потратить свое последнее желание, дабы добиться ее благосклонности. Но этого не понадобилось. Мы полюбили друг друга, но счастье наше было недолгим: падишах, чувствуя во мне угрозу своей власти (а угроза сия более чем реальна: все мои друзья в торговой гильдии в лицо говорят мне о необходимости дворцового переворота, слишком многие хотят видеть меня на троне), и запер Жасмин в ее дворцовых покоях.

Ко мне подослали убийц, но я, к счастью, не разучился махать саблей. Приказать страже просто связать меня и бросить в темницу нельзя — это точно окончится дворцовым переворотом. Но падишах хитер: он сказал, что отравит Жасмин, если я публично не покаюсь в ужасающих вещах, вроде чернокнижества, растления малолетних и прочей дряни, дабы отвратить от меня друзей и толпу.

В воздухе пахнет кровью — моей, моей возлюбленной, или, что еще ужасней, кровью всех подряд. И, кажется, что выхода нет, однако же у меня еще есть один трюк в запасе.

Сейчас я загадаю свою последнее желание, спрячу печать с джинном в этом дневнике, дневник — в старой книге, книгу, в числе прочих моих книг, отправлю в библиотеку моего лучшего друга визиря Аль Хафи в качестве дара, и на этом закончится история Аллауд-Дина, разбойника, богача и несостоявшегося падишаха. Меня, конечно, оболгут в летописях, но я не скорблю; мне весело и легко на душе, потому что теперь я точно знаю, чего хочу пожелать.

И засим точка».

Остальные страницы в тетради были пусты.

Кроме последней, намертво склеенной с обложкой. На ней кто-то вывел алыми чернилами нечто вроде монограммы из двух сплетающихся букв — «А» и «Р». Сама же обложка была увесистой, слишком уж увесистой.

И теплой, почти горячей.

Двигаясь словно во сне, мальчик достал из-за пояса кинжал и аккуратно вскрыл нехитрый бумажный тайник.

Это даже трудно было назвать тайником: просто вмятина в плотной коже обложки, заклеенная несколькими слоями бумаги. Во вмятине лежало нечто маленькое, не больше пуговицы, завернутое в тонкий платок. А когда Асад развернул и его…

Печать оказалась меньше, чем описывал Аллауд-Дин — даже в маленькую ладонь Асада она поместилась целиком, неброская вещица из тяжелого темно-серого металла. На печати была гравировка: широко открытый глаз и несколько символов, которые показались мальчику чем-то похожими на римские цифры.

«Судьба, — подумал Асад, — если ты в очередной раз хочешь подложить мне свинью, то улыбаться ты будешь недолго. Я просто выброшусь из окна своей комнаты, и пусть все закончится. Слишком много обмана, и слишком мало хорошего вокруг. Слишком, слишком…»

А печать под его пальцами становилась все горячее и горячее.

— …эй, ты! Асад! Да, подойди-ка сюда! — Рахим подождал, пока мальчик не слезет с бруса, на вершине которого он уже полчаса балансировал с куриным яйцом на голове, аккуратно взял Асада за подбородок своими крепкими, но чрезвычайно ловкими пальцами и поцокал языком. — Ай-ай-ай, да у тебя, похоже, нервная горячка! Окунись в бассейн, разотрись как следует, потом на массаж и в кровать. Хватит с тебя на сегодня. Хреновы алхимики…

Асад кивнул и бросился прочь. Бассейн, массаж — все что угодно, лишь бы подальше от всех, лишь бы побыстрее оказаться в своей комнате, наедине со своими мыслями…

Молодой алхимик в «подвале» посветил Асаду в глаза маленькой колдовской лампочкой и равнодушно бросил через плечо:

— Надпочечники. Пока срежем стимуляторы роста и добавим закрепителей… Вот тебе чай и марш в постель.

…В комнате было тепло: печка еще не успела остыть. Асад открыл решетчатую дверцу, подкинул в чугунный цилиндр пару лопаток угля и нырнул в кровать, даже не раздеваясь. Мальчик достал из-под подушки дневник Аллауд-Дина, зажег волшебный огонек и открыл записки разбойника примерно на середине.

Свнцовая печать на его груди (он обвязал ее хитрым узлом и носил на шее не снимая) нагрелась и рядом с кроватью сгустилась тень. Тень трепетала, переливаясь едва заметными искрами, словно паривший в воздухе лоскут черного бархата.

«Почему ты снова перечитываешь эту книгу? Ты же запоминаешь все с одного раза?»

Слова джинна были просто мыслями, проникающими в голову мальчика откуда-то извне — забавное ощущение. Асад пожал плечами.

— Мне так лучше думается.

«А… И что же ты надумал?»

— Я думаю, что… А скажи, мне обязательно загадывать первое желание прямо сейчас?

«Ну что ты. Ты не связан никакими временными рамками. Просто забавно: редко кто думает две недели».

— Я вот что понял, — Асад закусил губу, — нужно сразу загадывать правильно. Чтобы прямо с первого раза. А второе желание — просто на всякий случай. Главное — не ошибиться в первый раз.

Тень ничего не ответила, но мальчик почувствовал, как по его сознанию скользнул тонкий лучик веселой иронии.

— Да, да! — горячо зашептал Асад, — именно так! Нужно один раз загадать правильно — и все!

«Ага. А что такое «загадать правильно?»

— Это… Ну, это понять, чего ты на самом деле хочешь, и пожелать именно этого.

«Звучит логично. И ты уже две недели думаешь, чего ты хочешь?»

— Я хочу стать бессмертным. — Асад вздохнул. — И я хочу стать колдуном.

«Я могу помочь тебе и с первым и со вторым. Пусть и с некоторыми оговорками».

— Да! Но я еще маленький. — Мальчик насупился. — А что если я вырасту, и захочу чего-то другого?

«Исходя из моего личного опыта, — ответила темнота, — могу сказать, что самые удачные желания — я имею в виду, такие, о которых потом не жалеют — загадывают в детстве. Дети еще умеют быть честными сами с собой. Беда в том, что ты уже не вполне ребенок. То, что делают в этом месте с твоим телом и душой… В общем, я бы не откладывал это дело в долгий ящик. Хотя, конечно, решать тебе».

— Я думаю! — Асад застонал. — Я все еще думаю!.. А ты правда можешь сделать меня бессмертным? Совсем?

— «Слово «совсем» лишено конкретики, но я понимаю, что ты хочешь сказать. Я не могу сделать тебя неуничтожимым — мне придется прорываться через… как бы это сказать… Через слишком много вероятностей. Понятнее объяснить, увы, не могу. Но я вполне способен сделать тебя вечно молодым. Ты не будешь стариться, болеть, твой мозг сможет усваивать любое количество информации, хранить ее и успешно с ней работать, а твое тело будет легко залечивать легкие раны, и неплохо справляться с серьезными… Хотя, конечно, если тебе отрубят голову — извини».

— Ух ты! А колдуном?

«Сделать тебя колдуном я тоже могу. Это, кстати, довольно просто: перекроил ауру и все дела. Станешь самым сильным колдуном в мире. Как тебе?»

— Эх… — Асад захлопнул дневник Аллауд-Дина и повалился на подушку. — Даже не знаю, что и выбрать…

«У тебя два желания, не забывай».

— Да, я помню… А, кстати…

«Нет, ты не можешь желанием увеличить количество желаний… Блин, хоть на печати пиши крупными буквами…»

— Жалко. Но, действительно, а почему только два?

«Потому что такова структура запечатывающих меня обязанностей. И не проси объяснить, пожалуйста. Это очень непросто».

— И все-таки я не понимаю. — Асад покачал головой. — Я знаю, что ты — Другой. Но кто и как смог привязать к этому миру настолько сильного Другого? Какой колдун? Кем он был?

«Я понимаю, куда ты клонишь, — голос темноты был тих и печален. — Думаешь себе: стану колдуном, призову еще одного джинна, а дальше — по накатанной. Увы, мальчик, меня привязал к этому миру не колдун. В мире, откуда я родом, я… черт, ты не представляешь, как тяжело подбирать слова!.. Ну, скажем так: я преступник. Там, откуда я пришел, мы свободно создаем реальность для себя — какую захотим. То, чего захотел я, было… Не то чтобы недостижимым, нет. Но мой поступок затронул желания и свободу других. А за такое у нас по голове не гладят. И вот теперь мне приходится выполнять желания здесь, у вас».

— А… тебе разве не интересно?

«Скажем так: свежий ветер новизны в этом процессе отсутствует. Хотя бы потому, что я занимаюсь этим с тех времен, когда… В общем, Халифата тогда еще и в проекте не было. Так что вряд ли на этой должности меня ждет повышение или нечто новое».

— О! — мальчик встрепенулся, — а расскажи, чего желали до меня? Были хорошие желания?

«Мальчик, ну что значит «хорошие»? Хорошие для кого? Для человека желающего смерти своему врагу, или для его врага?»

— Да, понимаю… А что, кстати, загадал Аллауд-Дин? Ну, вторым желанием?

«А, он… — Мальчик почувствовал, как темнота улыбнулась. — Это было довольно необычное желание: он со своей Жасмин стали молодой семьей на далеком севере. Вернули себе молодость и прожили новую жизнь вместе — насколько мне известно, вполне счастливую. Но тебе же не это нужно, верно?»

— Да уж… — Асад плотней закутался в одеяло. — В общем, я еще подумаю, ладно?

«Думай, конечно. Я не тороплю»

…за стенами дул ветер, швыряя в окно пригоршни сухого холодного снега, а мальчик спал, сжимая в ладони тяжелую свинцовую печать, и печать грела ему пальцы. Ему снился Аллауд-Дин, барханы, лихие разбойники верхом на взмыленных лошадях, и, почему-то, отец. Отец курил тонкую трубку и мола смотрел в окно, а за окном к дверям дома приближались люди в черных шелках…

Пришла весна, пролетела теплым ураганом, привела за собой лето и новые тренировки. Теперь мальчиков учили драться на саблях. Учил сам Рахим — лучший фехтовальщик Халифата (теперь они уже знали историю своего наставника — бывшего личного стража самого Первого колдуна, заговорщика, переметнувшегося в стан мятежных Воинов Аллаха), и Асад достиг в искусстве фехтования небывалых высот. «Лучший показатель во всей группе», говорили алхимики в «подвале». «Мой лучший ученик за всю жизнь», говорил сам Рахим, и его похвала грела мальчику сердце. Ему нравился блеск стали, он получал неописуемое удовлетворение при виде поверженного противника, вопящего «довольно!» в песке у его ног, нравилось быть опасным. Его тело становилось оружием, и это оружие было великолепно.

Но затем наступила осень, и вместе с ней в Гнездо Сойки пришли перемены.

Поначалу незначительные, перемены становились все более и более заметными даже для воспитанников «Гнезда», которые, казалось бы, были отделены от всех подспудных процессов этого места. О них мальчики шептались по углам и в комнатах; все понимали, что происходит нечто непонятное и зловещее.

Все началось с караванов.

Караваны и раньше приходили в «Гнездо» (теперь Асад знал, что в скале есть целая система подъемников и лестниц — по сути, единственный способ попасть в крепость), они привозили ящики с инструментами, реактивами, пищей, выпивкой и прочими необходимыми вещами. Но теперь все чаще караваны привозили раненых на повозках, оружие и людей — ошалелых людей в рваных халатах, с окровавленными скимитарами на поясах, людей с перекошенными лицами. Иногда их принимали и уводили в крепость или в замок, иногда — отправляли назад. Все больше стражи в черном появлялось во дворе и коридорах; патрули сперва удвоили, а затем утроили, и даже алхимики в «подвале» теперь ходили хмурые, в сопровождении, как минимум, двух стражников.

Стража начала пить. Это строжайше запрещалось внутренними правилами «Гнезда», но что-то фатальное происходило с правилами, и, кажется, со всем миром: стражники поднимались на верхние этажи башни, откупоривали бутылки со спиртным и пили из горлышка прямо на лестницах.

Из их разговоров теперь можно было узнать куда больше, чем раньше, и Асад не преминул этим воспользоваться, проводя целые часы в своем тайном наблюдательном пункте на стропилах.

Столица пала. Она сдалась фанатикам без единого выстрела: королевский колдун — сам Динар Дан, верой и правдой служивший падишаху два десятилетия, предал своего властелина. Он убил падишаха заклятьем во сне и взорвал часть городской стены, пустив внутрь отряд захватчиков. И что самое страшное: дворцовая стража и большая часть столичного гарнизона встала на сторону Воинов Аллаха. Несколько городских кварталов еще сопротивлялись — там окопались лоялисты — но судьба Аграбы была предрешена.

Начался массовый исход на север. Остатки армии верные правящей семье занимали горные крепости готовясь к длительной осаде. О том, что творилось в центре страны ходили самые дикие и противоречивые слухи: кто-то рассказывал об огромном войске Джала-лад Дина, Первого командующего, в пух и прах разнесшего бунтовщиков и осадившего столицу, другие утверждали, что Джала-лад Дин давно переметнулся на сторону фанатиков, а некоторые вообще несли лютую чушь о какой-то эпидемии, выкашивающей всех подряд как лесной пожар. Правда же заключалась в том, что правды не знал никто.

