Роберт Барр, Джордж Гриффит, Уоррен Хатчинсон, Барри Пэйн, Кливленд Моффетт, Чарльз Миксер, Клиффорд Говард, Ньютон Ньюкирк, Вильям Стэннард, Джон Дорворт, Дон Марк Лемон, Луис Робинсон, Харл Орен Камминс, Этель Уоттс Мамфорд, Фредерик Ван Ренсселер Дей, Ева Л. Огден, Александр Риккеттс, Оскар Хэтч Хоули

Следующие шаги природы

Мой крупный клиент

Уоррен Хатчинсон

Особенности моей профессии, а я патентный юрист, несомненно, заставляет меня контактировать с большим количеством умов с чудаковатым мышлением, чем это положено обычному человеку, и это, возможно, несколько склонило меня к убеждению, что каждый из нас в той или иной степени сумасшедший в какой-то мере. Деловой инстинкт, однако, научил меня встречать всех изобретателей с серьезным лицом, даже если их идеи кажутся смешными, поскольку даже самый бесперспективный клиент может обладать чем-то ценным как с финансовой, так и с научной точки зрения.

При всем моем опыте я вряд ли отнес бы к бесперспективным человека, который появился однажды днем не так давно в моем личном офисе с визиткой "Мистер Джон Робертсон".

Он был приятной внешности, около сорока лет, с большими глазами, широко расставленными в стороны, светлыми усами, хорошо одетый, его манеры были непринужденными, а внешний вид говорил о преуспевающем профессиональном человеке. Это несколько выбило меня из колеи.

– Мне рекомендовали вас, – сразу же начал он, – как юриста, способного вести важное дело и достаточно осмотрительного, чтобы держать его в тайне сколько потребуется. Я знаю, что вас донимают чудаки, и мое открытие покажется вам настолько нелепым, если его описать, что я предлагаю провести наглядную демонстрацию, прежде чем углубляться в суть дела. Итак, – продолжил он, и его глаза стали еще больше прежнего, – полагаю, вы меня видите?

Я ответил, что совершенно уверен в этом.

– На самом деле, – сказал он, – вы только думаете, что видите меня, – и с этими словами он начал исчезать и вскоре совершенно пропал из виду.

Не думаю, что я испугалась, но я определенно почувствовала себя странно. Я сидел, уставившись на то место, где он был, и пришел к выводу, что, должно быть, заснул и вижу сон. Я посмотрел в окно и даже встал со своего места, чтобы убедиться, что я не сплю. Я не верю в призраков, и если я видел одного из них, то он, конечно, был очень человечным и вполне смертным. Всевозможные фантастические идеи пронеслись в моей голове за то время, пока я стоял там с волосами, поднявшимися дыбом, и я не могу сказать, что почувствовал себя успокоенным, когда голос Робертсона произнес:

– Теперь, я полагаю, вы признаете, что вам только показалось, что вы видели меня.

Мне удалось сказать, что я признаю все, что он сказал, но он продолжал:

– Просто подойдите к тому месту, где я сижу, протяните руки, и вы поймете, что во мне нет ничего от привидения.

Конечно, это было глупо, но ничто не смогло бы убедить меня сделать такую попытку. Однако его голос звучал по-земному и вполне нормально, и он сказал:

– Что ж, если вы не возражаете, я попытаюсь дотронуться до вас, но, к сожалению, хотя я усовершенствовал свое изобретение до такой степени, что стал невидимым, оно при этом не позволяет мне четко видеть.

С этими словами я услышал, как он встал, и понял, что он, как слепой, нащупывает меня, и в этот момент смутный контур руки появился из ниоткуда и схватил мой пиджак. Признаюсь, мне захотелось выпрыгнуть из окна, и я понимал, что дрожу как лист.

Постепенно Робертсон начал появляться вновь, и через минуту или две я снова увидел его облик во плоти.

Я обессилено опустился на кресло и стал ждать, когда он заговорит.

Он начал точно так, как будто только что описывал новую швейную машинку, и часто повторял "Ну, что вы думаете о моем открытии?". Я удивленно посмотрел на него и на свое кресло и сказал что думаю. Он рассмеялся, продолжая:

– Вы первый человек, которому я реально продемонстрировал свое открытие, и вскоре вы увидите, что, как и большинство важных открытий и изобретений, оно настолько просто, что я удивляюсь, как о нем не знали веками. Я опробовал его на своей жене, но она впала в истерику, и я сомневаюсь, что когда-нибудь верну себе прежнее расположение в ее глазах, пока об этом изобретении не узнают и не начнут использовать другие. Оно еще не доведено до совершенства, но принцип его действия заключается в том, что я становлюсь невидимым и не могу видеть людей, но при этом я вижу то, что никогда не увидит обычный человек. Сейчас я хочу выяснить, можно ли запатентовать мое открытие, и целесообразно ли его патентовать. Я знаю, что многие великие открытия не приносят пользы, и я пришел за советом, как сделать мое открытие прибыльным. Я надеюсь через вас получить помощь специалиста и деньги, чтобы запатентовать и использовать его. Теперь, чтобы убедить вас, что я не ангел и не дьявол, а обычный гражданин с добрым нравом, скажу, что я директор средней школы в Грассвилле, и был им последние пять лет. Для подтверждения моих слов я адресую вас к почтмейстеру, а также к Дж. Б. Хэмптону, суперинтенданту школы, и преподобному Альфреду Гудфеллоу.

Он сделал паузу.

– Вы продемонстрировали мне, – сказал я, – что вы можете сделать себя невидимым, теперь, пожалуйста, объясните, как вы это делаете.

– Вы меня извините, – ответил он, – но я хотел бы, чтобы вы сначала разузнали обо мне и убедились, что я такой, каким представился. Я думаю, что дело настолько важное, что мы должны работать вместе, с взаимным доверием. Я уже убедился в том, что вы мне нравитесь, и если вы считаете, что это того стоит, я хотел бы, чтобы вы нашли время для этой работы и назначили еще одну встречу.

– Хорошо. Я определенно заинтересован в вашем изобретении. Предположим, вы можете прийти сюда в, дайте подумать, сегодня вторник, скажем, в десять часов субботы. Вас это устроит?

– Прекрасно! Вот тогда мы и перейдем к сути дела.

Он ушел, оставив меня в замешательстве.

Когда он уходил, посыльный сказал мне, что месье Дюпюи уже давно ждет встречи со мной. Я был должен Дюпюи триста долларов за год, и он становился все настойчивее. Ценность изобретения Робертсона сразу же привлекла меня так, как не привлекала до этого момента. Я хотел заплатить Дюпюи, но не мог. Я боялся оказаться в затруднительном положении, тем более что я неоднократно обещал заплатить, но у меня возникла блестящая идея, которая избавила бы меня от Дюпюи, пока я не смогу привести себя в порядок в плане финансов, и я избавился от него после коротких переговоров, в которых я пообещал полностью оплатить счет, если он вернется в следующую субботу в десять утра.

На следующий день я отправился в Грассвилл, рассчитывая найти там безвестного Робертсона, но узнал, что он – степенный, респектабельный гражданин, которого хорошо знают и который не устраивал чудесных исчезновений.

Следующие два дня я пренебрегал всеми делами и с нетерпением ждал субботы и Робертсона.

Он был пунктуален, как и в первый день. Дюпюи тоже был наготове. Они вошли одновременно.

– Доброе утро, мистер Робертсон, – сказал я, когда они вошли. – Я рад сказать, что считаю вас земным и живым.

– Хорошо, тогда нет никаких земных причин, почему бы нам не приступить к делу.

– Сейчас увидимся, Дюпюи, присядьте в кресло, – сказал я, когда дверь моего личного кабинета закрылась за Робертсоном и мной.

– Мистер Робертсон, – начал я, – вы извините за отступление, но можно ли сделать так, чтобы я исчез на глазах у того человека снаружи? Есть особые причины, по которым я хотел бы это сделать.

– Если вы считаете целесообразным позволить кому-либо увидеть, что мы можем сотворить, прежде чем защищать изобретение, то да.

– Я могу гарантировать, что вреда от этого не будет, потому что Дюпюи ничего не узнает об изобретении, и он никогда не осмелится упомянуть о том, что он увидит, или, скорее, не увидит, потому что он знает, что любой, кому он это расскажет, заявит, что он пьян или сумасшедший.

– Хорошо, я ожидал, что вы захотите немного поэкспериментировать, и поэтому взял с собой копию аппарата, которую я могу прикрепить к вам и управлять ей от батарейки в моем кармане, или, если вы захотите, я прикреплю аппарат к вам, соединю ваш с моим, и мы исчезнем оба.

– Замечательно, пусть мы оба исчезнем, и я готов поспорить, что будет и третье исчезновение без использования вашего аппарата.

Робертсон открыл небольшую сумку, которую принес с собой, и достал несколько витков изолированного провода с тонкими контактами.

– Придется прикрепить их наспех, – сказал он. – Они могут быть видны, но на них не обратят внимания. Вы не видите во мне ничего необычного, потому что крепления находятся внутри моей одежды, но контакты слегка выступают наружу.

Он быстро прикрепил по витку к каждой штанине у самого низа, еще один – на талии и еще один – на воротнике пиджака. Я начал понимать, как устроен этот трюк. Затем он подсоединил провода к нескольким виткам и к некоторым частям своей собственной экипировки и расположился так, что я оказался между ним и дверью.

– Я уже готов, – сказал он, – но сначала испытаю это и посмотрю, все ли в порядке.

И тут же меня окутал световой цилиндр, сквозь который я не мог ничего видеть. Ощущение было необычным, но кратковременным, как только он восстановил нормальные условия.

– Итак, когда мы исчезнем? – спросил он.

– Вы сможете сделать это медленно?

– Конечно.

– Как только Дюпюи войдет, и я начну с ним говорить, давайте постепенно исчезнем. Вы готовы?

– Да

Я позвонил посыльному.

– Гарри, проводи мистера Дюпюи.

Дюпюи сел, и я сказал:

– Я полагаю, что вы хотите получить триста десять долларов, которые я вам должен. Я прав?

Как только я произнес последние три слова, Дюпюи, который уже потускнел, исчез из моего поля зрения. Я никогда не забуду последний взгляд на него, когда он сидел передо мной, выпрямившись, с выпученными глазами, открытым ртом и вздыбленными волосами. Прежде чем я успел начать говорить, я услышал, как дверь рывком открылась, и понял, что он убежал. Я окликнул его, но он уже вылетел из офиса.

Примерно через неделю после этого случая я видел, как он шел по Бродвею, но, заметив меня, бросился через дорогу. Я уверен, что он никогда не рассказывал о случившемся, и не уверен, что его можно заставить приблизиться ко мне. Недавно я все же отправил ему чек.

Я был достаточно подл, чтобы отбиться таким образом от нескольких неприятных кредиторов, но с тех пор я расплатился со всеми. Это был мой единственный выход, и это было к лучшему для них, так как дало мне возможность привести свои дела в порядок и расплатиться с ними полностью. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них когда-либо упоминал о случившемся, и знаю, что никто из них не говорил об этом мне.

Как только Дюпюи ушел, Робертсон выключил ток, к этому времени я понял, что это электрический эффект, и мы снова были вдвоем в комнате. Я подошел к двери и спросил у посыльного, ушел ли Дюпюи. С очень необычным выражением на лице он заметил, что джентльмен буквально минуту назад пробежал через комнату.

Теперь я обратился к Робертсону и предложил, чтобы он объяснил, что это за изобретение или открытие.

– Что ж, – сказал Робертсон, – я не претендую на звание эксперта в вопросах, связанных со зрением, но я придерживаюсь выдвинутой кое-кем теории, что световые волны распространяются в виде серии электрических импульсов или колебаний, подобно тому, как передается звук. Зная, как можно воспрепятствовать передаче звука на большое расстояние, просто сделав разрыв в среде, мне пришло в голову, что если бы я мог поляризовать или отклонить световые волны или колебания, я мог бы сделать себя невидимым. Я знал об электричестве достаточно, чтобы понять, что оно, как и вода, следует по самому легкому пути, и поэтому, если я смогу создать электрический ток или токи большей силы, чем те, что несут световые волны, и в определенном направлении под углом к лучам света, то эти лучи будут отклонены, и моя цель будет достигнута.

– Следующим шагом, разумеется, было создание среды, с помощью которой можно было бы получать поперечные электрические токи. Прочитав об экспериментах по беспроводной телеграфии, я обнаружил, что электрические импульсы могут проходить по воздуху, и сначала я попытался заставить ток проходить между клеммами, расположенными над и под моим лицом, думая, что смогу получить желаемый эффект, но результат меня разочаровал. Тогда я задумал создать летучий и легко проецируемый проводник, который служил бы средой для передачи поперечных токов, и после долгих экспериментов мне удалось обнаружить такое вещество. Остальное было проще простого. Я, как вы видите, всего лишь снабдил себя небольшими витками, которые, однако, полые и изолированные. Они прикреплены к моей одежде через соответствующие промежутки, а выступы, которые вы заметили, служат электрическими проводниками и одновременно являются маленькими форсунками, через которые прогоняется мой летучий проводник. В моих карманах лежат две маленькие аккумуляторные батареи, которые могут быть соединены с несколькими контурами, а также резиновый сосуд с проводником и обычная разборная колба для подачи проводника через маленькие гибкие трубки к контурам и наружу через форсунки. Давление от колбы служит также для работы коммутатора для включения и выключения тока, а природа летучего проводника такова, что он не сразу смешивается с воздухом, и поэтому, держа тонкие брызги этого материала вокруг себя, я оказываюсь как бы в тумане, который также несет электрические токи, и они отклоняют пульсации электрического света, таким образом затемняя меня; но свет не блокируется, и, как вы видели, я кажусь заключенным в полупрозрачный цилиндр, когда токи включены. Вот и все, что касается механической части изобретения.

Затем Робертсон приступил к объяснению природы летучего проводника, но в настоящее время я не имею права оглашать ее по причинам, которые появятся позже.

– Теперь, – сказал он, продолжая, – если это можно запатентовать, мне кажется, что это должно быть запатентовано во всем мире, что потребует много денег, и, кроме того, я хочу провести дальнейшие эксперименты, потому что, как я намекал вам на днях, я обнаружил, что при определенных условиях я вижу такие вещи, когда мое устройство работает, которые никто никогда не увидит человеческим зрением, и о которых я не хочу много говорить, пока не дам вам возможность увидеть их. Что вы думаете обо всем этом?

– Не может быть никаких сомнений в том, что ваше изобретение уникальное, а также в том, что оно обладает большой полезностью, но у меня есть некоторые сомнения в целесообразности патентования, и я также сомневаюсь, что Патентное бюро или суды разрешат или поддержат патент на это изобретение.

– Какие могут быть основания для отказа?

– Просто на том основании, что это будет противоречить общественному порядку. Конечно, вам уже приходило в голову, что если бы это было известно в определенной степени, это стало бы благом для липовых медиумов, которые проводили бы материализующие сеансы и обирали бы публику. Вор мог бы залезть в карман и тут же скрыться из виду. А убийца мог бы легко сбежать. Фактически, это обеспечило бы преступникам безнаказанность.

Лицо Робертсона поникло, и я увидел, что он засомневался в вероятности получения больших денег от этого изобретения, но я продолжал:

– Однако есть и другая сторона вопроса, и мне кажется, что вы можете получить сколько угодно славы и мы можем получить сколько угодно денег без защиты патентного ведомства. Вместо того чтобы делать изобретение прикрытием для преступников, его могли бы использовать государственные служащие для выявления преступлений. Если бы изобретение держалось в секрете и использовалось только правительством, которое могло бы поручить изготовление проводника лишь нескольким доверенным лицам, это позволило бы армии Соединенных Штатов незаметно идти к победе, поскольку, как я полагаю, отсутствие четкости зрения у человека может быть преодолено в достаточной степени, чтобы позволить ему двигаться, по крайней мере, при надлежащем управлении. Я не вижу причин, почему этот принцип не может быть применен к военно-морским и другим судам, так что, когда их атакует враг, судно может становиться невидимым. По сути, тайное использование этого изобретения правительством будет иметь такую неоценимую ценность, что, я полагаю, мы сможем, без лишнего шума доведя его до сведения нужных людей, легко получить все желаемые деньги. Я предлагаю договориться о том, чтобы поставить этот вопрос перед военным или военно-морским министром, и мы можем заявить о себе тем же способом, каким вы представились мне, и быть уверенными, по крайней мере, в том, что произведем впечатление.

Мы обсудили детали такого соглашения и договорились в ближайшее время отправиться в Вашингтон, чтобы заняться этим вопросом по упомянутым мною направлениям. Затем я сказал Робертсону, что меня снедало любопытство заглянуть в те невидимые вещи, о которых он говорил.

– Для этого, – ответил он, – я использую немного другой препарат в виде летучего проводника, чем тот, который у меня имеется сейчас, и я все еще экспериментирую с проводником, поскольку результаты пока что не идеальны и не достоверны, то есть, я не всегда могу определить, получу ли я желаемые результаты, но когда условия подходящие, я их получаю. Как только я смогу найти, каковы эти подходящие условия, я решу эту проблему.

Я согласился поехать в Грассвилл в следующий понедельник, чтобы Робертсон провел со мной эксперимент, пытаясь показать мне то, на что он намекал.

Я не мог выбросить из головы изобретение Робертсона. Наконец наступил понедельник, и я отправился в Грассвилл в назначенное время. Мне не составило труда найти моего подопечного. Это был выходной, и он был дома. Он представил меня своей жене, объяснив, что я юрист, работающий вместе с ним над завершением и использованием его изобретения. Она считала изобретение замечательным, но сказала, что из-за него она фактически потеряла мужа, так как долгое время такое обыденное явление, как жена, не представляло для него никакого интереса. Она надеялась, что усовершенствование изобретения вернет ей мужа.

Робертсон отвел меня в верхнюю комнату, которую он использовал как рабочий кабинет, и мы сразу же приступили к делу.

– Теперь, – сказал он, – вы будете испытуемым, и мы увидим то, что увидим, но это может оказаться пустяком. Я должен точно подобрать и ток, и проводник, иначе результата не будет.

Он с особой тщательностью отрегулировал насадки, включил ток, и я был ослеплён серией вспышек, как будто солнце отразилось от какого-то зеркала в моих глазах.

Он сделал еще одну попытку, после повторной настройки, и я зажмурился от привычного потока света. Мы провели множество попыток без каких-либо положительных результатов.

В конце концов, после нескольких неудач, я был перенесен. Мои способности к описаниям ограничены, и я не могу рассказать, что я видел, но это был новый мир. Как вспышка, он осенил меня. Свет был одновременно мягким и в то же время таким чистым, что казалось, будто я способен смотреть далеко в космос. Я вспомнил одно прекрасное майское утро после поездки по лесу и за холмами, после подъема на крутой склон и изгиба дороги, неожиданно оказавшись на открытом месте, я увидел всю верхнюю долину Делавэра в ярких красках и простирающуюся в голубую даль, как Земля Обетованная. Мне всегда казалось, что ничто не может быть так прекрасно, но то, что я увидел сейчас, настолько же превосходило ту былую картину, как и вид из окна нью-йоркской квартиры. Охват зрения казался безграничным. Стены дома, похоже, не мешали обзору. Но что меня поразило, так это, во-первых, удивительная красота, а во-вторых, тот факт, что большая часть того, что я видел, состояла из вещей, которые я никогда не видел и не представлял, вещей, которые я даже не мог назвать.

Там были живые существа, и, привыкнув к новым для себя условиям, я был поражен и восхищен, увидев своего старого ученого друга, который с нетерпением наблюдал за представлением и улыбнулся, увидев, что я его узнал. И вдруг что-то пошло не так, я снова оказался погребенным в стене света и в следующее мгновение вернулся к смертным. Я безучастно смотрел на Робертсона. Я был слишком взволнован, чтобы говорить.

Наконец он спросил:

– Вы видели что-нибудь необычное?

– Мистер Робертсон, вы будете честны со мной и ответите на вопрос, прежде чем я отвечу вам?

– Думаю, да; продолжайте.

– Вы действительно простой смертный человек?

– Вы такой же вредный, как моя жена. Я боюсь, что из-за некоторых проблем с сердцем я весьма смертен, как принято говорить, но я видел достаточно, чтобы смерть перестала быть ужасом. Однако я хочу, прежде чем умереть, оставить это изобретение в законченном виде. Когда я увидел то, что, вероятно, увидели и вы, я перестал заботиться о деньгах. В то же время я хочу обеспечить тех, кого я оставлю после себя.

– Вы, – спросил я, – когда-либо видели при использовании аппарата людей, которые, как вам было достоверно известно, умерли?

– Да, во множестве случаев.

– Как вы это объясняете?

– Я вижу только один вариант. Должно быть, в нашем нынешнем состоянии мы видим несовершенно, возможно, мы недостаточно развиты, чтобы видеть больше, чем малую часть Земли, и еще не осознаем того факта, что главные красоты еще не открыты. Факты и истина существовали всегда, но нам понадобился целый век, чтобы узнать те немногие из них, которые у нас сейчас есть. И, несомненно, это мое открытие – лишь одно из многих, которые еще предстоит совершить, но я думаю, что оно открывает дверь в новый мир. Человек, который проводит свой день в угольной шахте, ничего не знает о красотах природы. Если мы поднимем его на вершину горы, то откровение будет сродни тому, что промелькнуло перед вами, но вы, вероятно, уловили лишь отблеск того, что можно было бы увидеть. С другой стороны, наши глаза, как утверждают окулисты, передают мозгу зрительные ощущения только тех вещей, которые служат зеркалами для отражения света, и, очевидно, такие вещи могут составлять лишь часть того, что есть.

– Так вот, – сказал я, – я видел своего старого друга, который, очевидно, проявлял большой интерес к этому действу, но я не услышал его слов. Считаете ли вы, что необходим какой-то аналогичный аппарат, чтобы заставить нас услышать то, чего мы не слышим в обычных условиях?

– Я пришел к подобному выводу и намерен попытаться сделать это, как только смогу усовершенствовать мое нынешнее изобретение. По моему мнению, когда люди видели и слышали ушедших друзей, это происходило в условиях, сходных с теми, которые я надеюсь получить по своему желанию.

Мы долго обсуждали эти вопросы и постепенно вернулись к текущим делам.

Робертсон проинструктировал меня по аппаратуре и рассказал больше о составе и производстве летучего проводника.

Поездка в Вашингтон была согласована; было решено, что мы поедем примерно через десять дней, что даст Робертсону время изготовить несколько комплектов аппаратуры и продолжить эксперименты.

Мы отправились подготовленными и во всеоружии и не могли устоять перед возможностью немного поразвлечься, решив не увлекаться этим настолько, чтобы стать слишком заметными, или, скорее, незаметными. Мы сели в плацкартный вагон в Джерси-Сити и расположились в креслах лицом друг к другу так, чтобы можно было удобно разговаривать. Через некоторое время появился кондуктор, и когда он протянул мне билет, я исчез, но мгновенно вернулся в поле зрения, успев увидеть, как он выпрямился и поднес ладонь к глазам. Он выглядел испуганным, но ничего не сказал.

Когда он потянулся за билетом Робертсона, Робертсон повторил трюк, и на этот раз кондуктор с криком выпрямился, побелел и выглядел испуганным.

– В чем дело? – спросил я.

– Я не знал, что случилось, но, похоже, у меня начались приступы слепоты. Только что у меня было самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывала в своей жизни, и на мгновение я перестал видеть.

– Вероятно, это несварение желудка, – сказал я, – или, может быть, у вас желчь. Почему бы вам не принять что-нибудь для печени?

Мы предусмотрительно воздержались от дальнейших демонстраций, чтобы не вызвать у него настоящий приступ. Мы не хотели привлекать к себе излишнего внимания и опробовали наш аппарат только в вагоне-ресторане.

Официант накрыл на стол и принес устриц.

– Официант, – сказал Робертсон, когда тот исчез, – этих устриц не видно.

Эта склонность Робертсона к шуткам было его худшей чертой, которую я в нем видел.

– Господь всемогущий! – сказал смуглый парень и уронил поднос с супом, который он принес.

Я услышал, как старший официант резко упрекнул его, и темнокожий ответил:

– Этот человек – худу; у него дурной глаз.

– Иди, дурак, – сказал старший официант, – и будь осторожнее.

Но официант отказался обслуживать нас даже под угрозой увольнения.

Пришел другой. Он выглядел немного нервным и выполнял свою работу неохотно. Наконец я попросил его передать мне что-то, и пока он это делал, я на минуту исчез. Это был самый испуганный человек, которого я когда-либо видел. Он не мог говорить. Когда я вернулся, ему все же удалось сбежать, но после этого он больше не подходил к нам.

К сожалению, молодая женщина на соседнем сиденье случайно посмотрела на меня, когда я исчез, и упала в обморок. Она была очень красивой женщиной, и я бы не исчез, если бы знал, что она смотрит на меня.

Мы знали, что вызываем всеобщее подозрение и должны были остановиться на достигнутом, но когда старший официант робко приблизился, чтобы выяснить причину такого смятения и тревоги, Робертсон исчез. Это было уже слишком. Те, кто находился ближе к выходу, сразу же покинули вагон, не заплатив по счетам, и все прекратили есть. Официанты были в ужасе.

У старшего официанта хватило ума попросить меня взять моего друга и уйти.

Я понял, что мы совершили ошибку, и оплатил счет; старший официант дрожал, когда принимал деньги. Я вручил ему по доллару за двух обескураженных официантов, хотя сомневался, что они прикоснутся к деньгам.

В отеле мы вели себя как обычно.

Я, конечно, знал о необходимости хорошей презентации, чтобы можно было правильно преподнести дело кабинетному чиновнику, но решил, что нас представит наш аппарат.

Однако у меня были письма от разных влиятельных людей, которые должны были помочь, когда мы приступим к делу.

На следующее утро мы испытали аппараты, которые надели на себя, взяли сумку с несколькими комплектами и отправились в военно-морской департамент. Я узнал, что министр военно-морского флота находится в городе, и спланировал визит так, чтобы быть достаточно уверенным в том, что застану его.

Молодому человеку, который спросил, чем он может нам помочь, я вручил визитку и сказал, что хочу увидеть министра ВМС по очень важному делу.

Он сразу же сказал, что это невозможно, но меня может увидеть мистер Браун.

Я ответил, что он вполне возможно увидит меня, а может и нет, но что я буду рад поговорить с ним минутку.

Молодой человек как-то странно посмотрел на меня, и я исчез на его глазах, заметив, что он сам может судить о том, сможет ли мистер Браун меня увидеть. Конечно, он был озадачен, но тем не менее встретился с мистером Брауном и дал ему понять, что его хочет видеть дьявол или какой-то другой бес, и вскоре представил меня. Я представил Робертсона и сказал:

– Мистер Браун, мы не шарлатаны, как, возможно, сообщил вам ваш помощник, но пришли сюда с очень важным открытием, которое, по нашему мнению, должно быть поставлено на службу правительству без промедления. Мы не собираемся делать никакой рекламы, а предлагаем, чтобы само наше открытие стало нашим поручителем. Я знаю, как это раздражает всех государственных служащих, но мы не просим ничего, кроме как продемонстрировать то, что у нас есть, и если министр пожелает, чтобы мы немедленно покинули кабинет, мы так и сделаем.

– Что это за открытие? – спросил Браун. – Я, возможно, могу подсказать вам, как подать его обычным способом в Департамент, но увидеть министра невозможно.

– Вы думаете, это так же невозможно, как для него увидеть меня? – сказал я, исчезая. Робертсон тоже исчез. Браун не реагировал.

– Что вы об этом думаете? – сказал я, все еще сохраняя воздушную прозрачность.

– Я не знаю, что думать, – сказал он, видимо, забыв обо всем.

Я вернулся и увидел, что Браун стоит с открытым ртом от изумления. Я также увидел, что все клерки оставили свои обязанности и смотрели на меня, а другие заглядывали в двери.

Не успел я договорить, как к одной из дверей подошел джентльмен, чтобы выяснить причину замешательства. Кто-то обратился к нему как к мистеру Блэку, и тогда я понял, что это помощник министра военно-морского флота.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Мистер Блэк, – сказал я, – мой клиент, которого вы не видите, – при этом он сделал очень заинтересованный вид и, как мне показалось, подмигнул одному из старших клерков, – обладает открытием или изобретением, которое, как мне кажется, должно быть немедленно и без формальностей представлено правительству. Чтобы избавить себя от подозрений, что я чудак, а вас от скуки, я попрошу моего знакомого явиться. Мистер Робертсон, вы сами представите себя?

Крупная фигура Робертсона сразу же появилась в поле зрения. Лица мистера Блэка и остальных стали изучающими.

Затем я стал исчезать и сказал:

– Мистер Блэк, это не спиритический сеанс, и мы не волшебники. Считаете ли вы, что требуется что-то еще, чтобы важность изобретения стала очевидной?

– Мистер Блэк – очень умный человек. Пройдемте сюда, – сказал он, и через несколько минут мы оказались в одной комнате с ним и секретарем.

Рассказать обо всем, что произошло, означало бы повторить с некоторыми дополнениями то, что уже было сказано.

Я полностью описал принцип работы изобретения и некоторые области его применения. Последние, однако, секретарь усмотрел прежде, чем я упомянул о них.

Представьте себе чувства командующего незначительным флотом, когда он сразу и без предупреждения обнаружит, что его окружают мощные боевые корабли, спустившиеся с ясного неба или поднявшиеся из глубин, с орудиями наготове, чтобы потопить его. Ведь если бы он был замечен, боевые корабли могли бы скрыться из виду, управлять по компасу и легко подойти к нему. С другой стороны, как легко судну скрыться, или как легко можно пройти мимо больших береговых батарей.

Но я видел, что он предполагал, что в этом деле должно быть что-то не так, поэтому я уговорил его опробовать аппарат на себе, и вскоре он был полон восторга.

Он резко повернулся ко мне.

– Сколько людей знают об этом изобретении?

– Только я и Робертсон.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Разве вы не подали заявку на патент?

– Нет

– Почему?

– Потому что, если бы оно было запатентовано, иностранные государства, ознакомившись с техническими характеристиками, могли бы использовать изобретение так же успешно, как и мы, и нам казалось, что правительство Соединенных Штатов должно иметь исключительное право на использование изобретения.

– Это правильно, – сказал он. – Где вы остановились?

Я назвал отель.

– Что ж, – сказал он, – я хочу, чтобы вы пообещали мне под честное слово, что ни один из вас не будет больше демонстрировать это изобретение, что вы никому о нем не упомянете и что вы будете держаться поблизости от отеля, пока не получите от меня известий.

Я с готовностью пообещал, и мы уехали.

После обеда я получил записку от секретаря, в которой он просил нас встретиться с ним в указанном месте на следующий день, принести наш аппарат и быть готовыми к подробному объяснению.

Конечно, мы не отказались от встречи, но каково же было наше удивление, когда мы узнали, что нам предстоит встреча с президентом и кабинетом министров! Сначала мы были немного смущены, но вскоре почувствовали облегчение, обнаружив, что люди, с которыми мы встретились, были похожи на других людей. Фактически, они занимались с аппаратом с огромным удовольствием, и это, конечно, породило всевозможные домыслы.

Мы были рады узнать, что, по общему мнению, исключительно правительство страны должно владеть секретом. Но сложность заключалась в том, чтобы сохранить секрет в процессе практического применения изобретения.

Наконец, вопрос был рассмотрен военным и военно-морским министрами, и было решено, что мы встретимся с ними на следующее утро.