Гнездо Сойки находилось в отдалении от главных крепостей лоялистов, и, по сути, не имело особой ценности в стратегическом плане. Это давало некоторую надежду на то, что армия Воинов Аллаха пройдет стороной. Но что дальше? «Гнездо» могло выдерживать осаду в течение года, буде таковая необходимость возникнет. Здесь находился стабильный блиц-портал, настроенный на Аграбу, вот только толку от него теперь было немного.

— Я вот думаю, — Сирадж пожевал хлебную корочку (кормили мальчиков в последнее время чем попало) и сплюнул на пол, — допустим, армия фанатиков заявится сюда. И вот, к примеру, придется выбирать — лоялисты или Воины Аллаха. Что тогда? Вот ты кого бы выбрал?

Они сидели у камина в том самом зале, где почти год тому назад Мерлин встречался с Наджибом и старым алхимиком в черном. Вообще это помещение считалось закрытым, но стражникам, судя по всему, давно было наплевать. В камине горел небольшой огонек — здесь нашлись и дрова.

— Как по мне, — Асад пожал плечами, — один черт. Лишь бы выжить. Или ты думаешь, нас отсюда вывезут?

— Куда-а-а-а-а? — Сирадж невесело засмеялся. — Вывезут они, как же. Поверь, когда начнется, тут каждый будет сам за себя. Главное понять, что началось.

…Этой ночью Асада разбудили голоса. Кто-то жарко спорил в большом зале; голоса долетали даже сюда, в комнату.

Мальчик быстро оделся, и выскользнул за дверь. Стражи в коридоре не было.

Минута — и он в библиотеке. Еще минута — и Асад уже лежал на стропилах, глядя в трещину на потолке.

В зале спорили двое: уже знакомый мальчику алхимик в черной робе (он казался сильно постаревшим; его длинное лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени) и мужчина лет сорока, одетый в красивый шелковый плащ с вышитыми серебром узорами.

— …мы не можем их принять! — орал Шелковый Плаш, размахивая руками. — Это Голубая Чума! Наши алхимики пока не знают, как это лечить! Даже с нашими лучшими декоктами и колдовством смертность около тридцати процентов! А без них?!

— Эти люди — подданные падишаха, — голос алхимика был холоден как лед. — Более того: они работают на нас. Мы не можем их просто выставить отсюда!

— Да? — Плащ поднял бровь. — И сколько из них больны?

— Почти все. — Плечи алхимика опустились. — Половина — на последней стадии: синюшный цвет лица, черные лимфоузлы.

— Вы выделили возбудителя? — Плащ немного понизил голос; теперь Асад заметил, что на его поясе болтаются странные хрустальные пирамидки, при движении музыкально позвякивавшие. Мальчик ощутил нечто странное: какое-то засасывающее чувство под ложечкой, а в следующую секунду понял, что человек в плаще — колдун. Асад не знал, как именно он это понял; чувство было глубоко инстинктивным.

— Нет. — Алхимик рухнул в кресло и сделал большой глоток из фляги невесть как оказавшейся в его руке. — Это нечто новое. И убивает оно быстро.

— Альберт, не пора ли связываться с шефом? — Шелковый Плащ обхватил себя руками, словно пытаясь согреться. — Ситуация, похоже, вышла из-под контроля.

— Шеф знает, что у нас творится. Он повторил свое предложение: эвакуация всего персонала высшего эшелона. Но я не знаю, как он отреагирует на новость об эпидемии.

— Зато я знаю, — прошипел Плащ, — посадит нас на карантин! Но как по мне, то лучше уж на карантине, чем в гробу.

— Ты знаешь, какие настроения распространяются среди наемников?

— Лучше, чем ты думаешь. И еще я знаю, что местным колдунам доверять нельзя. В общем, ты как хочешь…

Внезапно в дверь постучали. Точнее, в дверь забарабанили так, что она едва не слетела с петель.

— Альберт Резо и Стефан Вивье! — донеслось из-за двери (судя по голову, его обладатель был вдрызг пьян). — Немедленно выходите! Без оружия! И без этих ваших фокусов!

— Кто говорит? — надменно откликнулся Шелковый Плащ. — Какая свинья решила, что она может отдавать мне приказы?

Вместо ответа на дверь обрушился град ударов. Петли, в конце концов, не выдержали, и дверь рухнула на пол, а в зал ввалились стражники.

Причем ввалились они в буквальном смысле слова: пара черных рухнула на пол вместе с дверью, а толпившиеся за ними ринулись, было, вперед, но споткнулись об упавших. Все они были смертельно пьяны и держали в руках оголенные сабли.

— Лови их! Хаватай их! — верещал кто-то за дверью. — Господин приказал брать живье-е-е-е-е-ем! А ну быстро…

Шелковый Плащ не стал дожидаться конца фразы. Он поднял руку, что-то пробормотал, и с его пальцев сорвался фонтан жидкого пламени. Пламя ударило в дверной проем и зал заполнили жуткие вопли сгорающих заживо людей. Запахло паленым мясом, кто-то всхлипнул и захрипел.

— «Лови их, быстро!» — передразнил Плащ. — Совсем ополоумели… Ну что, друг мой, думаю, пора сматывать удочки.

— Верно, — кивнул алхимик, — пора. И тихо. Потому как они так обнаглели явно не просто так. Где Наджиб?

— Понятия не имею. Давай зайдем к нему — и нахрен отсюда.

…Они ушли, а Асад все лежал на стропилах, уткнувшись носом в пыльные доски. Мальчик дрожал. Ему было страшно.

Он уже понял, что пора уносить ноги, но не понимал, как именно. Стража на стороне бунтовщиков, это ясно, но как сбежать из «Гнезда»? И даже если у него получится — что дальше? Вокруг горы, за ними — степь.

«Нужно взять с собой еды, воды и теплые вещи. А там посмотрим», решил он, наконец. «От того, что я здесь лежу точно ничего не изменится».

Он соскользнул со стропил и прислушался. В старой библиотеке было тихо, словно в склепе; за окном щерила свой мертвый череп Луна.

Асад приоткрыл дверь, аккуратно высунул голову в коридор… а в следующую секунду вылетел из-за двери как пробка из бутылки. Кто-то грубо схватил его за ворот рубашки и швырнул в стену.

Это был стражник в черном. Точнее, стражников было двое и от них страшно разило алкоголем.

— Гляди! — завопил стражник, дернувший Асада за рукав, — да это же один из воспитанников! За них Главный обещал по тысяче золотых динаров в рыло! А ну, малыш, поди-ка сюда…

Того, что произошло дальше, Асад не хотел. Но тело, отточенное сотнями тренировок, отработало само: он плавно проскользнул под руку стражника, выхватил саблю у него из ножен, коротким отточенным движением отрубил голову второму стражнику, и завершил пируэт, рубанув первого накрест через позвоночник.

Но удар пришёлся по тонкой кольчуге поддетой под халат — это мальчик почувствовал сразу. Да и сам стражник был далеко не простачком: он резко взмахнул рукой, и из его рукава выскочило лезвие длинной в полторы ладони, которым он тут же рубанул Асада.

Мальчик чудом уклонился от удара. Будь он чуть выше, и лезвие стражника рассекло бы ему горло. А так он просто лишился клочка волос на макушке, и у него появилась необходимая ему секунда плюс пространство для ответного удара.

Он отсек стражнику руки немного выше кистей, затем ударил в пах и чуть провернул саблю, разрезая мышцу. Стражник молча упал на пол, обливаясь кровью, а Асад дал стрекача по коридору, метеором заскочил в свою комнату и захлопнул дверь.

Тут, наконец, наступила реакция: его затрясло и вырвало.

Забавно: Асада совершенно не волновало только что совершенное им двойное убийство. Но от воспоминаний о клинке, что пролетел в пальце от его головы, мальчика тут же начинало трясти.

Он мог умереть, вот буквально только что. Лежал бы с перерезанным горлом на полу в коридоре, а на его шее пульсировала бы теплом свинцовая печать, дарующая исполнение желаний.

— Какой же я идиот… Ох, какой же я идио-о-о-о-о-от! — стонал Асад, царапая щеки ногтями.

Он стиснул печать джинна в кулаке и прошептал:

— Аршамур, я готов. Я готов загадать первое желание.

…на этот раз джинн принял облик самого мальчика. Он стоял рядом, и это было все равно, что смотреть на отражение самого себя в зеркале.

— Ты готов? И чего же ты хочешь?

— Сделай меня бессмертным. — зубы Асада стучали; он едва не заикался. — Все как ты говорил: вечная молодость, раны, что будут затягиваться на мне сами собой — вот это все. И еще одно: ты говорил, что неуничтожимым ты меня не сделаешь, но можешь ли ты как-то… ну… укрепить мою кожу?

— Я могу сделать ее почти непробиваемой. — Джинн кивнул. — Но чувствительность кожи при этом сильно уменьшится. Тепло дождя, ласки женщин…

— К черту. Пусть так и будет. Это мое решение. Исполняй.

— Да будет так. — Джинн едва заметно улыбнулся. — Желание исполнено.

…Фляга с водой. Несколько палочек сушеного мяса — больше ничего не нашлось. Теплые вещи в заплечный мешок — готово. Сабля стражника — без оружия теперь он чувствовал себя голым.

«Так, — думал Асад, — сперва в «подвал». А там — найти одну из лестниц, что ведут вниз. Если это получится — пробиваться к выходу. Дальше — будет видно».

Он выгляну в окно: внизу, во дворе слышались крики. Там что-то горело, звенело оружие, кто-то кричал от боли. Окна замка колдунов были темны; сам замок казался мертвой глыбой камня, недоброй магией перенесенной сюда, под небеса.

«Но сперва — к Сираджу. Его комната ближе всего. Если успеть…»

В дверь постучали: тихо и вежливо.

— Асад? Асад, открывай. Я безоружен и я один, понимаешь?

Мальчик распахнул дверь.

Он в первый раз видел Наджиба в таком виде: на наставнике было нечто вроде сложного кожаного доспеха со множеством ремешков и перевязей; в руках он держал здоровенный баул из которого торчали ярко-красные папки с бумагами. На одной из папок мальчик сумел разобрать надпись «Совершенно секретно, только для служебного пользования».

— Проекту конец. — Наджиб, казалось, был навеселе, но спиртным от него не пахло. — Идиоты из замка недооценили пропаганду фанатиков и силу их богатства. А теперь еще эта чума… В общем, запасной план, Асад, — мы эвакуируемся в Белую Башню.

— Куда?! — мальчик яростно замотал головой. — Я никуда не пойду! Мои друзья…

— Твоих друзей перевезет Специальный отряд Мерлина. Они будут здесь через полчаса. Обещаю.

— Но…

— Ты не выберешься из «Гнезда». Лестницы и подъемники внизу захвачены. Колдуны из замка тоже там внизу, и они не на нашей стороне… ну, все, кроме ребят Мерлина. А если ты даже каким-то чудом выберешься наружу — до ближайшего города неделя пешего пути.

Мальчик думал секунд десять.

— Хорошо. Я с вами, наставник Наджиб.

— Отлично, Асад, отлично! — Наставник облегченно выдохнул. — За мной! Блиц-потралы захвачены бунтовщиками, но дедушка Мерлин сделал нам небольшой подарочек. Идем быстрее, а то тут скоро будет целая куча этих идиотов…

Белые стены, белый потолок, белый пол. Белый свет, от которого не спрятаться даже плотно закрыв глаза ладонями. Белый диван, похожий на брусок мрамора, но, тем не менее, очень теплый и мягкий. Белый дым в воздухе.

Часть стены бесшумно скользнула в сторону и в комнату к Асаду вошли двое: Наджиб и бородатый мужчина, которого мальчик уже видел.

Мерлин.

Выглядели посетители странно: из одежды на них были только короткие штаны выше колен и безрукавки. К тому же тела мужчин были полностью затянуты в странный материал, похожий на гибкое прозрачное стекло. Даже головы посетителей укрывали колпаки из такого «стекла»; от колпаков тянулись гофрированные шланги заканчивающиеся в маленьких ранцах на спинах Наджиба и Первого Колдуна. Ранцы тихонько гудели и перемигивались разноцветными огоньками.

— Это он? — Голос Мерлина, хотя и искажался странным шлемом, был, тем не менее, вполне узнаваем: те же жесткие, непререкаемые нотки. — Да ему на вид лет пятнадцать. Вы что, завершили алхимический курс?

— Ну… да. — Наджиб казался смущенным. — Ускоренным… кхм… темпом.

— Идиоты, — констатировал Мерлин. — Пятилетку, мать вашу, в три года… Ладно, мальчишка жив, и на том спасибо. Подержим его в карантине недели две — просто на всякий случай. Эта ваша новая чума — очень странная штука. Совершенно новый вирус… да.

— А мои друзья? — не выдержал, наконец, Асад. — Что с ними? Наставник Наджиб обещал, что за ними пошлют какой-то отряд.

Мерлин широко уставился на мальчика. Казалось, колдун не может поверить, что некто вроде Асада вообще посмел открыть в его присутствии рот.

— Отряд уже прибыл на место, — сказал, наконец, колдун. — Всех, кого можно, мы оттуда вытащили. Твои друзья… им не так повезло, как тебе. Выжил только один — мальчик по имени Сирадж.

— Один… — Асад задохнулся.

— Остальные погибли. Покрошив при этом в капусту немало вашей стражи. И покрошили бы куда больше, если бы не Рахим. Он, судя по всему, работал на мятежников с самого начала. Кому-то головы оторвут во внутренней разведке. И я сейчас не фигурально.