Так мы и сделали. Сотрудники кабинета опасались, что будет трудно сохранить дело в тайне, но решили, что лучше рискнуть, чем потерять изобретение совсем. Короче говоря, было решено, что Робертсон напишет формулу проводника, которая должна находиться на хранении у министра ВМФ, что Робертсон и я должны уделить столько времени, сколько потребуется для оснащения аппаратом судов, отдельных людей и т.д., что мы должны производить подготовку летучего проводника, когда это потребуется, в присутствии правительственного чиновника; что мы должны получать по десять тысяч долларов в год за наши услуги, пока мы работаем в правительстве, что мы должны получить пятьдесят тысяч долларов, которые будут выплачены из резервного фонда и что как только будут получены соответствующие полномочия, мы должны получить миллион долларов за изобретение.

Первая часть контракта была выполнена, мы получили свои пятьдесят тысяч долларов и поступили на службу в правительство, чему теперь посвящена большая часть моего времени.

Но удача оказалась слишком велика для Робертсона. Перед самым отъездом домой, когда он сидел и разговаривал со мной, он вдруг схватился за грудь, застыл и умер, не произнеся ни слова.

Теперь начинается самая странная часть всего этого дела. После того как я должным образом распорядился останками Робертсона, я продолжил правительственные эксперименты. Пока у нас был под рукой проводник, они были вполне успешными, но вскоре он закончился.

Я помогал готовить его, и правительственный эксперт также видел, как он готовился, но когда мы сами опробовали его, что-то было не так. Мы работали над этим несколько месяцев безрезультатно. Чиновники отчаялись, но я все еще думаю, что Робертсон был честен и для успеха наших экспериментов необходима лишь какая-то мелочь.

Я даже надеюсь получить ту более тонкую настройку, которая позволит мне увидеть, как он наблюдает за экспериментами, в чем я не сомневаюсь, и даже пойти дальше и услышать, как он объясняет все, что знает об этом.

1900 год

Следующие шаги природы

Барри Пэйн

Третья рука

– Есть ли у вас, – спросил Арчибальд Мозли Дамструтер, – какая-нибудь теория Вселенной?

Он спросил меня об этом однажды в клубе с таким же невозмутимым видом, с каким человек спрашивает, нет ли у вас при себе спичек. Это был, собственно говоря, последний раз, когда я видел Дамструтера в клубе, поскольку именно в тот день комитет попросил его уйти в отставку в связи с тем, что он в очередной раз, несмотря на неоднократные протесты, оставил свою деревянную ногу в стойке для зонтов на нижнем этаже. Если вы предположите на основании этого, что он был эксцентричным, то будете правы.

Я вполне естественно ответил, что мне очень жаль, но я должен помочь одному человеку купить ползучий вербейник для парка. Но от Дамструтера так просто не отделаешься.

– Вы можете дать мне пять минут. Человек может сам разобраться, действительно ли вербейник ползучий или нет, без ваших советов. Конечно, я не ожидал ответа на свой вопрос. Вы еще молоды и легкомысленны, и поэтому у вас нет теории мироздания. Я же, напротив, стар, лыс и опытен, и у меня есть теория. Более того, я написал ряд работ в ее поддержку. Послушайте. Природа была в полном порядке в старые времена существования дикого человека. Но у высокоцивилизованной расы нового времени совсем другие потребности, и природа в ее нынешнем виде не может их удовлетворить. Либо мы вернемся к варварству, либо природа усовершенствует себя до нашего уровня, либо что-то нарушиться.

– Я верю, что природа улучшит себя до нашего уровня; и, исходя из этого убеждения, я подготовил небольшую книгу под названием "Следующие шаги природы", в которой указаны направления, по которым желательно двигаться природе, чтобы догнать цивилизацию, и направления, по которым она, вероятно, пойдет. Комитет попросил меня покинуть клуб до полудня, и сейчас самое время, чтобы я приготовился к отъезду, иначе, как я понимаю, меня выдворят силой. Будьте добры, позвоните и попросите официанта принести мою ногу из стойки с зонтиками внизу. Рукопись "Следующих шагов природы" находится у портье. Он получил указания передать ее вам.

– Я собираюсь уехать на Таити, где, как я понимаю, хороший климат и нет тех чугунных условностей, которые делают невозможной жизнь в нью-йоркском обществе. Это место, где требования человека – это требования варвара, и природа, как следствие этого, не так разочаровывает. Возможно, я закончу свои дни там, но мне хотелось бы знать, что моя работа была представлена публике в стране, где я родился. Поэтому я искал человека без своих собственных особых идей, который был бы рад воспользоваться моими, и я выбрал вас.

*****

Вот так я получил возможность предоставить читателям "Журнала Пирсона" привилегию ознакомиться с предположениями и прогнозами Арчибальда Мозли Дамструтера.

Первая из его работ называется "Третья рука" и начинается так:

Когда Адам копал землю в Эдемском саду, природа обеспечила его всем необходимым. Если Ева проходила мимо, когда он занимался этим занятием, ему не нужно было опускать лопату, чтобы поднять шляпу, отчасти потому, что он не носил шляпу, а отчасти потому, что, если бы он носил шляпу, в то время не считалось бы необходимым поднимать ее.

Но если я, Арчибальд Мозли Дамструтер, еду на своем специально сконструированном трехколесном велосипеде (для приведения в движение только одной ногой) в направлении своего клуба и встречаю знакомую даму, я должен снять шляпу. Если я уберу одну из своих рук с руля, я столкнусь с транспортом или выйду на тротуар. При нынешнем положении вещей я вынужден останавливать свой трехколесный велосипед, а затем обнажать свой яйцеобразный череп. К этому времени, когда дама уже прошла, приветствие теряет часть своей элегантности, и, из-за внезапной остановки, автомобиль или другое транспортное средство обычно врезается в мою машину сзади. Если бы у меня была третья рука и причем рука, растущая из середины груди, я бы мог изящно снимать шляпу, не мешая остальным участникам движения.

Я далек от желания делать обобщения на основе частного случая – моего собственного. Что касается меня лично, то мне нужны три руки, а одной ноги мне вполне достаточно. Замена, которую из соображений условности я ношу вместо второй ноги, является для меня лишь источником постоянных неприятностей и расходов. Но я вполне понимаю, что многим мужчинам действительно нужны две ноги, а привычно невоздержанные люди после ужина могут даже счесть удобным иметь их целых четыре. Я не вдаюсь в эти конкретные случаи.

Усовершенствования, которые я предлагаю природе, чтобы она приняла или отказалась от них по своему усмотрению, – это усовершенствования, которые будут иметь ценность не для какого-то определенного сословия или при каких-то определенных условиях, а для человечества в целом и при любых условиях. И, будучи внимательным учеником Природы, хотя я оставляю ей свободу действий, я не сомневаюсь, что то, что я предлагаю, неизбежно произойдет.

Когда природа дала нам две руки, она дала нам все, что было нужно для того времени, но мы пошли дальше, а природа осталась неподвижной. У нас есть автомобиль с трамваем, чтобы возить нас по городу. С собой у нас шляпа, которая сдувается при легком ветерке и портится от ливня, зонтик, чтобы защитить шляпу, и портфель с бумагами. На обратном пути в другой сумке у нас еще кусок рыбы, которую мы купили на рынке и везем домой. Нагруженные этими вещами, мы пытаемся сесть в трамвай на ходу.

На первый взгляд кажется, что одной рукой нужно держаться за поручень, другой – за шляпу, третьей – за портфель, четвертой – за сумку с рыбой. Но на практике это не так. Одна рука может вполне успешно справиться с черной сумкой, зонтиком и сумкой с рыбой. Проблемы начинаются, когда мы пытаемся удержать шляпу в толпе элегантно одетых людей, ведь второй рукой мы хватаемся за поручень. И в случае с двуруким человеком это происходит каждый день. При нынешней схеме мы теряем шляпу или равновесие, или и то, и другое. Третья рука обеспечит безопасность.

Поезжайте в город в середине дня и зайдите в любой из популярных ресторанов, и вы сразу же столкнетесь с большой проблемой обеда. Там есть длинная стойка и несколько мужчин, сидящих за ней на высоких табуретах. Сама стойка переполнена, и многие ждут своей очереди, теряя драгоценное время. Теперь есть свободное место, но не напротив прилавка.

Третья рука разом убирает все трудности торопливого обеда. Третья, или средняя, рука, вытянутая плашмя, держит тарелку, на которой находится кусок мяса. Правая рука держала бы нож, а левая – вилку, как и сейчас. Прилавок можно было бы полностью убрать, что дало бы больше пространства. Каждый человек был бы сам себе прилавком. Когда человечество только начинало свой путь с первобытной пары, места было много, и двух рук было достаточно, но в условиях тесноты столичного общепита третья рука, чтобы держать тарелку, стала необходимостью. Приобретая обеды в спешке, мы неизбежно должны обрести третью руку.

Переходим от деловой к социальной функции. Предположим, что это торжественный прием после свадьбы. Свадебные подарки разложены по комнате. Огромная толпа нарядно одетых людей; два детектива, тщательно замаскированные, чтобы выглядеть именно как детективы; закуски. В центре комнаты стоит молодой человек с кофейным льдом в каждой руке и направляется к двум дамам в углу. Вокруг него толпа, и нет свободного места, на которое он мог бы поставить один из стаканов со льдом, и в этот момент возникает настоятельная необходимость, чтобы он чихнул. Подумайте, что означала бы для него в этот момент третья рука. Я рассказал об этом одной моей знакомой даме, и она ответила следующими многозначительными словами: "Никому и в голову не придет захотеть чихнуть при таких обстоятельствах, а если бы человек захотел, он бы подавил это желание. Он бы точно не чихнул". Я подчеркиваю, что эти слова очень значимы. Они означают, что природа стала настолько несоответствующей потребностям цивилизации, что мы вынуждены подавлять наши естественные и первозданные желания.

То, что подавляется, рано или поздно атрофируется. Если в ближайшее время нам не предоставят третью руку, можно ожидать, что в мире родится поколение несчастных существ, абсолютно неспособных чихнуть.

Как часто за карточным столом мы видели человека, который в самый разгар игры замечал, что пепел его сигары достиг опасной длины. Либо он должен сбить его в пепельницу, либо он упадет. Он не может сбить его, потому что весь его скудный ручной инвентарь занят сдачей карт. Поэтому пепел падает на стол, на одежду или на пол. Третья рука убирает сигару, переходит через левую руку, сбивает пепел в соответствующую емкость, возвращается и кладет сигару в рот, ни в коем случае не прерывая игру. Опять же, для целей ухаживания в его деликатном развитии в девятнадцатом веке третья рука необходима. Первобытному человеку хватало одной руки, чтобы сбить с ног понравившуюся ему девушку, и двух, чтобы перекинуть ее через плечо. Он уходил с ней, а доисторический "Фешенебельный интеллект" сообщал, что помолвка уже заключена, и брак скоро состоится, между таким-то и такой-то. Но теперь эта брутальность ушла в прошлое. У нас есть нежность и ее проявление.

То, что третья рука необходима, уже было подсознательно понято. На днях я взял в руки одну из серийных статей в дамской газете и прочитала прекрасное описание любовной сцены между баронетом (которому можно было бы доверить сделать все в надлежащем виде) и дочерью графа. Он держал ее две маленькие ручки в своих, обнимал ее талию, гладил ее волосы и целовал ее в глаза – и все это одновременно. Автор считал, что все эти вещи были необходимы и нужны одновременно, но на мгновение забыл, что природа ("лепившая" модель в соответствии с требованиями варварского человека) дала человечеству только две руки.

Единственное возможное возражение, которое я вижу против третьей руки, – это возражение, которое будет ощущаться только детьми, – что придется мыть еще одну руку, но преимущества не поддаются исчислению.

Часто в опере можно наблюдать дирижера, когда он по-настоящему погружен в свою работу. Он дирижирует своим телом, головой, четырьмя конечностями и палочкой, и даже тогда он не выглядит довольным. Что ему действительно нужно, так это третья рука. Как полезны третьи руки в управлении автомобилем. У вас есть проблема с двигателем, и вы хотите подать сигнал едущему сзади транспорту. Фотография, работа с микроскопом, бритье, чтение в постели – все, в сущности, стало бы проще.

Я ожидаю, что третьей руке будут особенно рады женщины. На двенадцать пальцев можно надеть больше колец, чем на восемь. Во многих других отношениях дополнительная рука окажется бесценной для женского пола.

Градуированный сторожевой пес

Боюсь, что в нижеследующей статье мой друг Дамструтер позволил себе руководствоваться исключительно личными соображениями. По той или иной причине собаки не любили Дамстратера и привыкли выражать это привычным им способом. В результате он приобрел незаурядное мастерство в выполнении маневра, при котором, независимо от изначальной задумки собаки, ее зубы оказывались в деревянной ноге Дамстратера, а не в другой. Собака уходила с усталым выражением морды и убегала прочь, чтобы обсудить вкусовые ощущения с другими собаками и принять решение вести более правильную жизнь. Но вместе с этим умением Дамстратер неизбежно должен был приобрести и некоторые предубеждения, хотя, как можно заметить, он их отрицает. Он часто с теплым чувством одобрял постановление о намордниках и менял своего портного, когда узнавал, что бедняга держит терьеров. Он говорил, что честный торговец не будет пытаться вести бизнес таким образом. С этими предисловиями мы можем перейти к его статье о воспитании сторожевой собаки.

*****

Сторожевая собака дает нам прекрасный пример того, как природа полностью обеспечивала простые нужды дикарей, но не смогла удовлетворить многочисленные и сложные потребности нашей современной цивилизации.

В варварские времена послеобеденный отдых, как мы его понимаем, был практически неведом. Как правило, чай не подавался, гость проделывал небольшую причудливую работу с примитивным кремневым оружием и головой хозяина, а завершалась процедура похоронами. В этом случае большая свирепая сторожевая собака, с крутым нравом, готовая напасть на любого, кроме своего хозяина, была как раз то, что нужно; на самом деле, собака могла внести существенные изменения в актерский состав этих похорон.

В редких случаях дружеского визита, скажем, визита человека, желающего обменять пару бутылей медовухи, старинной, средней крепости, на вашу лучшую корову, он приходил вооруженным и, пожав руку хозяину, со словами извинения быстро приводил сторожевого пса к порядку.

Но как смягчающее и утончающее влияние цивилизации изменило все это! У нас много друзей, и они часто посещают нас, они приходят, вооруженные не более грозным оружием, чем портсигар, и хозяин часто так привязан к своей собаке, что он был бы очень раздосадован, если бы вы ее убили. И мы не можем обойтись без сторожевых собак, потому что в деревне есть бродяги, а в городе – грабители.

Мы пытались исправить недостатки природы, и, конечно, безуспешно. Чтобы предотвратить неприятности, которые почти неизбежно возникают, когда ваш сторожевой пес кусает за лицо даму, которая пришла по поводу миссий зенаны[1], мы ввели намордник и цепь. Но хотя, как я часто убеждался, они лучше, чем ничего, они являются несовершенным решением. Собака, которой нужен намордник или цепь, – это собака с плохим характером; и намордник, и цепь, как правило, еще больше ухудшают ее характер. Какая глупость!

Были испробованы и другие способы, но о них вряд ли стоит упоминать. Некоторые делают вид, что их собаки обучены различать и не кусать прилично одетых людей. Как правило, это лишь притворство и не более того. Там, где нет ничего подобного, имеет место проявление жестокости.

Собака, чей интеллект доведен до такого высочайшего уровня, что она не пускает бродягу, но позволяет автору "Герцогов, с которыми я обедал"[2] тревожить стуком в дверь, – это собака, с которой, как и со всеми хорошо выдрессированными собаками, обращаются с чудовищной жестокостью. Учтите, что различие по одежде не дает положительных результатов. Вы же не хотите, чтобы человек, пришедший посмотреть, почему вода в ванной не уходит, бросил сумку с инструментами и бросился бежать по садовой дорожке. Вы бы предпочли, чтобы он пришел и приступил к работе. Но вы бы хотели, чтобы вашей собаке было что сказать человеку, хорошо одетому, который посылает к вам служанку с карточкой летних цен на дробь, а в ее отсутствие уходит с маленьким серебряным супником, доставшимся вам от дяди Джозефа, и с меньшим из двух барометров.

На самом деле нам нужен градуированный сторожевой пес – то есть сторожевой пес с регулируемым нравом. С пониженным темпераментом он может позволить вору-барометристу войти в дом, но как только вы обнаружите пропажу, вы включите темперамент на полную мощность, и собака будет преследовать нечестного незнакомца и продырявит его, как марочную бумагу.

Именно такую собаку мы собираемся получить. Как вдумчивый исследователь природы, я в этом не сомневаюсь. Что означают полоски на зебре или кольца на хвосте дикой кошки? Возьмите любое из этих животных – или, если у вас нет зверинца и необходимого мужества, возьмите их фотографии – и сравните их с тем, что останется от садового термометра, когда из него вытащат стержень. На обоих вы найдете обычные метки. Один набор указывает на температуру, а другой – на темперамент В случае с термометром индикатор был утерян, а в случае с дикой кошкой индикатор еще не найден. Что означает радужная оболочка на голубке? Я отвечу другим вопросом – что означает пунктирная линия на банке с языком в горшке? Интересно заметить эти параллели. Знаки всегда что-то означают. Если вы не совсем поняли, что означает этот абзац, прочитайте его еще раз, я и сам не совсем понял его с первого раза.

Сторожевая собака будущего будет точно такой же, как и нынешняя, за исключением хвоста. Хвост будет иметь одинаковую толщину по всей длине и шесть четко выраженных отметин, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Хозяин собаки берет эластичное кольцо, похожее на кольцо обычного зонтика, и надевает его на хвост собаки. Кольцо должно быть достаточно свободным, чтобы его можно было легко перемещать вверх и вниз, и достаточно тугим, чтобы оно сохраняло свое положение на конкретной метке, куда вы его надели.

Когда кольцо не используется, собака абсолютно безобидна и не грызет ничего, кроме своей пищи. Ее темперамент находится на нулевом уровне. Когда кольцо находится на первой метке (то есть на ближайшей к кончику хвоста), собака будет кусать кошек и драться с другими собаками, если есть реальная перспектива победы. Чем дальше расположено кольцо, тем больше становится свирепость собаки, пока кольцо не достигнет шестой отметки, и собака станет почти бешеной, и будет кусать даже своего хозяина – фактически, будет кусать всех, кроме повара.

Теперь понятно, почему именно на хвосте, и только на хвосте, появляются эти метки. В процессе превращения собаки в опасную, часть собаки, с которой можно было бы обращаться, была бы той, которая находилась бы дальше всего от кусательного органа. Несомненно, как только в этом возникнет необходимость, появится понятное физиологическое объяснение того, каким именно образом эластичное кольцо регулирует темперамент – возможно, потому, что, сжимаясь, оно изменяет приток крови к мозгу, сердцу и печени. Однако это лишь предположение, и мы можем смело оставить эту часть вопроса физиологам, как только у нас появится градуированная собака, мы получим объяснение.

Единственное возможное возражение против градуированной сторожевой собаки – это эстетическое возражение. Ее внешний вид будет играть против нее.

Например, мопсу не пойдет на пользу хвост, похожий на канцелярскую линейку. Шерсть на градуированном хвосте должна быть очень короткой, чтобы кольцо могло легко двигаться, и поначалу это может иметь курьезный вид у таких собак, как колли. Давайте откровенно признаем, что эстетическое возражение имеет вес, и посмотрим, какие есть компенсирующие преимущества. Окажется, что эти преимущества практически неисчислимы.

Например, одним прекрасным утром вы отправляетесь в путь со своим терьером. Вам не нужны проблемы с ним на улицах, поэтому вы держите кольцо в кармане, он следует за вами по пятам, кроткий, послушный, практически сонный. Оказавшись за городом, вы надеваете кольцо и ставите его чуть дальше первой метки. Собака сразу становится живее, смотрит острее, бегает, развлекается с крысой.

Вы должны зайти в дом, где живет ценный персидский кот; снова снимаете кольцо, и при одном только виде кота собака бросается наутек. Выйдя из дома, вы обнаруживаете, что по дороге навстречу вам идет особенно злобный бродяга. Передвиньте кольцо до метки номер два. Собака лает и рычит на бродягу. Не дрогнув, бродяга обращается к вам с мольбой. Вы отказываете. Он настаивает. Вы передвигаете кольцо к третьей отметке. Собака летит к ногам бродяги. Бродяга отшатывается. Вы отзываете собаку и снова двигаете кольцо к кончику. Что может быть более приятным?

Или вы отправляетесь за город без собаки и сбиваетесь с пути. Вы заходите в первый попавшийся двор, чтобы навести справки, и тут же три колли яростно бросаются на вас, словно намереваясь разорвать вас на части. Убежать ли вам? Залезть на дерево? Защищаться ли тростью? Ничего подобного. Вы стоите на месте, глупо улыбаясь, и совершенно невозмутимо, потому что вы заметили, что у всех трех собак кольца только на второй отметке. Они могут лаять, могут выглядеть грозно, но они не укусят человека, если он не нападет на них.

Контроль над нравом собаки, естественно, не будет полностью возложен на ее владельца. Закон, как обычно, примет мудрые меры для безопасности и удобства населения. На улицах наших главных городов ношение кольца будет разрешено не дальше первой метки. В наших общественных парках мы будем читать объявление о том, что все собаки должны снимать кольца с хвостов перед входом. Надевание кольца на собаку до шестой отметки в любом общественном месте будет считаться безрассудным и преступным деянием наравне с крушением поезда. Мы прочитаем в нашей газете примерно следующее:

"Полицейский Мерфи рассказал, что днем в среду он дежурил на Бродвее, когда заметил быстро приближающуюся большую толпу, которую преследовал мастиф с хвостовым кольцом на шестой отметке. (Сенсация.) Он побежал за собакой и сумел сорвать с хвоста кольцо, после чего животное сразу же задремало. За время своей деятельности собака покусала восемь мужчин, тринадцать женщин и священника. Действуя на основании полученной информации, он направился к дому № 14 по Бродвею, где и арестовал преступника.

Председатель: Вы действовали очень оперативно и смело, и мы позаботимся о том, чтобы о вашем поступке было сообщено в соответствующие инстанции.

Полицейский Мерфи: Большое спасибо, сэр. Я просто выполнял свой долг.

Председатель: Не каждый бы так поступил".

В настоящее время, когда собака, находящаяся на свободе на общественных улицах, начинает безумствовать или сильно свирепствовать, мы должны ее уничтожить. Когда я говорю "мы", я не имею в виду, что когда мы сталкиваемся с такой собакой, мы позволяем полицейскому действовать за нас, а сами бежим в ближайший магазин и закрываем дверь на замок с особой тщательностью, прежде чем сделать скромную покупку уксусных капель, чтобы отнести их домой детям. Да, так и есть. Но с собакой все получается примерно так же. Теперь в общении с градуированным сторожевым псом все, что потребуется, – это сдвинуть кольцо назад. Спросите у любого гуманного любителя животных, что предпочтительнее.

Но на самом деле не требуется дополнительных аргументов, чтобы показать огромное превосходство градуированного сторожевого пса. С его появлением, хотя он может и не дожить до этого момента, все трудности собаковода будут сразу же решены. Больше не потребуется ни цепей, ни намордников; и хотя лично я нахожу большое удовольствие в использовании намордников, я не позволяю таким соображениям влиять на меня.

На самом деле, когда я думаю о собаке с градуированным хвостом, я ясно вижу, что сторонники намордников на самом деле возились не с того конца.

Пишущее дерево

Дамструтер был чудаком с деревянной ногой и кучей идей по улучшению природы. Эти идеи он изложил в письменном виде и передал мне для публикации. Оригинал этой статьи был написан на внутренней стороне трех вскрытых конвертов, нескольких листах бумаги из клуба, обратной стороне счета (без квитанции) от продавца хирургического оборудования за масштабный и непрекращающийся ремонт одной деревянной ноги в течение шести месяцев, и в заключение на семидесяти восьми различных визитных карточках. Все это было вложено в конверт со штампом другого клуба, членом которого, к сожалению, Дамструтер не являлся. Это, возможно, извинит его, если последующая статья покажется немного желчной.

*****

Я собрал некоторое количество свидетельств о наличии письменных принадлежностей в местах, где, как можно ожидать, они часто требуются. Редактор газеты "Дейли Таймс" пишет:

"Я думаю, вы ошибаетесь. Здесь достаточно бумаги для записей, и в обязанности моего секретаря входит следить за тем, чтобы мой стол был хорошо укомплектован во всех отношениях. Поскольку вы говорите, что она нужна вам для научных целей, я попросил упаковать и отправить вам некоторую часть чернил, которые сейчас находятся в моей чернильнице. Пожалуйста, извините за карандаш. У меня имеется ручка, но перо испортилось".

Я думаю, что это письмо говорит само за себя, особенно если принять во внимание следующее сообщение от Чарльза Хьюберта Болла, доктора медицины и общественного аналитика.

"Если говорить совсем уж грубо, то образец чернил, который вы мне представили, выглядит следующим образом:

Растительная целлюлоза – 32%

Краска – 25%

Вода – 30%

Шерсть – 10%

Клей – 3%

Мертвая муха – совсем немного.

Однако я пришлю вам более точный анализ через день или два".

Главный кассир одного известного банка (название которого я не имею права называть) пишет:

"Для удобства клиентов мы предоставляем перьевые ручки, чернила и промокательную бумагу. Банк существует уже сто пятьдесят лет, и в настоящее время мы не видим причин для обновления промокательной бумаги или шести перьев, которые были предоставлены изначально". Пятицентовый флакон чернил был поделен поровну между шестью оловянными чернильницами на прилавке одним из клиентов, тайком, к недовольству банковских служащих. С тех пор его попросили перенести свой счет в другое учреждение".

Распорядитель Клуба миллионеров пишет:

"Все усилия направлены на то, чтобы письменные столы в этом клубе были щедро снабжены всем необходимым, но много трудностей возникает из-за того, что члены клуба бессовестно забирают и уносят домой листы чистой промокательной бумаги или ручки, которые они считают подходящими для своего стиля письма".

Можно назвать две причины такого катастрофического положения дел. Первая заключается в том, что за одним исключением – бланка телеграммы – ничто так не склоняет к строгой экономии и даже скупости, как обычный письменный прибор. Вторая причина заключается в том, что различные элементы пишущих принадлежностей не могут быть должным образом синхронизированы. Я имею в виду, что невозможно расположить бумагу, конверт, ручку, держатель для ручки и чернила так, чтобы все они заканчивались точно вместе.

Известно, что конверты живут гораздо дольше, чем бумага для заметок. После того как вы закончили пачку из пяти тетрадей, у вас почти всегда остается часть пачки конвертов. Если бы можно было вложить последний листок бумаги в последний конверт, адресовать его последней каплей чернил, сломать перо в этом последнем усилии, а затем потерять держатель для ручки, было бы легче обеспечить себя письменными принадлежностями. Нужно будет думать только один раз вместо того, чтобы думать четыре раза. А если к уже упомянутым предметам добавить промокательную бумагу, копировальную бумагу, красные чернила, марки и десятки других вещей, то станет ясно, что едва ли найдется день в году, когда обычный человек не обнаружит какую-нибудь нехватку в своем письменном приборе и не пожалеет об этом с горечью.

Даже если бы это было не так, и каждый письменный стол в стране находился бы в состоянии вечного совершенства, большой беде с письмом не было бы конца. О том, что нужно написать письмо, человек вспоминает в основном на улице или на одинокой проселочной дороге. Вид красного почтового ящика напоминает вам, что вы забыли написать письмо, чтобы поблагодарить тетю Сьюзен за ее подарок. Пока вы идете по улице, эти почтовые ящики появляются один за другим и кричат вам "тетя Сьюзен", а как только вы входите в дом, буря стихает, и вы снова забываете об этом.

Любопытно, что только письменный стол напоминает о том, что человек забыл отправить письмо, когда был на улице. А почтовый ящик напоминает о том, что человек забыл написать письмо, находясь в помещении.

Если бы в тот момент, когда вы увидели почтовый ящик, вы также успели написать письмо, тетя Сьюзен не была бы так сильно расстроена, как сейчас. Конечно, вы могли бы зайти в ресторан и попросить писчую бумагу, или, если бы ваш клуб был под рукой, вы могли бы пойти туда, но что означают эти заведения? Они означают выпивку. Они означают формирование привычки принимать многочисленные коктейли между приемами пищи.

Для меня давно очевидно (хотя я не претендую на звание ботаника), что природа уже предвидела, что по мере развития цивилизации возникнет потребность в письменном дереве, и даже сама сделала несколько пробных, экспериментальных шагов в этом направлении. Разве не многие растения снабжены шипами, которые нуждаются в небольшой дальнейшей адаптации, чтобы стать подходящими перьями? Семенные сосуды многих растений – это первая попытка природы создать чернильницу. Камедь, выделяющаяся из коры некоторых деревьев, достаточно ясно показывает, что это начало конверта. Листья многих деревьев нуждаются в незначительных изменениях, чтобы стать материалом для письма, а при том изобилии пигментов, которое мы находим в растительном царстве, невозможно поверить, что когда-нибудь возникнут проблемы с чернилами в двух или трех цветах.

Дело в том, что наши умные садоводы тратят свое время. Они улучшают хризантему. Если им удается вывести новый сорт и назвать его своим именем, они счастливы. Они тратят свою энергию на то, чтобы заставить примулы вырасти больше. Они хотели бы иметь черные тюльпаны и синие розы. Пока что их работа носит лишь эстетический характер и бесполезна. Когда они улучшают наши овощи для стола, у них получается лучше, но даже в этом случае они упускают свою грандиозную возможность. Их грандиозный шанс заключается в открытии и создании в сотрудничестве с Природой письменного дерева. Природа уже практически сказала: "Я готова начать. Я сама сделала один или два небольших шага в этом направлении. Все, что вам нужно сделать, это улучшить и объединить, как вы уже улучшали и объединяли в других случаях".

Письменное дерево будущего будет примерно таким же, как и пальма. На вершине будет находиться пучок острых шипов, которые можно легко превратить в ручки. Вокруг основания этого пучка будут располагаться огромные гроздья бумажных стручков, на небольшом расстоянии напоминающие большие гроздья бананов. Стручки, конечно, необходимы для того, чтобы бумага оставалась чистой и сухой. Природа уже использовала этот прием в случае с фасолью и горохом и вполне может использовать его снова.

Под бумажными стручками из ствола вырастут три маленькие тыквы. Каждая из них будет содержать разные чернила. Несомненно, власти прикрепят к этим тыквам этикетки, чтобы вы могли знать, какие чернила вы используете: черные, красные или копировальные. Под тыквами, из одного небольшого места в стволе, будет медленно выделяться лучшая камедь. Остальная часть дерева будет представлять собой обычный ствол, обильно утыканный колючками, чтобы маленькие мальчики не могли на него забраться. Высота дерева будет составлять семь или восемь футов. Дерево будет специально приспособлено для выращивания в городах, так как его нужно будет посадить по одному возле каждого почтового ящика.

Это существенно изменит и, я думаю, украсит внешний вид нашего, скажем, Бродвея, а также значительно повысит удобство. Вы можете подойти к дереву и сорвать шип и стручок. Открыв стручок, вы обнаружите два или, если он большой, три листа белой бумаги. Вы окунаете шип в одну из тыкв, пишете письмо на одном из листов, складываете его внутрь другого, скрепляете все это камедью, получаете марку в автомате "пять центов в щель", стоящем неподалеку, и счастливый и радостный отправляетесь в путь.

Но дерево пригодится не только для удобства тех, кто вдруг вспомнил, что ему нужно написать письмо. Наверное, все вдумчивые люди задумывались о том, какое огромное количество литературной утечки происходит в настоящее время. Поэт идет по одинокой проселочной дороге, и вдруг его осеняет идея. У него нет ни блокнота, ни даже обратной стороны конверта. А если бы и была, то у него не было бы карандаша. Он делает все возможное, чтобы зафиксировать замысел в своем сознании, но идеи – вещь неуловимая, и к тому времени, как он добрался до дома, вдохновение исчезло, и мир остался без хорошего годного сонета. Я думаю, что справедливо считать, что по крайней мере пятьсот пригодных для публикации стихотворений теряются таким образом каждый год из-за отсутствия письменного дерева. Предположим, что эти стихи будут продаваться редакторам журналов по два доллара за штуку. Это означает денежные потери в размере одной тысячи долларов в год.

Романы приносят больше, чем стихи, пьесы – больше, чем романы, и как часто пьеса или роман пропадали из-за того, что в тот момент, когда автору приходил в голову сюжет, он не успевал его записать. Несомненно, тысячи долларов, а может быть, и миллионы, ежегодно пропадают впустую из-за отсутствия дерева для письма.

Интересны будут и те картины, которые можно будет наблюдать в крупных литературных центрах, когда письменное дерево перестанет быть мечтой, а станет реальностью. Предположим, например, что огромная знаменитость лежит больной, и в четыре часа дня вечерние газеты сообщают, что жизнь его под угрозой. Каждый мелкий поэт бросил бы только что купленный экземпляр газеты, кинулся бы к ближайшему дереву и принялся за работу над стихами "В память о нем". А какой шанс был бы у фотографа сделать интересные снимки! На одном дереве, возможно, "Дули" и мистер Ричард Хардинг Дэвис делят между собой плоды одного и того же бумажного стручка, на другом мистер Холл Кейн и мистер Эндрю Лэнг обмениваются ручками, на третьем мистер Редьярд Киплинг и мистер Клемент Скотт макают в одну и ту же тыкву, на четвертом мисс Мари Корелли благодарит критиков за их прекрасные советы.

Почти невероятно, что на момент написания этой книги до нас еще не дошло ни одного экземпляра письменного дерева. Природа позаботилась о дикаре. Она дала ему хлебное дерево, и следует помнить, что водяное дерево спасло жизнь месье де Ружмона. Цивилизация все еще ждет своего следующего шага. Цивилизация должна иметь то, что она хочет, в тот момент, когда она этого хочет. Именно по этой причине на перроне вокзала в три часа ночи можно купить упаковку ананасовых конфет и надушить свой носовой платок настоящей лавандовой водой. Именно по этой причине любому, кто захочет подкрепиться горячим кофе и печеньем, достаточно подойти к ближайшему патентованному фонарному столбу. Но наши неуклюжие и механистические усилия должны быть поддержаны природой. И если только садовод воспользуется ее подсказками и окажет помощь, то в скором времени письменное дерево станет привычным для нас.

Пум

Арчибальд Мозли Дамстратер был не слишком тактичен с детьми, хотя и был предан им. Он приходил в уютный детский сад и усердно работал в течение получаса; к концу этого времени дети были недовольные, или сонные, или несчастные, или все сразу. Естественным следствием этого было то, что родители и няни не особенно поощряли Дамстратера. Он хотел как лучше, но его шутки пугали их, его истории надоедали им, а от его сладостей они заболевали. Если в гостях он выражал желание посетить детскую, его отправляли в сад или на конюшню. Однако его преданность была совершенно искренней, и среди тех, кому должны были принести пользу предложенные им "Следующих шагах природы", он не забывал о детях. Об этом свидетельствует его любопытная и поучительная статья о пуме – животном, предназначенном исключительно для их забавы и удовольствия.

*****

Многие, наверное, заметили, что в настоящее время нет ни одного животного, которое бы полностью устраивало детей в качестве домашнего питомца. Собака лает и пугает ребенка, она может даже укусить. Даже если она настолько добродушна, что позволяет наряжать себя в то, что можно взять из кукольного гардероба, она делает это скорее с покорностью, чем с радушием. Кошка либо летаргичная, либо опасная. Кролик слишком глуп. Канарейка слишком хрупкая и часто ломается, когда ребенок ее гладит; а у ребенка должно быть что-то, что он может погладить. Даже если бы канарейка была более крепко сложена, я не думаю, что она была бы вполне удовлетворительной, потому что ее рацион слишком ограничен. Ребенку нужен свободно питающийся питомец. Первый вопрос ребенка, когда ему дают нового питомца, всегда звучит так: "Что он будет есть?".

На самом деле ребенку нужен пум – интересное маленькое животное из рода кошачьих, которое, как можно ожидать, будет вскоре выведено природой. Он называется так потому, что слово "пум" очень легко произносится, а также потому, что в нем содержится лишь намек на слово "кот". Его мех длинный и красивый, его можно свободно дергать, не причиняя ему вреда. В отличие от длинношерстного кролика, он сам осуществляет свой туалет и содержит свою шерсть в идеальном порядке. У него нет когтей; его лапы заканчиваются мягкими шерстяными культями, как ноги игрушечного барашка, который пищит, когда его сжимаешь.

У пума необыкновенно милая улыбка и яркие, живые глаза. Глаза меняют цвет изо дня в день, что придает ему очарование разнообразия и дает отцу ребенка возможность сделать ставку на что-то новенькое. По размеру он меньше обычной кошки, а повадки у него такие же, как у котенка. Пумы могут быть любого цвета или сочетания цветов. Цвета могут быть в виде равномерных полос, как у зебры или неаполитанского льда, или могут быть распределены неравномерно, как чернильные пятна на скатерти в школьном классе. Группа из двадцати или тридцати пум в детской комнате будет представлять собой яркое цветовое пятно.

Часто можно видеть, как маленький ребенок страдает и мучается из-за того, что фокстерьер отказывается съесть предложенную конфету. Теперь в пуме нет ничего подобного; при одном единственном условии – и только при одном – пум будет есть все. Ничто не вредно для него, и на него не действует яд. Условие только одно – пища должна быть ему предложена. Он и не подумает брать то, что ему не предлагают.

Вы можете закрыть пума в столовой, где стол уставлен всевозможными деликатесами, и вы будете в полной безопасности. Подобно тому, как покойный Джордж Вашингтон обнаружил в Нью-Йорке, что, несмотря на все его умение говорить неправду, он как пум оказывается неспособным к воровству. Это физиологическое свойство; в его конституции есть что-то, что удерживает его от холодной куропатки, если только его не пригласили. Он даже не страдает от искушения.

Но если предлагается еда, это имеет решающее значение. Если, например, молодой хозяин или хозяйка наливают в блюдце немного щавелевой или уксусной кислоты и приглашают пума пойти, как говорится, в гости, то пум сразу же с удовольствием все поглощает. В любом другом случае он бы умер, но пум не является рабом народных предрассудков о ядах.

И здесь можно добавить, что возможности для выражения восторга у пума необычайно полны и богаты. Когда он доволен, он виляет хвостом, мурлычет и многозначительно улыбается. Также у пума нет никаких ограничений по количеству. Ребенок, которому запрещают давать пони больше шести кусков сахара, испытывает примерно те же чувства, что и художник, которого заставляют делать наспех и второпях скомканную работу. Он или она чувствует, что работа сделана не до конца. Но пум будет продолжать есть до тех пор, пока ребенок не захочет поиграть в другую игру. Попомните мои слова, когда природа создаст животное исключительно для использования детьми, она уделит особое внимание вопросу питания.

Другой сильной стороной будет интеллект пума. Он будет действительно умным; как правило, животное, интеллектом которого хвастается его хозяин, просто выставило себя на посмешище. Известен случай с терьером, принадлежащим джентльмену, живущему в Нью-Йорке, который был продан даме, проживающей в Трентоне. Собака отправляется по железной дороге и доставляется в хорошем состоянии, за исключением разумного физического и морального воздействия и повреждения от переезда.

На следующий день собака снова оказывается в Нью-Йорке, в доме прежнего владельца, проделав обратный путь пешком, руководствуясь отчасти тем, что она могла видеть окрестности, заглядывая в щели корзины и окна багажного вагона, а отчасти своим чудесным обонянием. Затем люди пишут письма в газеты об этой собаке, и ее восхваляют таким образом, который был бы очень вреден для нее, если бы она могла это понять.

Конечно, собака на самом деле глупа, она не понимает, что ее положение не позволяет ей воспользоваться правом выбора, и не имеет представления о самых элементарных принципах честной торговли. Если бы человек повел себя подобным образом, его бы посадили в тюрьму и не поднимали бы шума. Глупую собаку снова упаковывают и снова отправляют в Трентон, а за перевозку приходится платить дважды.

А вот с пумом такой ерунды не случится. Когда вы продаете пума, он прекрасно понимает, что его продали, и не мечтает вернуться обратно. Если чек вернется, то и пум может вернуться, но не иначе. Когда вы продаете пум, он прекрасно понимает, что продан, и ведет себя соответственно.

Не то чтобы ему не хватало привязанности, сомневаюсь, что какое-либо животное может быть так привязано, как хороший пум, но его привязанность сдерживается разумом и смирением, которое приходит от полного понимания ситуации. Когда с ним закончили заниматься в одном питомнике, он вполне готов позволить другому заняться им. Он знает свое место. Он ласков, но не придирчив.

Его послушание, а он очень послушен, ни в коем случае не является беспричинным послушанием собаки. Человек кладет трость стоимостью пять центов, велит собаке следить за ней и уходит. Ему нужно встретиться с другим человеком по поводу канарейки, и он забывает об этой палке и собаке. Каковы последствия? Собака, стоимостью пять долларов, продолжает следить за этой жалкой палкой, пока не умрет от голода, а ее хозяин, вот в чем абсурд, становится очень гордым и пишет письма в газету.

В подобном случае вы можете полностью положиться на пума. Если вы скажете пуму следить за вашей тростью, он будет следить за ней в течение разумного времени, но когда он поймет, что вы забыли о ней (вот где умная собака ошибается), он не станет тратить деньги, которые вы потратили на него, умирая от голода. Он просто берет палку в пасть, бежит с ней в полицейский участок и оставляет ее там.

Такое разумное и разборчивое послушание абсолютно необходимо для питомца, предназначенного для воспитания в детской комнате. Многие приказы, которые дети отдают своим питомцам, не должны выполняться. Для семилетнего Томми было бы бесполезно приказать пуму укусить гувернантку. Пум только покачает головой, вздохнет и уйдет со всеми признаками разочарования. Как говорится в рекламе, смотрите, что вы экономите.

У меня нет ни малейших сомнений в том, что если бы удалось собрать статистику о сумме, которая ежегодно тратится на лечение гувернанток, мы были бы удивлены. Хотя пум задуман природой как домашнее животное для детской комнаты и не более того, я не удивлюсь, если окажется, что у многих взрослых он полностью вытеснил собаку, просто на основании своего более высокого интеллекта.

Будьте начеку. Будьте готовы к этому.

Хамелеоника

Одним из наиболее заметных недостатков моего друга Дамструтера была необычайная бедность его фантазии. Единственное оправдание, которое он использовал в тех случаях, когда нужно было от чего-то увильнуть, было предлогом недомогания; и этим предлогом он злоупотреблял и перебарщивал самым нелепым образом. Хуже всего было, когда он, пренебрегши приглашением, написал хозяйке, что ему помешала оспа. Не лучше было и то, что он встретил ее на Пятой авеню на следующий день и решил, что все уладил, сказав, что приступ был легким, а выздоровление быстрым. Еще хуже был его отказ от приглашения на ужин 21-го числа, до которого оставалось три недели, на том основании, что в этот день он будет страдать невралгией. Но нет! При всем желании отдать Дамструтеру должное, следует признать, что он не очень хорошо справлялся с такими делами. Возможно, именно этот его маленький недостаток натолкнул его на мысль об очень любопытном препарате Хамелеоника, о котором он здесь дает нам некоторое представление.

*****

Я не очень хорошо разбираюсь в естественной истории, но полагаю, что не ошибусь, если скажу, что хамелеон – это небольшое маленькое существо из змеиного племени, обитающее в джунглях и примечательное, прежде всего, тем, что легко меняет свой цвет в зависимости от окружающей обстановки. На траве он становится зеленым, на стволе дерева – коричневым, а в угольном ящике – черным; таким образом он ускользает от зорких глаз своих преследователей, которые охотятся за ним с большим рвением, чтобы продать его за ту цену, которую за него заплатят.

Именно от этого хитроумного и незаметного зверька и получит свое название новый препарат "Хамелеоника" (когда он появится). Как хамелеон получает свой цвет из окружающей среды, так и Хамелеоника будет действовать по желанию человека, который ее проглотит. Она создаст для него видимость любой болезни, которую он по своим собственным причинам захочет на время перенести. Она не вызовет настоящей болезни, так как в этом случае реалистичность зашла бы дальше, чем нужно, но она будет имитировать ее в течение любого периода времени и с такой точностью, что обманет даже самых умных врачей.

Если вы спросите, кому нужен такой препарат, ответ прост – он нужен всем, кто в какое-либо время захочет от чего-либо избавиться; то есть он нужен всему цивилизованному миру. В мире не существует оправдания, которое было бы так убедительно, как оправдание в виде болезни, обоснованное должным образом. Стоит только подтвердить подлинность своей причины, и вы можете делать со своими делами все, что вам заблагорассудится, и никто не будет на вас сердиться, напротив, все будут с большим сочувствием относиться к бедному больному.

Это благо, которое Хамелеоника принесет миру, с нетерпением ожидающему ее появления, она подкрепит наши оправдания и придаст нам больше мужества, чтобы оправдываться. Ее давно хотели получить, и можно не сомневаться, что скоро мы ее получим. Природа может немного отставать от цивилизации, но все же она идет следом, и рано или поздно она предоставит требуемый предмет.

Однажды мы прочитаем в газетах, что охотник за орхидеями, занимаясь своим обычным делом в тропиках или где-то там, наткнулся на неизвестное до сих пор науке растение из рода пальм и сообщает, что оно обладает очень любопытными медицинскими свойствами. Об этом будет прочитан доклад в Медицинской ассоциации, и в научных журналах появятся интересные заметки о нем. Затем наступит обычный испытательный срок, пока будут проводиться эксперименты, и, наконец, лекарство поступит в продажу, и, хотя поначалу оно будет стоить дорого, сразу же будет пользоваться большим спросом.

Спрос на него легко понять. Как много случаев, в которых бесценным окажется флакончик "Таблеток Хамелеоники"!

Например, спустившись однажды утром к завтраку, вы обнаруживаете, что приходил джентльмен из полиции и оставил для вас уведомление на желтой бумаге, в котором говорится, что ваша страна требует, чтобы вы присутствовали в жюри присяжных. Официальная повестка в суд присяжных требует от вас немалых ухищрений. Если вы иностранец, или вам больше шестидесяти, или у вас есть справка от врача, или вы случайно умерли в то время, я полагаю, что вы освобождены от ответственности. В противном случае вы должны сидеть в жюри присяжных в течение недели или больше, и получать небольшую плату, из которой помощник судьи ожидает, что вы отдадите ему большую часть, потому что он ничего не сделал для вас, и, поскольку он также получает зарплату за то, что ничего не делает, естественно, имеет право на благотворительную помощь.

Вас раздражает, что вас втягивают в ссоры, которые вас не касаются. Если совершенно незнакомый вам человек был сбит грузовиком в спину на железнодорожном товарном вокзале, где ему в тот момент не было нужды находиться, грузовик был пущен в ход третьим лицом, которое могло быть виновно в небрежности, а могло и не быть, то кажется довольно тяжелым, что вы, в компании с одиннадцатью людьми, должны быть втянуты в дискуссию, изучать сложные планы железнодорожных подъездных путей, и к вам, как к представителю интеллигентных джентльменов, обращается адвокат, который, очевидно, не имеет в виду то, что говорит. Но вы должны пройти через это; система присяжных – это национальный бастион, и хотя в данный момент вы можете чувствовать, что могли бы обойтись меньшим бастионом, ваш единственный выход – смириться и покориться.

Будет большая перемена, когда природа, наконец, решится и подарит нам Хамелеонику. Тогда, когда джентльмен-полицейский оставит вам документ, он не будет вас страшить. В день, когда вы должны явиться в суд, вы возьмете таблетку хамелеончика и пошлете за своим врачом. Он обнаружит у вас все симптомы брюшного тифа, осложненного болезнью коленного сустава горничной, и выдаст вам соответствующую справку, освобождающую вас от участия в суде присяжных. Как только врач уйдет, симптомы исчезнут, повинуясь вашему желанию, и вы вернетесь к своим обычным делам. Возможно, из-за повсеместного использования хамелеоника количество специальных присяжных будет несколько ограничено, но это будет способствовать ослаблению духа сутяжничества, которого в наше время слишком много.

Вот еще одна иллюстрация. Вы играете в вист; ваш партнер – ваш дядя, который играет в хорошую строгую игру, имеет вспыльчивый характер и длинный кошелек, и всегда считал вас своим любимым племянником. Вдруг, как раз в момент розыгрыша, вы обнаруживаете, что проиграли. Хамелеоника спасла бы вас. Вы незаметно достаете из жилетного кармана таблетку и торопливо проглатываете её. Затем вам нужно будет только выбрать симптомы, достаточно серьезные, чтобы положить конец игре – бурный и пенистый припадок, в ходе которого карточный стол будет опрокинут, подойдет как нельзя лучше.

В настоящее время мы зависим от наших собственных усилий в области психиатрии, а это, в лучшем случае, очень рискованная деятельность. Вам нужно знать наизусть всю книгу симптомов; в наше время так много людей, которые посещали лекции по первой помощи и точно знают, как должен выглядеть обморок. На самом деле, вся система обмороков настолько дискредитирована плохо подготовленными любительскими выступлениями, что необычайно полезное искусство находится под угрозой полного исчезновения. В самом начале века с обмороками, пожалуй, немного переборщили.

Даже когда мы получим нашу "Хамелеонику", мы должны будем остерегаться чрезмерного увлечения какой-либо одной болезнью. Во время последних летних каникул у меня гостил мой племянник Августин, и каждое воскресенье он сопровождал меня в церковь. В первое воскресенье во время чтения ектеньи его охватила слабость, и он вышел. Во второе воскресенье сильная головная боль заставила его покинуть церковь сразу после начала первого часа; в третье воскресенье он вышел из церкви с кровотечением из носа во время песнопения перед проповедью. Конечно, это было немного грубовато, и было бы более убедительно, если бы его аппетит когда-нибудь был нарушен во время воскресного обеда, но в этом было нежелание художника переборщить с оправданием. Сейчас мы обучаем его для Бюро погоды. Конечно, продажа "Хамелеоники" мальчикам или девочкам была бы категорически запрещена – она могла бы воспитать их лживыми.

Я приветствую Хамелеонику. Во многих случаях в обществе я чувствовал потребность в каком-нибудь внезапном и безобидном недомогании и нашел бы этот препарат очень полезным. Но, в то же время, я не буду пытаться скрыть, что, даже если препарат используется с максимальной осторожностью и только тогда, когда это оправдано случаем, и никогда не используется детьми, он все равно может вызвать общее чувство недоверия и подозрения.

Например, наступает национальный кризис; по политическому поводу от министра ждут какого-то официального заявления. В последний момент он отлучается и присылает записку, в которой сообщает, что болен корью. Даже если болезнь абсолютно подлинная, двухцентовые оппозиционные газеты будут намекать на хамелеонику, а желтые журналы не побрезгуют использовать это слово. На светских раутах также вполне возможно, что хозяйка рискнет предположить, что свинка, из-за которой вы не смогли присутствовать на свадьбе ее третьей дочери (которой вы не сделали подарок), была приобретена у аптекаря в ампуле, цена которой – один цент.

Но мы должны принимать грубое за мягкое, и преимущества, которые мы получим от использования Хамелеоники, с лихвой перевесят это чувство недоверия. В конце концов, оно никогда не может быть больше, чем просто чувством, при небольшой осторожности всегда можно сделать доказательство невозможным. Нельзя было бы покупать таблетки открыто. Их отправляли бы по почте на вымышленное имя по заранее известному адресу, а после покупки их всегда держали бы под замком. Вам нужно будет только придерживаться своей версии, чтобы получить выгоду от сомнений.

Вернемся на минуту к нашему министру и предположим, что эта корь была лишь пустым и хамелеонским притворством. Если бы он выступил, избежав столь важной темы, или воздержался от выступления под любым другим предлогом, кроме здоровья, вполне возможно, что это могло бы означать войну; из двух зол надо выбирать меньшее. К тому же, если бы оппозиционные газеты не вели себя гадко в отношении хамелеоники, они бы вели себя гадко в отношении чего-нибудь другого. Они должны выполнять свой долг.

Я также должен признать, что возможно неправильное использование препарата. Но то же самое можно сказать о любом препарате из фармакопеи, или об электричестве, или о взрывчатых веществах. Мы не отказываемся от использования динамита, скажем, в горных работах, только потому, что парень, который возится с ним, может решить проблему, как оказаться в нескольких разных местах в одно и то же время. Что мы делаем, так это отбираем динамит у этого мальчика, тем самым предотвращая общее переустройство района.

Точно такой же ход мы должны предпринять и в отношении хамелеоники. Продажа его лицам моложе восемнадцати лет должна быть запрещена законом, а любое правонарушение в этой области будет сурово наказываться. Не следует допускать, чтобы таблетки попадали в руки молодежи, бесполезно скрывать этот факт, но "Хамелеоника" сделает их лживыми. Они будут уклоняться от уроков и избегать телесных наказаний, которые так необходимы для них, ловко придумывая себе ранний уход из школы.

Мы хотим, чтобы наши дети росли бесстрашно правдивыми и абсолютно честными. Не только продажа должна быть запрещена, но даже название хамелеоники никогда не должно упоминаться в их присутствии. Если все знания о чудесных свойствах этого препарата будут скрыты от них, у них не возникнет соблазна попытаться достать его, подкупив какого-нибудь бедняка, чтобы он приобрел его для них. Ничто не вызывает у меня большей неприязни, чем лживые дети. Вероятно, в данный момент в одном только Нью-Йорке насчитывается не менее четверти миллиона людей, которые даже сейчас, когда вы читаете эти слова, пытаются от чего-то избавиться; семьдесят пять процентов из них потерпят неудачу из-за отсутствия хорошей надежной болезни. Многие из них (и не из богатых людей) готовы заплатить золотом за пузырек "Таблетки Хамелеоника". И все же природа выжидает!

Тройной рентгеновский луч

Помимо неточных знаний прикладной механики, полученных при изучении различных моделей искусственных ног, я и не подозревал, что мой одноногий друг Дамструтер отличается научными познаниями. Даже после прочтения этой статьи я немного сомневаюсь в них. На самом деле я бы предпочел, чтобы его теория о Тройных рентгеновских лучах была передана эксперту. К сожалению, в то время, когда это меня осенило, данный выпуск только готовился к печати, и научный эксперт, которого обычно держат в офисе, уже ушел на обед. Возможно, я должен был подумать об этом раньше; редактор сказал нечто подобное, хотя и в более резкой форме. Однако, как бы то ни было, сейчас это уже не исправить. Поэтому я должен, в соответствии с требованиями закона, указать, что, хотя руководство принимает все меры к тому, чтобы поставлять продукцию исключительно лучшего качества, не дается никакой фактической гарантии относительно точного количества, если таковое имеется, чистой науки в этой статье, и что любой, кто ее читает, "ipso facto"[3] считается отказавшимся от своих притязаний на научность установленной силы или чего-либо еще.

Природа ничего не дает, пока этого не захотят. Я слышал, как люди говорили, что они удивляются, почему рентгеновские лучи не были открыты раньше. Ответ прост: потому что рентгеновские лучи не были открыты. Те же эксперименты, которые открыли их нам, за несколько лет до этого не дали бы никаких результатов. Когда природа полностью готова, она идет дальше; когда она идет дальше, мы льстим себе, что сделали открытие. Но ни одно открытие никогда не может быть сделано за год до его осуществления. Поразмыслите над этим, и вы увидите, что это так.

Точно так же варвар никогда не смог бы открыть обычную фотографию. Тогда ее еще не было. Дни кремневого топора не были днями "Кодака". Даже если бы у варвара были все наши знания и все наши аппараты, он никогда не получил бы фотографии. Фотография, как мы ее сейчас понимаем, была вкладом природы в необходимость еженедельных газет и других проявлений цивилизации. Рентгеновские лучи были комплиментом природы нашему возросшему мастерству в области хирургии.

Улучшенные анестетики, асептические условия и наш общий прогресс в знаниях и умениях, наконец, убедили природу в том, что она может позволить нам иметь некоторые средства для обнаружения местонахождения перочинного ножа у мальчика, который случайно его проглотил. Совершенно очевидно, что рентгеновские лучи были бы обнаружены раньше, если бы они существовали раньше. Этой работой были заняты фотографы и электрики, все они были заняты, как пчелы, делая все возможное, чтобы найти новые хитрости. Но пока Природа не убедилась, что они нужны, не было никаких рентгеновских лучей, которые можно было бы обнаружить.

Одним из следующих подарков Природы миру станут тройные рентгеновские лучи. Мне кажется, что они должны появиться именно сейчас. Я могу ошибаться, но думаю, что какому-нибудь ученому стоит просто заглянуть и посмотреть, не появились ли они. В любом случае, их можно ожидать в ближайшее время. Тот же самый эксперимент, который не смог обнаружить их на этой неделе, может оказаться вполне успешным на следующей. Нельзя обнаружить то, чего еще нет. Достаточно подумать об этом, чтобы понять, что в этом есть смысл.

Что такое тройные рентгеновские лучи? Что они делают? Как следует из названия, тройные рентгеновские лучи намного сильнее обычных рентгеновских лучей. Они вообще являются более совершенной вещью. С помощью рентгеновских лучей можно обнаружить кости в руке или монетку в мешочке для пожертвований. С помощью тройных рентгеновских лучей вы сможете определить мысли в голове. Разве это не кажется целесообразным?

Я, конечно, не могу дать точный и подробный обзор того, как это будет сделано, но я думаю, что могу обозначить общие линии. Я обнаружил, что большинство научных экспериментов происходят по одной и той же или похожей схеме. Вы почти всегда начинаете с цилиндра. Лучшая наука, как мне кажется, особенно неравнодушна к цилиндру. Она поощряет выведение различных видов цилиндров, и если вам удается вывести особенно хороший цилиндр, вам разрешается назвать его своим именем. Если в мире существует хоть какая-то справедливость, цилиндр, используемый для производства тройных рентгеновских лучей, будет известен как цилиндр Дамструтера. Боюсь, что он будет очень дорогим.

Вам также понадобятся батарея и экран. Вы должны иметь батарею, чтобы избежать неприятных переживаний, в наше время электрики ожидают, что они будут присутствовать при каждом открытии, и им будет обидно, если их оставят без внимания. Экран поначалу будет очень простым, но в дальнейшем будут сделаны большие усовершенствования, и в конце концов он станет чудом изобретательности. Не стоит ожидать, что в своем последнем варианте он будет известен как "Улучшенный экран Дамструтера". Возможно, я не доживу до его создания, но, во всяком случае, я его предсказал.

Человека, чьи мысли должны быть прочитаны посредством тройных рентгеновских лучей, попросят занять удобное кресло и принять естественную и непринужденную позу. По одну сторону от него будут находиться цилиндр Дамструтера и батарея, они будут соединены несколькими изящными гирляндами проводов, обтянутых зеленым шелком, а завершит картину декора кусок трубки из индийской резины, заканчивающийся лампочкой. Вы, наверное, заметили, что во всех самых сложных изобретениях используются трубки из индийской резины. По другую сторону от субъекта находится чувствительный экран, на который записываются его мысли.

Оператор нажимает на кнопку, и в течение сотой доли секунды тройные рентгеновские лучи проходят через голову испытуемого и выводят запись его мыслей на экран. В первые дни использования тройных рентгеновских лучей запись, вероятно, будет выглядеть как нечто среднее между диаграммой шахматной задачи и планом Парижской выставки, увиденным сквозь туман. Но когда мы получим улучшенный экран Дамструтера, разница будет огромной, и запись будет выглядеть правильным и разборчивым шрифтом.

Было много великих изобретений, которые поначалу получили лишь скромный отклик у публики. Например, когда природа, понимая особые потребности высокоразвитой цивилизации, впервые подарила нам рентгеновские лучи, возникло всеобщее чувство нервозности. Мы боялись, что без нашего ведома или согласия могут быть сделаны снимки наших позвоночников и что частная жизнь наших внутренностей может быть нарушена взглядами любопытных и дерзких. Этот страх прошел, когда мы узнали, что рентгеновский аппарат – сложный и несколько громоздкий, и что у нас нет шансов быть застигнутыми им врасплох.

Подобное чувство нервозности, но гораздо более сильное, может возникнуть при использовании лучевых аппаратов тройного рентгеновского излучения. И конечно, если бы можно было получить скрытую и точную запись мыслей человека, как иногда получают скрытый снимок, возникли бы серьезные проблемы. Фактически, либо обществу пришел бы конец, либо владение аппаратом "Тройного рентгеновского луча" стало бы уголовным преступлением.

Как можно согласиться на то, чтобы тебя представили счастливой семье, и с таким лицом говорить обычные приятные вещи, когда твой собеседник может узнать потом, при проявке пленки, что на самом деле ты считаешь всех детей уродливыми, но не такими уродливыми, как их мать, и что самого хозяина ты с самого начала считал буяном? Дальше ничего не смогло бы продолжаться. Торговля стала бы невозможной, старые устоявшиеся дружеские отношения были бы разрушены, семьи распались бы.

Человек никогда не сможет с чувством уверенности продать лошадь своему лучшему другу, или присутствовать в качестве единственного наследника на похоронах дальнего и очень богатого родственника, или стать зрителем любительского театрального представления в рамках благотворительности. Все удобства и приятности жизни исчезнут. Чистая правда прекрасна в теории; она полезна в суде; о ней много говорят в стихах, но чистая правда в обществе разрушила бы само общество. В цивилизованной стране от человека ждут не больше, чем от голого человека обнажения своих убеждений.

Впрочем, для нервозности нет никаких оснований. Я в общих чертах описал аппарат излучения тройных рентгеновских лучей, и ясно, что его нельзя использовать тайно. Вы не можете держать цилиндр, экран, батарею и некоторые другие предметы в рукаве или в жилетном кармане. Короче говоря, тройные рентгеновские лучи будут неспособны к злонамеренным действиям. Но мало ответить на возражения, нужно показать положительные достоинства идеи, и в случае с тройными рентгеновскими лучами это несложно.

Как надежный детектор преступлений, он принесет обществу огромную пользу. Как редко мы задумываемся о том, чего стоит преступник. Я имею в виду не то, что он берет, люди, занимающиеся страхованием от краж со взломом, выяснили это за нас, а то, во сколько нам обходится обнаружение и доказательство его вины.

Сколько мы тратим на адвокатов, на чиновников, на судей? Тройные рентгеновские лучи снимут тяжелое бремя с наших плеч. Мы больше не должны слышать о длительных задержках, связанных с законом. Шестнадцатидневный суд стал бы забытым абсурдом. Нас больше не смогут ввести в заблуждение косвенные улики. Виновные больше не смогут скрыться благодаря хитрости своих адвокатов. Все решало бы одно короткое испытание. Каким бы сложным ни было дело, тройные рентгеновские лучи решат его за пять минут.

Можно возразить, что в этом случае большое количество людей, некоторые из них заслуженно, будут лишены средств к существованию. Я имею в виду, конечно, представителей юридической профессии.

В этом возражении гораздо меньше смысла, чем можно предположить на первый взгляд. С одной стороны, значительная часть юридической работы все равно останется. Мне также вспоминается, что сказал судья одному мошенническому, но весьма изобретательному джентльмену, прежде чем назначить ему срок, соответствующий закону. "Человек с вашими способностями, – сказал судья, – мог бы, если бы захотел, легко зарабатывать на жизнь честным путем".