«Остальные погибли…». Мальчик повертел эту мысль в голове так и сяк, а затем решительно отбросил в сторону. Потом, все потом. Сейчас нужно сосредоточится на другом.

— А Сирадж? Он здесь, в Белой Башне?

— Не совсем. — Мерлин грязно выругался (очевидно, он не знал, что языки северных королевств Асаду известны очень хорошо). — Он-то, как раз, собственно, и не сопротивлялся. Сразу заявил о намерении сотрудничать. Сейчас его отправили блицем в Аграбу. Это плохо, очень плохо, этим вопросом придется заниматься, причем в ближайшем будущем. А пока что ты отдохнешь и восстановишься после убойной терапии этих дилетантов, плюс мы убедимся, что у тебя нет этой новомодной чумы… И да, кстати, Наджиб больше не твое начальство. Теперь ты работаешь непосредственно на меня.

…Несмотря на опустошительное действие, которое оказала на него новость о том, что все воспитанники Гнезда Сойки погибли, Асад, против воли, улыбнулся. У Мерлина была забавная манера говорить; он издевался над словами как терьер над мозговой косточкой, иногда сплетая их в совершенно гротескные конструкции, но при этом сопровождал свою речь такой мимической пантомимой, что не понять его было сложно.

— Я понял, господин. — Асад коротко поклонился. — Разрешите задать всего один вопрос?

— Хоть десять. — Мерлин фыркнул.

— У вас здесь есть книги?

В темном кривом переулке было грязно, слякотно и удивительно тихо. Лишь только когда на площади вдалеке разгорались костры и в такт вспышкам света в дымную ночную темноту поднимался нестройный хор голосов, сюда долетали обрывки исступленных песнопений: «да отвратит… победа… последние стены падут…». По земле волочился черный флаг с белыми буквами — лозунг прославляющий Пророка.

Дома в переулке молчали, слепо щурясь темными провалами окон; где-то что-то горело — судя по запаху, мусорная куча, совсем рядом кто-то бил стекла. Столица спала и не спала, корчась в дурном забытьи, разбухая под проливным дождем.

Мужчина в черном халате свернул в переулок, обойдя тележку на которой громоздились завернутые в желтые тряпки трупы (запряженная в тележку грустная лошадь проводила его задумчивым взглядом) и устремился во тьму, аккуратно ступая по скользким камням мостовой, распугивая мокрых жирных крыс и переступая через валяющиеся на земле тела. Некоторые из тел шевелились, поднимали головы, буравили темноту пустым взглядом и снова падали ниц.

Здесь воняло опиумом-сырцом, брагой, испражнениями и потом. Меловые кресты на окнах говорили о том, что эпидемия бушевала здесь особенно яростно, а вот чистильщики старались не слишком: это был бедный квартал, и все что можно, из домов уже вынесли.

Откуда-то из темноты к мужчине метнулись бледные тени, послышалась возня, шуршание и шепот: «…да у него же повязка, идиот, это ж сотник, что с него взять — запалим всех, ну его к дьяволу, пусть идет, пусть..». Тени исчезли, оставив после себя сладкий запах гашиша, а затем переулок раздался, споткнулся о скользкую каменную лестницу и с размаху закончился тупиком, где мерцали зеленые фонари и приветливо светила маленьким смотровым окошком широкая дверь, обитая вороненым железом.

Охрана — дюжие мужики с дубинками — покосились на позднего гостя, увидели повязку сотника и ничего не сказали, но и дверь открывать не поспешили. Тогда мужчина в черном сделал странный жест: сжал руку в кулак и выставил вниз средний и указательный пальцы. Один из охранников кивнул, звякнул ключами, и («…проходите, проходите, аккуратнее, тут ступенька…») открыл двери, пропуская внутрь, в духоту и сладость, где было розово, тепло и пахло жженым сахаром.

Мужчина в черном скинул в плеч мокрый плащ, который тут же подхватила миниатюрная девушка — черноволосая, кареглазая и очень красивая, отстегнул ножны, бросив их в ящик за которым пристально наблюдал одноглазый старичок в невообразимых размеров тюрбане, бросил на стойку толстую золотую монету и вошел в главный зал сквозь тихо звякнувшую бисерную занавеску.

Здесь было темно; горели лишь маленькие красные лампы на полу у лежанок. На лежанках среди разноцветных шелковых подушек с кисточками сидели люди — в темноте были видны только силуэты и маленькие оранжевые огоньки в чашках тонких длинных трубок.

К позднему гостю подошла еще одна девушка — высокая и красивая, в зеленой накидке, которая не скрывала абсолютно ничего, и подала бокал. Мужчина понюхал и выпил — это было вино, и, на удивление, неплохое.

— Массаж, курить, кушать? Что-нибудь экзотическое?

— Чай, гашиш и девочку. Девочку потом, через час. Отдельный зал, — еще одна золотая монета перекочевала в руку девушки в накидке. Та понимающе кивнула и жестом пригласила следовать за собой.

Девушка отвела его в маленькую уютную комнатушку рядом с лестницей в подвал, зажгла лампу и упорхнула, появившись менее чем через две минуты с большим серебряным подносом накрытом выпуклой крышкой-куполом, улыбнулась и упорхнула.

Мужчина снял с подноса крышку. Чайник, чашка, сахарница и маленькое блюдце на котором лежал рыже-зеленый брусок гашиша — судя по запаху, очень хорошего.

Он налил себе чаю, спокойно выпил, и беззвучно выскользнул в коридор — занавеска даже не звякнула.

Поворот, еще поворот. Темнота, в которой кто-то сопел, кашлял и ругался. Откуда-то доносились женские стоны и тихий звон чайной ложечки. Ага, а вот и ковер на стене.

За ковром скрывалась узкая дверца — информатор не соврал. Мужчина повернул ручку и призраком нырнул в дверной проем.

За дверью скрывалась комната — довольно большая. Здесь пахло кофе, потом и женской кожей; пол застилали ковры, там и сям валялись подушки и наспех сброшенная одежда. Большую часть комнаты занимала огромная кровать, на которой в данный момент лежали две голые девушки и молодой парень (на нем, впрочем, были желтые шелковые шаровары). Одна из девушек массировала парню плечи, а вторая подносила к маленькой трубке, которую парень держал в зубах тонкую горящую лучину.

Заметив нежданного гостя, парень в шароварах молнией метнулся к куче подушек в углу (там, очевидно, лежало оружие), но внезапно резко замер, опустил руки и растерянно улыбнулся.

— Асад? Как… Как ты меня нашел?

Нетерпеливым жестом он отослал девушек; они спокойно встали и вышли, улыбнувшись гостю и плотно прикрыв за собой дверь. Мужчина в черном чуть заметно качнул головой.

— Сирадж… Сколько времени прошло?

— Очень, очень много. — Парень в шароварах накинул на сухое мускулистое тело вышитую рубаху и недоверчиво склонил голову. — Как ты сбежал тогда? Ты знаешь, что случилось в «Гнезде»?

— Знаю. — Асад кивнул. — Я слышал, что ты выжил, но найти тебя оказалось непросто.

— Ты сам говорил, что не имеет значения, на кого работать. — Сирадж криво усмехнулся. — Лишь бы выжить. Халифат пал. Впрочем, это был вопрос времени.

— Что случилось с Аграбой? Она словно вымерла.

— Чума. — Сирадж рухнул на кровать и пошарив под подушкой достал широкую кожаную перевязь с метательными кинжалами-«рыбками», которую принялся прилаживать себе на пояс. — Здесь — особенно сильно. Кодуны Пророка делали все, что могли. Многие ушли на север — на границе их отлавливали и убивали как животных. Теперь государства, как такового, не существует. И сколько времени займет восстановление Халифата — неизвестно.

— Ты теперь работаешь на Пророка?

— О да. Купаюсь в золоте и стою над законом… Ага, — Сирадж сощурился, — теперь я понял, как ты меня нашел. Убийство Отступника, да?

— Да, убийство колдуна Арахата. Такое смог бы провернуть только воспитанник «Гнезда». Оставалось сложить это со слухами о том, что случилось той ночью в крепости.

— Дело не только в деньгах. — Сирадж принялся ходить по комнате взад-вперед, постепенно одеваясь. — Дело в Халифате. Страна разрушена, а теперь на ее костях хотят пировать шакалы, которые еще вчера пели дифирамбы тем, кто бросал им кости. И есть еще этот Мерлин, с которым мы, вроде как, в состоянии войны, но который боится нападать на нас из-за эпидемии. И правильно боится…

— Воины Аллаха не спасут Халифат уничтожая библиотеки и сжигая на кострах ученых, Сирадж.

— Не спасут! Не спасут! — внезапно заорал Сирадж. — Да, не спасут! А кто спасет? Пророк хотя бы смог объединить остатки Халифата под своим флагом!

— Предварительно уничтожив его?

— Асад, — Сирадж внезапно успокоился, — ну подумай сам: мы с самого детства были просто винтиками в огромной машине, которая нас ни о чем не спрашивала и особо не жалела. Теперь эта машина развалилась и наша задача — просто выжить… Кстати, а где ты был все это время?

— На севере. Обустроился как мог, потом вернулся сюда. Увидел, что здесь творится. Узнал что случилось… с остальными.

— Я ничем не мог им помочь. Рахим…

— Я знаю про Рахима. И ни в чем тебя не обвиняю.

— Так что, — Сирадж осторожно улыбнулся, — пожмем друг другу руки?

— Конечно. — Асад кивнул. — Давно пора.

Ладонь Сираджа была сухой и очень горячей.

Асад чуть сжал ее, услышал, как тихо щелкнуло устройство Мерлина, вздохнул и освободил руку из хватки Сираджа. Это оказалось непросто: яд уже подействовал, и мышцы сына библиотекаря свело судорогой. К счастью, у Асада получилось не поймать последний взгляд Сираджа, а через пару мгновений яд Мерлина дошел до мозга, и глаза Сираджа закрылись навсегда.

Асад отстегнул от ладони хитрую машинку Первого Колдуна, бросил ее на пол и раздавил каблуком, затем порылся в куче подушек, к которым бросился Сирадж в первую секунду его визита и нашел ножны с великолепным мечом внутри — настоящая синяя сталь, таких не делали уже несколько веков. Меч явно был очень дорогим, очень прочным и очень, очень острым.

Он повесил меч на пояс и вышел из комнаты.

Найти заднюю дверь оказалось несложно. Асад подождал, пока охранник отвернется, тенью метнулся в переулок, затем в другой, перемахнул через невысокий забор и оказался на заваленном мусоре пустыре.

Прямо перед ним стояла высокая фигура в черном плаще.

— Здравствуй, Асад.

Асад замер, но в следующий миг расслабил мышцы и глубоко вдохнул пахнущий дождем и гнилью воздух.

— Здравствуйте, наставник Рахим.

— Я упустил тебя на постоялом дворе. — Рахим поджал губы. — Дурак, нельзя было доверять этим идиотам-соглядатаям. У Пророка почти не осталось тех, кто способен делать работу качественно, так что, думаю, ему и его пародии на государство недолго осталось.

— Я тоже так думаю.

— Сирадж..?

— Вы опоздали, наставник.

— Похоже, — Рахим вздохнул, — мне придется покинуть Халифат быстрее, чем я рассчитывал. Мы разойдемся мирно, или?..

— Или.

— Все еще не можешь простить мне предательство? Думаешь, что я виноват в смерти мальчиков из «Гнезда»? Брось, Асад. Я — просто инструмент. Такой же, кстати, как и ты сам. Просто я работаю за деньги, а вот ты… за что работаешь ты? За идею? За миску супа? За…

К счастью, Асаду были знакомы эти фокусы. Он легко ушел от внезапного резкого выпада Рахима («детский мат», как называл его сам наставник), один движением выхватил меч из ножен и парировал второй, уже более хитрый удар из нижней плоскости.

Удар, еще удар. Искры, звон металла.

— У тебя хороший меч, — бросил Рахим, уходя в защиту и тут же готовясь к новой атаке. — Где-то я его уже видел. Снял с трупа друга?

Асад попробовал атаковать наставника слева (он помнил, что у того изуродована левая рука), но сам едва не попал под саблю и ретировался. Рахим усмехнулся.

— Я хорошо тебя обучил. Ты быстрее меня — алхимики «Гнезда» постарались. Но не умнее. И не опытнее. В последний раз предлагаю: разойдемся мирно. Хватит крови, она уже не нужна.

В ответ Асад обрушил на Рахима целый ряд ударов, который тот, однако, отразил играючи, едва не ткнув при этом бывшего ученика прямо в сердце — спасла реакция. Асад отскочил в сторону и растерянно оглянулся по сторонам.

— Думаешь куда бежать? — Рахим покачал головой и поднял саблю. — Теперь уже поздно. Хотя…

Асад прыгнул вперед. Это был очень, очень глупый выпад; за такое наставник отдубасил бы его публично перед всеми воспитанниками еще на самых первых тренировках. Он увидел в глазах Рахима нечто вроде жалости, когда тот мягко отвел клинок Асада в сторону и сильно заведя руку вправо мазнул его лезвием сабли по шее.

Вот только сабля, скользнув по коже, не оставила не ней никакого следа.