То же самое, я имею в виду, что это похоже, произойдет с барристерами[4].

Кроме того, мы не можем допустить, чтобы интересы одного класса перевешивали интересы человечества в целом. Тройные рентгеновские лучи, и в этом нет никакой ошибки, станут величайшим средством предотвращения преступлений, которое известно миру. Точное обнаружение с законным продолжением сделает больше, чем что-либо другое, чтобы заставить мистера Сайкса осознать греховность греха.

Арестованный по подозрению, он был бы помещен между чувствительным экраном и цилиндром Дамструтера, и хитроумные констебли обсуждали бы преступление в его присутствии. Их разговоры запустили бы в его голове цепочку мыслей; ему было бы бесполезно говорить, что он не будет думать о преступлении; он не мог не думать о нем. Эти мысли будут записаны на экране с помощью тройных рентгеновских лучей, и процесс завершится вынесением обвинительного приговора. Видите ли, в записи были бы указаны настоящие мысли мистера Сайкса, а не те, которые он хотел бы, чтобы мы думали, что он думал.

И не будет никакой возможности осудить невиновного человека. Возьмем воображаемый случай Джонса и Джексона. Однажды поздно вечером на задворках улицы Бауэри полицейский находит тело Джексона. Рядом с ним стоит несчастный Джонс с ножом в руке. Как только Джонс увидел полицейского, он бросился бежать изо всех сил. Полицейский пускается в погоню и после продолжительной борьбы ловит его.

Медицинские свидетельства показывают, что рана, от которой умер Джексон, была нанесена каким-то подобным оружием, как нож, найденный у Джонса. Человек, который продал Джонсу нож в тот день, дает показания, что Джонс сказал, что хочет его купить, чтобы убить им человека, но что он не придал значения этому замечанию в то время, думая, что оно было сказано в шутку. Также показано, что между двумя мужчинами произошла ссора, и что Джонс угрожал Джексону расправой.

Джонс, защищаясь, утверждает, что угрозы в адрес Джексона он произнес в порыве гнева, но без серьезных намерений, что нож был куплен им для резки табака, и продавец был прав в своем первоначальном выводе, что он говорил в шутку, что нож был украден у него в публичном читальном зале, что впоследствии он нашел его на тротуаре рядом с телом Джексона и подобрал, и, наконец, что, увидев приближающегося констебля и осознав, насколько явные улики были против него, он потерял голову и попытался убежать. При плохом адвокате, здравомыслящих присяжных и вечно спящем судье вероятность того, что Джонсу когда-нибудь понадобится новая пара ботинок, кажется ничтожной, но с тройными рентгеновскими лучами, если его история окажется правдивой, его невиновность будет установлена сразу же.

И как полезны были бы эти лучи в обучении детей. Ни один мальчик не осмелился бы сказать неправду, если бы перед ним маячила вероятность проверки тройными рентгеновскими лучами. Он не только рано усвоит, что лгать безнравственно, но и что это бесполезно.

В действительности, некоторым из нас требуется целая жизнь, чтобы усвоить этот урок, и даже тогда мы не можем быть уверены, что действительно усвоили его.

1900 год

На повороте монеты

Кливленд Моффетт

По коридору, осторожно ступая, шли четыре санитара, придерживая носилки на двух больших колесах, которые бесшумно катились. Операция была закончена. На носилках лежала молодая женщина без сознания. Ее лицо было красивым, белым, как простыни, а голова была замотана бинтами. Она слабо дышала разомкнутыми губами.

Из операционной вышел хирург, закончивший свою работу, и с ним его ассистенты, молодые люди в блузах и черных шапочках, большинство из которых носили остроконечные бороды. От них исходил запах карболовой кислоты.

– Бедная девушка, – сказал один из них, глядя, как носилки поворачивают в одну из палат. – Интересно, заговорит ли она перед смертью?

– Для ее убийцы будет лучше, если она не заговорит, – сказал другой.

Затем они разошлись по своим делам. Последним пришел Огюст Кейсо, как всегда, спеша и не успевая. Он поздно встал, поздно добрался до больницы и не позавтракал. Среди всех студентов-медиков госпиталя Ларибуазьер не было никого более популярного, чем Кейсо, но ночные удовольствия Парижа часто заставляли его пренебрегать своими дневными обязанностями. В данном случае он не знал, кто была эта молодая женщина, которую он только что видел под скальпелем, и не представлял, как ее череп был раздроблен с такими страшными повреждениями. Он знал только, что она обладает удивительной красотой и обречена на смерть.

Он уже спешил в соседнее кафе, когда незнакомец, ожидавший у двери, коснулся его руки. Глаза мужчины были полны нетерпения, он говорил с плохо скрываемым волнением и казался человеком, который провел много часов без сна.

– Скажите мне, – сказал он, – она заговорила?

Кейсо покачал головой, подозрительно глядя на мужчину,

– Она будет жить?

– Бог знает, доктор вынул шестнадцать осколков кости из ее головы.

– Святая Матерь, шестнадцать осколков кости!

Кейсо шел по направлению к кафе, и мужчина последовал за ним. Его жажда информации выдавала интерес к этому делу, что говорило о каких-то особых навыках, и Кейсо стало любопытно.

– Вы хотите выпить? – спросил он, когда они заняли места за столиком.

Незнакомец заказал абсент и быстро осушил свой бокал.

– Я должен задать еще один вопрос, мой друг, – сказал он. – Скажите, где были раны на голове девушки – на затылке?

– Да, – подтвердил Кейсо, который заказал себе завтрак.

– А спереди, на лбу и на лице, их не было?

Кейсо покачал головой.

– Не было.

– Как странно, – пробормотал мужчина. – Она стояла лицом к нему, когда…

– К кому лицом? – резко спросил Кейсо, и этот вопрос, казалось, привел мужчину в чувство.

– Простите меня, я забыл, что вы не в курсе. Я так много пережил за последние двенадцать часов, что оцепенел. Вы верите в оккультные вещи, галлюцинации и так далее?

Кейсо был только на втором курсе, а лекции по галлюцинациям начинались лишь на третьем, поэтому он отвечал осторожно.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал он с таким видом, будто хранил знания в памяти. Он спрашивал глазами, и впервые показалось, что он сочувствует. Мужчина заказал еще один абсент.

– Я расскажу вам об этом, – сказал он. – Я сойду с ума, если не расскажу кому-нибудь. Прежде всего, позвольте заверить вас, что обычно я самый спокойный человек в Париже, я никогда не сержусь, никогда не волнуюсь, но прошлой ночью…

Он сделал паузу, и по его телу пробежала дрожь.

– Но прошлой ночью, – ободряюще повторил Кейсо.

– Было около девяти часов, и я шел по улице Фонтен, сняв шляпу, потому что ночь была жаркой, и насвистывая, потому что дела шли хорошо. Видите ли, я бакалейщик на улице Четырех ветров. Когда я дошел до угла улицы Бреда, где я живу, я остановился в маленькой кондитерской, чтобы купить немного сладостей для моей жены. Затем я поспешил наверх, преодолевая по две ступеньки за раз, так как мне не терпелось ее увидеть. Наша квартира находится на пятом этаже, выходит на улицу Фонтен, вдоль окон идет балкон, где моя жена держит цветы. Там приятно сидеть летними вечерами, и я ожидал найти ее там.

– Представьте себе мое удивление, когда, открыв дверь, я обнаружил, что в квартире совсем темно, если не считать света маленького ночника из спальни в конце коридора. И вместо того, чтобы увидеть мою жену, бегущую ко мне навстречу, улыбающуюся, я обнаружил абсолютную мертвую тишину, неподвижность и темноту. В тот момент, когда я стоял с приоткрытой дверью и держал руку на ручке, на меня нахлынуло чувство страха, которого я никогда раньше не знал. Мне показалось, что в воздухе таится какая-то большая опасность, что рядом со мной находится какое-то злое существо. Это чувство было настолько сильным, что, поддавшись первому порыву, я вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

– Однако через мгновение разум возобладал, и, стыдясь своей слабости, я снова открыл дверь, резко закрыл ее за собой и запер на двойной замок. Затем, повесив шляпу на крючок с одной стороны, я пошел по коридору. До спальни оставалось метров двадцать, и, уверяю вас, я никогда в жизни не испытывал таких мучений, какие испытал, делая эти несколько шагов. Сначала меня сдерживал страх за себя, но потом его вытеснил ужасный до тошноты страх за мою жену. Я понял, что именно ей грозит или уже угрожала опасность, ибо во мне росло убеждение, что я пришел слишком поздно. Когда я прошел половину коридора, я вцепился одной рукой в стену, а другую прижал к лбу, который пульсировал от страшных фантазий. Говорят, что утопающие видят странные вещи, когда наступает смерть, но ни один утопающий, я уверен, никогда не видел более отчетливого видения, чем то, что я увидел там о моей бедной жене.

К этому моменту Кейсо внимательно слушал.

– Она прекрасная женщина, прошу вас поверить, и я видел ее так же ясно, как вижу вас сейчас, распростертой на кровати, ее лицо было так же прекрасно, как всегда, в копне темных волос, только очень бледное. Но на ее затылке были раны, ужасные раны, от которых подушка окрасилась в пунцовый цвет.

– Но это было только видение? – спросил Кейсо.

– Да, видение. Дай Бог, чтобы у вас никогда такого не было. Я не мог пошевелиться, боялся заговорить. Казалось, я прикован к полу.

– Наконец моя воля победила, и я, пошатываясь, вошел в спальню. С каким-то жутким интересом я смотрел на кровать, вокруг которой были задернуты красные шторы. Сбоку от меня, на маленьком столике, горел ночник. Все в комнате выглядело как обычно, не было никаких признаков того, что пришла беда, но я не могу передать, с каким чувством я шагнул вперед и раздвинул занавески. Моя жена лежала там, очевидно, спящая, ее прекрасное лицо было повернуто ко мне, а подушка под ее головой была такой же белой, как и рука, которая ее сжимала. Со вздохом облегчения я опустился в кресло. В этот момент я был поражен, услышав за занавесками задыхающийся всхлип, а затем взрыв истерического плача. Поспешив к кровати, я просил жену успокоиться, уверяя ее, что я рядом, чтобы защитить ее.

– Наконец моя жена достаточно пришла в себя, чтобы объяснить свой испуг, насколько она была в состоянии это сделать. Она ужинала одна около шести часов, а около семи дала Амандине, нашей служанке, разрешение уйти на вечер. Затем она немного прибралась в квартире, а около половины седьмого устроилась почитать в комнате, где у нас библиотека. Окна этой комнаты выходят на улицу Бреда. Перед этой комнатой есть небольшой балкон, который заканчивается железной перегородкой, отделяющей его от балкона соседнего дома – №4. Любому человеку не составит труда перелезть через эту перегородку и перешагнуть с одного балкона на другой.

– Пока моя жена читала, она, должно быть, задремала, потому что вскоре, хотя она была повернута спиной к окну, ей показалось, что она увидела мужчину большого роста, который стоял на балконе снаружи и заглядывал в комнату. У этого человека были кустистые рыжие волосы и глаза бледно-голубого цвета – глаза, которые испугали ее. Вскоре он незаметно удалился, перелез через перегородку и заглянул в окно дома № 4. Снова отступил, как бы колеблясь, мрачно усмехнулся и бесшумно достал из кармана монету, покрутил ее в воздухе и ловко поймал в раскрытую ладонь. Затем, подойдя ближе к окну, чтобы было лучше видно, он кивнул, положил монету обратно в карман и тут же вошел в комнату, где сидела моя жена, легко пройдя через длинные створки распахнутого настежь окна.

– Моя жена, как завороженная, наблюдала за мужчиной, который не обратил на нее никакого внимания, но сразу же направился в спальню, а она в смертельном ужасе последовала за ним. Подойдя к кровати, он заметил, что шторы задернуты, и на мгновение остановился, оглядываясь по сторонам, словно в поисках чего-то. Возле камина лежала тяжелая медная кочерга, которую он поднял и вернулся с ней к кровати. Затаив дыхание, моя жена смотрела, как он откидывает занавески. Там лежала спящая женщина с отрешенным лицом, но моя жена решила, что это она сама. Она увидела, как мужчина поднял кочергу, чтобы нанести удар, на что женщина, лежавшая в кровати, обернулась и посмотрела в его сторону. В этот момент от ужаса у моей жены порвались путы в горле, и она громко закричала.

– Конечно, это была лишь фантазия, сон, если хотите, что-то нереальное, потому что в следующее мгновение она была одна в комнате. Но последствия были очень тягостными. Что бы она ни делала, она не могла выкинуть из головы лицо этого рыжеволосого убийцы с его бледно-голубыми глазами. Ей казалось, что он все еще находится рядом с ней с целью убийства. Напрасно с лампой в руках она обыскивала квартиру, пытаясь убедить себя, что там никого нет; напрасно закрывала и запирала окна, выходящие на балкон. Чувство беспричинного страха все еще преследовало ее, и куда бы она ни повернулась, ей казалось, что враг притаился за ее спиной, ожидая удобного случая, чтобы спрыгнуть или ударить.

– Наконец она легла в постель, надеясь, что сон принесет ей облегчение; но она не могла заснуть, не могла вывести свои мысли из нездорового круговорота, по которому они бежали. Так, встревоженная, беспокойная, с болью в сердце, она ждала моего прихода, и мой приход, увы, принес ей только новые страхи, потому что моя странная задержка у двери, я дважды открывал ее и закрывал, потом долгая пауза и молчание в коридоре, вместо веселого приветствия, которое я обычно делал ей, заставили ее увериться, что это вовсе не я, а какой-то чужак, пришедший причинить ей зло, какой-то ночной злоумышленник, возможно, тот самый человек, чьи глаза и огненные волосы так напугали ее в видении.

– Затем, поняв, что здесь находится ее муж, человек, который ее любит, и что никакой опасности нет, она разразилась истерическими рыданиями, от которых мне с таким трудом удалось ее избавить.

– Вы не даете мне позавтракать, сэр, своей странной историей, – сказал Кейсо. – И кроме того, я не вижу, какая связь между ней и молодой женщиной, которую только что прооперировали.

– Позвольте мне закончить, – сказал мужчина, – позвольте мне закончить. Всю ночь мы почти не спали, потому что наши страхи продолжали существовать, несмотря на то, что мы знали, что ничего страшного не произошло. Я усугубил ситуацию тем, что по глупости рассказал жене об испуге, который испытал, войдя в квартиру, и о своем видении убитой женщины. Вы, конечно, помните, что раны были на затылке, и вы сказали мне, что именно там они и были на самом деле.

– Именно там они были у женщины в больнице, но ведь она не ваша жена?

– Нет, слава небесам, но вы знаете, кто она?

– Нет, – сказал Кейсо. – Я пришел слишком поздно, чтобы узнать какие-либо подробности.

– Это Мари Ганьоль, которая занимала квартиру, примыкающую к нашей, в доме № 4 по улице Бреда.

– Боже мой! – воскликнул Кейсо.

В этот момент из больницы пришел один из студентов.

– Она мертва, – сказал он. – Она так и не заговорила. Но они собираются провести над ней важный эксперимент. Доктор Россо считает, что она закрыла глаза от испуга в тот самый момент, когда увидела убийцу, и с тех пор никогда их не открывала. Он собирается испытать свой новый аппарат для получения последнего изображения, записанного на сетчатке. Если ему это удастся, это будет новый успех для госпиталя и для науки.

– Господа, – внушительно произнес незнакомец, – если эксперимент доктора удастся, я от души верю, что это будет также триумф справедливости.

После обеда доктор Россо провел эксперимент, который увенчался большим успехом, это была одна из первых демонстраций возможностей цветной фотографии. На чувствительной пленке глаз мертвой женщины было зафиксировано четкое изображение мужчины необычной комплекции, который сжимал в руках поднятую кочергу. Волосы мужчины были рыжими, а глаза – бледно-голубыми.

Два месяца спустя этот человек умер под гильотиной на площади Рокетт. Он был арестован, осужден и приговорен на основании единственного доказательства – пары безжизненных глазных яблок, подкрепленных показаниями женщины, которая никогда не видела его, кроме как в видении. Накануне казни он сделал полное признание. Он заявил, что убийство было случайным преступлением, продиктованным только лишь алчностью. На балкон, расположенный перед домами с номерами 2 и 4 по улице Бреда, он попал по веревке, свисавшей с крыши. Он заявил, что в течение примерно пяти минут, пока он стоял снаружи, он колебался, войти ли в квартиру дома №2 или №4. Решение он принял после того, как бросил монету.

1900 год

Перестановка желудков

Чарльз Миксер

Мой дорогой Эллиот!

С тех пор, как ты уехал куда-то со своей прекрасной невестой, около двух лет назад, наша переписка носила характер то озноба, то лихорадки, я обеспечивал озноб, а ты – лихорадку, причем с перерывами.

В течение последнего года я стал более неразговорчив, чем когда-либо, отчасти из-за стресса в моих чувствах и состоянии, а в остальном из-за желания не омрачать ваше очевидное счастье, ибо в любви вы никогда не были несостоятельны, как хорошо известно вашему другу.

Именно в это же время год назад заклятый враг человеческого комфорта, диспепсия, наложил на меня свою хватку и, да унесет ее чума, продолжает ее сжимать. Я прибегал, конечно, к нашим друзьям докторам, которых у меня было много, и многих из них вы наверняка знаете – слишком многих, без сомнения, и помощь, которую я получал, была нулевой.

Вы часто оказывали мне большую честь, называя меня самым искусно исполненным гурманом, которого вы когда-либо видели. Я никогда не спорил с вашим представлением обо мне, а после вашего отъезда даже подумал, что вы не совсем правы. Вы знали меня довольно приветливым, добродушным парнем, с бочонком юмора, который всегда был наготове для моих друзей, но, увы, через некоторое время бочонок иссяк, и на его месте появилась рюмка полыни. Я подумал, как долго мне будет позволено оставаться здесь, или, если следовать более близкой мне направленности мысли, как долго я буду вынужден это делать. Уверяю вас, я не хотел бросать свое увлечение гурманством, хотя, казалось бы, ничего не поделаешь.

Так вот, однажды вечером я сидел, грея голени перед камином, и мечтал о том, что могло бы случиться, если бы я женился на Этель, как вы советовали. Я мог бы стать, возможно, счастливым отцом для своих детей. Но этого не случилось, вместо этого я стал отцом мысли, идеи, откровения или чего угодно. Пока я размышлял, моя великая идея росла и росла в моей голове. Поскольку вы посвятили себя благородной профессии врача, я сразу же сделал вас крестным отцом этого творения моего мозга, и теперь вам, без сомнения, будет интересно узнать о его результатах, если вы еще не слышали о них. Моя идея была не что иное, как пересадка или обмен желудков, в котором я видел надежду на новое и здоровое существование для прежнего гурмана. Для осуществления моей идеи мне понадобилась помощь одного нашего знакомого, выдающегося хирурга. доктора Диксона, и еще одного человека, которого никто не знал. На следующее утро я обнаружил, что верю в этот план гораздо больше, чем накануне вечером, и это меня решило. Вы хорошо знаете о чудесных операциях доктора, и я знал, что он именно тот человек, который нужен для этой операции, если таковая вообще возможна. Я нашел его и с большой уверенностью изложил свой план. Не успел я закончить, как он вскочил на ноги и воскликнул:

– Боже мой! Я верю, что это возможно, но как вы можете найти другого человека?

Я признал, что это может оказаться затруднительно, но я подумал, что знаю подходящего субъекта.

– Увидьтесь с ним, – сказал он, – увидьтесь с ним, и если он согласится, то я это сделаю.

Вы знаете, что до того, как я отошел от дел, и мне осталось достаточно для нескольких жизней, я был президентом пароходной компании "Айленл Саунд". Среди грузчиков я знал одного Джерри Келли, крепкого, сильного, розовощекого парня, примерно моего роста и комплекции, образец здоровья и обладателя прекрасной жены и большой дружной семьи с детьми. Я знал его хорошо, так как часто давал ему поденную работу, когда судов не было. На следующий вечер я послал за ним, "так как у меня было для него дело". Я провел его в столовую, где на столе стояла отличная говядина, холодная капуста, бутылка виски и несколько других блюд. Думаю, он увидел их раньше, чем я.

– Ты ужинал, Джерри?

– Я полагаю, что да, – сказал он.

– Ты полагаешь, что да? Что ж, тогда давай ты оприходуешь все это, а потом заявишь, что ты уверен в этом.

– С большим удовольствием, сэр.

То, как он закончил эту говядину, сделало бы ему честь и я, глядя на него, зеленея от зависти, сказал:

– У тебя большой аппетит, Джерри?

– Такой большой, сэр, что я еще не видел его конца.

– И так всегда, Джерри?

– Я еще ни разу не терял его из виду, – пробормотал он с ртом, полным говядины.

– Еще один вопрос, Джерри. Бывает ли у тебя чувство дискомфорта после еды?

– Да, сэр, бывает, потому что мне нравятся большие порции, а в некоторые дни я получаю маленькие, именно после них у меня возникает то самое чувство дискомфорта, что не хватает еды.

– Я считаю, что ты здоров, Джерри, и желудком, и умом. Не жалейте грога, потому что у меня для тебя есть крупная работенка, и ты не прогадаешь.

– Что за работа, сэр? – спросил он.

– Понимаешь, Джерри, у тебя крепкий желудок, а у меня нет. У меня много денег, а у тебя нет. Я предлагаю обмен.

– О, не надо меня обманывать, сэр, – сказал он.

Тогда я рассказал ему о чудесных вещах, которые сделал доктор Диксон, и о том, как, по моему мнению, это можно осуществить, причем без ущерба для обоих. Вы поверите? Он, казалось, согласился с моей идеей.

– Это рискованная работа, если говорить в целом, и сколько она стоит, сэр?

– Двадцать пять тысяч, – сказал я.

– Ну и ну, – сказал он, – а как же Нора и дети, если…

– Джерри, – сказал я, – дело вот в чем, прежде чем мы начнем с доктором, я составляю завещание, в котором оставляю тебе двадцать пять тысяч долларов, на случай, если я умру; если я буду жив, я выплачу их тебе, если же ты умрешь, я выплачу их Норе, понимаешь?

– Понимаю, сэр, и ради Норы и детей, и ради вашей веры в вашего большого доктора, бегорра[5], я попытаюсь это сделать, так я и сделаю, – и с этим мы пожали друг другу руки и, выпив за успех, разошлись.

Доктор, услышав все это, был готов и исполнил свою роль в Парковой больнице в присутствии избранных представителей профессии. Что касается результата – что ж, я пишу вам это и скоро вернусь к своей роли гурмана.

Джерри тоже в полном порядке, хотя он говорит, что у него нет аппетита, бедняга, и весел, как воробей. С его точки зрения, это неудивительно, ведь, послушайте! Сразу после того как он пришел в себя, он отправился к своему другу, еще более крепкому, чем он, и сумел заключить с ним такую же точно сделку за тысячу. Так что, если все пойдет хорошо, у Джерри будет желудок лучше, чем был когда-либо, и двадцать тысяч в банке. Что в конечном итоге станет с моим старым желудком, я сейчас не могу сказать, возможно, я смогу сообщить вам об этом позже.

1900 год

Левитация Джейкоба

Клиффорд Говард

Окинув взглядом рекламные колонки журнала, я обратил внимание на следующее объявление, напечатанное мелким шрифтом и помещенное в неприметном месте:

"Хайрам Джейкоба

Почтовый ящик 975

Аннигилятор неугодных."

Я по природе не очень любопытный человек, но мне показалось, что в этой рекламе есть что-то очень необычное. Возможно, на других читателей оно не произвело такого же эффекта, но на меня оно точно произвело впечатление крайне своеобразное объявления. Я не мог избавиться от этой мысли, и чем больше я думал о нем, тем любопытнее мне становилось.

Но я никогда не трачу время на пустые рассуждения. Моя политика – докопаться до фактов. Я вырезал объявление и вложил его в письмо на имя Хайрама Джейкоба, попросив его предоставить мне полную информацию.

Прождав день, я получил ответ, написанный на пишущей машинке в традиционной деловой форме:

"Дорогой сэр! В ответ на ваше письмо от этого дня я хотел бы сообщить вам, что теперь я готов выполнять заказы на уничтожение человеческих особей. Пьяницы и никчемные старики и старухи – моя специальность. Особое внимание уделяется уничтожению личных врагов, денежных заемщиков, похитителей органов, злобных сплетников, скупых родственников и хронических больных наркоманией. Короче говоря, мой бизнес распространяется на всех людей, которые являются обузой для общества или чье существование мешает жизни, свободе или счастью других людей.

Я – первооткрыватель и единственный обладатель метода уничтожения, который не поддается выявлению. Это мгновенно, чисто, бесшумно и абсолютно точно. Он не оставляет после себя ни малейшей следа. Это аннигиляция, чистая и простая. Это я гарантирую. В случае с родственниками это избавляет от всех хлопот и расходов на похороны. Это очень важный пункт.

Мои условия – 500 долларов за каждый случай, наличными вперед. Скидка в двадцать процентов за двух человек в семье при одновременном заказе. Заказы выполняются в течение трех дней после получения, или деньги возвращаются. Специальные годовые тарифы на уничтожение бродяг.

Мои заказчики ничем не рискуют. Тем, кто опасается возможности разоблачения (хотя я гарантирую, что его не будет), не нужно раскрывать свою личность. Просто напишите имя и адрес того, кого нужно уничтожить, и отправьте вместе с банковским векселем по адресу…

Искренне ваш, Хайрам Джейкоб."

В этом письме была прямота, которая произвела на меня очень сильное впечатление. Очевидно, что человек был искренен, несмотря на то, что он опередил свое время на несколько поколений. Но особенно меня поразило то, что он говорил о своем методе работы. Абсолютная аннигиляция тела всегда считалась физической невозможностью, но здесь был человек, который утверждал, что открыл средство ее достижения и готов применить его на практике на благо человечества.

Как исследователь и искатель истины я счел своим долгом изучить этот вопрос более глубоко. Я потратил много тысяч долларов на научные эксперименты и исследования, и вопрос о пятистах долларах не представлял особых препятствий для того, чтобы убедиться в истинности заявления этого человека о его замечательном открытии. Более серьезным вопросом был выбор того, кто будет аннигилирован.

У меня на примете было довольно много мужчин и женщин, которые вполне отвечали этой цели. Трудность заключалась в том, чтобы сделать выбор. Было несколько человек, чей внезапный уход из жизни, как я знал, вызовет недоумение у их родственников. На самом деле, у меня самого была пожилая и неуравновешенная тетя, смерти которой с нетерпением ждали все члены семьи.

Она была беспомощным инвалидом, совершенно глухой и почти слепой, подверженной назойливым галлюцинациям, что соседи плюются в нее. В светлое время суток она мотала головой и жалобно бормотала, что она не на небесах, где, по ее мнению, ей самое место.

Все говорили? и говорили совершенно искренне, что это будет милосердие, если она умрет. Но всякий раз, когда у нее появлялись тревожные симптомы, предвещавшие скорый конец, спешно вызывали врача, и ее возвращали к жизни с большим вниманием и заботой.

Вероятно, тот же дух, который побуждал нас делать все возможное, чтобы продлить дни ее страданий, теперь удерживал меня от того, чтобы выбрать ее для передачи в руки Джейкоба. Кроме нее у меня было еще два или три родственника, которые по тем или иным причинам были бы более уместны на кладбище, чем в собственном доме, но у меня есть природная щепетильность по отношению к родственникам.

В то же время, избавление от члена семьи преследовало бы чисто личные цели, а это не являлось моей целью в данном вопросе. Я хотел просто провести научное исследование, вне всяких семейных или эгоистических соображений, и поэтому я решил выбрать кого-то, чье уничтожение не только послужит делу науки, но в то же время принесет пользу всему обществу.

По стечению обстоятельств, я выбрал Билла Тизера. Билл Тизер был отъявленным негодяем – крепко пьющим и азартным игроком, осужденным за ряд мелких правонарушений и постоянно подозреваемым в более крупных, обузой для общества, абсолютно никчемным и опасным элементом социума. Если когда-либо существовал человек, негодный для жизни, то это был Билл Тизер, и я почувствовал себя общественным благодетелем, когда сделал заказ на него в "Аннигиляторе неугодных".

Следующие два дня после отправки заказа я проводил время, следуя за Биллом Тизером по городу. Было важно, чтобы я был на месте, когда произойдет уничтожение, и, как следствие, большая часть моего времени была посвящена просиживанию в салунах. Это не лучшим образом сказалось на моей репутации, но я научился жертвовать многим ради науки, и когда прошел слух, что я пристрастился к алкоголю и был замечен в состоянии алкогольного опьянения на аллее Мертвецов, я принял свою участь с кротостью мученика.

Награда за мою бдительность и самопожертвование наконец-то пришла. Это случилось во второй половине третьего дня, и, наверное, не лишним будет добавить, что я никогда не забуду этот день. Это было вскоре после трех часов дня. Я шел по улице в деловой части города, следуя по следам подвыпившего Билла Тизера, который шел в нескольких футах впереди меня. Я как раз собирался двинуться вперед, чтобы убрать его с пути телеги, когда произошла удивительная вещь – Билл Тизер внезапно исчез.

Рука, которую я поднял, чтобы схватить его за плечо, провалилась в пустоту. Всего за мгновение до этого он был прямо передо мной. Я смотрел прямо на него. А теперь он исчез, как будто его и не было.

Эффект его исчезновения был похож на внезапно погасшую струю газа – сейчас вы видите ее, а теперь нет. Он просто исчез из бытия, мгновенно и полностью, без единого следа, без единого намека на то, что с ним стало.

Если бы я был единственным свидетелем этого чуда, я, вероятно, усомнился бы в своих чувствах, но то, что я видел, подтвердил водитель повозки, который был настолько подавлен страхом, что издал серию нечеловеческих криков, которые не только послужили его лошади предлогом для бегства, но и привлекли большую и любопытную толпу.

Улица в этом районе вымощена бельгийской мостовой. Я внимательно осмотрел брусчатку. Она была твердой и прочной. Не было ни колодца, ни канализационного люка, ни какого-либо другого отверстия, в которое могла бы упасть моя жертва.

Я также не смог обнаружить ни малейших признаков человека. Не было ни следов крови, ни одежды, ни каких-либо отпечатков в пыли или на камнях – абсолютно ничего, что могло бы указать на место, где он исчез, или показать, как он ушел из жизни. Его больше не было ни душой, ни телом.

Сомнений быть не могло, я стал свидетелем явления, которое противоречило всем законам физики – полной и окончательной аннигиляции материи. Демонстрация была полной и не подлежала сомнению, но тайна ее была непостижима.

Объявление о том, что Билл Тизер пропал без вести и что не удалось найти ни одной подсказки о его местонахождении, привлекло лишь незначительный интерес общественности. Несмотря на историю его исчезновения, рассказанную пьяным извозчиком, было принято за истину, что он упал в реку, и полиция не предприняла особых усилий для его поиска, равно как и не сочла нужным упоминать о моей причастности к этому делу. Это был случай избавления от негодного мусора, и общественность была довольна, что все так и закончилось.

Но едва это происшествие ушло из памяти, как тайна, связанная с ним, возродилась в связи с другим удивительным и загадочным исчезновением. Отставной банкир, старик по фамилии Малдун, внезапно исчез однажды утром.

Он вышел из дома, чтобы зайти в дом друга, расположенный примерно в двух кварталах от него. Несколько человек отчетливо помнили, что проходили мимо него по улице, а один человек свидетельствовал, что остановился и разговаривал с ним у самого порога дома его друга. Это был последний раз, когда его видели. До места назначения он так и не добрался.

Пока полиция и общественность ломали голову в поисках разгадки этого необычного дела, я сразу же увидел в нем могущественную руку таинственного Джейкоба. Очевидно, он нашел себе еще одного клиента, так как я не счел нужным сделать ему второй заказ, поскольку он полностью убедил меня в своих способностях аннигилятора. Моим главным желанием теперь было узнать его секрет, но в нем было что-то настолько ошеломляюще чудесное и непостижимое, что я не мог даже предположить возможный метод его работы.

Затем, примерно через неделю после аннигилирования почтенного Малдуна, общество было повергнуто в замешательство аналогичным исчезновением пожилой дамы. Ее случай был еще более примечательным, чем предыдущие. Она была инвалидом (была таковой уже пятьдесят лет), и ее медленно катали вверх и вниз по солнечной стороне улицы возле ее дома, как вдруг она и все ее сопровождение – кресло, сиделка и прочее – исчезли с лица земли.

Можно легко представить, что моя любящая науку душа была взволнована до глубины души этой демонстрацией чудесной силы Джейкоба; и хотя, конечно, я согласился с мнением общества, что это был очень бесславный способ для этой измученной жизнью дамы уйти со сцены, я был слишком глубоко впечатлен научной стороной дела, чтобы уделять много внимания его сентиментальной стороне.

Но мои чувства по этому вопросу были очень резко изменены ошеломляющим и совершенно неожиданным событием. Я получил следующее письмо от Хайрама Джейкоба:

"Дорогой сэр! Ваши отношения с некой молодой леди, которую я не имею права называть по имени, являются причиной большого несчастья для одного из моих заказчиков От его имени я настоятельно прошу вас полностью прекратить ваше общение с упомянутой молодой леди до 20-го числа."

Я не из тех, кто легко пугается, но перспектива лично испытать полное уничтожение была мне отнюдь не по душе. Не могло быть никаких сомнений в том, что смысл письма был именно таким. Какой-то трусливый соперник за руку Хелен Бейкер, очевидно, сделал для меня заказ у загадочного Джейкоба. К сожалению, у мисс Бейкер было столько поклонников, помимо меня, что я не знал, кого из них обвинить в этой злодейской угрозе, к тому же у меня не было финансовой возможности, чтобы отомстить оптом, сделав заказ на уничтожение их всех.

В то же время я не собирался становиться жертвой, и уже через час после получения письма я вызвал мисс Бейкер с предложением, которое обдумывал уже некоторое время, когда я уходил, я называл ее Хелен, и мы поцеловали друг друга на прощание.

Я упоминаю об этом не столько для того, чтобы показать, что мисс Бейкер предпочла меня своим многочисленным ухажерам, сколько для того, чтобы продемонстрировать, что я не трус.

Я знал, что было бы бессмысленно и бесполезно привлекать внимание полиции к письму Джейкоба. В нем не было реальной угрозы насилия; и если бы я объяснил, кто автор письма, объявив его уничтожителем Билла Тизера, доказать это было бы невозможно. Кроме того, если бы я каким-то образом смог доказать это утверждение, это неизбежно вовлекло бы меня в это дело, и мне бы пришлось предстать перед судом. Я был бы признан виновным не меньше, чем сам Джейкоб, а может быть, и больше, и это означало бы позорное окончание моих дней на конце веревки. Между этими двумя вариантами я предпочитал чистое, легко осуществимое уничтожение.

Что касается отказа от Хелен, то об этом не могло быть и речи. Я был помолвлен с ней, а я особенно тщательно слежу за выполнением своих обязательств. Мой соперник должен был видеть, что я не из тех, кого можно запугать, и, кроме того, я твердо решил, что ему не удастся осуществить свой преступный замысел.

Я решился на встречу с Хайрамом Джейкобом. Я чувствовал, что если мне удастся связаться с ним, то я смогу уладить дела к нашему взаимному удовольствию, как между учеными братьями. Гордость не позволила мне написать ему, так как я не хотел ставить себя в положение молящего о пощаде.

Я уже предпринимал несколько попыток найти его, поскольку мое любопытство побуждало меня узнать у него разгадку его удивительной тайны, но все мои усилия в этом направлении оказались тщетными. Вне своего почтового ящика он, казалось, не существует.

Так как теперь дело приняло более серьезный оборот, я посвятил все свое время и энергию его поиску. До назначенной даты моего уничтожения оставалось пять дней. Три из этих дней я провел в почтовом отделении, с раннего утра до поздней ночи наблюдая за ящиком 975.

Но несмотря на мою бдительность, только после того, как я затратил столько времени, мне все же удалось выяснить, кто забирает почту из этого ящика. И только благодаря счастливой случайности я сделал это открытие. Во время своей медленной прогулки по вестибюлю я неожиданно повернулся и застал невысокого человека за тем, как он брал письмо из ящика № 975. Он открыл и снова закрыл ящик так быстро, что, задержись я на пятнадцать секунд дольше, я бы его не заметил.

Положив письмо в свою сумку, он вышел из здания. Я сразу же последовал за ним, держа его в поле зрения, но избегая любой видимости его преследования. Пройдя несколько кварталов, он остановился у почтового ящика на углу улицы. Взяв письмо из сумки, он положил его в большой конверт, запечатал его и уже собирался отправить, как вдруг письмо выскользнуло у него из рук и упало на землю. Прежде чем он смог поднять его, я увидел адрес: "Комната 37, Дантон Билдинг".

Это было все. Имени не было. Но этого оказалось достаточно, и на следующий день я с утра пораньше постучался в комнату № 37 в Дантон Билдинг. Шесть раз я звонил, колотил в дверь и нетерпеливо расхаживал по коридору, но каждый раз безуспешно. Тогда уборщик сказал мне, что в комнате никто не живет. Он сказал, что кто-то снял ее, но никогда не пользовался ею, единственным, кто туда приходил, был хозяин, и он всегда опускал письма через отверстие в двери.

С помощью крючка и нескольких отмычек мне удалось попасть в комнату на следующее утро. Это было двадцатое число месяца, последний день моей отсрочки, и я считал, что отчаянные шаги допустимы.

Комната была без мебели и совершенно пустая. На полу лежали два письма, которые посыльный просунул через дверь. Я захватил с собой ланч, так как мне было суждено оставаться здесь до тех пор, пока мистер Джейкоб не придет за письмами. Несмотря на заявление уборщика, было ясно, что Джейкоб должен пробраться в комнату в течение дня или ночи, чтобы забрать свою почту. У меня также был с собой револьвер на случай непредвиденных обстоятельств.

Прошло два или три часа, не было слышно ни звука, ни признаков присутствия кого-либо. Мое бдение становилось все более утомительным. Я сидел на подоконнике, присматривая одним глазом за дверью, а другим, чтобы отвлечься, разглядывал крыши и дымоходы снаружи.

Наступило двенадцать часов, а я все еще был в одиночестве. Я достал из кармана свой ланч и случайно взглянул на пол. Письма, лежавшие рядом с дверью, исчезли,

Меня охватил жуткий озноб. В комнату никто не входил. Я задвинул засов, когда входил, и дверь все еще была заперта. Под дверью не было никакого отверстия, через которое можно было бы достать письма.

Ситуация была просто жуткая, а в сочетании с загадкой бытия Джейкоба и осознанием его страшной сущности, я не думаю, что меня можно винить за то, что я чувствовал себя решительно неуютно – не говоря уже о том, чтобы испытывать страх.

Бывают моменты, когда у самых храбрых людей сдают нервы, когда рассудительность и благоразумие пускаются на ветер под влиянием внезапного страха или волнения. Я бросился из дома и вышел на улицу. Теперь у меня есть только один шанс на спасение. Гордость, любовь, счастье должны быть принесены в жертву – но Хелен поймет, когда я объясню ей весь ужас ситуации. Последний день моей жизни уходил, и Джейкоб, этот темный ангел смерти, мог взять на себя труд призвать меня раньше времени.

Дойдя до дома, я замешкалась. Ко мне возвращались чувства. Мой ненавистный соперник наблюдал за мной, с дьявольским наслаждением усмехаясь моей слабости. Я отдернул руку от дверного колокольчика, не позвонив в него. Гордость и решимость вернулись. Я снова был самим собой – непобежденным и неустрашимым. Я повернулся и твердым шагом направился к своему дому.

Прибыв туда, я написал длинное и очень трогательное прощальное письмо Хелен. Я решил отправить его со специальной доставкой, чтобы она получила его до того, как до нее дойдет весть о моем исчезновении. Это смягчило бы потрясение. Когда я прочитал письмо, на глаза навернулись слезы, оно вызвало во мне невыразимое сочувствие к Хелен в ее предстоящей утрате. Она будет лишена даже возможности положить цветы на мою могилу. Не будет ни могилы, ни останков, ни похорон, ни возможности для последнего выражения любви.

Я также написал письма нескольким своим друзьям-ученым, объясняя свою ситуацию и прося их, во имя науки, найти этого человека, Джейкоба, и потребовать от него объяснения того, что со мной произошло.

Я все еще писала, сидя за маленьким столиком на задней веранде, выходящей в сад, когда меня прервало появление маленького, приветливого человека лет пятидесяти, который поднялся по ступенькам, любезно улыбаясь.

– Простите, что прервал вас, – сказал он вежливо, выходя вперед и пожимая мне руку с искренним радушием. – Меня зовут Джейкоб – Хайрам Джейкоб.

Затем, заняв место прямо напротив меня за столом, он продолжил, по-прежнему улыбаясь.

– Я пришел немного раньше, чем планировал, так как у меня назначена встреча за городом, и мне пришло в голову, что если вы уже приняли решение по вопросу, о котором я вам написал, то бесполезно откладывать до завтра то, что можно сделать сегодня. Могу ли я спросить, каково ваше решение?

– Мое решение заключается в том, что меня никто не будет давить бульдозером, – тепло ответил я, положив свой список на стол.

– Очень хорошо, – спокойно ответил он. – Это сразу решает вопрос. Но прежде чем продолжить, я думаю, что должен дать вам объяснение в связи с моим письмом от пятнадцатого числа.

– Никаких объяснений не требуется, – ответил я. – Я прекрасно знаю, кто вы, мистер Джейкоб, и что вы собираетесь сделать. Я сам пользовался вашими услугами.

– Ах, действительно, – ответил он. – Конечно, поскольку все мои корреспонденты анонимны, я не могу узнать старых знакомых. Надеюсь, вы нашли мои услуги вполне удовлетворительными?

– Не только удовлетворительными, но и представляющими большой интерес, – ответил я, радуясь возможности выиграть время. – Я сам ученый, и ваше открытие вызвало мое самое горячее любопытство и, я могу добавить, мое самое искреннее восхищение. И кстати, – неожиданно добавил я, – мне также очень интересно, как вы получаете почту из комнаты 37 в Дантон Билдинг.

Я думал, что испугаю его, но он спокойно ответил:

– В моей комнате под номером 37, где у меня офис на имя Томиуса Салливана, я просто дергаю за шнур, прикрепленный к откидной доске в полу, и письма падают через отверстие в потолке, когда я хочу их получить. Это очень простой трюк, вы не находите?

Я сказал ему, что это действительно очень несложно.

– Я хочу быть с вами совершенно откровенным, – продолжал он, – потому что у меня нет причин скрывать от вас что-либо. Мне лестно знать, что вы заинтересованы в моем открытии, и я не возражаю против того, чтобы преподнести его вам, как один ученый другому, тем более что вы сами станете объектом его демонстрации в ближайшие несколько минут.

– Побудят ли вас семьсот пятьдесят долларов отказаться от этой затеи? – спросил я.

– Я не мог и на секунду об этом подумать, мой дорогой сэр, – ответил он, чиркнув спичкой и прикуривая сигару. – У меня есть репутация, которую нужно поддерживать, и я взял за правило никогда не позволять чему-либо мешать выполнению заказа. Однако я могу заверить вас, что это безболезненно, абсолютно безболезненно; кроме того, вам будет приятно осознавать, что ваше уничтожение означает счастье другого человека.

– Значит, вы хотите сказать, что нет никакого возможного способа, с помощью которого можно было бы избежать этого убийства? – спросил я, слегка приподнявшись в кресле с решимостью первым вступить в игру, выстрелив мистеру Джейкобу в голову.

– Но-но, мой дорогой сэр, вы ничего не добьетесь такой тактикой, – невозмутимо ответил он, глядя на меня полуприкрытыми глазами, пока он пускал дым из своего улыбающегося рта. – Мне нужно только нажать на кнопку, которую вы видите на этом приборе, – добавил он, поднося к глазам маленький, обтянутый кожей приборчик, который был у него с собой, – и работа будет сделана в мгновение ока.

Я опустился в кресло.

– И ваше средство уничтожения содержится в этой маленькой коробке, похожей на фотоаппарат? – спросил я, забыв в своем любопытстве о собственной судьбе, которая была на расстоянии протянутой руки.

– Именно так, – ответил он, – именно так. Вы попали в самую точку. Мне нужно просто направить аннигилятор на мой объект и нажать на кнопку. Отличное изобретение, не правда ли?

Он медленно повертел аннигилятор в руках, одновременно устремив на меня взгляд с выражением доброжелательной благодарности за мой интерес к этому вопросу.

– В этом инструменте хранится величайшая сила веков – сила левитации. Вы выглядите удивленным, но правда в том, что я открыл способ устранения гравитации – и вот, у меня получилась левитация, противоположность гравитации! Многие люди заявляли об этом раньше и обманывали наивных людей иллюзиями и рассказами о плавающих в воздухе телах, людях и мебели. Здравый смысл должен был подсказать им, что устранение гравитации не приведет к такому результату.

– Что удерживает нас на земле? Это сила тяжести, не так ли? Конечно, это именно она. На этой широте Земля вращается вокруг своей оси со скоростью почти тысяча миль в час. Теперь, когда я уберу воздействия силы тяготения на вас, вы, как человек науки, знаете не хуже меня, что произойдет. Центробежная сила вращения Земли устремит вас в космос со скоростью шестнадцать миль в минуту, так быстро, что глаз не сможет уследить за вами. Вы исчезнете из виду в мгновение ока. Это так же очевидно, как нос на вашем лице – вы так не думаете?

Я заверил его, что это действительно так.

– А что будет с вами, – продолжал он, – это неважно. Что до всей этой земли, то вы будете уничтожены. Вы покинете ее с силой пушечного ядра, и ничто по эту сторону Луны не сможет вас остановить. Возможно, вы приземлитесь на Луне или отправитесь к Солнцу, или продолжите нестись сквозь пространство, вечность и один день. Но это вопросы, которые не касаются ни вас, ни…

Раздался треск, стол с грохотом опрокинулся, и Хирам Джейкоб исчез. Дыра в крыше крыльца ознаменовала его исчезновение с Земли. Он случайно нажал на кнопку, когда машина была направлена на него, и поскольку в тот момент она была у него в руке, она, конечно, ушла вместе с ним, как и стул, на котором он сидел.

Собрав воедино свои рассеянные чувства, к тому времени мистер Джейкоб и мой стул были уже в пятидесяти милях на пути к звездам, я поднял стол и спокойно уничтожил написанные мною письма, а через некоторое время позвал Хелен, чтобы обсудить планы по нашей свадьбе.

1900 год

Человек-хамелеон

Ньютон Ньюкирк

Он спал. Когда я стоял над его койкой, медицинская сестра сказала мне, что он пришел в больницу накануне вечером и попросил оказать ему медицинскую помощь, у него был вид и одежда джентльмена, и он заранее предложил деньги на лечение. Больше о нем я ничего не узнал.

Когда медсестра отошла, я сел и, взяв его руку, нащупал пульс. Пока я считал удары, мои глаза были устремлены на маленькую стрелку моих часов. Когда я поднял голову, его глаза были устремлены на меня.

– Какой пульс, доктор? – спросил он.

– Сто четыре.

– Высоковато?

– Да.

Его голос был глубоким, в нем чувствовался отпечаток образованности и утонченности.

– Вы найдете проблему здесь, доктор, – и он похлопал пальцем по правой стороне шеи.

Осмотр показал, что он страдает от небольшого ракового образования. Я посоветовал удалить его, когда симптомы лихорадки утихнут, на что он с готовностью согласился. Когда я повернулся к маленькому столику и начал выписывать рецепт, он протянул руку и коснулся моей руки. На его лице смешались озабоченность и тревога.

– Будьте добры, доктор, выйдите на несколько минут – совсем ненадолго, хорошо?

Жалобная мольба в его голосе на мгновение превозмогла мое любопытство по поводу его странной просьбы. Я уже собирался придумать какой-нибудь обходной вопрос, который выяснил бы причину, по которой он хотел, чтобы я удалился, но его взгляд остановил меня. Его руки и зубы были стиснуты, и он прилагал огромные усилия, как человек, который борется с каким-то странным заклятием. Все это время он умоляюще смотрел мне в глаза.

– О, доктор, не могли бы вы уйти, ради Бога, поторопитесь!

Быстро отвернувшись от своего странного пациента, я пересек комнату и подошел к большому шкафу в центре комнаты, в котором хранились лекарства и принадлежности. Медицинский работник, особенно больничный врач, в своей практике сталкивается с многочисленными загадочными психическими отклонениями, и до поры до времени я относил странное поведение нового пациента к этой стороне медицинской статистики. Тем не менее, мое любопытство разгорелось. Оглядевшись, я заметил небольшую щель в перегородке кабинета и тут же прильнул к ней взглядом. Передо мной открылся прекрасный вид на человека, которого я только что покинул. Он находился не более чем в тридцати футах от меня. По обе стороны от его койки была ширма, отгораживающая его от других пациентов. Он лежал, вытянув ноги в мою сторону, а руки лежали на снежном покрывале. Я внимательно изучил его лицо. Оно было в состоянии естественного покоя. Оно стало…! Я быстро поморгал, чтобы убрать размытость перед глазами, и снова посмотрел.

Голова мужчины исчезла!

Я быстро отпрянул от щели и осмотрел ее, чтобы убедиться, что там точно есть отверстие. Затем я снова приложил глаз к щели. Голова по-прежнему отсутствовала! Его руки…! Они тоже отсутствовали! Обе они казались оторванными там, где заканчивались рукава его спального халата и начиналось белое покрывало. Когда я снова стал искать голову, то увидел воротник, но над ним не было ни шеи, ни головы! Там, где должна была быть голова, я увидел поверхность белой подушки и вертикальные железные перекладины изголовья кровати. Затем я посмотрел на себя снизу вверх, чтобы убедиться, действительно ли я такой, каким казался. Когда я снова заглянул в отверстие, то увидел уже не безголового и безрукого человека. Эти члены снова были на месте. Он смотрел в сторону кабинета, и я увидел, что его губы произносят слово "Доктор!". Он звал меня.

Я остановился, чтобы вытереть пот, выступивший у меня на лбу, и, выйдя, направился к нему со всей возможной непринужденностью.

– Спасибо, – сказал он совершенно спокойно. Даже если бы он сказал "яблоки", сам его голос передал бы чувство глубочайшей благодарности. Выписав рецепт, я покинул его.

Закончив обход, я изучил больничный журнал. Мой безголовый пациент был записан как Эмануэль Риккардо из Флоренции, Италия. Я не мог выбросить его из головы и искал какой-нибудь предлог, чтобы снова навестить его той же ночью. Он лежал совершенно неподвижно, но не спал, и встретил меня улыбкой. Я сел и завязал с ним разговор. Синьор Риккардо показался мне самым интересным и блестящим человеком, которого я когда-либо встречал. За короткий час он совершил со мной весь путь вокруг обитаемого земного шара, перемещая сюжеты с востока на запад на континентах, или из насыщенной ароматами атмосферы тропиков в морозные зоны полярных областей. Я слушал с восторгом и с сожалением покидал его. На время я забыл о необъяснимом утреннем происшествии, на которое он никак не намекнул. Я испытывал естественное и профессиональное любопытство к разгадке необычной тайны, но было очевидно, что синьор Риккардо желает, чтобы я ничего не узнал, и обычная вежливость запрещала мне выпытывать у него его особый секрет.

В другой раз, три дня спустя, когда я сидел возле его койки спиной к нему и писал на доске, необычная дрожь в его голосе, когда он заговорил, заставила меня быстро повернуть к нему глаза.

– Не смотрите на меня, доктор, пожалуйста, не сейчас! – умолял он.

Он заговорил слишком поздно. Мои глаза были направлены на него, когда он произносил эти слова. Его головы не было, но голос доносился оттуда, где она должна была быть. Он поднял одну безвольную руку в знак протеста, а я тупо смотрел на безголовое туловище. Затем невидимые пальцы вцепились в покрывало и натянули его на него. Я отвернулся и попытался писать, но рука дрожала, и, положив ручку, я ждал, казалось, бесконечно долго. Я услышал, как позади меня поправляют белье, и когда я обернулся, его глаза были закрыты. Он притворился спящим, и я оставил его.

Через два дня после этого. Мисс Вест, медсестра, отвечавшая за уход за больным синьором Риккардо, вошла в мой кабинет, бледная и дрожащая. Это было необычное проявление со стороны опытной медсестры, для которой операции и даже смерть были всего лишь элементами работы в больнице. Девушка неуверенно опустилась на стул и странно посмотрела на меня.

– Я в себе, доктор, или… это правда?

Затем она заговорила, как будто я мог ее понять, и мне показалось, что я знал, что будет дальше.

– Когда это случилось в первый раз, я подумала, что меня, должно быть, разыграли, но теперь, не прошло и десяти минут, когда я вдруг подошла к кроватке, головы и рук уже не было. Это было ужасно!

– Вы имеете в виду…? – спросил я.

– Риккардо! – вскрикнула она.

*****

Он спокойно лежал на операционном столе, повернув свое смуглое лицо к стойке, на которой я расположил инструменты. Мисс Вест стояла с бутылкой и наркозом наготове, чтобы ввести анестетик, когда я скажу слово. Он был весел и болтал без умолку. Я заверил его, что операция не будет сложной или опасной, что было правдой, и последние слова, которые прозвучали из-под респиратора, были: "Я и похуже вдыхал, и получше".

Через несколько минут он был под глубоким наркозом, но медсестра все еще держала респиратор над его ноздрями, когда я повернулся к стойке, чтобы выбрать инструмент. Я услышал, как она пытается позвать меня, и быстро обернулся. Мисс Уэст отпрянула от распростертой фигуры. Она оставила респиратор лежать на лице – но не на лице – не было ни лица, ни головы. Респиратор, казалось, парил в воздухе на месте лица. Руки без кистей лежали по бокам.

Я старался совладать с каким-то непонятным чувством, когда подошел к фигуре без членов, и, подняв респиратор, приложил руку к носу, который я почувствовал не видя! Двигая пальцами по невидимому лицу, я провел по подбородку, усам, округлым щекам, впадинам глаз, лбу – и ощутил, насколько может передать чувство осязания, густые волнистые волосы на голове синьора Риккардо. Затем я нашел руки и взял каждую по очереди. Я мог сосчитать их пальцы и почувствовать их тепло, но глазам казалось, что я держу лишь воздух. Комната была залита ярким светом, но мне казалось, что я держу голову и руки человека с закрытыми глазами или в кромешной тьме. Поправляя респиратор, я ждал, когда пройдет это странное заклятие. Медсестра стояла в стороне, дрожа, но когда голова и руки начали постепенно переходить из кажущегося небытия в видимую плоть и кровь, она переключила свое внимание на введение анестетика.

С возвращением головы и рук синьора Риккардо он начал передавать свои подсознательные причуды в речи, и первые слова застали меня врасплох, когда я стоял над ним со скальпелем в руке.

– Они сказали, что проклятие будет преследовать меня – до самой смерти, но я не верил, я лучше умру на этом одиноком острове, чем буду сторониться людей и показываться им как околдованный. Неужели нет никакого лечения, во имя Бога, неужели нет никакой возможности мне помочь?

Внезапная мысль пришла мне в голову, я должен допросить его "спящее я" – его альтер-эго!

– Помощь есть, Риккардо! – сказал я громким, отчетливым голосом. Его лицо, казалось, озарилось величайшей надеждой, хотя он все еще находился под действием наркоза и его глаза были закрыты.

– Помочь мне? – спросил он с нетерпением.

– Да!

– Как?

– Ты должен ответить на мои вопросы.

– Я отвечу!

– Что это за проклятие?

– Лихорадка хамелеонов!

– Где она вас настигла?

– Мадагаскар, я исследовал внутренние районы в поисках алмазов, вы говорите, что можете вылечить меня?

– Да – что это за лихорадка хамелеонов?

– Те, у кого она была, обречены на странные приступы, которые они не могут контролировать, во время которых открытые части тела принимают цвет фона, на котором они находятся. Это создает впечатление, что плоть полностью исчезла.

– Страдаете ли вы, пока длятся эти приступы?

– Нет, вы можете меня вылечить?

– Я постараюсь, а теперь лежите очень тихо!

В изумлении я начал оперировать. При первом же разрезе я заметил в коже синьора Риккардо структуру, не похожую ни на одну из тех, о которых я когда-либо читал или встречал в гистологии. Когда медсестра принесла мне мощную лупу, я внимательно рассмотрел ее. Вместо одного вторичного слоя кутикулы, в котором находится красящее вещество кожи, было множество слоев, и каждый, казалось, содержал пигмент другого оттенка – такого явления я никогда не встречал и не слышал о нем. Я смог понять, как выделения разноцветных пигментов из этих различных слоев могут так смешаться, чтобы придать поверхности кожи цвет окружающих предметов, и таким образом сделать ее невидимой, как у хамелеона. Мне очень хотелось понаблюдать за этим странным причудливым физическим строением, и я приказал приступить к операции.

Синьор Риккардо быстро поправился, и по истечении двух недель был готов к выписке. При прощании он взял меня за руку и посмотрел мне в глаза, как будто хотел что-то сказать. Вдруг он словно одумался.

– До свидания, доктор! – весело сказал он. – Если я иногда вел себя странно, я надеюсь, что вы все же будете думать обо мне хорошо. Это было… нечто… нечто, не зависящее от меня… До свидания.

И "человек-хамелеон", пожав мне руку, удалился в свои странствия. Когда-нибудь я побываю на Мадагаскаре, чтобы изучить эту самую удивительную из всех человеческих болезней – лихорадку хамелеонов.

1900 год

Наемный работник мистера Корндроппера

У. М. Стэннард

На железнодорожной станции Ист Слоукомб произошла небольшая сенсация, когда незнакомец с двухгаллонным бидоном, тщательно упакованным в ящик, сошел с платформы в 3.30, и возникло множество предположений о его личности, бизнесе и месте назначения, но, не останавливаясь, чтобы задать вопрос или перекинуться парой слов с кем-либо из ожидающих, он перешел через платформу к месту, где ждал фермер Корндроппер со своей серой кобылой и коляской. Он вручил фермеру письмо, сел в коляску и медленно уехал. Не сказав ни слова приветствия или извинения своему гостю, фермер открыл письмо и внимательно прочитал его содержание:

"Дорогой сэр! Мы передаем вам – или, скорее, это передаст вам Том, автоматическое фермерское устройство (патент Эли). Если после месяца постоянного использования он окажется недостаточно эффективным, деньги будут возвращены. Действующий принцип, с помощью которого управляется фермер, содержится в масле (два галлона), содержащем все необходимые питательные элементы, которые, действуя на наш улучшенный заменитель мозговой ткани, содержащийся в черепной полости фермера, приводят к формированию способностей, которые невозможно отличить от обычного здравого смысла.

Том гарантированно может работать двадцать четыре часа в сутки, при необходимости семь дней в неделю, без напряжения. Он может выполнять любую обычную работу, которая под силу любому разумному человеку.

Важно: Автоматический фермер будет подчиняться только тому, кто его питает. Его нынешний контроль истекает сегодня в 6 часов вечера, после чего он будет подчиняться только вашим приказам.

Убежденные в том, что Том будет полностью вас удовлетворять, мы остаемся,

Искренне Ваши,

Компания "Эли мануфактура" (Лимитед)."

Джосайя Корндроппер задумчиво сложил и положил в карман это письмо, потрепал серую кобылу и устремил взгляд на своего молчаливого спутника, который, однако, не обращал на него никакого внимания. Он был высоким, широкоплечим и крепким, с удивительно умным и живым лицом, на которое его хозяин смотрел с удивлением и восхищением.

Том быстро последовал за своим хозяином, когда тот остановился у фермы, и уселся в углу кухни, где и остался, немой и глухой ко всем сдержанным замечаниям по поводу его внешности и поведения.

– Нет, М'риар, – ответил фермер на расспросы жены, – он будет доступен не раньше шести часов, так что вам придется подождать, – и она неохотно вернулась к своим обязанностям.

Ровно в шесть часов, следуя инструкциям, прикрепленным к жилету Тома, Джосайя осторожно приподнял край соломенной шляпы, влил немного "еды" в раскрытое отверстие и отступил назад, ожидая результатов.

Мгновенно фигура с любопытством огляделась вокруг, а затем уселась прямо, пытливо глядя на своего хозяина.

– Вставай! – сказал Джосайя.

Том быстро поднялся, а фермер и его жена споткнулись о мебель при непроизвольном движении назад, которое они одновременно сделали.

– Ты чего смеешься, черт тебя дери? – крикнул Джосайя, восстановив равновесие, но автомат ничего не ответил.

– Ну и ну, он не отвечает, как большинство наемных работников, – воскликнула миссис Корндроппер, развеселившись и почувствовав облегчение.

– Конечно, он всего лишь машина, – успокоил фермер. – Том, иди доить коров.

Этот приказ был выполнен с аккуратностью и быстротой. Вскоре четыре больших ведра стояли на полу молочной, а Том ждал дальнейших указаний.

– Ну и ну, а ты работаешь очень быстро, – воскликнул Джосайя. – Ты мог бы пойти и завершить работу, – и Том исчез, как вспышка.

Вскоре дровяной ящик был полон, животные накормлены, и все дела дня были сделаны менее чем за половину обычного времени, а неутомимый фермер снова явился на пост.

Джосайя задумчиво почесал голову.

– Неужели он способен работать всю ночь? Полагаю, я поручу ему заняться кладкой стены. Вот, Том, иди и выровняй стену вокруг участка в десять акров. А утром, около четырех часов, приходи и жди у черного хода, пока я не дам тебе другого дела.

Том скрылся из виду в направлении участка в десять акров, прежде чем Корндроппер успел удивиться.

Когда утром Джосайя спустился вниз, первое, что он увидел, был автомат, стоявший на заднем крыльце, явно ожидая приказаний.

– Доброе утро, Том. Пора доить и делать работу по хозяйству. Кажется, если бы ты был действительно умным и сообразительным паршивцем, ты бы и без подсказки это знал.

Прежде чем эта мягкая критика, единственный упрек, который хозяин когда-либо делал ему, была высказана, Том уже был на скотном дворе, выполняя работу.

– Ну и ну! – усмехнулся Корндроппер, – и стоит всего шесть центов в день, не больше. Ну и дела, если это не просто так.

Он осмотрел все, что мог увидеть на каменной стене, и промолвил:

– Я полагаю, он все сделал как надо. Я должен немедленно поручить ему фермерство, в этом сезоне не придется никого нанимать!

И Джосайя улыбнулся, подумав об экономии на найме трех человек, когда пошел завтракать.

Почистив зубы на крыльце, он сказал своему заботливому помощнику:

– Давай, Томми, начнем пахать сегодня. Запрягай трехлеток, а потом я скажу тебе, что делать.

Но Том не двигался.

– Что с тобой?

Джосайя встревожился. Могла ли машина выйти из строя так скоро? Неужели, в конце концов, дело провалилось? Видения обманутых надежд пронеслись в его голове быстрее, чем он успел их сформулировать, но пока он стоял в задумчивости, он случайно взглянул на часы. Автомат нужно регулярно кормить два раза за двадцать четыре часа, иначе он "забастует".