У Рахима не было возможности защититься из этой позиции, и Асад коротко ткнул наставника мечом в бок. Лезвие прошло насквозь, пробив сердце, и вышло из-под лопатки с другой стороны.

— Как… — выдохнул Рахим.

Его глаза закатились, и мастер-наставник Гнезда Сойки рухнул лицом в грязь.

Некоторое время Асад стоял, глядя на стекающую с меча кровь и слушая, как дождь барабанит по крышам. Затем вытер лезвие о халат Рахима, спрятал меч в ножны и отвернулся.

— Можно сказать, что ты жульничал, — раздался голос откуда-то из-за его спины. — А можно сказать, что у тебя был туз в рукаве.

— Я победил, это главное. — Асад поджал губы. — Вопрос жизни и смерти.

— Да. — Аршамур (теперь он принял облик старика в темно-синем балахоне) коротко кивнул. — Но мне интересно другое: только что ты убил своего друга. И человека, который предлагал тебе разойтись миром. Рахим — месть, это я могу понять. Но Сирадж…

— Мерлин отдал четкий приказ. Сирадж был оружием в руках врага.

— Стало быть, — в глазах джинна плясали искры смеха, — Мерлин и его веселая компания — твои друзья?

— Мерлин спас меня.

— Да, как спасают из огня ценную книгу или картину. Тут дело не в спасении: ты хочешь быть похожим на него. Мерлин нравится тебе: его сила, непримиримость, умение добиваться своего. Ты нашел в нем не наставника, а отца.

— А даже если и так? Что с того?

— Ничего. — Джинн пожал плечами. — Но меня беспокоит то, что ты не смог разглядеть в Мерлине еще кое-что: его человечность. Скоро в тебе останется только холод, Асад.

— Это плохо? — Асад поднял бровь.

— Не знаю, тебе решать. Но люди, в которых остается только холод… Они обычно загадывают желания, от которых в итоге становится хорошо не им, а плохо всем остальным… Кстати, уже столько лет прошло. Ты еще ничего не надумал?

— Когда я надумаю, ты первый об этом узнаешь. А теперь пора выбираться из города — в Аграбе все блицы отслеживаются. И я промок. Идем.

Джин растворился в воздухе, а Асад пошел прочь. Скоро дождь смыл все следы крови с земли, и шел до самого утра, пока в переулок не пришла стража.

Белые стены, белый потолок, белый пол. Белый свет, от которого не спрятаться даже плотно закрыв глаза ладонями. Белый диван, похожий на брусок мрамора, но, тем не менее, очень теплый и мягкий. Белый дым в воздухе.

Асад медленно выдохнул и развел руки в стороны.

Его глаза были закрыты плотной светонепроницаемой повязкой, а в каждой руке зажато по два метательных ножа. Он успокоил сердцебиение, и медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, а затем еще и еще.

Это походило на странный плавный танец, который на глазах становился все быстрее и быстрее; вскоре Асад уже вертелся как волчок. Когда постороннему наблюдателю уже могло бы показаться, что сейчас молодой человек просто разорвется на части от такой скорости, Асад резко замер, разжав пальцы. Ножи пролетели по комнате и с металлическим звоном воткнулись в головы четырех манекенов, расставленных по углам комнаты.

— Неплохо, неплохо.

Это, разумеется, был Мерлин Первый — единственный, кто мог входить в покои Асада без спроса. Он внимательно осмотрел один из ножей, одобрительно хмыкнул и, повернувшись к своему личному убийце, сказал:

— Смотрю, ты постоянно оттачиваешь навыки. Одобряю. Не заржавеешь. Это очень кстати, особенно с учетом того, что тебя ждет работа.

Асад сорвал повязку с глаз и спросил:

— Кто на этот раз? Этот тип из Лютеции? Лантье?

— И за политикой ты, стало быть, тоже следишь. — Мерлин хохотнул. — Вся эта свора колдунов думает, что ты — один из моих бесчисленных консультантов по вопросам «нечего делать», и даже не фильтруют речь в твоем присутствии. Очень, очень хорошо. Политика проще, чем ты думаешь, мой мальчик. Особенно если понять, что она — просто маска на рыле большой денежной свиньи.

Он достал откуда-то из складок своей необъятной мантии небольшую продолговатую коробку и швырнул ее в Асада. Тот, конечно же, легко поймал ее и вопросительно взглянул на колдуна.

— Это подарок, — проворчал тот. — Я знаю, ты любишь такие штуки.

Асад осторожно открыл коробку. Внутри на мягкой подушечке лежало нечто, похожее на рукоять меча.

— Это что?

— Инструмент Силы, Люк. — Мерлин захохотал. — Возьми в руку и нажми на кнопку. Только держи выходным отверстием от себя.

Асад вынул устройство из коробки. Рукоять была тяжелой и приятно холодила ладонь. Он нажал на маленькую бусину, похожую на жемчужину и внезапно из рукояти со свистом вылетела токая как паутинка проволока. Проволока изогнулась, превратившись в некое подобие тонкого лезвия, по которому вверх от рукояти потянулся странный слюдяной блеск.

— Это что? — Асад завороженно смотрел на струи жидкого блеска, струившегося между «проволоки».

— Субмолекулярная сабля. — Мерлин довольно потер ладони. — Новый сувенир из… из другого места. Моргана, конечно, не одобряет, ну да ладно. Эта штуковина может разрезать абсолютно все. Даже алмаз. Пользуйся.

— Я даже не знаю, что сказать… Спасибо.

— Бери-бери. Лучшей благодарность будет, если ты прикончишь этого ублюдка Лантье. Второй Халифат он мне тут хочет устроить, видите ли… Бунты поднимает… Вот сколько человеку нужно чтобы нажраться?! За каким лядом тебе, спрашивается, власть? Нахрена тебе кобыла, если ты ездить не умеешь?! Продать, только продать… Все они такие — наши радетели за народное счастье, за все хорошее против всего плохого… Нет, нет, всех — к стенке. А Лантье… Обставь все так, будто это самоубийство. Мол, лидер оппозиции передозировался «алхимической солью» и помер в постели с двумя сладкими мальчиками. От счастья, надо понимать.

— В борделе? — деловито осведомился Асад.

— Можно и в борделе. Даже лучше всего — в борделе. А вообще… Знаешь, пусть не в борделе, а в имении Лавуазье, лютецианского посла. Прямо, мать его, в экстерриториальной зоне…

Он вдруг резко повернулся к Асаду и строго посмотрел на своего «карманного убийцу».

— Как здоровье, кстати?

— Что? — Асад даже растерялся. — Да как обычно — лучше не бывает… Спасибо, что спросили.

— Угу, угу… — Мерлин заложил руки за спину и медленно прошелся по комнате. — Лучше не бывает, это точно… Твои последние анализы, между прочим, говорят, что здоровье у тебя не просто «лучше не бывает», а как у молодого быка занимающегося боксом и практикующего йогу. И даже лучше.

— Но разве это плохо? — Асад все еще не понимал, куда клонит шеф.

— Это прекрасно! Великолепно! Шикарно… Кстати, я забыл сказать: этот подарок, сабля… Он на день рождения. Ты вообще в курсе, что тебе, милый мой, сегодня стукнуло восемьдесят годочков?

— Ну… — У Асада засосало под ложечкой, — Наверно. Я не слежу.

— А я слежу. — Мерлин хитро прищурился. — И, скажу тебе, далеко не у каждого из моих восьмидесятилетних знакомых такой здоровый цвет лица… Парень, биологически тебе — двадцать. Тебя это не удивляет?

— Кхм… — Асад кашлянул, — Я, вообще-то, не знаю, что ваши алхимики со мной делали. Чем они меня пичкали.

— А я знаю. — Старый колдун приблизил свое лицо почти вплотную к лицу Асада и понизил голос. — И я прекрасно знаю, что «терапия» которая к тебе применялась не удлиняет жизнь. Она ее укорачивает. По факту ты должен был умереть в районе сорока. А ты жив. И даже более того: все еще молод.

Мерлин сделал шаг назад и уставился на Асада так, словно тот был редким тропическим растением в горшке.

— Твоя кожа раз в сто крепче, чем у обычного человека. При этом она не армирована нановолокном или еще какой хренью. И это не колдовство — нет никаких эфирных возмущений. Идем дальше: клетки твоего организма делятся без каких-либо последствий. Более того: они всегда — абсолютно всегда — делятся безошибочно. В твоем теле не возникает даже того минимума раковых клеток, который оно способно без труда уничтожить. И опять же: ни малейших следов колдовства. Отсюда делаю вывод: Другое вмешательство.

Асад молчал. Его лицо осунулось; кожа приобрела нездоровый восковой оттенок.

Мерлин, тем временем, продолжал:

— Ты не заключал договоров с демонами, потому что у тебя нет возможности их призвать. К тому же договор с Другим — это определенный отпечаток. Если знаешь, что искать — найдешь без проблем. Ты подвергся Другому влиянию случайно? Возможно, конечно, но как быть с этой свинцовой блямбой, которую ты постоянно таскаешь на шее? Да-да, вот эта штука, температура которой постоянно меняется, но при этом там нет ни расщепляющихся веществ, ни какого-либо колдовства. И почему на этой штуке — один из сильнейших Закрывающих символов?

Колдун вздохнул, сунул руки в карманы мантии, и, глядя куда-то в потолок, сказал:

— Я думаю, эта штука на твоей шее — колба с джинном. Читал про такие. И слышал. Очень редкая штука, реже встречаются только драконы-вегетарианцы. Я угадал?

Асад с трудом проглотил вставший поперек горла ком.

Он не мог ничего сделать с Мерлином в Белой Башне — она просто не дала бы причинить вред ее хозяину. Он не мог убежать — из этой части Башни можно было выйти только с разрешения Мерлина. Первый Колдун мог сделать с ним все что угодно: парализовать и снять с него печать, перехватить контроль над его телом, умертвить, распылить на атомы…

— Успокойся, — сказал Мерлин. — Я не собираюсь отбирать у тебя твою игрушку. Видит Эфир, мне безумно интересно, я бы с радостью заполучил эту штуку в свое распоряжение, я бы исследовал ее вдоль и поперек, и у меня, конечно, есть что пожелать. Но — не стану. Власть такого рода не приносит ни особой радости, ни пользы в долгосрочной перспективе. Носи на здоровье, загадывай свои желания…

Из кармана мантии Мерлина донесся высокий писк. Колдун смачно выругался, достал из кармана маленькую черную коробочку, ткнул в нее пальцем, поднес к уху и заорал:

— Ну что такое?! Вам от меня мало двенадцать часов в сутки?! Я же говорил: приемные часы… Ась? Чего? Как?.. Когда?.. Ах-ха-ха-ха, ой, умора, я не могу!.. Ладно, ничего, ничего… Спасибо за информацию. Звони, если что… Да, отбой.

Он спрятал коробочку обратно в карман и, хихикая, посмотрел на Асада.

— По завтрашней операции отбой. Лантье помер. Передозировался «алхимической пылью» в доме своего любовника. Это как если бы мусор сам себя вынес, хе-хе…

Он вдруг посерьёзнел и нахмурился.

— Мы с Морганой завтра уезжаем. Неотложные дела. А ты тоже не маринуйся в четырех стенах. Возьми в казначействе сто тысяч — я скажу, что ты зайдешь — и мотнись в кругосветное путешествие. Расширь кругозор. Книги — штука хорошая, но воздухом жизни тоже нужно дышать. Так что валяй, бессмертный мой. Даю тебе год отпуска.

Колдун вышел, и дверная панель бесшумно закрылась за его спиной. Асад опустил взгляд и посмотрел на свои руки.

Руки дрожали. По спине юноши тек холодный пот. Он очень хотел понять, что только что произошло, и не мог.

Просто не понимал.

…голова охранника отлетела в сторону и, подскакивая, покатилась в дальний угол комнаты, марая кровью дорогой ковер. Второй охранник сделал красивый пируэт с выпадом в конце, рассчитывая поразить Асада в живот.

Асад сделал шаг назад и чуть двинул кистью вправо. Субмолекулярная сабля срубила меч охранника у основания, дернулась чуть в сторону и перерезала ему сердце и позвоночник.

Охранник рухнул на пол, а Асад отскочил в сторону и чуть пригнулся.

В двери напротив появились шесть аккуратных отверстий — револьвер. Из-за дверной панели донесся высокий голос:

— Я попал? Ну скажи, что я попал!

Вместо ответа Асад рванул дверь на себя и ловко проскочил внутрь.

Кабинет Альгмара был шикарен: антикварная мебель, статуи на постаментах, алхимическая люстра из тонких светящихся трубок, похожая на огромную стеклянную омелу, и, конечно же, монументальный стол за которым сидел сам Альгмар — худосочный старикашка в батистовом камзоле с кружевными рукавами. Колдун ухмыльнулся, пригрозил Асаду пальцем, и сказал:

— Ага, ты, значит, и есть тот самый неуловимый убийца? Колдунов, небось, во сне убиваешь? Ну ничего, у меня есть для тебя небольшой сюрприз…

Асад почувствовал привычную «тягу» в груди: колдун готовил заклятье. В него можно было, конечно, метнуть нож, но Альгмар наверняка окружил себя кучей щитов, поэтому Асад просто вобрал в себя весь эфир поблизости, срывая с колдуна заклятья.

Глаза Альгмара расширились.

— …что за… — начал он, было, но его фразу оборвал метательный нож.