– Черт возьми! Почему я не подумал об этом раньше?

Поэтому Том тут же позавтракал, после чего отправился в сарай и по свежим инструкциям вернулся с изумленными животными и большим плугом под мышкой.

– Ого! – воскликнул Джосайя.

Шли дни, Том пахал, сажал, мотыжил, заготавливал сено и убирал урожай, не получая никакой помощи, кроме общих указаний. Он делал всю работу по дому, в помещении и на улице, а когда на ферме было мало работы, он крепко подружился с миссис Корндроппер, выбивая ковры, передвигая мебель, счищая краску и замазывая печи.

Джосайе очень понравились перемены. Из трудолюбивого фермера с тремя наемными работниками, за которыми нужно было присматривать, он превратился в человека свободного времени, уделяющего свое внимание решению важных местных и национальных вопросов – в деревенской бакалее.

Весна прошла, лето наступило и прошло, и осень шла на убыль, когда одним солнечным октябрьским утром Джосайя объявил:

– Я сегодня же поеду в окружную резиденцию, чтобы узнать, как аннулировать этот кредит – мы достаточно заработали этим летом, чтобы его выплатить, – и поскольку у меня нет ничего особенного для Тома, я оставлю его тебе.

– Теперь, Джосайя, тебе не нужно делать ничего подобного! Разве ты не думаешь, что я могу и сама о себе позаботиться, не имея рядом железного человека, чтобы следить за мной?

Джосайя понял, что что-то не так.

– Нет, М'Риар, я подумал, может быть, у тебя есть, что ему поручить.

Сначала она сказала, что нет, но на самом деле, не имея опыта в "кормлении" Тома, от которого зависело его послушание, она скорее боялась ответственности.

Джосайя понял ее нежелание и занял твердую позицию.

– Теперь, М'риар, я хочу, чтобы ты пошла и покормила его, лучше научиться в первый раз, чем в последний. Не надо его использовать, если ты не хочешь.

Миссис Корндроппер покорно проводила мужа в комнату Тома и накормила автомат, который по ее приказу уселся на кухне, чтобы быть готовым в случае необходимости.

– Не забывай заставлять его делать работу по дому, – сказал ее муж, уезжая.

Когда она оставалась одна, тишина казалась ей гнетущей. Ее мысли, несмотря на самые благие намерения, метались по окрестным городам, где недавно были совершены многочисленные грабежи, и предполагалось, что это дело рук бродяг, и хотя к ней никогда не приставал никто из этой братии, она не могла не испытывать опасений.

"Жаль, что старого Грипа здесь нет, – подумала она, совсем забыв о Томе, – он был настоящим человеком и был бы добрее. Не думаю, что что-нибудь случится, но он с другими двумя мужчинами уложил бы бродягу".

Но ближе к одиннадцати часам ее страхи были забыты, и она уже собиралась чистить картошку к ужину, когда на порог упала тень, и она повернулась, чтобы увидеть, что ее худшие опасения сбылись – там стояли два самых грязных и отвратительно выглядящих экземпляра людей, которых она когда-либо видела.

– Простите, мэм, не дадите ли вы нам чего-нибудь поесть?

– Я никогда не кормлю бродяг.

– Ты только послушай, Билл!

– Если вы двое не уйдете отсюда немедленно, я натравлю на вас собаку!

Бродяги от души рассмеялись, а потом один сказал повелительным тоном:

– Давайте, старушка, тащи свою еду, или мы сами тебе поможем.

Нрав миссис Корндроппер, никогда не отличавшейся мягкостью, сейчас был предельно обострен, и она опорожнила жестяную кастрюлю с картофелем и водой на своих гостей.

С помощью мокрой тряпки для посуды и двух полотенец она вскоре была связана, с кляпом во рту и без чувств, и вынуждена была безмолвно сидеть на кухне, пока бродяги рылись в кладовке и лакомились ее обильной и непревзойденной стряпней.

Затем они отправились исследовать шкафы и столовую в поисках жидких деликатесов.

Пока оба были заняты обшариванием буфета, миссис Корндроппер пришла в голову идея. Изворачиваясь и извиваясь, она терла полотенце, связывающее ее руки, о выступающий гвоздь, пока оно не разошлось, а затем быстро развязала то, что прикрепляло ее к стулу. Она вытащила кляп, тихонько прокралась в угол, где сидел Том, и зашептала ему на ухо.

Бродяги как раз обнаружили в ящике серванта пухлый чулок и собирались оценить его содержимое.

– Боже, Джим, вот это вещь! Разве мы не здорово пошарили…

Он с воем уронил чулок, и тут же на его голову обрушился резкий удар. Одновременно раздался вопль Джима, еще два удара и два громких крика.

– Теперь, Том, возьми их за шиворот и стукни головами друг о друга.

Вопли, проклятия, пинки и удары были одинаково бесполезны. Железная хватка не ослабевала, и удары наносились с регулярностью, как часы.

Миссис Корндроппер спокойно руководила.

– Теперь хорошенько встряхните их!

Движение автомата изменилось, и разрозненные проклятия и отрывистые удары, сопровождаемые грохотом ботинок, голов и зубов, свидетельствовали о тщательности процесса встряхивания.

– Выведи их на улицу и выжми, – был следующий приказ, и придушенные восклицания, долетавшие через окно, свидетельствовали о буквальном исполнении команды.

Миссис Корндроппер закрыла и заперла окна и двери, положила ключ в карман и сказала Тому:

– Ну вот, этого достаточно, подбери их и иди за мной.

Том взял их под мышку, как два мешка с зерном, и уже был на полпути к воротам. Когда он проходил через ворота, оба бродяги сделали энергичные попытки ухватиться за столбики ворот, но в результате только сильно вывернули руки и закричали от боли.

Тогда они стали просить и умолять о помиловании и освобождении, но миссис Корндроппер не обращала на них внимания, и маленькая процессия вошла в деревню, окруженная маленькими мальчиками, и вскоре привлекла внимание половины жителей. У дверей констебля на бродяг надели наручники и препроводили в камеру, а миссис Корндроппер подала официальную жалобу.

Через две недели она получила следующее письмо:

"Миссис Джосайя Корндроппер,

Дорогая мадам: – Прилагаем чек на 500 долларов – сумма совместного вознаграждения, предложенного городами Энфилд и Слоукумб за поимку Джеймса Салливана и Уильяма Макналти, этих отчаянных преступников, пойманных под вашим началом. Также примите нашу благодарность за ваши решительные действия. С уважением,

Генри Хобак, городской казначей."

Поскольку никакие слова благодарности не могли быть понятны Тому, и никакое увеличение пайка не могло вызвать благодарности или быть необходимым для его внутренней антропоморфии, Корндропперы были вынуждены довольствоваться благодарностью в виде свидетельства в пользу компании " Эли мануфактура" (Limited), и в виде публичных выступлений, которые Джосайя находил время делать в бакалее, где он не уставал хвастаться наемником, который мог делать работу за троих на шесть центов в день и заработать своему работодателю премию в пятьсот долларов в первый же год.

1900 год

В неизвестном мире

Джон Дорворт

Это чего-то стоит – пройти через абсолютно уникальный в истории человечества опыт, познать ощущения, которые не давались ни одному человеку в прошлом, и которые, вероятно, навсегда останутся закрытыми от человечества в будущем. Таков был мой особый жребий, и, насколько позволят слова, я расскажу вкратце о фактах и тем самым внесу свою лепту в великий общий кладезь человеческих знаний.

Весенним днем, около года назад, будучи студентом в Вене, я шел по узкой улице в районе университетских зданий. Был апрель, и воздух был свеж и благоухал сбывшимися надеждами ранней весны. Далеко за горизонтом зданий медленно проплывали пушистые облака, а внизу и по сторонам от моего пути улицы были полны жизни и вновь пробудившейся энергии. Весь город, как одушевленный, так и неодушевленный, казалось, дышал и пил полной грудью воздух и солнечный свет, а над всем возвышался огромный и могучий рокот пчелиного улья, который говорил о работе и необходимости хлеба насущного.

Те впечатления слуха и зрения, которые говорили мне об этом окружающем мире, теперь хранятся в моей памяти как отголоски прежней жизни и внешнего мира, в котором я жил до этого времени.

Во время прогулки я подошел к огромному новому зданию, которое находилось в процессе возведения, и прошел под внешними строительными лесами. Затем произошел ужасный толчок и пустота.

Когда в первый раз я, казалось, пришел в себя, это было в тишине и черноте смерти – смерти, в которой, однако, я все еще мог чувствовать, как уверяла меня тупая боль во лбу. Затем, когда возник порыв к движению, я поднял руки и обнаружил, что нахожусь в постели в незнакомом окружении. Я позвал или попытался это сделать, но мой голос, казалось, застыл в горле, и в ответ на усилие не донеслось ни звука. Однако кто-то подошел, я ощутил запах лимона, взял мою руку, пощупал пульс и провел рукой по лбу. Я снова заговорил, спросил, где я и что произошло, или, по крайней мере, сделал усилие, но ни мой собственный голос, ни голос моего визитера не долетел до уха в ответ. Практически не зная, жив я или мертв, в этом мире или в другом, я вспомнил о письме и сделал движение, формируя буквы указательным пальцем на ладони. Мой посетитель понял и принес то, что я ясно почувствовал, – карандаш и блокнот. Руководствуясь лишь чувством движения, я тут же написал свои вопросы: где? что? как? почему? Блокнот был взят, и мои вопросы, я полагаю, были прочитаны; но ответа не последовало, кроме доброжелательного и успокаивающего давления руки на мою голову и попытки закрыть глаза, как бы предлагая уснуть. Но я не собирался отступать и написал в блокноте следующее: "Если "да" – нажмите на тыльную сторону моей руки один раз, если "нет" – два раза". Затем я написал ниже: "Знаете ли вы телеграфный ключ?". Я почувствовал давление дважды. Затем снова: "Вы можете привести мне кого-нибудь, кто знает?".

Я почувствовал одиночное надавливание. Затем, через некоторое время, пронеслась вибрация от шагов, и снова мою руку взяли, а на тыльной стороне я почувствовал пульсирующий нажим пальца, который формировал буквы так отчетливо, как будто это был знакомый щелчок телеграфного кода. Там было написано:

– Вы все поняли?

Моя идея действительно была понята. Я изучал телеграфию как любитель, и мысль о том, что таким образом можно связаться с внешним миром с помощью чувств, пришла мне в голову, когда все другие способы оказались бесполезными. Я охотно ответил и снова задал свои вопросы, как и раньше. В ответ меня взяли за руку, а затем рассказ был передан мне так, как будто это произошло почти месяц назад. Я не буду утомлять читателя подробностями. Произошел несчастный случай, строительные леса, под которыми я в тот момент находился, дали трещину, и меня ударило по голове падающей железной балкой, и я был доставлен в бессознательном состоянии в больницу. Там моя жизнь была под угрозой, но в конце концов был вызван большой специалист по хирургии мозга, который провел операцию, спасшую жизнь, но, по крайней мере, на данный момент, оставившую меня полностью слепым и глухим. Я не буду пытаться описать свои чувства или работу моего разума при этом. Для тех, кто потерял способность чувствовать, такое описание совершенно излишне, а для тех, кто не потерял, никакие слова, даже не придуманные до сих пор, не подойдут для этой цели.

Дни шли, хотя для меня свет и тьма, день и ночь были одним целым; но через промежутки времени, которые, как я полагаю, были днями, приходил мой оператор, разговаривал со мной и давал мне возможность общаться с хирургами и медсестрами, и таким образом установить контакт с внешним миром. Кроме того, оказалось, что мои органы речи не пострадали, и поэтому, не имея возможности слышать собственный голос, я мог выражать свои мысли обычной речью, руководствуясь главным образом чувством усилия, необходимого для формирования слов. Это избавляло меня от телеграфии и делало общение гораздо более простым и удобным.

В один из таких случаев, вскоре после моего возвращения в сознание, когда я разговаривал через переводчика с хирургом в палате, мне передали надежду, что, возможно, я не останусь таким, каким был сейчас; что крупный эксперт внес некоторые уникальные особенности в ход операции, которую он проводил, и что он выразил надежду, что когда-нибудь я смогу слышать и видеть. Это была надежда, которую мне дали, выраженная смутно и неопределенно, но она была соломинкой для утопающего, и я ухватился за нее, как за таковую.

А теперь я должен рассказать о Терезе, моей суженой. Она происходила из старинной франко-австрийской семьи, я познакомился с ней в доме моего друга всего лишь год назад, и только недавно мы дали друг другу обещания в любви и верности. Мое последнее воспоминание о ней относится к утру того дня, когда я был ранен, когда я встретил ее на улице, одухотворенную молодостью, жизнью и красотой, и мы расстались с планами прогуляться вместе позже вечером. Тереза была прекрасна на вид, ее голос радовал слух, а теперь между нами возникла преграда в виде физического барьера. Неужели я больше никогда не услышу ее голоса и не увижу ее лица? Во время моих первых расспросов я не терял времени, спрашивая о Терезе, знает ли она про меня и сможет ли навестить. Да, мне ответили, что она знает и уже видела меня несколько раз до возвращения сознания, а сейчас ей было отказано лишь по приказу лечащего хирурга, который опасался нервного возбуждения в данный момент. Но скоро, возможно, завтра, ей разрешат прийти, и я ждал наступления утра. Когда теплая, нежная рука легла на мою и я почувствовал мягкие губы на своем лбу, я понял, что Тереза рядом, и на мгновение я был счастлив. Потом пришел мой переводчик, и мы могли разговаривать, и я был по-настоящему счастлив. Так один день сменялся другим, но недолго мы довольствовались тем, что зависели от переводчика, чуждого нашим собственным мыслям и чувствам. С усердием, рожденным любовью, Тереза скоро освоила код и могла отстукивать сообщения на моей руке, щеке или лбу, став моим переводчиком, сиделкой и постоянным утешением.

А как же эта надежда на помощь этого замечательного доктора, что когда-нибудь я смогу слышать и видеть? Это была надежда, которую долго откладывали, и я должен был бы страдать от сердечной тоски, если бы не Тереза и не утешение от ее присутствия. Наконец, однажды днем, примерно через три недели после моего пробуждения, она сидела, держа меня за руку, и западное солнце, которое, как она мне сказала, проникало через открытые окна, падало косыми лучами на подушки возле моей головы. Я попросил её повернуть меня лицом к окну, чтобы я мог посмотреть на улицу. Мои глаза, как вы понимаете, ничуть не пострадали, и внешне они казались совершенно нормальными. Отсутствие зрения было связано с мозгом, а не с глазами. Она повернула меня лицом к окну, и я лежал, гадая, как скоро проблеск света пробьется к омертвевшему мозгу. Пока я так лежал, я начал ощущать жужжание, что-то вроде как от пчелиного улья, похожее и все же отличное от любого звука, который я когда-либо слышал. Это было первое слуховое ощущение, которое я испытал с момента пробуждения в мире тьмы и тишины. Пораженный, я быстро повернулся, чтобы сказать Терезе и спросить ее о значении столь необычного ощущения. Когда я повернулся, гудение прекратилось. Как мимолетное журчание ряби на пляже, оно пришло и ушло, шепот из внешнего мира – и затем тишина. Я снова отвернулся к окну, и снова раздался таинственный шепот. Я закрыл веки, и он прекратился, я открыл их, и он снова начался. С недоумением я пробовал снова и снова и обнаружил, что каким-то таинственным образом причиной шепота был свет солнца на западе, проникающий в мои глаза. С напряженным ожиданием и предчувствием мы с Терезой говорили о новом чуде, и пока мы говорили, солнце опустилось за соседнее здание, и призрачный шепот прекратился.

С течением времени эти шепоты становились все сильнее и громче, с различиями, которые я стал связывать с изменениями света и тени в моем окружении. Но все равно все это было смутным, таинственным и угнетающим, и я не знал, что и думать. Я поговорил с хирургом по этому поводу, но ему было нечего сказать, и он лишь посоветовал мне не унывать и надеяться на лучшее.

Затем быстро появилась еще одна загадка. Примерно через неделю после первого визита солнечного света мы с Терезой разговаривали о всяких пустяках, как вдруг я почувствовал сильный толчок и слишком ясно, чтобы ошибиться, увидел внезапную вспышку цвета. Она нигде конкретно не была расположена, просто вспышка, и все исчезло. В спешке я рассказал об этом Терезе и спросил ее о окружении. Она ответила, что в этот момент служитель, проходя по залу, поскользнулся, и тяжелый поднос с посудой, который он нес, упал на пол с невероятным грохотом.

Это было началом другой серии таинственных событий, когда с помощью средств, которые не требуют подробного описания, стало ясно, что каким-то непостижимым образом громкие звуки способны вызывать вспышки цветовых восприятий. Затем, с течением времени, вспышки света и цвета стали более отчетливыми и постоянными, а призрачный шепот стал более ясным и характерным. Первые были явно вызваны звуками шагов, грохотом улицы и, наконец, человеческим голосом; вторые же столь же явно зависели от света и цвета, которые попадали в мои глаза из окружающего мира. Я действительно находился в мире чудес и тайн, и если бы не Тереза, я был бы готов поверить, что, в конце концов, меня убили, и я просто очнулся в новом для себя мире. Но нет причин, почему бы не дать более полное объяснение в этот момент, хотя только спустя долгие месяцы я пришел к полному пониманию фактов, которые подробно описаны ниже.

Выдающийся хирург, оперировавший меня, был человеком, который в течение многих лет жил с единственной целью в жизни – подтверждением определенных теорий, касающихся функций мозга. Он происходил из семьи врачей и хирургов и в течение тридцати лет занимался своим делом с неизменной и неутомимой самоотдачей. Его даже стали считать почти мономаньяком в отношении своих любимых теорий, и было известно, что большую часть своего времени он посвящает самым смелым и оригинальным экспериментам в этих областях исследований. Те, кто знал его лучше, даже качали головой и намекали, что в некоторых операциях в больнице его смелость переходила границы благоразумия и осторожности, и что некоторые из его экспериментов вряд ли выдержали бы официальную экспертизу. Тем не менее, его мастерство было признано непревзойденным, и в отчаянных случаях, когда его утонченное чутье, глубокое знание человеческого мозга и невозмутимые нервы казались единственным средством, дающим луч надежды, к нему часто обращались как к последней инстанции. Так и в моем случае, который с самого начала считался безнадежным, его позвали как единственного, чье мастерство и специальные знания могли дать хоть какой-то шанс на спасение жизни и разума вместе.

Оказалось, что он давно ждал возможности попробовать эксперимент, который, по его мнению, мог бы пролить свет на некоторые неясные моменты, касающиеся работы мозга. Речь шла об эффекте обмена между частями мозга, связанными со зрительным и слуховым нервами. То есть, он хотел соединить зрительный нерв, идущий от глаза, с той частью мозга, которая получает свой обычный стимул от слухового нерва, идущего от уха; и, наоборот, слуховой нерв, идущий от уха, с той частью мозга, которая получает свой обычный импульс от зрительного нерва, идущего от глаза. Если определенные взгляды, которых он придерживался, были верны, он полагал, что при таком изменении отношений и при нервной связи, установленной таким образом между глазом и слышащей частью мозга, и между ухом и видящей частью, свет в наружном глазу будет вызывать ощущение звука в мозгу, а звук в наружном ухе – ощущение света в мозгу. Когда я попал к нему в руки в больнице, он обнаружил, что и зрительный, и слуховой нервы затронуты поражением мозга, хотя соответствующие центры мозга казались неповрежденными. Вот она, возможность, которую он так долго искал. Искушение было внезапным и слишком сильным, чтобы он мог устоять. Долгое время спустя я понял, какие душевные страдания он испытывал, пока колебался и прежде чем окончательно сдался и решил сделать меня жертвой своей гипотезы. В перестановке частей, таким образом, произошла перемена. Никто не стал от этого мудрее, и, почти не ожидая, что я выздоровею, он ждал результата.

Бедняга! Я не могу питать к нему никакой злобы, потому что он ужасно страдал – гораздо больше, чем я. Обвинения в склонности к идиосинкразии и мономании были слишком хорошо обоснованы, а дремлющие поражения мозга, которым способствовала его одинокая и однобокая жизнь, теперь быстро дали о себе знать, и вскоре после операции на моей голове, которая была действительно последней важной операцией, которую он сделал, было признано необходимым поместить его под опеку и в учреждение, где за ним могли бы наблюдать и должным образом ухаживать. Нервное напряжение, связанное с операцией, и искушение, с которым он тщетно боролся, несомненно, ускорили кульминацию, и он потерял возможность пользоваться собственным мозгом и разумом, в то время как мне он дал жизнь и разум, хотя с мозговыми способностями, так сильно искаженными.

Итак, возвращаясь к сути моего рассказа, следует понимать, что по мере того, как шли дни и нервы и мозговые центры привыкали к своим новым взаимоотношениям, я начал испытывать ясные и отчетливые звуковые ощущения, вызванные лучами света, попадающими в мои глаза, и таким образом интерпретировать в звуковых понятиях то, что для других было миром света и цвета. Таким же образом я стал испытывать столь же ясные и отчетливые световые и цветовые ощущения, вызванные звуковыми волнами, проникающими в ухо, и таким образом интерпретируя в этих понятиях то, что для других было миром звука. Особенно я помню, как слова стали приобретать собственные оттенки и тона. Сначала я заметил их в своем собственном голосе, а позже помню радость, когда я смог увидеть слова, произнесенные Терезой, и узнать ее голос. Очень скоро после этого я смог начать связывать внешний вид слова с его значением и, таким образом, овладеть словарным запасом видимой речи. Я мог делать это, произнося слово сам и прося Терезу или других людей сделать то же самое, а затем отмечая в каждом случае существенные особенности видимого образа или внешнего вида. Следует понимать, что эти словесные видения не имели формы, в обычном значении этого термина. Они возникали от возмущения в мозгу, идущего от уха, а не от изображения на сетчатке глаза. Тем не менее, они обладали достаточным количеством характеристик, чтобы обеспечить распознавание их идентичности и индивидуальности. Цвет, как оттенок, так и интенсивность, последовательность изменений и продолжительность составляющих частей, измененные тонкими эффектами света и тени, вскоре заговорили для меня на языке, не менее понятном, чем тот, который я знал раньше на слух. Точно так же и другие звуки – гул улицы, тиканье часов, далекий колокольный звон – каждый из них имел свою собственную цветовую значимость с характерными свойствами света и тени, и таким образом я стал интерпретировать внешний звуковой мир почти, или в некотором смысле, совершенно так же хорошо, как раньше на слух.

Точно так же и с внешним миром света и цвета. Теперь он говорил со мной на новом и удивительном языке, сначала шепотом и слабым журчащим эхом, а затем звуками, различающимися по высоте, качеству и силе во всех мыслимых вариантах. Хотя шум, резкость и диссонанс были отнюдь не неведомы, этот мир был по большей части миром музыки. Полный перелив органного тона, звон колокольчика, песня радости в соловьином горле, колыбельная матери для своего ребенка – вот смутные представления о мире музыки, в котором я жил, и о послании, которое мое внешнее окружение теперь доносило до меня через глаза. Я также понял, что внешние формы предметов определяются их тонами или нотами. Например, квадрат окна с голубым небом за ним был очерчен восхитительным высоким и чистым, похожим на колокольчик тоном, а пушистые облака, проплывающие мимо, пели мне колыбельную, как моя мать в старые времена. Затем, по обе стороны, более темные стены комнаты говорили со мной нежным рокотом и приглушенными тонами в соответствии с игрой цвета, света и тени.

И теперь читатель, возможно, начнет понимать, почему мне трудно описать обычным языком те ощущения, через которые мне открывался внешний мир. Но позвольте мне хотя бы сделать попытку, пусть и несовершенную. Позвольте мне бросить взгляд на один час моей жизни после возвращения физических сил и полного развития моих новых чувств зрения и слуха. Прошел год, и мы с Терезой поженились. Мы находимся в гостинице в Констанце, она куда-то ушла, оставив меня у западного окна смотреть на закатное небо. И вот, когда я смотрю, позволяя своим глазам блуждать по пылающим небесам, я слышу могучие гармонии, как в какой-то небесной симфонии. Величественные и таинственные звуки то усиливаются, то ослабевают от игры света и изменения оттенков. Теперь я слышу облако, дрейфующее на юг над солнцем. Музыка становится мягкой, и я слышу нежные мелодии колокольчиков на далеких горных вершинах. Затем облако проплывает мимо, и когда я смотрю на солнце, я слышу взрыв музыки, яростный и дикий. В испуге я отворачиваюсь, пока взгляд не упирается в прохладный горный склон с пастухами и их возвращающимися стадами. Я научился узнавать и полюбить этот вид, потому что он поет мне пастораль, и я зачарованно смотрю и слушаю мягкие, радостные звуки музыки, доносящиеся до меня на крыльях света. Затем, когда солнце садится, я слышу сладкие каденции теней, которые удлиняются и падают на горный склон и равнину.

Пока я любовался музыкой западного неба и далекого пейзажа, звуки улицы, долетавшие до моего окна по воздуху, рисовали для меня картины света и цвета. Но вот я улавливаю череду оттенков, которая говорит мне о приближении шагов, и вскоре в комнату входит Тереза. Я поворачиваюсь при ее приближении, и где же теперь гармонии и мелодии заката? Все забыто, и я слушаю самую сладкую музыку, которую когда-либо слышало мое ухо, когда она приближается ко мне, и свет заката падает на ее лицо. Я слышу теплый румянец жизни и любви на ее щеке; это тон, который не слышали никакие уши, кроме моих. Я слышу свет любви в ее глазах; он говорит на языке, который могу понять только я. Я любуюсь ее золотыми волосами, когда солнечный свет падает на них, и они шепчут мне колыбельную, нежную и ласковую.

Затем мы садимся вместе и смотрим на западное небо. Для меня это увертюра к закату, плавно приближающаяся к своему завершению; и, наконец, когда солнце опускается за горный хребет, земля, кажется, всхлипывает от горя, и угасающие оттенки подхватывают гармонию в минорном ключе и так несут ее вдаль шепотом, тихим и нежным.

Затем мы поворачиваемся, и она рассказывает мне о том, что произошло во время ее прогулки. Я вижу мягкие, глубокие оттенки ее голоса и богатую игру цвета, когда ее слова перетекают и сливаются одно в другое.

Потом она садится за пианино и рисует для меня картину, и я вижу прилив и отлив музыки в сверкающей игре цвета, сверкающей и сияющей оттенками и переливами, которые напоминают мне о мыльных пузырях и радуге моего прежнего мира.

Но настроение проходит, и мы подходим к окну и смотрим на темнеющее небо. То тут, то там, когда я поворачиваю глаза, я слышу звезды, как далекий звон колокольчика, а слабый свет земли доносится до меня, как приглушенный и замирающий шепот. Тереза задает мне вопрос, и я вижу ее слова как игру мягких призматических цветов, а когда она поворачивается за моим ответом, я ловлю выражение ее лица – для меня это сладкая мелодия, дышащая любовью и постоянством, и поэтому я счастлив.

1900 год

Доктор Голдман

Дон Марк Лемон

"Этот алмаз заставил бы царицу Египта стать скромнее."

– Боже мой, это же доктор Голдман! – воскликнул я.

Хофман схватился за скатерть, волоча ее по столу.

"Это было в Фехзе, летом 74-го года."

Хофман побагровел при упоминании даты.

"Я встретил майора Путмана и лейтенанта Хофмана в Бомбее."

Я протянул руку через стол и схватил Хофмана за руку.

Я, майор Путман, сидел с лейтенантом Хофманом за отдельным столом в ресторане в Новом Орлеане, а из-за соседнего стола, закрытого от нашего взгляда занавеской, доносился голос доктора Голдмана, убитого и похороненного летом 74-го года в Фехзе, в Индии. "Этот алмаз заставил бы царицу Египта стать скромнее" – именно эти слова он произнес за час до того, как мы нашли его тело в кустах за бунгало нашего индийского дома.

"Лейтенант Хофман рассказал мне о потерянном в Индии алмазе, – продолжал голос, – камень весом в четыреста пятьдесят каратов, блеск которого соперничал с блеском Питта[6]."

На мгновение Хофман облокотился на стол, и от ударов его сердца задрожали тарелки, затем он отпрянул и предостерегающе поднял руку. Голос продолжил:

"Я был поражен познаниями Хофмана в драгоценных камнях – в работе с ними он, казалось, был сведущ до самых кончиков пальцев, – и когда он сказал о больших размерах потерянного алмаза, я не стал в этом сомневаться, поскольку его познания в драгоценных камнях придавали достоверность его словам, и, в заключение, я согласился снарядить экспедицию для поиска этого потерянного алмаза. Лейтенант Хофман заверил меня, что он знает точное место, где был потерян алмаз, и только отсутствие средств не позволило ему вернуть его много месяцев назад."

– Хофман, – сказал я нарочито низким тоном, указывая на занавес между нами и невидимым оратором, в роли которого оказался доктор Голдман, – если бы я поднял этот занавес…

– Нет, нет, Боже мой, нет, – сказал Хофман, вставая.

– Если бы я поднял этот занавес, – повторил я, – то за ним ничего бы не было.

Я понял всю глупость своих слов в тот момент, когда произнес их, но их нельзя было не сказать. Мой впечатлительный и взволнованный друг упал на пол.

Я поднял его и встал лицом к занавесу между мной и убиенным доктором Голдманом с лейтенантом на руках.

"Итак, – продолжал голос, – взяв майора Путмана в качестве третьего представителя, так как он был храбрым солдатом и перед ним стояла большая опасность, мы покинули Бомбей и проехали около ста миль на северо-восток до деревни Фехзе."

Хофман не был без сознания, как я думал, потому что внезапно он прошептал:

– Он же был мертв, когда мы нашли его в кустах, и когда мы похоронили его, его тело начало разлагаться. Если вы поднимете занавес…

– Хофман, ты нервничаешь, и тебе лучше покинуть это заведение, – сказал я, понимая, как глубоко тронут мой друг.

"Мы оставались в Фехзе три дня, затем майор Путман, Хофман и я, в сопровождении индийского юноши, покинули деревню и поспешили к разрушенному храму, где, как предполагал лейтенант Хофман, был потерян алмаз. Потерян… нет, он никогда не был потерян. Он был украден и спрятан там. Я понял это, как только увидел храм и заметил, что Хауфман знаком с руинами."

– Это ложь, – прошептал Хофман, – ложь. Я никогда не пересекал руины раньше. Ложь, как и обман за этим занавесом. Ах, я был дураком, когда посчитал его за убитого Голдмана. Обманщик, мошенник, плут, укравший секретные сведения о том путешествии и, узнав о моем богатстве, пытающийся опорочить мою репутацию в корыстных целях. Я разоблачу его своими собственными руками.

Он начал было поднимать занавес, но я остановил его.

– Вы когда-нибудь рассказывали кому-нибудь о нашем путешествии в тот индийский храм и его цели? – спросил я.

– Никогда, – сказал он, отступая от занавеса.

– Я тоже, – ответил я, – а Голдман был найден убитым через несколько минут после нашего возвращения в Фехзе, так что никто не мог узнать от него о цели этого путешествия.

– Боже мой, – простонал Хофман пересохшими губами, – это доктор Гольдман.

"Не успели мы достичь руин, – продолжал неумолимо голос, – как на нас обрушился тропический шторм, едва не сбив нас с ног. Несмотря на ярость стихии, лейтенант Хофман спокойно подозвал индейца к себе, закрепил веревку на его талии и велел ему спуститься в узкий котлован под храмом и принести оттуда алмаз."

"Через несколько минут юноша вернулся. Опираясь на разрушенную колонну, он протянул руку. Там, на его ладони, без какой-либо защиты, лежала великолепная драгоценность."