Асад прислушался: за стенами дома хлопали ракеты праздничного салюта. На выстрелы никто не обратит внимания, а охрана уже мертва.

Он, не торопясь и легонько насвистывая, вышел в комнату, где бросил объемный баул, который притащил с собой, отнес баул в кабинет и достал из него коробку, которую пристроил на письменном столе. В коробке была куча стружек — для амортизации — бумажный пакет и алхимическая бомба, которую Асад тут же запустил, раздавив тонкое стеклышко стартера. Алая субстанция из верхней части устройства тут же устремилась вниз, ткнулась в свинцовую пробку и стала медленно ее разъедать.

Он не торопился — времени было много. Асад сбросил с себя окровавленную одежду, достал из бумажного пакета безупречный костюм-тройку и переоделся. Галстук-бабочка, подтяжки; здесь была даже веточка жасмина, которую он аккуратно вставил в петлицу.

Замок рамы с сухим щелчком поддался, и высокое окно распахнулось в ночной сад. В лицо Асаду ударили запахи недавно прошедшего дождя, ночных фиалок, магния и женских духов. Он шагнул на подоконник и легко спрыгнул вниз со второго этажа, мягко приземлившись на ноги. Отряхнул брюки, поправил ветку в петлице, обогнул угол особняка, и оказался в саду.

Здесь горели на ветвях китайские фонарики, весело хлопали в небе фейерверки, сновали усатые мужчины в строгих черных фраках, невероятным образом (должно быть, колдовство) удерживающие на серебряных подносах высокие бокалы с шампанским, стлался под ногами алхимический туман. Гостей было много, но двор особняка Альгмара отличался весьма остроумной планировкой: он представлял собой широкий лабиринт из зеленой изгороди чуть выше человеческого роста. Здесь всегда было местечко, чтобы уединиться, уютные тупички и закоулки, в которых гостя ждали уютные беседки, кальяны и мини-бары, где при помощи кондиционирующих заклятий поддерживалась оптимальная для хранения спиртного температура. Словом, это был маленький рай на земле, и столичная элита очень любила приемы у Альгмара. Сам колдун, впрочем, тоже не оставался в накладе: на этих приемах он заводил новые выгодные знакомства, и брал заказы (зачастую весьма сомнительного свойства).

— Господин Лион?

Он обернулся.

Это, конечно же, была леди Мэйр — кроме нее узнать Асада здесь никто бы не смог. На девушке было легкое, почти ничего не скрывающее газовое платье, туфли-«лодочки» и полумаска из черного бархата, искрившая бриллиантовыми осколками. Ее окутывал неуловимый аромат лютецианского Soleil Vert, золотистые локоны свободно падали на плечи — она не признавала никаких укладок.

— Вы, так понимаю, здесь ради меня? — синие глаза в прорезях маски смешливо прищурились.

— Разумеется, госпожа. — он поклонился. — Только ради вас.

— Врете. — Она вздохнула. — Вы идете вслед за делами. Просто так вас никогда не встретишь… Уже поговорили с Альгмаром?

— Старик никого не принимает. Меня отшила охрана, сказали записываться на прием заранее.

— Да, — девушка кивнула, — Альгмар в последнее время стал на удивление подозрительным. Вот увидите — все эти темные делишки сведут его в могилу. Слишком много врагов он нажил.

— Думаю вы правы, госпожа. — Асад опять поклонился.

— Фу, да перестаньте вы, наконец, источать этот лаковый официоз! Вам это не идет. Лучше поцелуйте меня.

Она обняла его руками за шею и поцеловала в губы. Он ответил — машинально, думая о чем-то своем. Леди Мэйр, похоже, выпила сегодня чересчур много шампанского, но в настоящий момент он работал на ее отца и портить с ним отношения не входило в планы Асада.

— Боже мой, — она с сожалением оторвалась от него, — боже мой… Иногда мне кажется, что вам не двадцать пять, а сто двадцать пять. Вас хоть что-то радует в жизни? Вы хоть когда-нибудь любили что-то по-настоящему? Или… кого-то?

— Леди Мэйр, уже поздно, — сказал он спокойно. — Идите спать. Или… слышите — оркестр? Идем, послушаем музыку.

— Вы боитесь моего отца? — она пьяно хохотнула. — Я знаю, вы на него работаете… или он на вас.

— Я ничего не боюсь, леди, — ответил он, с неудовольствием услышав, как дрогнул его голос.

Она, конечно же, это заметила.

— Ага! Врете вы все. Вы боитесь, Лион, боитесь чего-то, и молчите. И потому что вы молчите… это вас разъедает. Расскажите, расскажите мне, что вас гложет. И тогда…

— Моя история, леди, боюсь, покажется вам слишком скучной. — Он чуть заметно улыбнулся.

— Бо-о-о-о-оже, вы невыносимы… — Она всхлипнула и помотала головой, словно сбрасывая с себя невидимую паутину. — Идите, идите к черту… Хотя иногда мне кажется, что вы как раз оттуда и явились.

Она убежала во тьму, а он еще некоторое время стоял, слушая музыку. За зеленой стеной ограды кто-то целовался, взлетали в небо фейерверки. Воздух пах дымом и духами.

…За воротами его уже ждал экипаж: просторная пружинная карета от мадам Мерседес. Открылась дверца, Асад нырнул в прокуренный салон, дверца захлопнулась, и карета покатила прочь от усадьбы, тихонько жужжа.

Лорд Алексис Мэйр как всегда курил свою ужасную сигару, воняющую как дохлая кошка в канаве. Он называл эти сигары «элитными саркоминками» но при этом никогда не выпускал их изо рта.

— Ну? — Желтое лицо Мейра, казалось, висело в клубах табачного дыма как желтая пористая луна.

— Готов, — коротко ответил Асад. Бомба сработает через пять минут. Никакого взрыва, просто пожар. Следов не останется.

Луна довольно засмеялась и выпустила из тонкого рта клуб дыма.

— Отлично, мальчик, отлично. Ты с лихвой отработал мои услуги. Помимо всего прочего, я положу на твой счет в Королевском банке весьма приятную сумму.

— Не хотите со мной ссориться? — Асад вздохнул. Дым ел глаза, но открывать окно категорически воспрещалось. Да окна кареты Мэйра, собственно, и не открывались.

— Не хочу. — Мэйр расхохотался. — С тобой опасно ссориться, мальчик мой.

— Вы нашли того, кто пытается меня убить?

— Нет. — Мэйр дернул подбородком. — Он крайне умен. Его организация — это целый замкнутый круг подставных лиц, где никто толком не знает, на кого работает.

— Организация?

— Да, мальчик, да. Я был в шоке, когда получил неопровержимые факты. Это огромная организация с не менее огромным бюджетом на которую работают специалисты самого разного толка: убийцы, финансисты, детективы, колдуны и еще Эфир весть кто. Что меня больше всего озадачило, организация эта существует уже более сотни лет, если не все двести. И во всех их документах, которые мне удалось добыть, фигурирует одно и то же имя: Асад. Поскольку тебе вряд ли двести лет от роду, я прихожу к выводу, что эти ребята охотятся за членами твоей семьи, и уже о-о-о-о-чень давно.

— Что удалось выяснить об этой… организации? — Асаду с огромным трудом удалось сохранить контроль над мышцами лица.

— Вот. — Мэйр открыл стоящий на полу кареты дорожный кофр обитый красной кожей, и, достав из него тяжелую толстую папку, протянул ее Асаду. — Тут все материалы, что мне удалось достать. Очень любопытное чтиво. Кто-то тратит безумные деньги и человеческие ресурсы чтобы убить тебя, мальчик. Кому-то ты, видимо, крепко насолил.

— Еще что-нибудь? — Папка пахла плесенью, канцелярской пылью и чернилами.

— Да. Как я уже сказал, нам не удалось выйти на человека, стоящего во главе всей этой махины. Но я выяснил, где в следующий раз они устроят покушение на тебя. Не спрашивай, как именно я это узнал. Мои люди применяли методы, за которые можно пожизненно отправится на Дальнюю Хлябь… В общем, эти ребята нашли твое убежище в старых шахтах у Залесья. Через три дня, в субботу, они собираются устроить там засаду. Какого рода — понятия не имею, но я бы на твоем месте туда не возвращался… Ну, или возвратился. Думаю, ты захочешь поговорить с этими ребятами лично. Но сразу говорю: многого не жди.

— Спасибо. — Асад пожал Мэйру руку. — Это действительно очень полезная информация. Вы полностью закрыли свой долг. И я по прежнему рад нашему сотрудничеству. Думаю, мы продолжим его, если… Нет, без «если». Остановите вот здесь, пожалуйста. Вон у того переулка.

Карета остановилась, щелкнул дверной замок и Асад вышел в ночную мглу. Экипаж лорда укатил в темноту, в лицо пахнуло латунной стружкой и машинным маслом.

Асад сунул руки в карманы и медленно побрел по переулку, не особо понимая, куда и зачем он идет.

«Иногда мне кажется, что вам не двадцать пять, а сто двадцать пять. Вас хоть что-то радует в жизни? Вы хоть когда-нибудь любили что-то по-настоящему? Или… кого-то?»

Он был стар.

Осознание этого ударило его в темя, придавило, скрутило и потащило вдаль по булыжной мостовой, вслед за бумажным мусором, который гнал в темноту влажный осенний ветер. Его молодое всегда-здоровое-почти-бессмертное тело гнало по венам кровь — такую же молодую, как и сотни лет назад, но его разум был похож на глубокий колодец, заполненный тяжелой темной водой, и было ли у этого колодца дно?

Асад почувствовал себя неким странным деревом: наверху, на солнце, — тонкий гибкий ствол, упругие ветви, зеленые листья, а внизу — древние узловатые корни, уходящие в грязь и древнюю темноту, вниз, вниз, мимо скелетов и крови, давным-давно ставшей землей.

Любил ли он кого-нибудь? У него были сотни женщин. Возможно, тысячи. Но он потерял интерес к плотской любви очень, очень давно — его разум просто перестал воспринимать сигналы, которые посылало ему тело. К тому же его кожа-броня превращала самые нежные женские прикосновения в… ничто.

Его создали как идеальное орудие для убийства. И за все эти годы он ни разу не оспорил не им вынесенный приговор. Почему? Ответ лежал на поверхности: он, Асад, был нужен всем вокруг именно как инструмент уничтожения особо опасных противников. О да, возможно, в нем было еще что-то, на что пытались указать пальцем Наджиб и Мерлин. Но Наджиб давно умер — счастливый и пьяный он помер от разрыва сердца во время оргии с тремя прелестными девицами. Ему было девяносто три. А Мерлин… Где он, Мерлин? Возможно, даже жив — такие не умирают просто так. А, быть может, уже и пыли не найти, в которую превратились его кости.

А с другой стороны: пытался ли он когда-нибудь стать кем-то другим? А мог ли? Лучше всего он умел убивать колдунов. Даже его детская мечта — самому стать колдуном усохла, скукожилась и умерла: сейчас Асад мог нанять себе в личное пользование хоть десяток колдунов; он хорошо знал пределы их возможностей и давно не питал никаких иллюзий по поводу «невероятной силы».

Невероятная сила, однако, существовала.

— Может, пришла пора загадать желание?

Голос джинна был исполнен грусти. Асаду даже показалось, что Другой проглотил слезы, но это, конечно, было просто игрой воображения.

— Я не знаю, чего мне загадать, джинн. Я не знаю, чего я хочу.

— Столько времени прошло…

— Ты думаешь, я не знаю? — Асад горько усмехнулся. — Ты же знаешь, что сделали с моим мозгом. Каждую минуту, каждую чертову секунду — я помню абсолютно все.

— Вообще-то я тоже, — прошелестел рядом бесплотный голос. — Когда меня вызывают из печати, я вынужден сопровождать своего хозяина везде и всюду. Как выяснилось, иногда это бывает тяжело. Так долго… так долго меня не держал на этом поводке еще никто.

— Ты ненавидишь меня?

— Я не умею ненавидеть. Даже не вполне понимаю, что это означает. Но мне тяжело, да.

— А чего пожелал бы ты сам, будь у тебя такая возможность?

— Я уже говорил. Разбить свою печать, освободиться, вернуться домой. Моей силы на это вполне хватит. Но я не могу чего-то желать для себя. И не питаю ложных надежд. Люди чересчур трясутся над своими желаниями. Они думают, что с моей помощью могут изменить свою жизнь.

— А это не так?

— Нет. И у тебя это не получилось. Ты просто продлил себя в будущее. Это не самое худшее желание, но и далеко не самое оригинальное.

— Скройся с глаз моих, — выдохнул Асад, сжимая кулаки.

Джинн исчез — Асад это почувствовал. Юноша-старик сунул руки в карманы и поднял глаза.

Он сразу же понял, куда привели его ноги: это был китайский квартал на самой окраине Столицы. Покатые крыши, маленькие магазинчики, за витринами которых таинственно мерцали огоньки свечей, повозки с тентами-гармошками (с повозок продавали необычно и остро пахнувшую еду), наперсточники, предсказатели судеб в цветастых халатах, проститутки с равнодушными раскосыми глазами, тощие собаки, роющиеся в мусоре, и, конечно же, неизменные опиумные курильни.