"И вдруг алмаз вспыхнул, как огненный шар, и, пока мы смотрели, из протянутой руки юноши поднялся голубой пар, и она опустела."

"Я начал двигаться вперед, и тут на мою голову, казалось, обрушилась молния, и не успел я воскликнуть, как к моим ногам упала обугленная и почерневшая одежда индийского юноши."

"Одна молния уничтожила алмаз, а вторая взорвала юношу до исчезновения человеческого облика".

Это говорил убитый доктор Голдман, теперь в этом не могло быть никаких сомнений. Я повернулся к Хофману. Он вцепился в свой стул, чтобы не упасть. Он не обратил на меня никакого внимания, когда я подошел и взял его за руку, но с напряженным лицом ждал слов, которые должны были прозвучать из-за занавеса.

"Мы взяли тело индейца, – продолжал голос, – и отнесли его обратно в Фехзе на подстилке, укрыв от наших глаз зелеными ветвями, на которые капал дождь."

"Прибыли в деревню. Майор Путман объяснил туземцам, что индийский юноша был поражен молнией, а я в это время оттащил лейтенанта Хофмана в кустарник за бунгало нашего хозяина, индийского врача, и потребовал объяснений относительно его особых знаний об алмазе и месте его сокрытия".

Я снова посмотрел на Хофмана. Теперь он не дрожал, но все его тело было напряжено, и он наклонился вперед в напряженной позе слушателя.

"По мере того, как я расспрашивал лейтенанта Хофмана, – продолжал голос, – он становился все более дерзким, а затем вдруг потребовал, чтобы я спросил прямо – не думаю ли я, что он украл алмаз и спрятал его в развалинах храма. Я прямо ответил, что считаю его вором и обманщиком."

"В тот момент, когда я заговорил, он выхватил нож и вонзил его мне в сердце".

Во время последней части этой речи я прокрался вперед к занавесу, чтобы не пропустить ни слова, но теперь я внезапно обернулся к своему собеседнику. На меня пролился свет ужаса. Именно лейтенант Хофман был тем, кто последним видел доктора Голдмана перед его смертью. Именно лейтенант Хофман обвинил в убийстве местного жителя, которого никто не видел, кроме самого лейтенанта. Это Хофман убил доктора Голдмана?

На мгновение наши глаза встретились, затем, полулежа на столе, Хофман закричал:

– Ради Бога, не поднимайте этот занавес.

Я полуобернулся, схватился за занавеску и отдернул ее в сторону.

Там было пусто.

Никто не выходил из этого отделения, но, чтобы убедиться в этом, я раздвинул занавески вокруг себя и выглянул в свободный проход ресторана.

Там не было никого, кроме цветного официанта. Я подозвал его к себе и спросил, кто только что вышел из соседнего с моим помещением. Он уставился на меня и показал на стол. Тогда я увидел, что стол накрыт, приготовлен для гостя, и за ним еще никто не сидел.

Я оплатил счет и проводил Хофмана в гостиницу. Мне никогда не нравился этот человек, хотя дела давно связывали нас. Тем не менее, я хотел, чтобы он поступил по справедливости.

Затем возник вопрос. Был ли жив доктор Голдман? Нет, разве я не помог похоронить его своими руками после того, как уже пошло разложение?

Что же мне тогда делать с голосом, который я слышал, и с речью, которая могла исходить только из уст убитого?

Я прекрасно понимал, что никакого подвоха быть не может, потому что знание о том путешествии в Фехзе и его тайной цели хранилось только в трех головах – убитого доктора Голдмана, Хофмана и моей, и, зная это, я не видел никакого другого вывода, что мертвый заговорил.

Около десяти часов вечера кто-то постучал в дверь моей комнаты, Хофман оторвался от книги, которую тщетно пытался читать, и спросил: "Кто там?".

Ответ прозвучал отчетливо: "Это я, доктор Голдман".

Я думаю, что никогда не видел такого ужаса, какой отразился на лице лейтенанта Хофмана при этих словах.

Я поднялся со стула и тихонько подскочил к двери. Повернувшись лицом к панелям, чтобы мой голос показался постороннему доносящимся издалека, я также спросил:

– Кто там?

– Это я, доктор Голдман.

В мгновение ока я повернул ручку и открыл дверь. Я был уверен, что мой посетитель не ускользнет от меня.

Там никого не было, и коридор был пуст.

Подойдя к порогу, я отчетливо услышал, как кто-то прошел мимо меня и вошел в комнату. Я развернулся и загородил своим телом дверной проем, чтобы помешать посетителю выйти.

Хофман также слышал, как вошел посетитель, и стоял в центре комнаты с выражением мучительного страха в глазах.

Медленно посетитель сделал круг по комнате, внимательно следуя вдоль четырех стен, но он был невидим для наших напряженных глаз – ужасное ощущение присутствия посреди нас, и не более того.

Он снова сделал круг. Мы слышали его легкие шаги по ковру и спокойное дыхание.

Он прошел мимо меня во второй раз и снова обошел комнату. Какова была его цель? Может быть, он намеревался так кружить вокруг Хофмана все эти долгие ночные часы? Боже мой, неужели он будет держать Хофмана в этом заколдованном круге до тех пор, пока несчастный не умрет от истощения или страха!

Невидимый посетитель снова обошел комнату, но на этот раз он не подошел ко мне так близко, как раньше. Может быть, он боялся моего присутствия? На мгновение я подумал, что это так, и моя смелость начала расти, но вдруг я понял смысл произошедшей перемены.

Хофман также все понял.

Убитый доктор Голдман медленно сужал круг и приближался к своему убийце.

Когда круг завершится – что тогда? Неужели убитый предстанет перед лейтенантом Хауфманом лицом к лицу и осудит его не разжимая губ.

Мое тело стало холодным как лед, и мне казалось, что я прикован в дверном проеме, чтобы стать свидетелем этого акта возмездия, замышленного и исполненного мертвыми.

Медленно круг сужался, дюйм за дюймом невидимый посетитель приближался к лейтенанту Хофману. Его легкие шаги были похожи на тиканье часов, отмеряющих мгновения, предшествующие гибели человека в кресле приговоренного к казни.

Затем он сделал последний круг и оказался перед Хофманом.

На мгновение не было слышно ни звука – мы перестали дышать. Затем из уст невидимого посетителя медленно и отчетливо прозвучали слова:

– Я дух убитого доктора Голдмана. Пойдем со мной.

Еще мгновение, и кровь, казалось, отхлынула от кончиков моих пальцев. Я бросился вперед к месту, где стоял Хофман. Его глаза были широко открыты и смотрели прямо перед собой – на что?

Я дотронулся до его руки. Он умер, и через мгновение его тело упало на пол у моих ног.

Несколько дней я лежал в доме своего друга, рассказывая о докторе Голдмане и лейтенанте Хофмане. Возраст, а также малярия, которой я заразился в Индии, вызвали горячку мозга, и прошел целый месяц, прежде чем я полностью пришел в себя.

Затем последовал долгий период выздоровления, в течение которого днем и ночью, бодрствуя и засыпая, я пытался разгадать загадку, которая меня поразила, ибо я не мог заставить свой разум поверить в то, что мертвый воскрес.

Но все было напрасно, и я понял, что объяснение – если эту ужасающую тайну можно объяснить – должно прийти извне.

Через месяц после того, как я покинул дом моего друга, я получил:

"Дорогой сэр! Лейтенант Гауфман, который умер в ваших покоях 3 октября прошлого года, умер справедливой смертью, причем от рук того, кто одновременно и является, и не является убитым доктором Голдманом.

"Невозможно", – воскликнете вы. Да, невозможно, но это правда.

Вкратце. Я сам, совершенно неизвестный вам и не менее неизвестный несчастному доктору Голдману, являюсь доктором Голдманом, убитым в этой деревне летом 74-го года; но я являюсь доктором Голдманом только с того момента, когда доктор Голдман покинул Бомбей в вашей компании и компании вероломного лейтенанта Хофмана, до того момента, когда доктор Голдман был убит упомянутым лейтенантом Хофманом.

С тех пор и до этого времени я являюсь и был американским первопроходцем и путешественником и никак не связан с доктором Голдманом, убитым немецким ученым.

В Фехзе, Индия, летом 74-го года, я был случайно ранен в голову и лежал в бунгало индийского врача, вероятно, на пороге смерти.

Пока я лежал без сознания, доктор Голдман был найден убитым и доставлен в тот самый дом, в котором я находился в то время. Ночью индийский врач, который лечил меня, тайно извлек из черепа убитого Гольдмана часть мозгового вещества, ткани и кости и пересадил их в рану на моей голове.

Под талантливыми и умелыми руками моего индийского врача эта необычная операция увенчалась полным успехом; но, что самое удивительное, когда я полностью выздоровел, я обнаружил, что наделен памятью о событиях за пределами моей собственной жизни, фактически, памятью о событиях в жизни доктора Голдмана между тем, как он покинул Бомбей, и моментом его смерти.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог осознать значение этого аномального воспоминания, но, когда я понял его суть, я, страстно желая наказать виновного, немедленно последовал за вами и лейтенантом Хофманом в Новый Орлеан и, используя искусство чревовещания, направил свой голос в обеденное отделение, смежное с вашим, в том ресторане, где я часто видел вас, двух англичан, обедающих вместе. Если бы вы подняли занавеску справа, а не слева, вы бы увидели меня собственной персоной.

Я также говорил в вашу дверь в ночь смерти Хофмана, и с помощью того же искусства чревовещания, которое я применял из соседней комнаты, создавалось впечатление, что я нахожусь среди вас.

Часть мозга доктора Голдмана была пересажена мне, и я был наделен памятью в том объеме, который был заложен в этой части, хотя существует альтернативное мнение, что мой индийский врач, с помощью какой-то психической силы, неизвестной на Западе, узнал о жизни доктора Голдмана между его отъездом из Бомбея и моментом его убийства и ввел меня в гипноз, возможно, чтобы использовать меня как орудие мести для убийцы несчастного доктора.

После проверки в ресторане я понял, что лейтенант Хофман виновен, и следил за ним до самой его заслуженной смерти.

Полагая, что это восстановит ваше здоровье и принесет вам душевный покой, я остаюсь, мой дорогой майор Путман, воплощенным воспоминанием о докторе Гольдмане – а также американским путешественником и первопроходцем. К. Б."

Это письмо я порвал и сжег. Потом я глубоко сожалел об этом.

Почерк вполне мог оказаться почерком убитого доктора Голдмана.

1900 год

В шаге от конца света

некоторые сведения о страшной катастрофе, постигшей жителей Земли в результате научного просчета в 1904 году

Роберт Барр

Сенсация от ученых

Началом конца, вероятно, стало выступление сэра Уильяма Крукса в Британской ассоциации в Бристоле 7 сентября 1898 года, хотя Герберт Бонсел, молодой американский экспериментатор, утверждал впоследствии, что его исследования были на пути к окончательному завершению в то время, когда выступал сэр Уильям. Все записи были утеряны в результате серии ужасных пожаров, произошедших в 1904 году, и теперь невозможно дать точные сведения о примечательной статье сэра Уильяма Крукса, но известно, что его высказывания привлекли большое внимание в то время и стали причиной редакционных комментариев почти во всех газетах и научных журналах мира. Шестнадцать человек из многих миллионов, оставшихся в живых к началу 1904 года, были настолько заняты проблемой сохранения собственной жизни, задачей почти непреодолимой трудности, что передали нам, своим потомкам, описание шести лет, начиная с 1898 года, которое, мягко говоря, крайне мало удовлетворительно для исследователя. В тот год человек, похоже, был хлебоядным животным, потребляя на одну голову примерно шесть бушелей пшеницы в год. Сэр Уильям, кажется, указал своим коллегам, что предел производства пшеницы на Земле достигнут, и предсказал всеобщий голод, если наука не придет на помощь охваченному голодом миру. Наука, однако, была готова. Для того чтобы увеличить производство пшеницы в мире примерно в два раза, требовался нитрат натрия, но нитрата натрия не было в необходимом количестве – а именно, около 12000000 тонн ежегодно. Однако в атмосфере, окружающей Землю, существовал якобы неограниченный запас азота, и из этого хранилища наука предложила черпать азот, чтобы накормить множество людей. Азот в свободном состоянии в воздухе был бесполезен для выращивания пшеницы, но его можно было превратить в плотную массу для практических целей с помощью электричества, вырабатываемого водопадами, которых так много в горных районах. Стоимость нитратов, получаемых из воздуха с помощью водяной энергии, составляет около 5 фунтов стерлингов за тонну, по сравнению с 26 фунтами за тонну при использовании пара. Дальновидных людей часто обвиняли в том, что они живут в воздушных замках, но теперь было предложено спокойно кормить будущее население из воздушных амбаров. Естественно, как уже было сказано, проект вызвал много комментариев, хотя вряд ли можно утверждать, что он был воспринят всерьез.

В настоящее время из-за отсутствия точных данных невозможно судить о противоречивых утверждениях сэра Уильяма Крукса и мистера Герберта Бонсела; но, пожалуй, не будет лишним сказать, что фактическим началом катастрофы стал ужин, данный маркизом Суррейским нескольким состоятельным особам из Лондона, на который в качестве гостя был приглашен мистер Бонсел.

Ужин в отеле "Сесил"

В начале апреля 1899 года молодой человек по имени Герберт Бонсел отплыл из Нью-Йорка в Англию. Говорят, что он был уроженцем Колдвотера, штат Мичиган, и проходил своего рода стажировку в мастерских Эдисона в Оранже, штат Нью-Джерси. Похоже, что он не преуспел там, и, попытавшись заинтересовать людей в Нью-Йорке в продолжении своих экспериментов, он с разочарованием покинул мегаполис и вернулся в Колдвотер, где некоторое время работал на вагоностроительном заводе. Мастерство Бонселя в работе со всеми видами машин вызвало одобрение его начальника и привело к возникновению дружеских отношений между пожилым и молодым людьми, которые в конечном итоге привели к тому, что последний раскрыл по крайней мере часть своего секрета первому. Препятствием на пути к успеху была, прежде всего, нехватка денег, поскольку эксперименты были дорогостоящими по своей природе. Начальник Бонселя, имя которого неизвестно, собрал небольшой синдикат, который предоставил определенный капитал, чтобы молодой человек мог еще раз попытать счастья в Нью-Йорке и, потерпев там неудачу, отправиться в Лондон. И снова его попытки привлечь капитал в Нью-Йорке оказались бесплодными: надвигающаяся война с Францией в тот период поглощала внимание общественности, игнорируя все остальное. Поэтому в апреле он отплыл в Англию.

Зловещая звезда Бонселя восходила, и он завел знакомство с богатым маркизом Суррейским, который очень заинтересовался молодым человеком и его экспериментами. Маркиз выкупил синдикат Колдвотера, вернув его членам вложенные ими средства в десятикратном размере, и перевез Бонселя в свое загородное поместье, где, имея теперь в своем распоряжении широкие средства, молодой ученый с удивительной быстротой довел свои исследования до успешного результата. О нем ничего не было известно до декабря того же года, когда маркиз Суррей дал обед в его честь в отеле "Сесил", на который были приглашены двадцать богатейших людей Англии. Этот праздник стал известен как "Ужин миллионеров", и хотя было проявлено некоторое любопытство по поводу его сути, и в газетах появилось несколько абзацев со ссылкой на него, ни одно предположение о нем не приблизилось к истине. Председательствовал маркиз Суррей, справа от него был Бонсел, а слева – лорд-мэр Лондона. Даже магнаты, сидевшие за этим столом, привыкшие к роскошным обедам в Сити, единодушно согласились, что никогда не ели ничего более изысканного, когда, к их изумлению, председатель спросил их в конце пиршества, как им все понравилось.

Впечатляющая речь после ужина

Маркиз Суррей, прежде чем представить гостя вечера, сказал, что, как всем, несомненно, известно, это не светский, а коммерческий ужин. Намерение заключалось в том, чтобы, прежде чем компания расстанется, пригласить к участию в акционерном обществе, которое будет иметь большую капитализацию, чем любой акционерный фонд с ограниченной ответственностью, который когда-либо был размещен на бирже. Молодой американец, сидевший справа от него, рассказал об открытиях, которые он сделал, и изобретениях, которые он запатентовал и которые эта вновь созданная корпорация будет использовать. Представленный таким образом, Герберт Бонсел поднялся на ноги и сказал.

"Джентльмены, мне было приятно слышать, как вы высказались, что вам понравился ужин, который был накрыт перед нами сегодня вечером. Признаюсь, я никогда не пробовал лучшей еды, но большую часть своей жизни я был беден, и поэтому я не способен составить мнение о банкете, как любой другой из присутствующих здесь, поскольку привык к простой еде. Поэтому я должен объявить вам, что все блюда, которые вы пробовали, и все напитки, которые вы пили, были приготовлены мной в моей лаборатории. Вы питались просто различными формами азота или продуктами, в состав которых входит азот. Свободный азот воздуха был превращен в фиксированный азот с помощью электричества, а другие компоненты продуктов, расставленных на столе, были извлечены из различных почв тем же способом. Шампанское и бургундское являются продуктом лаборатории, а не винного пресса, почва, используемая в их составе, была вывезена из виноградарских регионов Франции незадолго до войны, которая закончилась так катастрофически для этой страны. Более года назад сэр Уильям Крукс объявил о том, что свободный азот в воздухе может сделать для людей этого мира. В то время, когда я читал его заявление, я занимался экспериментами, которые сейчас уже завершены. Я трепетал, опасаясь, что меня вот-вот опередят, но до сих пор, насколько я знаю, не было предпринято никаких попыток применить его теории на практике. Сэр Уильям считал, что достаточно использовать нитраты, извлеченные из атмосферы, для удобрения земли. Но этот способ мне всегда казался слишком уж окольным. Почему мы должны ждать медлительную природу? Если наука способна извлечь один компонент нашей пищи из воздуха, то почему она должна отказываться от извлечения других из земли или воды? Другими словами, зачем оставлять работу наполовину законченной? Я не нашел причин; и, к счастью, мне удалось убедить нашего благородного хозяина, что все продукты питания могут быть быстро созданы в лаборатории, не дожидаясь наступления благоприятных сезонов. Поэтому предлагается создать компанию с таким большим капиталом, чтобы она могла контролировать практически все водные ресурсы, имеющиеся в мире. Мы будем добывать из земли, воздуха и воды все, что нам нужно, соединять полученные материалы на наших заводах и таким образом кормить весь мир. Как только наши заводы приступят к работе, профессии земледельца, садовода и животновода исчезнут. Нет необходимости подробно останавливаться на прибыли, которая должна быть получена такой компанией, как та, которая сейчас планируется. Все коммерческие предприятия, существовавшие до сих пор, или даже любые их объединения, не смогут сравниться по богатству с той структурой, которую мы имеем сейчас в руках. Нет человека настолько бедного, чтобы он стал нашим клиентом, если он захочет жить, и нет человека настолько богатого, чтобы он смог обойтись без нас".

Великая продовольственная корпорация (лимитед)

После многочисленных вопросов и ответов званый ужин распался, взяв обязательство хранить тайну, и на следующий день специальный поезд доставил двадцать человек в загородное поместье маркиза Суррея, где они увидели в действии аппарат, превращающий простые элементы в вкусную пищу. В особняке маркиза была основана Великая продовольственная корпорация (лимитед), которой предстояло оказать столь поразительное влияние на народы Земли. Хотя компания оказалась одной из самых прибыльных инвестиций, когда-либо сделанных в Англии, ей все же не удалось сохранить монополию, к которой она стремилась вначале. Во многих странах патенты не действовали: одни правительства отказывались санкционировать монополию, от которой зависела сама жизнь, другие решали, что, хотя в процессах Бонселя были некоторые гениальные новшества, общие принципы были хорошо известны в течение многих лет, и поэтому в выдаче патентов было отказано. Тем не менее, эти решения не так сильно повлияли на процветание Великой продовольственной корпорации (лимитед), как можно было ожидать. Она была первой в этой области, и ее огромная капитализация позволила ей несколько безжалостно подавить оппозицию, чему способствовало то преимущество, что она завладела большей частью доступной водной энергии в мире. Некоторое время в компаниях по производству продуктов питания происходили безрассудные махинации, в результате которых было потеряно много денег. Сельское хозяйство действительно погибло, как и предсказывал Бонсель, но фермеры Западной Америки, несмотря на сокращение обработки почвы, продолжали производить большую часть продовольствия в мире. Они возвели ветряные мельницы, с помощью которых вырабатывалось электричество, и, используя почву и воздух, производили пищу почти так же дешево, как и сама великая водно-энергетическая корпорация. Это происходило во всех частях света, где патенты Бонселя были признаны недействительными. Через год или два все привыкли к химически составленной пище, и хотя несколько стариков твердили, что никогда не откажутся от древней пшеничной буханки в пользу ее современного эквивалента, никто не обращал внимания на этих консерваторов, а вскоре даже они не могли достать пшеничную буханку прошлых дней, поскольку зерно больше не выращивалось, разве что как диковинка в саду какого-нибудь ботаника.

Примечательная сцена в Гилдхолле

Первые три года двадцатого столетия были отмечены значительным ростом деловой активности во всем мире. Казалось, наступило всеобщее процветание. Политические вопросы становились все более легкими для решения. Тревоги, которые до сих пор угнетали общественное сознание, такие как вечно актуальная проблема бедности, обеспечение старости трудящихся и т.д., поднялись, как восходящее облако, и исчезли. Бедных людей по-прежнему было как и прежде много, но отсутствие богатства каким-то образом утратило свой пугающий смысл. Правда, смертность чрезвычайно возросла, но это, похоже, никого не беспокоило. Эпизод на обеде в Гилдхолле в 1903 году должен был стать достаточным поводом для всеобщего пробуждения, если бы такое пробуждение было возможно в данных обстоятельствах, но этот удивительный урок, как и другие, столь же зловещие, остался без внимания. Когда премьер-министр, сменивший лорда Солсбери, был приглашен для выступления, он сказал.

"Милорд мэр, Ваши Королевские Высочества, Ваши Превосходительства, Ваши Светлости, милорды и джентльмены! С незапамятных времен у премьер-министров был обычай давать на этом ежегодном банкете некоторое пояснение о направлении взглядов правительства. Я предлагаю, с вашего любезного разрешения, немного отступить от этого древнего обычая (аплодисменты). Я думаю, что до сих пор мы все относились к функциям правительства более серьезно, чем того требуют их существующие достоинства, и такой праздник, как этот, не должен быть омрачен обсуждением спорных тем ( вновь аплодисменты). Поэтому, если оркестр будет достаточно хорош, чтобы заиграть эту прекрасную мелодию "Ночью в старом городе будет весело", я буду иметь удовольствие продемонстрировать вам придуманный мной квик-степ в ритме этой зажигательной композиции (восторженные аплодисменты)".

Премьер-министр, с помощью официантов, убрал перед собой посуду, ступил с пола на свой стул, а со стула на стол, где, под энергичную игру оркестра, он исполнил танец в стиле брейк-даун, который мог бы украсить любую сцену мюзик-холла. Все обедающие под аплодисменты поднялись на ноги в диком восторге. Его Королевское Высочество наследный принц Аллурии положил руки на плечи лорд-мэра, посол Германии положил руки на плечи наследного принца, и так далее по кругу, пока именитые гости не образовали сомкнутое кольцо вокруг стола, на котором танцевал премьер-министр. Затем все, подражая быстрому шагу и в такт музыке, начали кружить вокруг стола, один за другим, крича и подбадривая друг друга. Громко позвали американского посла, человека знаменитого, пользующегося всеобщей популярностью, и премьер-министр, протянув руку, помог ему подняться на стол. Под громкие аплодисменты он сказал, что выбор этой мелодии является особым комплиментом его соотечественникам – под ее звуки американские войска недавно вошли в Париж. Его превосходительство надеялся, что этот веселый вечер еще больше укрепит союз англоязычных народов, что и произошло, хотя и не так, как предполагал достопочтенный джентльмен во время своего выступления. Затем компания во главе с оркестром и премьер-министром вышла на улицу, промаршировала по Чипсайду, мимо собора Святого Павла, по Флит-стрит и Стрэнду до Вестминстера. Все по пути следования присоединялись к танцующей процессии, а на площади перед аббатством и на прилегающих улицах собралось около 50 000 человек. Премьер-министр, махнув рукой в сторону здания Парламента, прокричал: "Трижды за старую добрую Палату общин!". Когда эти слова были произнесены, один из рабочих проревел: "Трижды за его светлость и старых болванов, что сидят с ним в палате лордов". Это также было поддержано таким образом, что эхо докатилось до Палаты представителей.

На следующее утро газета "Таймс" в шутливой передовой статье поздравила народ Англии с тем, что наконец-то политика предстала в истинном свете. Как верно сказал премьер-министр, в обсуждении государственных дел было слишком много серьезности; но теперь, после песен и танцев, у простого человека с улицы появилась возможность проявить к ним интерес и т.д. и т.п. Иностранные комментарии, полученные из разных стран, полностью разделяли точку зрения всех английских газет, согласно которой мы вступили в новую эру веселья и доброжелательности.

Предупреждение из Оксфорда

Теперь мне предстоит рассказать о моем прадеде, Джоне Руле, который в начале двадцатого века в возрасте двадцати четырех лет был студентом естественно-научного факультета Баллиол-колледжа в Оксфорде. Именно на основе написанных им заметок и сохраненных им газетных вырезок я могу составить этот небольшой рассказ о катастрофе 1904 года и событиях, приведших к ней. Я прилагаю, без изменений и комментариев, его письмо в "Таймс", которое появилось на следующий день после того, как эта газета легкомысленно отозвалась о поведении премьер-министра и его коллег…

"Инцидент в Гилдхолле.

Редактору газеты "Таймс":

"Сэр, – Легкомысленность недавнего поведения премьер-министра, легкомысленность вашей собственной передовой статьи по этому поводу, легкомысленность иностранных упоминаний об этом прискорбном эпизоде слишком ясно указывают на кризис, с которым человечество вынуждено столкнуться, и столкнуться, увы! в условиях, которые делают предотвращение величайшего бедствия практически невозможным. Говоря простым языком, каждый мужчина, женщина и ребенок на земле, за исключением восьми человек в Соединенных Штатах и восьми человек в Англии, пьяны – не вином, а кислородом. Многочисленные фабрики по всему миру, которые работают днем и ночью, производя из воздуха твердые нитраты, быстро истощают атмосферу, лишая ее азота. Когда это катастрофическое производство было начато, 100 частей воздуха, грубо говоря, содержали 76,9 частей азота и 28,1 часть кислорода. В начале этого года атмосфера вокруг Оксфорда состояла из азота на 53,218, кислорода 46,782 процентов. И здесь мы находим объяснение значительно возросшему уровню смертности. Человек просто сгорает. Сегодня обычные пропорции двух газов в воздухе почти обратные, азот составляет 27,319, кислород 72,681, состояние дел просто ужасающее – в значительной степени из-за безумной безрассудности России, Германии и Франции, соревнующихся друг с другом в выращивании гор продуктов питания в качестве резерва на случай войны, так же как тот же страх перед конфликтом привел их армии к столь огромным размерам несколько лет назад. Азотные фабрики должны быть немедленно уничтожены, если люди на этой земле хотят остаться в живых. Если это будет сделано, атмосфера постепенно снова станет азотистой. Я приглашаю редактора "Таймс" приехать в Оксфорд и пожить несколько дней с нами в нашем железном здании, построенном на Порт-Медоу, где машина снабжает нас азотом и поддерживает внутри здания атмосферу, подобную той, которая когда-то окружала Землю. Если он будет руководить политикой "Таймс" с этого места, то сможет привести в чувство обезумевший народ. Вчера Оксфорд присвоил степень доктора философии человеку, который прошел на руках через всю школу; так что теперь становится понятно, что пора что-то делать. С уважением, сэр, ваш и т.д,

Джон Рул.

Колледж Баллиол, Оксфорд".

Газета "Таймс" в редакционной заметке отметила, что мир всегда был богат алармистами, и что их корреспондент, мистер Рул, является хорошим примером этого сорта. Эта статья добавляла, что все время газета выходила на площади Печатного дома и будет продолжать выходить в этом квартале Лондона, несмотря на привлекательность дома из листового железа вблизи Оксфорда.

Две азотные колонии

Группа в железном доме состояла из преподобного мистера Хепберна, который был священнослужителем и наставником, двух студентов-богословов, двух студентов-естественников и трех других студентов, все они ушли из своих колледжей, с тревогой ожидая катастрофы, которую они были бессильны предотвратить. За несколько лет до этого, когда предложение о приеме женщин в колледжи Оксфорда было отклонено, преподобный мистер Хепберн и Джон Рул посетили Соединенные Штаты, чтобы изучить практику совместного обучения в этой стране. Там мистер Рул познакомился с мисс Сэди Армур из колледжа Вассар на Гудзоне, и это знакомство быстро переросло в дружбу с перспективой более тесных отношений, которые были еще впереди. Джон и Сэди поддерживали регулярную переписку после его возвращения в Оксфорд, и, естественно, он писал ей о своих опасениях за будущее человечества, если уменьшение содержания азота в воздухе продолжится. Он рассказал ей о мерах предосторожности, принятых им и семью его товарищами, и умолял ее основать подобную колонию рядом с Вассаром. Долгое время английские азотчики, как их назвали, надеялись, что им удастся пробудить мир от грозящей опасности, но когда они поняли, что их усилия тщетны, было уже слишком поздно предпринимать путешествие в Америку, о котором давно помышлял Джон Рул. У студентов была привычка приходить в железный дом и насмехаться над его обитателями. Однажды, предвидя применение насилия, преподобный мистер Хепберн вышел на улицу, чтобы поспорить с ними. Он начал серьезно, затем сделал паузу, комичная улыбка озарила его обычно спокойное лицо, и наконец разразился раскатами смеха, приглашая тех, кого он оставил, выйти и повеселиться. Мгновение спустя он начал делать кульбиты вокруг железного дома, все студенты снаружи уморительно следовали его примеру и кричали, что он веселый и хороший парень. Джон Рул и один из самых стойких студентов факультета богословия бросились наружу, схватили священника и силой втащили его в дом, причем кружащиеся студенты были слишком заняты своими кульбитами, чтобы заметить похищение. Один из студентов предложил, чтобы группа вернулась в Карфакс на пружинах, и таким образом они все отправились в путь, проносясь по лугу, как попрыгунчики, – последние человеческие существа, кроме них самих, которых люди в железном доме могли наблюдать в течение многих дней. Рул и его спутники последовали примеру континентальных стран и, пока было время, накопили внутри и за пределами своего жилища целую гору продуктов. Последнее письмо, полученное Рулом из Америки, сообщало ему, что девушки из Вассара сделали то же самое.

Величайшая катастрофа

Первым признаком надвигающейся гибели для азотчиков стало появление поезда компании Грейт Вестерн, следовавшего из Оксфорда на север. Когда они наблюдали за ним, двигатель внезапно вспыхнул ярким пламенем, за которым вскоре последовал взрыв, и через мгновение разбитый поезд лежал вдоль железнодорожной линии, яростно пылая. Ближе к вечеру они увидели, что Оксфорд охвачен огнем, даже каменная кладка колледжа горела, словно восковые блоки. Связь с внешним миром прекратилась, и на земле воцарилась зловещая тишина. Тогда они еще не знали, что Лондон, Нью-Йорк, Париж и многие другие города были охвачены огнем, но догадывались об этом. Любопытно, что углекислый газ, образовавшийся в результате этих многочисленных и повсеместных пожаров, сделал воздух снаружи более пригодным для дыхания, несмотря на ядовитую природу этого вещества, смягчающего кислородную активность. В течение нескольких дней они следили за любым признаком человеческой жизни за пределами своего жилища, но никто не приближался. По сути дела, все жители планеты были мертвы, кроме них самих и маленькой колонии в Америке, хотя лишь спустя долгое время оставшиеся в живых осознали всю степень беды, постигшей их собратьев. День за днем они проверяли внешний воздух и с радостью отмечали, что он постепенно возвращается к своему прежнему качеству. Однако этот процесс шел так медленно, что молодые люди стали проявлять нетерпение и попытались сделать свой дом мобильным, чтобы вместе с ним, как улитка, добраться до Ливерпуля, ибо единственным желанием каждого было добраться до Америки и узнать о судьбе девушек из Вассара. Перемещение дома оказалось невозможным, и поэтому они были вынуждены оставаться на месте, пока не стало безопасным выйти на улицу, что они и сделали за некоторое время до того, как воздух достиг своего естественного состояния.