Он уже был здесь, и чем дальше, тем чаще сюда приходил. Асад постучал в одну из дверей над которой тускло мерцал зеленый фонарь, дверь открылась и из темноты ему в лицо пахнуло горячим воздухом, благовониями и воспоминаниями. Девушка с длинными черными волосами (сперва Асаду показалось, что на ней кимоно, но «кимоно» оказалось просто длинным полосатым халатом) равнодушно улыбнулась ему, взяла за руку и провела по узкому коридору в один из «приватных залов» — маленькую комнатку с кучей подушек на полу и широким топчаном.

Он принял из рук девушки тонкую трубку, затянулся и повалился на подушки, чувствуя, как от кончиков пальцев к солнечному сплетению потянулись щекочущие лучики невидимого тепла.

Все очень просто, джинн: я хочу быть счастливым. Это настолько просто, что даже ты не можешь мне помочь. Тебе нужно конкретное желание. Но беда в том, что мне оно тоже нужно. У меня осталось последнее, и это как последний патрон в стволе: проще выпустить его себе в голову.

Тысячи дверей, тысячи возможностей; ты можешь открыть любую, но после этого все остальные окажутся закрытыми. Можно ли представить себе более изысканную пытку?

И что самое паскудное, так это постоянное чувство, что решение — вот оно, что нужно лишь небольшое умственное усилие, и я все пойму, что То Самое Желание есть, оно существует, и это просто я такой дремучий идиот, что не вижу его, не вижу очевидного решения.

Знаешь, чего я хочу на самом деле? Стереть из памяти тот момент, когда я нашел печать в старой книге, забыть о самой возможности выбора, потому что это — страшное, непомерное бремя… но в какой момент чудо стало для меня инструментом пытки? Может быть, дело вовсе и не в чуде? Нет, нет, не в чуде, конечно…

А, может быть, в этом все и дело? Вернуться в прошлое, начать все сначала, прожить жизнь иначе… но как — «иначе»?? Я не умею иначе; это только дурак может думать, что вот, мол, вернусь в прошлое с тем багажом знаний, что имею сейчас, и ка-а-а-а-ак проживу все заново как надо! Не проживешь, балбес, не проживешь, потому что от себя ты никуда не убежишь, себя ты не изменишь никак, вот в чем фокус…

Аллауд-Дин прожил со своей любимой женщиной новую жизнь, жизнь простого счастливого парня, но это лишь потому, что он всегда им был. Он просто стал самим собой, а кем стать мне?

Деньги у меня есть, власти я не хочу, с любовью у меня не сложилось. И теперь я хочу понять, чего я хочу. Звучит как желание.

Вот что нужно было загадывать в самом начале.

Или… сделать так, чтобы ничего больше не хотеть?

Бред. Отсутствие желаний — смерть. Но их наличие — мука. Кто, кто так сделал?! И как это изменить? Мерлина бы сюда… Он бы что-нибудь придумал… Может, пожелать стать самым умным человеком в мире? А что если тогда я пойму, что решения у этой задачи нет? К черту. Все к черту.

Асад сделал еще одну затяжку и провалился в мягкую тьму.

Упавший на лес утренний туман пах мхом, холодом болота и грибами. Он тянул свои бледные щупальца из влажных оврагов, стлался по земле, но утреннее солнце резало его своими лучами, превращая в серые полосатые лохмотья, висевшие над поляной словно старые грязные тряпки.

Где-то в чаще мерно звенела кукушка, и Асад машинально принялся считать ее «ку-ку», но потом улыбнулся и тряхнул головой: с подсчетом его лет кукушка в любом случае ошиблась бы.

Эта поляна в десяти верстах от Залесья имела в округе дурную славу: в здешних шахтах когда-то добывали медную руду, а потом тут завелись Черные Вдовушки, сильно проредившие шахтерскую артель. Вдовушек вывели, но шахты все равно закрыли и теперь штольни пустовали, храня в себе лишь старые воспоминания, пожелтевшие кости и пыль.

Здесь Асад и устроил себе убежище почти пятьдесят лет назад. В одной из штолен, в боковом проходе, где опоры были надежны, а цементные «мазки» в трещинах на потолке — нетронуты он оборудовал нечто вроде склада. Тут хранилось несколько шахтерских ламп, две бочки масла для них, воды и пищи месяца на два, а также три тщательно замаскированных тайника набитых золотыми империалами. Имелся здесь и склад с оружием.

Асад изучил каждый поворот этих подземных лабиринтов, поставил несколько ловушек и всегда приходил сюда с очками ночного виденья — простенькой колдовской игрушкой с зарядом лет на сто. Очки позволяли лишний раз не зажигать огня — так было спокойнее.

Как те, кто охотился за ним нашли это место? Следили за ним? От самой мысли о слежке которую он умудрился не заметить Асаду становилось не по себе. На него покушались уже семь раз и с каждым разом убийцы становились все изощреннее — в последний раз Асад едва унес ноги. Никого из них не удалось взять живьем, чтобы допросить, а теперь еще и это — «организация». Он перелопатил папку, которую дал ему Мэйр и спокойствия Асаду это чтиво не добавило. За ним следили, о нем собирали информацию и деньги здесь были замешаны такие, что темнело в глазах.

Кто? Зачем?

— Вот и узнаем, — пробормотал Асад. — Вот сейчас и выясним…

На нем был военный камуфляжный комбинезон, высокие сапоги и вязаная шапочка. На поясе — набор метательных ножей, любимая сабля — подарок Мерлина, короткий меч, алхимическая граната и револьвер. Он не особо любил огнестрельное оружие, но стрелять умел хорошо.

Асад достал из маленького рюкзака полевой бинокль и внимательно осмотрел невысокий зеленый холмик скрывавший вход в штольню. Ага, вешка повалена. Дилетанты. Убийцы, кем бы они ни были, уже тут. Устроили засаду, значит. Он ухмыльнулся. Ладно, пусть так. Из шахты есть только один выход, он же вход. Убийцы сами себя загнали в ловушку. «Найти бы главного», подумал он. «Кого-нибудь, кто сможет ответить на мои вопросы. А вопросов у меня много…»

…Сразу у входа в штольню на земле он заметил маленькое пятнышко крови. Ну да, конечно: один из его самострелов сработал. Болт был отравлен, значит, минус один — для таких ядов противоядий не придумали… Ага, а вот и ловушка, поставленная уже на него самого: маленький колдовской кристалл в трещине стены. Не виден, однако хорошо чувствуется. Асад привычно «вдохнул» эфир лишая ловушку ее заряда и скользнул внутрь, предварительно надев очки «Ночного глаза» (способность точечно разряжать колдовские предметы он развивал в себе столетиями).

Следы — их пытались замаскировать, но вон из рук плохо. Трое ушло налево, чертверо направо; двое из тех, что свернули направо несли что-то тяжелое, скорее всего, труп своего соратника убитого ловукой на входе.

Он свернул налево.

…у них тоже были очки ночного видения, но убийцы были чересчур шумными. Здесь, в тишине подземных коридоров он услышал их дыхание задолго до того, как почувствовал колебания от колдовских штучек, что были на них навешенны. Щиты, «сигналка», что-то из регенерирующих заклятий. Чушь, чепуха.

Он подошел сзади: бесшумная тень с саблей Мерлина в руке. Даже не стал гасить колдовство: короткий резкий удар, а затем еще один, и парочка незадачливых убийц (они как раз устанавливали еще одну ловушку — самострел) упали в пыль.

Осталось пятеро. Та четверка, что свернула при входе в левый коридор, его пока что не интересовала; убежище Асада было здесь, в правой штольне.

Но его вещи оказались нетронутыми. Кто-то прошел совсем рядом, даже не коснувшись потайной, под камень замаскированной двери. Прошел — и направился дальше, свернув в нижний коридор, что вел к стволу центральной шахты.

На земле лежал скомканный клочок бумаги. Асад надел плотные кожанные перчатки, поднял бумажный комок, развернул его… и кровь застыла у него в жилах.

На бумажке красивым размашистым почерком было написано:

«Дорогой Асад! Миллион приветов и здравствуй! Надеюсь на скорую встречу с тобой! Ты, думаю, тоже, и уже наточил свой меч, но у тебя наверняка есть много вопросов, так что придется немного подождать. Хотя наставник Наджиб говорил, что терпение — величайшая из добродетелей. Обнимаю».

— Да кто же ты, дьявол тебя возьми, такой? — прошептал Асад, вытирая тыльной стороной руки выступивший на лбу холодный пот.

Враги у него, конечно, были. Но никто из них явно не мог знать наставника Наджиба, умершего столетия назад. И уж тем более никто не мог знать одну из любимых фразочек Наджиба, тем более что никаких дневников тот отродясь не вел.

Асад аккуратно ступил на скользкий от подземной влаги пол наклонной штольни и принялся осторожно спускаться вниз.

Предположим, он был не единственным выжившим из воспитанников Гнезда Сойки. Допустим, выжил еще кто-то. Но кто, кто, скажите на милость, мог прожить столько же, сколько прожил он, Асад, попросивший бессмертия у могучего Другого? И если кто-то неким невероятным образом сумел прожить так долго, кто мог желать Асаду смерти? Причем желать настолько, что эту ненависть он пронес с собой сквозь века?

Бред. Полный бред, невозможно.

«Я найду этого шутника, и буду счищать с него кожу как с яблока. Медленно и аккуратно, пока эта тварь не выложит мне все, что знает. А потом я отправлюсь за тем, кто стоит во главе этой перешедшей все границы шутки. И тогда… О-о-ох, не хотел бы я быть на его месте».

Штольня заканчивалась в небольшой круглой зале, в центре которой зияла дыра основного шахтного ствола. Когда-то шахтеры спускались туда, вниз, в деревянной клетке, которую через систему талей и блоков опускали и поднимали другие шахтеры, но сейчас все это, конечно, сгнило и использованию не подлежало. Тем не менее, кто-то совсем недавно спустился в шахтный ствол: в стену был вбит тяжелый крюк, к которому крепилась толстая веревка, падающая вниз, в темноту.

Это уж слишком смахивало на ловушку — обрежь кто-нибудь веревку, пока Асад бы по ней спускался, он полетел бы вниз, и наверняка разбился. Асад улыбнулся, покачал головой и бесшумной тенью скользнул в неприметный боковой коридор. Ладно, поиграем в эти игры.

…На самом дне шахты было сыро. А еще здесь воняло: странная, глубокая вонь — ничего подобного Асаду никогда не доводилось нюхать; такое впечатление, что в одной из боковых штолен издох от старости дрвений лешак, и теперь гнил там, отравляя воздух жуткими миазмами. На стенах, где еще были видны следы кирок, блестели вкрапления слюды, кое-где мерцал жетлыми отблесками янтарь.

Мерцал?

Да, здесь горел свет: на полу стояла большая маслянная лампа. Старая, даже антикварная — такие лампы использовались в Халифате лет триста назад. Коллекционеры отдали бы за эту лампу очень хорошие деньги.

Асад вдохнул и прислушался к своим ощущениям. Кислорода в воздухе хватало (огонь лампы это подтверждал), токсинов, вроде бы, не было. А вот капающая с пололка вода и разбухшие от влаги шахтные опоры нервировали: тут все держалось на честном слове; чудо, что эта часть шахты до сих пор не рухнула.

И здесь был кто-то еще.

Странно: Асад чувствовал движение за спиной (он не стал оборачиваться; при необходимости он убил бы следящего за ним одним движением руки), но при этом не слышал ни дыхания, ни стука сердца. Там, в темноте, кто-то притаился, и этот кто-то не был человеком.

Другой? Нет, Другого бы он почувствовал — непередаваемое жжение в самом центре солнечного сплетения, привычное ощущение. Нежить? Асад просто «выпьет» эфир, и мертвяк рухнет на пол. Может, эта вонь — как раз от мертвяка? Да ну, чушь — мертвяков он не видел, что ли.

…Легкий скользящий звук — кто-то прошелестел ботинком по пыли. Намеренно — Асад в этом даже не сомневался. Он криво улыбнулся и сказал:

— Да слышу я, слышу. Ты в боковом проходе, за опорой с факельной розеткой. Позади меня. Может, хватит? Покажись, храбрец. Или ты не думал, что я сюда спущусь?

Невидимка рассмеялся, и Асад услышал голос:

— Я не прячусь. Просто забавно увидеть тебя так близко спустя столько лет.

Если бы перед ним прямо сейчас из воздуха соткался Мерлин Первый и отвесил Асаду подзатыльник, то даже в этом случае Асад не был бы так поражен.

— Ты?!. — он захохнулся, разворачиваясь на каблуках и включая саблю. — Как?.. Это невозможно.

Огонек лампы чуть дрогнул, и из бокового коридора появилась серая тень.

Серый плащ, серый капюшон, тяжелые армейские сапоги, руки с длинными тонкими пальцами, мирно сложенные у груди. Свет лампы упал на длинное тонкое лицо, и…

— Сирадж!

Сын библиотекаря улыбнулся, отвесил шутовской поклон и кивнул.

— Он самый. Сколько мы уже не виделись? Двести лет? Да нет, больше. Куда как больше.

— Как ты… — Асад внезапно сощурился и сделал несколько порывистых шагов вперед. Сирадж не отстранился, просто откинул капюшон на спину и скривил губы в некоем подобии улыбки.

Серая кожа. Огромные, во все глаза зрачки. Тонкие, нездорово-красные губы. И очень, очень характерные симметричные шрамы-«крестики» на шее.

— Ты стал Легким вампиром. — Асад нервно выдохнул и отступл назад. Увиденное им несколько проясняло ситуацию, однако…

— …однако ты так и не понял, как я умудрился выжить после того, как ты меня убил. Ну, понятно. — Асад пожал плечами. — Извини, не хотел тебя разочаровывать. Но Мерлин передал тебе не яд. В инжекторе был парализатор.

— Чушь! Твое сердце…

— Остановилось, ага. Вот только мы, воспитанники Гнезда Сойки, можем провести в состоянии клинической смерти куда как больше времени, чем обычные люди. Я очнулся в Белой Башне; мне дали противоядие, чай и дурацкий халлат с цветочками.

— Зачем…

— Мерлину был нужен еще один воспитанник «Гнезда». Причем, лояльный. Он вытащил меня из Халифата и предложил работу. Я согласился не раздумывая.

— Бред! — выкрикнул Асад, — Бред сумасшедшего! Мерлин рассказал бы мне, он…

— Ага, ты кажется понял. — Легкий вампир сложился в тонкую тень и рывком перенесся за спину Асада — тот едва успел обернуться. — Не бойся, я не убью тебя раньше, чем мы поговорим по душам.

— Это кто еще кого убъет… — Асад плавно поводил саблей в воздухе, проверяя баланс. — Мерлин держал тебя как запасной вариант, я угадал?

— Ну что ты. — Сирадж хохотнул. — Это бы сильно ударило по моему самолюбию. Нет, я был нужен ему для контроля тебя. Реши ты вдруг что работа на Мерлина тебе надоела и что старого колдуна пора бы грохнуть, остановить тебя было бы проблематично. Старик ведь не только сидел в Башне — там он был неуязвим — но и много путешествовал.

— Бред, — выплюнул Асад. — Мерлин мне доверял.

— Доверял, ага. Ровно до того момента, пока ты хладнокровно не убил своего старого друга — меня, то есть. Изначально предпологалось что ты просто возьмешь меня с собой, но ты даже ухом не повел. Всадил в меня инжектор — раз, два, прощай, Сирадж… Мерлин, кстати, предлагал мне простить тебя, Асад. Но я не простил.

— Ты ненавидел меня столько лет? — Асад поднял бровь. — Тогда ты вон из рук плохой убийца, Сирадж.

— Ты прав, — Сирадж кивнул, — я не убийца. Я просто сын библиотекаря, которого сперва предал отец, затем — учителя, а потом — единственный друг. Но я не собирался тебя убивать. До тех пор, пока Мерлин не допустил ошибку — он запретил мне это делать. Знаешь, «…не думай о белой обезьяне»? Я катал эту мысль в голове и так и эдак. По всему выходило так: тебя вытащил из «Гнезда» Наджиб. Просто потому что ты был его любимчиком. Тебя пригрел под крылышком Мерлин — он единственный, кто получил от проекта именно то, что хотел. Обо мне вспомнили только тогда, когда Пророк отправил меня убивать Мерлина. Понимаешь? У Квадриптиха в Халифате была целая сеть осведомителей, Мерлин отлично знал, в каком я положении, что я стал любимой собачкой Пророка, но тянул до самого конца. До тех пор, пока его личный зад не припекло. А потом я узнал, что ты не стареешь.

Сирадж скривился и сплюнул в пыль.

— Ясное дело, это тоже были штучки Мерлина. Чьи же еще? Я буквально сожрал старику мозги, пока он не согласился сделать меня бессмертным тоже. И что я получил в итоге? «Мортис сиренити». — Сираджа передернуло. — Ты знаешь, что это такое — переродиться Легким вампиром? Знаешь? Недели адской боли, а затем еще недели. Мне становилось лучше только во время кормления. Но ты-то НЕ БЫЛ Легким вампиром! Тебя не проводили через этот ад! С тобой Мерлин сделал что-то другое. Когда я понял, что в очередной раз стал жертвой экспериментов старика, я сбежал. Из Белой Башни, из Столицы, вообще уехал с континента.

— И… И где ты был все это время? — Асаду было не по себе. Он чувствовал неловкость, и жутко злился из-за этого — на себя, на Сираджа, на всех на свете. «Идиот, чертов идиот, обиженный придурок, знал бы — отрезал бы тебе тогда башку…»

— Учился выживать. Я сел на корабль, который шел через Атлантику, планировал пересидеть в какой-нибудь отдаленной провинции. Накачался наркотиками, думал проспать все это время в каюте. Но недооценил силу своего голода. Я сорвался и однажны ночью выпил «виталис» всех на корабле. Всех, даже экипажа. Досуха. Когда я пришел в себя, я уже был единствнным живым на корабле-призраке. Через неделю корабль прибило к острову — к счастью, обитаемому… Годы прошли, прежде чем мозг привык и боль прошла. Тогда я вернулся в Королевство, но Мерлина в Квадриптихе уже не было. Я искал старика почти столетие, но Мерлин, похоже, сгинул без следа. А потом я узнал об убийстве колдуна Геллена. Сразу понял, что это ты.

— А, Геллен Высокий… — Асад кивнул. — Помню, как же. После этого заказа я уехал из страны.

— Я долго искал тебя. Потратил кучу денег и времени. Ты был осторожен, но я упорен и настойчив, Асад. Я ждал тебя. Это ведь именно я слил информацию о сегодняшнем покушении этому болвану Мэйру.

— Ага… — Асад прищурился, — ловко, ничего не скажешь. Но вот ты здесь. Что дальше? Убьешь меня?

Сирадж расхохотался, свернулся в тонкую тень и снова материализовался за спиной у Асада.

— Убью? У меня несколько другие планы. Из-за тебя я стал тем, чем стал. Ты знаешь, что такое голод Легкого вампира, Асад? Впрочем, откуда… Я поглощаю чужой «виталис» чтобы жить. Мне приходится убивать, хотя я вовсе этого не желаю. Но ты… Ты каким-то чудом стал бессмертным, более того — вечно молодым! Источником бесконечного «виталиса». Я не убью тебя, что ты! Я не идиот. Сперва я обезоружу тебя, затем парализую, свяжу, закую в кандалы, а потом ты заплатишь мне. Будешь платить каждый день, каждый чертов час…

Асад ждал этого момента с самого начала их встречи: эмоции взяли верх над Сираждем и он отвлекся.

Удар — резкий и точный, на пределе прочности связок. Ни один человек не увернулся бы от такого выпада — молниеносного, прямо в сердце.

Вот только Сирадж не был человеком.

Он схлопнулся в темную полосу, а в следующий миг Асад, которого спасла чистая интуиция и столетия фехтовального опыта, едва заблокировал удар из левой полусферы. Сабля Мерлина встретилась с тонким как иголка лезвием шпаги Сираджа и… отскочила.

— Когда старик подарил тебе эту игрушку, мне он тоже сделал подарок, — хохотнул Сирадж. — Не надейся, твоя сабля не перережет мой клинок.

И он опять исчез.

Только теперь Асад понял, в какую передрягу он попал.

Сирадж был великолепным фехтовальщиком, ничуть не уступающим ему самому. Но он был еще и Легким вампиром: практически неуязвимым существом способным мгновенно перемещаться в пространстве — пусть даже и на очень ограниченное расстояние. Каждый удар из темноты теперь был сеансом игры на зеленом сукне: откуда вылетит шпага? С какой сторны? Поди, угадай! Ошибешься — смерть. Или что похуже смерти…

«Он не будет атаковать спереди, — лихорадочно думал Асад, — потому что я мгновенно заблокирую удар. Он не станет также атаковать справа — в этой руке у меня оружие и я тоже очень быстро отреагирую. Остается левая полусфера и тыл…»

Он выхватил из ножен второй клинок: нечто вроде короткого меча с крюком на конце. Это оружие делали на заказ, как раз под левую руку Асада.

Вовремя. Сверкание стали, искры, звон. Опять удар и опять слева.

Асад прыгнул в сторону и прижался спиной к стене, чувствуя, как холодные острые камни впиваются в его насквозь промокшую от пота спину.

— Ну, давай, — скрипнул он зубами, — нападай. Чего ты ждешь?

Бах!

Бах-бах-бах!

«Броня» Асада легко могла отразить прилетевшее по касательной лезвие. Даже пуля небольшого калибра на излете отскакивала от нее — были случаи. Но крупнокалиберный армейский револьвер с десяти шагов — это было чересчур.

Пули с хрустом вошли в тело Асада: плечо, правое легкое, бедро, нога. Сирадж знал, куда стрелять.

…боли не было, только странное противное онемение, ползучей пульсацией хлынувшее в вены. Асад попробовал сделать шаг и с удивлением понял, что ноги стали почему-то очень, очень тяжелыми.

На глаза упала серая пелена; в ушах звенели невидимые колокола, и сквозь их какофонию до Асада долетел голос Сираджа:

— Кстати, оцени поэтическую справедливость: яд, что закачан в эти пули — почти точная копия вещества, которым ты траванул меня по указке Мерлина. Только сердце он не останавливает — я, все-таки, не могу рисковать жизнью лучшего друга. Поверь, жить ты будешь о-о-о-очень долго.

…пальцы не гнулись, но Асад чудовищным напряжением воли заставил руку двигаться. Еще пара сантиметров… еще чуть-чуть… клапан на кармане — вот же черт… Так, а теперь достать то, что лежалов кармане…

— У тебя там пистолет? — Сирадж хихикнул. — Ну давай, давай. Доставай. Не хочу тебя расстраивать, но мне могут причинить вред только пули из заговоренного на крови железа. И то — исключительно косметический… Однако силы воли тебе не занимать. Это хорошо, очень хорошо…

Асад поднял на Сиражда налитые кровью глаза и что-то тихо прошептал.

— Что? — Сын библиотекаря изобразил на лице комичное удивление. — Ты что-то хочешь мне сказать? Ну так скажи на ушко, ха-ха!

Он наклонился вперед, и в тот же миг рука Асада — на удивление крепкая — схватила Сираджа за воротник. Второй рукой Асад рывком достал из кармана что-то маленькое и блестящее, сунул Сираджу за пазуху, а затем сильно, с хрустом, ударил его лбом в переносицу.

От удивления Сиражд отскочил назад и повалился на спину. Асад рухнул на пол — последнее усилие оказалось для него чрезмерным.

— Что… — Сирадж похлопал себя по груди, пытаясь нащупать предмет, подсунутый Асадом. — А, вот ты где… Что это за…

В этот момент реакция в активаторе завершилась, и алхимическая граната взорвалась.

Последнее, что увидел Асад: широкая трещина пробежавшая по потолку и медленно кренящиеся опоры шахты.

— Асад, выключи лампу. Ты сжигаешь воздух.

— К черту! Все к черту! Сейчас!.. Я успею!.

— Асад, обрушилась вся нижняя секция шахты. Над тобой — тонны земли и камня.

— Я успею!!

— Асад, ты не выкопаешь новый тоннель руками.

…быстрее, быстрее, еще быстрее, кожа, крепкая как сталь, пальцы впиваются в землю, руки бросают, нагребают и бросают еще, а там свобода, там свет, там воздух и ноют, болят раны от пуль, но это ничего, это ерунда, это заживет, как не раз уже заживало, вот только дышать все труднее и труднее, но воздуха хватит, должно хватить, еще чуть-чуть и рухнет земляная стена, еще немного…

— Асад, у тебя еще осталось одно желание. Я вынесу тебя наверх за долю секунды.

— Нет!! Теперь я знаю, чего пожелать! Теперь я точно знаю! Я больше не буду убийцей! Я стану… стану как Аллауд-Дин. Новая жизнь! Новая попытка! Сейчас… Сейчас…

…руки бросают и бросают, а воздух все мягче, воздух все жиже, он словно горячее стекло, и где-то рядом хихикает, смеется Сирадж, проклятый Легкий вампир он уже, конечно же, собрал себя из теней, из тьмы, и насмехается, ждет, пока у Асада закончатся силы, когда он упадет без сил, рухнет, и тогда Сирадж, проклятый Сирадж вытечет наружу как тень, как ртуть, и вернется за ним, вернется… о-о-о-о-о, никогда, никогда, никогда…

— Асад, у тебя мутится рассудок. Дезориентация от недостатка кислорода. Решай быстрее. Я не могу пожелать за тебя. Даже если бы хотел.

...желание, да, последнее желание, конечно, дурак, как ты мог не понимать, застрял в собственном соку, застыл в крови как комар в янтаре, почему так темно, лампа погасла, почему погасла лампа, масло закончилось, конечно, это просто масло, но темнота это даже хорошо, в темноте не так болят глаза, почему болят глаза, потому что темнота, но вот и свет, яркие огни, потому что уже, потому что уже почти все, потому что я это сделал, я прокопал тоннель, свобода, свобода и огни, свобода и огни, свобода…

Наконец-то свобода.

…Фигаро выпустил дымное колечко, рассеянно проследил, как то пролетело над столом, а затем теплый воздух над свечкой подхватил дым, взлохматил и разорвал на отдельные завитки, улетевшие к потолку.

За окном трещали цикады. Глубокая ночь давно опустилась на Нижний Тудым, и только откуда-то издалека доносилось равномерное позвякивание колокольчика дежурного городового: дзинь-дзинь, все спокойно, все спят, ночь на дворе.

Следователь притоптал табак в трубке обгрызенным карандашом, несколько раз пыхнул, раскуривая, и взглянул на своего гостя, явно закончившего свой рассказ и теперь степенно потягивавшего коньяк из чайной чашки (за бокалами Фигаро решил не спускаться, дабы не будить тетушку Марту).

— Хорошо. А что было потом?

— Как видите, сижу перед вами. — Мужчина с бородкой невесело усмехнулся. — После того, как я выбрался из шахты, я навел справки; получалось, что ближайший специалист, который, возможно, мог мне помочь находится здесь, в Нижнем Тудыме. Я наслышан о вас, господин Фигаро. Так сказать, из неофициальных источников.

— М-м-м-м… Допустим. Но я все еще не понимаю, чего вы от меня хотите. Хотя история о-о-о-очень интересная, надо признать.

— Скажите пожалуйста, в Департаменте Других Дел есть архивы?

— Есть, конечно. Хотя я и не понимаю, к чему вы клоните.

— Это большие архивы? Где-то глубоко под землей? Огромные пыльные комнаты, в которых есть куча стеллажей, а на них — миллионы старых папок и коробок с номерами?

— Удивительно точное описание, кстати.

— Скажите, Фигаро… — Гость прикусил губу, — если в эти архивы попадет некий предмет… Допустим, окажется в коробке с надписью «Секретно, материалы расследования номер такой-то»… Он пропадет навсегда?

— Кхм… Да, пропадет. Пропадет до скончания века. Архивные материалы ДДД не имеют срока хранения. Но что…

Гость сунул руку в карман пиджака, и бросил на стол небольшой предмет. Небольшой, но тяжелый: штуковина, упав на столешницу, громко стукнула.

Это была круглая серая блямба, похожая на свинцовую печать, которыми когда-то давно алхимики закупоривали кувшины с сыпучими веществами. На печати была красивая гравировка: широко открытый глаз, а по ее краю вилась тонкая вязь — то ли узор, то ли надпись на незнакомом языке.

Фигаро, не говоря ни слова, протянул руку и взял печать большим и указательным пальцами.

Знакомая дрожь пробежала по рукам следователя, пробежала и затихла.

Печать была тяжелой. И теплой — Фигаро чувствовал скрытый в ней жар.

Он медленно поднял глаза на гостя.

— Это?..

— Да. Я знаю, что эта штука может сделать, попади она не в те руки. Так пусть же навеки исчезнет в архивах ДДД. Конечно, можете использовать ее перед этим. Я не расчитываю, что вы просто так бросите ее в конверт и сунете в почтовый ящик.

Фигаро закрыл глаза. Откинулся в кресле, глубоко затянулся табачным дымом и некоторое время сидел так, созерцая некие внутренние глубины, а, может, просто думая о чем-то приятном: по щекам следователя постепенно разливался легкий румянец.

— Да, — сказал он наконец, — вечер перестает быть томным. Но я все равно не понимаю вас, господин Асад. Или, правильнее будет, «господин Аршамур»?

Мужчина с бородкой впился немигающим взглядом в Фигаро. Следователь выдержал этот взгляд, но это оказалось непросто: спина Фигаро покрылась испариной.

— Как вы догадались? — наконец спросил гость.

— О, это как раз не сложно. Человек, про которого вы рассказывали, никогда не потратил бы свое последнее желание на то, чтобы спастись из-под завала. Я думаю, что тело Асада так и лежит там, на дне шахты возле Залесья. А вот вы… Вы остались ни с чем. Неприякаянный джинн.

Гость искривил губы в некоем подобии усмешки.

— С подвисшим в воздухе желанием хозяина, который умер. Да, такое редко бывает. В этом случае я могу забрать печать с собой. Чтобы передать новому хозяину… или спрятать до тех пор, пока ее кто-нибудь не найдет.

— И вы…

— Решил передать ее вам. Вы, кстати, коснулись печати. Так что теперь вы, Фигаро — мой новый хозяин. У вас два желания. Валяйте.

Фигаро подумал. Почесал в затылке. Налил себе коньяку, выпил как воду, затянулся трубкой и задумался.

— Почему я?

— А, — Аршамур засмеялся, — Я знаю, что вы… скажем так, имеете выход на Мерлина Первого. Думаю, после вас печать перейдет к нему, а вот потом… Может, Мерлин придумает, как ее уничтожить. Он не из тех, кто захочет кому-то ее передавать.

— Так. — Фигаро прищурился. — Ладно. Хорошо. Если вы знаете о Мерлине, то наверняка знаете о нашей с ним… проблеме. О Демоне.

— Конечно. — Аршамур кивнул. — Но здесь я не могу вам ничем помочь. Демон… Это существо приходит из недоступной мне сферы. И оно слишком сильное, не чета мне. Так что — увы. Простите.

Фигаро вздохнул. Крепко выматерился. Стукнул кулаком по столешнице, допил коньяк из горлышка, швырнул бутылку в мусорное ведро, вздохнул и спросил:

— Значит, никак?

— Увы, — джинн развел руками — никак.

— Ладно. — Следователь махнул рукой. — Я, в общем, и не думал, что будет так просто. Но, блин, не могу сказать, что не надеялся… Хорошо. Я отпускаю вас, Аршамур. Вы свободны и валите к черту или откуда вы там родом.

…В тишину, которая повисла в кабинете следователя после этих слов, казалось, можно было втыкать булавки — настолько плотной она была.

Джинн, глядя куда-то в сторону, спросил:

— Это ваше желание?

— Ага. — Фигаро кивнул. — Это мое желание.

Лежавшая на столе печать треснула и развалилась на две неровные половинки. Если присмотреться внимательно, то можно было заметить, что трещина прошла как раз через зрачок выгравированного на ней глаза.

…С джинном, похоже, случилось нечто вроде нервного припадка: его бородка исчезла, затем снова появилась, но оказалась уже снежно-белой. Из ушей Аршамура потянулись к потолку тонкие струйки дыма; в воздухе запахло магниевой вспышкой.

— Хорошо. — Джинн, наконец, стабилизировал себя, перестав морфить, — Ладно. Я, наверное, должен сказать вам «спасибо». И да, — спасибо вам, Фигаро. Вот только я все равно не понимаю. У вас же было два желания. Вы могли бы отпустить меня вторым…

— Нет, — следователь резко мотнул головой, — не смог бы. Эти ваши желания, Аршамур, как «Голубая пыль» — только попробуй, и все, хана. Я тоже читал сказки про джиннов. Оно мне надо — испортить себе жизнь?

— Прям таки «испортить»…

— Именно что испортить. Мерлин называет это «Реквием о чайнике». Он говорит так: вот представьте себе: живет себе бедняк. И вот как-то его богатый приятель говорит ему: «мон дьё, да у вас же в доме нет даже чайника! Выбирайте — я куплю вам любой, какой захотите!» Бедняк выбирает, ему покупают чайник, а потом начинается: «…ох, а ведь я бы мог попросить себе чайник-самогрейку! Или этот новый — с электрической спиралью! Нет-нет, я же мог попросить себе золотой чайник!» Понимаете?

— Очень хорошо понимаю. — Джинн уронил голову на грудь. — Даже слишком.

— Мерлин еще как-то сказал: «чудо — это то, обо что человеческая жизнь ломает ногу. Дело, конечно, не в чуде, а в ноге, но нога-то от этого не целее». Поэтому, Аршамур, я даже рад, что человеческое колдовство это адский труд. Это вовсе не проклятие, как некоторые думают, а спасение… Хотите, кстати, еще коньяку? У меня есть.

— Не откажусь. — Аршамур взъерошил волосы и покачал головой. — Черт… Как-то все… неожиданно. Ждешь, ждешь столетиями, а потом внезапно — раз!

— Ну, это как смерть. — Следователь достал из ящика стола еще одну тяжелую бутыль темного стекла и ловко отвернул пробку. — Не ждешь, не ждешь, а потом — бах! — и все закончилось.

— Так заказали бы себе бессмертие — делов-то…

— Ну вас. Бесммертие: это когда ждешь, ждешь, а оно все не заканчивается. А потом ка-а-а-ак закончится! И ненавидишь уже себя, и все равно трясешься над своей тушкой, трясешься… Ну, будем!

Они выпили. Аршамур аккуратно промокнул уголки губ салфеткой и сказал:

— Вы довольно просто рассуждаете, Фигаро, но, на удвивление, попадаете почти в десятку… Странно: я часто представлял себе момент своего освобождения: ликование, я сбрасываю с себя оковы и отрпавляюсь домой… А теперь, когда все случилось, единственное, чего мне хочется, это поиграть на бильярде в столичном клубе «Три лестницы». Наверное, я слишком долго таскался с Асадом. Слишком долго примерял на себя человеческую личину.

— Ну и играйте себе, кто вам мешает? Только вот в Столице жить дороговато.

— Я же, все-таки, джинн. — Аршамур рассмеялся. — Теперь я ничем не ограничен, и могу творить чудеса лично для себя… Но я не об этом. Вы подарили мне свободу и я хочу сделать вам подарок в ответ.

— Не надо.

— Надо, Фигаро, надо. Даже не спорьте. Я не могу помочь вам с вашей проблемой. С Демоном. Но я знаю, кто может.

Фигаро застыл со стаканом у рта.

— Я слушаю.

Джинн говорил минут десять. Все это время следователь внимательно слушал, не перебивая и даже, кажется, не дыша. Один только раз он схватил свой блокнот, открыл, но затем отбросил в сторону и, наконец, сказал:

— Вы уверены?

— Да, уверен. Я не могу сказать более точно — увы, но я уверен. Он может помочь, и он — именно там.

Следователь потер нос и улыбнулся.

— Это немного не то, на что я расчитывал… но так тоже ничего. Спасибо вам, Аршамур. Спасибо от души. И давайте, кстати, еще выпьем.

…Когда часы на ратуше проблили два часа дня, Фигаро, наконец, захлопнул последний чемодан, довольно выдохнул и кликнул покушать. Сейчас на его столе стояли три небольших горшочка: в первом изнывало под сливочным соусом мясо молодого сома, во втором сочилась прозрачной слезой подливы кроличья ножка, а в третьем…. о-о-о-о-о, третий горшочек открывал двери в золотое поднебесье, ибо там, под потемневшей от печного жара глинянной крышечкой и одеялом из свежайшей сметаны таились галушки с мясом — и какие! Такие делал лишь один человек в Десяти Мирах и Одинадцати Сферах — тетушка Марта, и тайну, что скрывал ее фарш, не смог бы постичь ни один алхимик: эти галушки крепко сидели на вилке, но, будучи чуть сдавленны вожделеющим нёбом, буквально взрывались ароматнейшим соком, вышвыривая сознание в безмысленность Нирваны.

Поэтому Фигаро молча сунул за воротник белоснежную накрахмаленную салфетку, приказал никого не впускать («…если городовой — по спине кочергой, а если Демон-Сублиматор, то вот вам бумажка — читаете, а потом вот из этой бутылочки брызгаете») и приступил к трапезе.

…Когда следователь уже влажно рассматривал предпоследнюю галушку, предвкушая послеобеденную сиесту, в дверь постучали.

— Ну я же просил… — начал было Фигаро, но Печать Мерлина на его пальце внезапно потеплела, а затем что-то хлопнуло, и в центре комнаты появился сам древний колдун.

Мерлин выглядил решительно: пушистая белая борода воинственно топорщилась, глаза колдуна сверкали; он то и дело сжимал кулаки и ехидно зыркал на Фигаро.

— Что, расслабляетесь? Одобряю! Отъедайтесь, Фигаро, отъедайтесь. Мы завтра выезжаем… Слушайте, а на кой черт вы достали все эти шубы? В Египте не так холодно, как вы думаете. Он, все же, южнее Тудыма.

— Мы едем не в Египет, Артур. — Фигаро, наконец, прикончил последнюю галушку, сыто крякнул и расплылся в кресле. — Мы едем на Дальнюю Хлябь.

— Куда?! — Глаза Артура-Зигфрида Медичи полезли на лоб.

— Вы, Артур, главное, не нервничайте. Присаживайтесь, вон, на люстру, я вам сейчас все расскажу.

«Я не хочу уезжать», — подумал следователь. «Видит Эфир, я привык к этому городишке. Мне нравится здесь: тишина, покой… ну, иногда небольшие локальные апокалипсисы. К тому же Дальняя Хлябь — совсем не то место, куда я бы хотел поехать. Я ненавижу холод, мне дурно от одной мысли о вечном снеге, постоянных вьюгах и бескрайних льдах, к тому же северная кухня — не мое. А что делать? Что делать? Судьба мира… Вот на кой ляд мне решать судьбу мира? Спасать его? Это, вот, Артур такие задачки любит. А я люблю пирожки с мясом и рыбалку».

За окном прошелестел ветер, и в оконное стекло ударил лист — первый желтый лист наступившей осени. Время сниматься с насиженных мест, время ехать, лететь, суетиться и таскать по перронам запылившиеся чемоданы, пить в вагонах жидкий чай и ехать.

Ехать, ехать…

Фигаро решительно вздохнул, достал трубку и начал свой рассказ:

— Итак, Артур, вчера вечером ко мне явился весьма странный посетитель…

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ.

Content

Александр Александров
Следователь и Колдун

Глава 1-1 Песочный человек

Глава 1-2

2 Небьющееся сердце

3 Два желания