Похоже, им повезло, что они это сделали, так как трудности, с которыми им пришлось столкнуться, могли бы оказаться непреодолимыми, если бы их не взбодрил избыток кислорода в атмосфере. Дневник, который вел Джон Рул, показывает, что в железном доме его угнетенное состояние доходило до крайности, когда он вспоминал, что связь между странами прервана, а девушку, с которой он был обручен, отделяют от него 3 000 миль океана, над которым не было парусов. После того как восемь человек отправились в путь, весь характер его записок изменился – на место прежней тревоги пришел оптимизм, едва ли оправданный обстоятельствами. Я не хочу останавливаться на ужасах пешего перехода до Ливерпуля по усеянной трупами земле. Как и опасались, они обнаружили, что Ливерпуль также был уничтожен огнем, и только окраина речного побережья избежала всеобщего пожара. Согласно записям моего прадеда, молодые люди были настолько воодушевлены, что по дороге в морской порт они решили отправиться в Америку пешком через Берингов пролив, переправившись через Ла-Манш на гребной лодке, если обнаружат, что судоходство в Ливерпуле уничтожено. Это, по-видимому, свидетельствует о состоянии кислородного опьянения, едва ли менее сильного, чем то, которое заставило премьер-министра танцевать на столе.

Путешествие на руины Нью-Йорка

Они нашли огромный пароход "Тевтонец" пришвартованным у причала, который, очевидно, не успел зайти в свой док, когда наступила кульминация вселенской катастрофы. Вероятно, когда пароход подошел, город был охвачен огнем, и, возможно, была предпринята попытка проникнуть на его борт, невежественные люди думали избежать судьбы, которая, как им казалось, настигает их, выйдя в море. Трап был забит безжизненными человеческими телами, целые толпы все еще стояли на ногах, так плотно они были прижаты друг к другу. Некоторые стояли, застыв, с поднятыми над головой руками, и казалось, что смерть настигла многих в виде удушья. Восемь человек сначала решили отправиться на "Тевтонце" через Атлантику, но его угольные бункеры оказались почти пустыми, и у них не было возможности их заполнить. Никто из них не обладал никакими навигационными знаниями, кроме теоретических, и только Рул был знаком с основами парового машиностроения. Они выбрали небольшую паровую яхту и загрузили ее углем, который остался в бункерах "Тевтонца". Так они отправились на Запад, преподобный мистер Хепберн был капитаном, а Джон Рул – механиком. Прошло четырнадцать дней, прежде чем они увидели побережье штата Мэн, так как держались слишком далеко на север. Они сошли на берег у развалин Портленда, но снова поднялись на борт, решив довериться своей яхте, а не отправляться в долгое сухопутное путешествие по неизвестной и опустошенной земле. Они огибали тихие берега Америки, пока не подошли к Нью-Йорку, и поплыли по заливу. Мой прадед описывает эту картину как чрезвычайно мрачную. Статуя Свободы была, вероятно, единственным творением рук человеческих, которое осталось нетронутым. Бруклинский мост был разрушен не полностью, и его рухнувшие останки висели на двух опорах из оплавленного камня, оборванные концы конструкции, которая когда-то образовывала проезжую часть, торчали из воды. Сам город представлял собой поразительный вид. Он превратился в сплошную массу полупрозрачного стекла серого цвета, что свидетельствовало о сильном жаре, возникшем при его разрушении. Очертания главных магистралей все еще были слабо различимы, хотя плавящиеся здания, словно лава, стекали на улицы, отчасти уничтожая их. То тут, то там виднелся стеклянный купол, где когда-то стояло необычайно высокое строение, и таким образом очертания города имели странное сходство с его прежним обликом, примерно такое же, как мрачные очертания трупа, на который набросили простыню, на живого человека. Вдоль всего берега лежали жалкие остовы полуразвалившихся пароходов. Молодые люди миновали это мрачное прокалённое кладбище в глубоком молчании, держась прямо по широкому Гудзону. Никакие признаки жизни не встречали их, пока они не приблизились к Покипси, когда они увидели, что над домом, расположенным на вершине холма, развевается сверкающий флаг – "Звезды и полосы". Каким-то образом само его движение на ветру давало надежду на то, что жизненная искра в Америке не совсем погасла. Великая печаль, угнетавшая путешественников, развеялась, и они разразились радостными возгласами. Один из молодых людей бросился в рубку и принес "Юнион Джек", который быстро подняли на мачту, и преподобный капитан дернул за шнур, который впервые за время плавания дал волю реву парового свистка, вызвав эхо на холмах по обе стороны благородного речного потока. Мгновенно на веранде дома, украшенного флагом, показался отблеск белого летнего платья, затем еще один, и еще, и еще, пока не насчитали восемь человек.

И в заключении

Последовавшие за этим события относятся скорее к области романтики, чем к спокойному, трезвому изложению фактов, как в данном случае, впрочем, эта тема была излюбленной у поэтов и романистов, чьи перья были бы более способны, чем мои, передать справедливость этой международной идиллии. Америка и Англия объединились, как и предсказывал американский посол в Гилдхолле, хотя в момент произнесения своих слов он не имел ни малейшего представления о природе и полноте этого союза. Хотя нельзя отрицать, что беспрецедентная катастрофа, уничтожившая человечество в 1904 году, на первый взгляд, была бедствием, тем не менее, в этом массовом уничтожении можно проследить замысел благодетельного Провидения. В народе, который сейчас населяет землю, нет ни дикарей, ни воинственных владык. Об армиях не знают и не думают. На поверхности воды нет ни одного боевого корабля. Сомнительно, что всеобщий мир мог быть установлен на земле, если бы не уничтожение ревнивых, раздражительных, ссорящихся народов, населявших ее до 1904 года. Человечество было уничтожено однажды потопом и затем огнем, но будет ли человечество деградировать после второго уничтожения, как это произошло после первого, должно определить будущее.

1900 год

Пленение профессора

Луис Робинсон

ГЛАВА I

Сразу после того, как меня выдвинули на пост президента Британской ассоциации в Глазго, я решил по возможности получить кое-какие новые данные о "сельскохозяйственных" и листорезных (или сауба) муравьях Бразилии. Темой моей инаугурационной речи были выбраны "Последние достижения в энтомологии", и я знал, что научный мир по этому знаменательному поводу будет ожидать от меня чего-то большего, чем простое повторение сравнительно устаревших сведений.

Когда Рейнхардт вернулся из Верхних Амазонок, привезя с собой столь поразительную коллекцию новых для науки насекомых, он сообщил мне, что южная и более влажная часть региона Ла Монтана необычайно богата на муравьев, а среди восточных предгорий Анд все еще остается несколько сотен квадратных миль, которые никогда не были исследованы натуралистами.

Поэтому я решил посетить этот регион, и (если быть кратким) пересек Атлантику и быстро и без происшествий добрался по реке до Барры, где Рио-Негро впадает в Амазонку. Барра, как многие из моих читателей, несомненно, помнят, это город, ставший историческим благодаря Бейтсу и Уоллесу, и расположенный почти в тысяче миль от устья великой бразильской реки. Здесь мне посчастливилось найти небольшой торговый пароход, который собирался отправиться к Журуа, большой реке, которая впадает в Амазонку с юга примерно в шестистах милях выше. Таким образом я доплыл почти до Каранари на реке Джуруа, где из-за опасных порогов я был вынужден оставить пароход и продолжить путь на каноэ.

К счастью, мне удалось найти команду из шести выносливых речных индейцев, которые согласились плыть на веслах до Сигано. Они были, я полагаю, членами некогда процветающего племени пассе, о котором говорили Гумбольдт и Бейтс; они оказались не только отличными гребцами на каноэ, но и неплохо знали португальский язык. В Сигано я, к сожалению, был вынужден нанять еще одну команду индейцев, принадлежащих к более низшей и примитивной расе, поскольку я не мог убедить моих цивилизованных и послушных пассе следовать со мной дальше.

В конце концов, продвигаясь вверх по притоку Ягары (который, хотя и шире Темзы в Кингстоне, я не могу найти ни на одной карте), я приблизился к неисследованному району недалеко от места, где проходят границы Бразилии, Боливии и Перу. Теперь я оказался среди предгорий Анд, в густо заросшей лесом местности, изобилующей разнообразными птицами, растениями и насекомыми. По мере нашего продвижения атмосфера становилась все более влажной, пока не стала почти такой же насыщенной влагой, как русская баня. Уже невозможно было сохранить сахар или соль в кристаллическом состоянии, и даже черный порох при контакте с воздухом превращался в полужидкую пасту.

Здесь я приобрел несколько ценных образцов и собрал много новых и интересных фактов. Хотя времени у меня оставалось все меньше, я решил, прежде чем возвращаться, проникнуть в этот интересный и богатейший край как можно дальше.

Когда мы прошли около пятидесяти миль вверх по Ягаре, моя команда индейцев бура (это были желтокожие, суровые дикари, по-видимому, родственные ботокудо), хотя, очевидно, и не боялись тяжелой работы на веслах и гребли вверх по быстрому мелководному потоку, или тяжелой работы, связанной с частыми переправами, проявили сильное нежелание идти дальше. В конце концов, когда я приказал им повернуть вверх по узкому ручью, впадающему в поток с запада, они упорно игнорировали мои пожелания и продолжали держать каноэ вблизи противоположного берега, давая мне понять, что в районе западной стороны Джагары существует какая-то большая и таинственная опасность, которой следует опасаться.

В ответ на мою просьбу рассказать о ней, туземцы сообщили мне (в основном с помощью жестов и индийского языка), что они очень боятся каких-то существ небольшого размера, которые населяют этот район и имеют привычку захватывать и держать в жестоком рабстве любого человека, вторгшегося в их владения. По жестам моей команды я понял, что эти предполагаемые сверхъестественные существа были чем-то сродни нашим европейским феям или брауни, а их основной рассказчик, очевидно, хотел, чтобы я поверил, что, хотя они и ужасные существа, они были не больше муравья среднего размера!

Конечно, я попытался разубедить этих невежественных, суеверных дикарей в их нелепой убежденности. В этом я потерпел полное фиаско, и в конце концов, раздраженный их глупым упрямством в нежелании выполнить мое требование, я назвал их трусами и даже прибегнул к угрозам личного наказания. Поскольку это не возымело никакого эффекта, кроме того, что они стали крайне мрачными, я сел в маленькое и легкое пирагуа, которое мы буксировали за нашим большим каноэ, и, велев индейцам разбить лагерь и ждать меня на "безопасной" стороне Ягары, отправился на веслах к маленькому ручью, который я решил исследовать.

В каноэ я чувствовал себя как дома, и поскольку у меня было двуствольное ружье "парадокс", острое и тяжелое мачете, москитная сетка, хорошее непромокаемое одеяло и рюкзак с провизией и другими необходимыми вещами, я решил продвинуться вверх по этому небольшому притоку Джагары так далеко, как только смогу, до захода солнца, переночевать на его берегу и вернуться к основному потоку на следующее утро. Моей главной целью было убедить мою суеверную и робкую команду в том, что в районе, который я намеревался посетить, нет реальной опасности.

Не успел я далеко подняться вверх по ручью, как наткнулся на череду небольших перекатов, и мне пришлось неоднократно переправляться через них, что из-за спутанного тропического растительного покрова на обоих берегах изрядно истощило мои силы.

По мере продвижения маршрут становился все легче, а тропическая растительность вокруг меня становилась все более пышной. Местами воздух казался полным самых диковинных цветов всех оттенков и размеров, свисающих, как миниатюрные китайские фонарики, из сети лиан и лоз, пересекающих поток над головой, среди которых постоянно порхали и вились сотни сверкающих жужжащих птиц и светящиеся сонмы бабочек.

В конце концов, я достиг места такой необыкновенной красоты, что положил весло на дно, думая, не забрел ли я в страну грез. Я находился в прозрачном круглом бассейне у подножия великолепного водопада, а вокруг меня простирался густой тропический лес. Передо мной на кружевах вьюнков, выстроившихся по обеим сторонам каскада, висели фестоны великолепных орхидей, а между ними, перед белой пеленой падающей воды, сновали сверкающие стаи колибри, немыслимого великолепия оттенков, так что казалось, будто какие-то джинны, засевшие в засаде среди цветов на обоих берегах, осыпают друг друга пригоршнями пылающих рубинов, изумрудов, аметистов, опалов и бриллиантов!

Многие из этих изысканных крылатых драгоценностей, особенно те, у которых на груди сиял ослепительный топазовый блеск, подлетали и зависали рядом со мной; и я заметил, что у каждого из них на тонкой спинке или среди нежных перьев на голове было любопытное белое пятнышко или выступ, похожий на фрагмент падающих капель. Я был так очарован открывшимся передо мной чудесным, сказочным видением, что не обратил внимания на этот любопытный факт, и, более того, от обескураживающей и невероятной прелести окружающего меня мира я потерял всякий счет времени, как если бы я был одурманен гашишем.

В конце концов, когда я подошел к берегу с правой стороны потока, чтобы провести свое каноэ над водопадом, я с удивлением заметил в лесу узкую белую дорожку, которая спускалась прямо к кромке воды. Поначалу казалось, что она вместе с окружающей листвой кишит мелкими муравьями, но как только нос пирагуа коснулся берега, все насекомые исчезли как по волшебству.

Я вытащил каноэ на берег и, взяв с собой ружье и прочий скарб, пошел по загадочной тропинке (ширина которой была около двух футов), чтобы посмотреть, не ведет ли она к ручью выше водопада. Казалось, она была вымощена твердым белым цементом, почти таким же твердым, как фарфор, и была гладкой и ровной, как велосипедная дорожка.

Вдруг из лесной глуши вокруг меня раздался хор птичьей трели, который заставил меня посмотреть на часы, так как я по опыту понял, что это была вечерняя песнь природы, указывающая на скорое приближение заката. Я еще не оправился от удивления по поводу позднего часа, когда свет начал меркнуть, и я знал, что через десять минут наступит полная темнота.

В тот момент я как раз достиг небольшого участка леса, где белая цементная дорожка расширялась в некое вымощенное круглое пространство диаметром около двадцати футов, окруженное гладкими стволами деревьев и густой спутанной листвой. Это сухое и открытое пространство показалось мне удобным местом для лагеря, поэтому я прислонил ружье к дереву, снял с плеч остальные вещи и положил их на землю.

Как раз в этот момент из углубления в корнях дерева, к которому я прислонил ружье, вынырнул жук-долгоносик, размером с обычного таракана, но кроваво-красного цвета, и с поразительной скоростью пронесся мимо меня по белому открытому пространству. В мгновение ока я схватил сачок для ловли бабочек, так как увидел, что этот жук – нечто совершенно новое для науки, тем более что его длинные, обращенные назад усики, где они сходились на спине, казались соединенными белым узловатым выступом. Несмотря на то, что я не раз накрывал его сачком, жуку, благодаря его удивительной ловкости, удалось скрыться в кустах.

Однако после того, как жук исчез, я заметил, что странный белый нарост, который я заметил на его спине между развернутыми усиками, переместился и запутался в зеленом муслине моего сачка. Присмотревшись внимательнее, я с удивлением обнаружил, что это был чрезвычайно любопытный муравей, совершенно не похожий ни на одного из тех, которых я видел раньше. Его тело было белым, а гладкая блестящая поверхность напоминала поверхность парафинового воска, в то время как голова была нежно-розового цвета, усики – ярко-красными, а блестящие глаза – насыщенного фиолетового или пурпурного цвета. Этот новый и самый интересный муравей (который, очевидно, не был ни эцитоном, ни саубой) был около девяти миллиметров в длину. Его тонкие белые конечности были особенно нежными и хрупкими на вид и представляли заметный контраст с обычными муравьями Бразилии.

Но самой необычной особенностью муравья была его розовая голова, которая, по сравнению с телом, казалась просто огромных размеров. Свет слабел так быстро, что я не мог воспользоваться своей линзой Коддингтона, но я увидел, что увеличение головогруди, похоже, в основном или полностью связано с аномальным развитием переднего ганглия или мозга, а не с простым разрастанием мандибул или какой-либо части хитинового шлема, как это обычно бывает, когда голова муравья кажется непропорционально большой. Более того, когда я дотронулся до него, кожа этого странного, беззащитного муравья, вместо того чтобы быть твердой и рогоподобной, показалась мне почти такой же мягкой, как у человека.

Нет нужды говорить, что я обращался со столь ценным экземпляром с особой деликатностью и осторожностью, пока рассматривал его. Поскольку он не делал попыток убежать, я позволил ему лечь на мою раскрытую ладонь, и, не показавшись испуганным своим положением, он обратил свои бархатистые сложные глаза к моему лицу и, казалось, оценивал меня в спокойной и философской манере, что было немного забавно.

Теперь я заметил, что один из его усиков, который, по-видимому, был когда-то поврежден, был загнут вверх и назад, так что напоминал красное перо в шляпе. Это придавало лику насекомого (а когда я употребляю слово "лик", то говорю об этом вполне обоснованно, так как спереди он был похож на человеческое лицо с выпуклым заросшим лбом) специфически ухмыляющийся и в то же время мефистофельский вид, что, особенно когда маленькое существо, казалось, сознательно кивало головой в ответ на подобное движение с моей стороны, было чрезвычайно комично.

С каждым мгновением мрачные тени вокруг меня становились все глубже, и, опасаясь, как бы мой ценный экземпляр не сбежал, несмотря на его слабые двигательные способности, я поместил его вместе со свежим зеленым листом в проветриваемую целлулоидную коробку со стеклянной крышкой. Я вложил его в алюминиевый ботанический чемоданчик, позаботившись о том, чтобы металлическая защелка была надежно закреплена.

Уже совсем стемнело, и я очень устал после подъема по ручью, поэтому после торопливого ужина из печенья, запитого виски с водой из моей фляги, я натянул свою москитную палатку на разборный бамбуковый каркас и забрался в нее. Зажегши свет и обнаружив, что все щели надежно закрыты, я обернул вокруг себя свое непромокаемое одеяло, положил голову на рюкзак и вскоре крепко заснул.

ГЛАВА II

Несмотря на необычность моей ситуации, я крепко спал в течение нескольких часов, и мне снилось, что я произношу свою инаугурационную речь перед Британской ассоциацией в Глазго. Эта речь, должен заметить, занимала мои мысли на протяжении всего путешествия, и я не только записал множество метких фраз, которые время от времени приходили мне в голову, но и уже выучил наизусть продуманную и впечатляющую речь.

Во сне я думал, что вот-вот произнесу венчающую часть своей президентской речи, когда некий соперник-энтомолог, имя которого не будет названо, злобно превратился в рыжую обезьяну-ревуна и издал серию таких ужасных и оглушительных воплей, что, хотя я повысил голос до самого максимума, никто не обращал ни малейшего внимания на то, что я говорил.

Разбуженный этим мучительным кошмаром, я немного изменил свое положение и заметил, что лесная поляна была полна ярких светлячков, и что непрерывный поток этих крошечных фонарщиков, казалось, кружил вокруг меня, образуя своего рода ореол вокруг того места, где я лежал. Как ни странно, этот факт принес успокоение моим уязвленным сном чувствам (надо помнить, что я был в полусне), и, понаблюдав некоторое время за этими легкими изгибами света, я снова крепко заснул.

Когда я проснулся, мои ноги замерзли, и, откинув непромокаемое одеяло, я с удивлением обнаружил, что они голые, хотя я ложился в крепких сапогах и грубых шерстяных чулках. Все вокруг было залито росой, а тропический утренний туман, плотно прижавшийся к земле и кустам, скрывал все окружающие предметы. Когда я освободился от москитной сетки, которая за ночь каким-то образом изрядно порвалась и повредилась, первый луч солнца заиграл на лесной тропинке, по которой я вышел на поляну.

Теперь я заметил, что вокруг моих босых ног было множество очень крупных муравьев, которые маршировали туда-сюда, как солдаты в карауле. Они были голубовато-серого цвета и почти в дюйм длиной, а их огромные челюсти, похожие на клещи, выглядели так грозно, что я невольно подтянул к себе голые ноги. Теперь стало очевидно, что мои сапоги были совершенно уничтожены за ночь, потому что на белой земле прямо у моих ног лежали несколько лоскутков жесткой подошвы и куча латунных проушин и ржавых железных гвоздей.

Пока я размышлял над этим неприятным фактом, туман быстро рассеялся под воздействием теплого тропического солнечного света, и я вдруг осознал, что, за исключением свободного пространства по обе стороны от меня, вся площадка была заполнена бесчисленным количеством муравьев. В отличие от того, которого я поймал, они были в основном темно-коричневого цвета и чрезвычайно активны. Все они, словно спешили куда-то, как будто были заняты важным делом. Опасаясь, как бы не оказаться среди мародерствующей армии больших эцитонов, которые могут оказаться такими же опасными, как ужасные муравьи-кочевники, с которыми я столкнулся в Центральной Африке, я решил поспешно отступить к своему каноэ. Но, оглянувшись на свои вещи, которые я, конечно, не хотел оставлять, я обнаружил, что муравьи-воины, которые, как я теперь понял, были гигантскими представителями вида, все представители которого обладают наиболее грозными жалами, приблизились к моим босым ногам и стояли наготове, угрожающе раскрыв свои клешни. Это заставило меня остановиться, и пока я смотрел по сторонам, прикидывая свои шансы добраться до каноэ, не получив серьезных травм, я заметил что-то вроде свободной дорожки среди толпы муравьев-тружеников.

По этой дорожке двигалась процессия столь необычного вида, что я подумал, что, должно быть, мне опять снится сон – она состояла из энергичных жуков-долгоносиков, во многом похожих на тех, что я видел накануне, каждый из которых нес на спине муравья цвета слоновой кости с большой розовой головой, фиолетовыми глазами и ярко-алыми усиками!

Когда эта длинная процессия приблизилась, я увидел, что она появилась из другой белой дорожки в лесу, почти под прямым углом к той, по которой я вошел в открытый круг.

Теперь я заметил, что вокруг меня был возведен крошечный вал высотой около дюйма, сделанный из какого-то белого земляного вещества, и что толпы муравьев темного цвета, которые, казалось, состояли из трех или четырех совершенно разных видов, приносили материалы, чтобы увеличить его высоту.

Муравьи-наездники (так я буду называть их впредь) без труда перемахнули через этот вал и образовали круг внутри, так что я оказался окружен большим отрядом этих необычных ездовых существ, похожих на жуков. Муравей, возглавлявший процессию, подошел к стоящим у моих ног охранникам, как бы переговариваясь с ними, и, присмотревшись, я увидел, что один из его примечательных красных усиков наклонен назад над головой. Это заставило меня взглянуть на мой алюминиевый ботанический чемоданчик, куда я положил экземпляр, пойманный накануне вечером. Конечно, несмотря на надежную металлическую защелку, футляр был открыт, как и моя целлулоидная коробка для коллекций.

"Наверняка", – подумал я, отчаянно дергая себя за взъерошенные волосы, – "должно быть, я все еще сплю и вижу сон!".

И действительно, говоря откровенно, с того дня и до настоящего момента я снова и снова сомневался в том, были ли мои невероятные приключения в тропиках реальностью или просто частью какого-то горячечного и бесконечного сна.

Я, как мне кажется, обладаю изрядной долей храбрости, но в методичных действиях этих муравьев было что-то настолько странное и тревожное, что я оставил всякую мысль о попытке спасти свои вещи и приготовился бежать к реке (до которой было не более сорока ярдов), надеясь, что смогу пройти кордон воинов прежде, чем они успеют причинить мне вред.

Тщетная надежда! Я едва успел напрячь мускулы, чтобы вскочить и побежать, как муравьи-воины, действуя дружно, словно по команде, впились клещами в мои незащищенные ноги и выгнули свои спины цвета грифеля, словно собираясь ужалить. Непроизвольно я вскочил на ноги, но только для того, чтобы снова упасть, корчась и мучаясь от невыразимой боли – боли, которую я не могу сравнить ни с чем, кроме страшных и парализующих мук приступов стенокардии. Хотя самая ужасная боль вскоре прошла, все мои силы и решимость, казалось, улетучились так же окончательно, как если бы я получил смертельную рану.

Когда я лежал неподвижно, потеряв сознание и вспотев, с закрытыми глазами, я почувствовал, как что-то мягкое и трепетное схватило мой указательный палец правой руки, и, подняв взгляд, я увидел круглые испуганные глаза маленькой и очень худой обезьянки.

Насколько я мог судить, это была коричневый капуцин – вид, очень часто встречающийся в странах Европы. Мы с этим существом, похоже, были одни в пределах небольшого вала, потому что, к моему несказанному облегчению, и муравьи-воины, и отряд наездников на жуках, похоже, удалились. Мое внимание привлекло розово-белое пятнышко на мохнатом капюшоне маленького капуцина, недалеко от того места, где он соединялся с морщинистым лицом. Это был муравей-наездник. Может ли быть, что на этой обезьяне катается и управляет ею одно из этих дивных созданий?

Он продолжал нервно дергать мой палец, издавая при этом жалобный стрекочущий звук, и время от времени поглядывал назад, на лесную тропинку, по которой прибыла верховая процессия. После того, как это продлилось несколько минут, он оставил меня и пробежал немного в сторону этой тропинки, оглядываясь на меня через плечо, затем вернулся и нетерпеливо потянул за край моего пальто.

По мере того как я наблюдал за ним, становилось все более очевидным, что его движения в значительной степени управляются крошечным муравьем на его голове; ведь всякий раз, когда он поворачивался, это насекомое, казалось, раскачивалось из стороны в сторону и дергало его за волосы, точно так же, как возница держится, когда поворачивает непокорную упряжку.

И вот, когда до меня дошло, что я должен следовать за обезьяной, маленький тощий зверек издал какой-то дребезжащий визг и отбежал на несколько шагов, словно смертельно испугавшись какого-то предмета позади меня. Хотя, очевидно, он хотел убежать, он вдруг остановился, точно так же, как останавливается пугливая лошадь, когда ею управляет наездник решительным голосом.

Проследив за испуганным взглядом обезьяны, я увидел, что грозные муравьи-воины снова пересекли вал с тыла и медленно приближаются ко мне с открытыми челюстями. Когда я поспешно поднялся на ноги, маленький капуцин снова прыгнул ко мне и стал яростно дергать за штаны. Бросив нервный взгляд на своих врагов, я без лишних слов двинулся за ним и с огромным облегчением обнаружил, что могу идти. Не успел я двинуться вперед, как среди толпы работяг открылся широкий переулок, а эскадрон муравьев-наездников, продвигаясь с необычайной быстротой, снова окружил меня, на этот раз в качестве эскорта.

Последняя мысль о побеге пронеслась в моей голове, как только я увидел, что мои самые грозные враги больше не наступают мне на пятки. Но не успел я повернуть голову в сторону речной тропы, как откуда-то сверху вниз пронеслась большая голубая стрекоза, длиной, наверное, около шести дюймов, и зависла так близко от моего лица, что коснулась меня своими вибрирующими переливчатыми крыльями. Я вздрогнул от неожиданности и испуга. Прямо за ее головой сидел розово-белый кавалерист, а на голубых металлических чешуйках ее тела в ряд выстроились три огромных солдата и тянулись ко мне своими клешневидными мандибулами.

Этого было вполне достаточно! Я покорно последовал за маленькой обезьянкой по узкой белой тропинке через лес!

Пройдя около пятидесяти ярдов, мы вышли на открытую поляну площадью, наверное, около акра. Она была усеяна маленькими белыми куполами размером с арбуз, которые, как я потом выяснил, были гнездами этих всадников и некоторых из их многочисленных слуг-насекомых. Эти гнезда были соединены сетью белых цементных дорожек, между которыми лежали густые заросли травы (которая, как я потом выяснил, была разновидностью "муравьиного риса") высотой примерно до моих колен. В центре поляны была небольшая роща, или сад, банановых деревьев, и когда мой проводник провел меня через нее, я увидел на другой стороне то, что выглядело как полдюжины круглых белых бугров, но это оказались хижины, построенные из тонкого цемента. Самая большая из них была высотой около шести футов шести дюймов, а самая маленькая – около ярда. Земля вокруг этой группы хижин была вымощена, как и тропинки, и довольно ровная, все было окружено приподнятым бордюром или валом высотой около трех дюймов.

Мой проводник остановился возле самой большой хижины, в боку которой было круглое отверстие, достаточно большое, чтобы человек мог пролезть. Постояв мгновение перед этим отверстием, он пригнулся и на четвереньках вбежал внутрь, оглянувшись на меня, как бы давая понять, чтобы я последовал его примеру. Пока я стоял в нерешительности, стрекоза со своей проклятой командой шныряла позади меня, и я вдруг почувствовал удар и жужжание на своей шее. Содрогнувшись, почти вскрикнув, я опустился на руки и колени и, шаркая, пролез в отверстие.

Как только я оказался внутри и обернулся, чтобы убедиться, что никто из ужасных воинов не вошел вместе со мной, я увидел, что маленькие белые всадники, которые полукругом выстроились вокруг дверного проема, сошли со своих жуков и подошли ко входу в хижину. Здесь они разбились на группы и повели себя так, что мне невольно напомнило людей, обсуждающих какую-то волнующую тему. Они размахивали друг перед другом своими антеннами, время от времени направляя их в сторону хижины, как бы обмениваясь мнениями о моем появлении и захватывающих обстоятельствах моей поимки.

Когда прибывало очередное подразделение муравьев-всадников, прибывшие стремились рассказать им новости, а мой маленький бывший пленник с маленькими петушиными рожками, который, очевидно, играл роль главного шоумена, неоднократно подводил группы новичков к дверям хижины и, видимо, давал им много поучительной и забавной информации.

Один частый и очень странный маневр поначалу сильно озадачил меня. Я заметил, что время от времени два или три кавалера, занятые оживленной беседой, вдруг опускали свои красные усики, поднимали в воздух свои белые задние конечности и взмахивали задней парой ног в весьма нелепой и смешной манере. После неоднократного наблюдения за этим любопытным действием я пришел к поразительному выводу, что это похоже на "муравьиный смех", или, во всяком случае, это способ муравьев-всадников выразить свои восторги или крайний интерес к тому, что они узнали.

Если эта интерпретация верна, то мой бывший пленник, и, увы! я должен добавить, мой будущий наставник, несомненно, был в некотором роде остроумен, потому что не успел он подергать своей неизменной антенной в мою сторону и начать "говорить", как его слушатели, в едином порыве, опускали свои розовые головы к земле, поднимали свои мясистые конечности вверх и конвульсивно брыкались в течение нескольких секунд.

ГЛАВА III

Это продолжалось, наверное, час или больше, а так как постоянно прибывали все новые и новые муравьи, то перед хижиной уже собралась большая толпа. Вскоре обезьяна, по-видимому, движимая своим наездником, который по-прежнему сидел у нее на голове, вылезла из дверного проема. Я уже собирался последовать за ним, но он повернулся, как бы говоря, что хочет оттолкнуть меня, и в тот же момент стрекоза спикировала вниз и фактически преградила мне путь.

Вскоре после этого обезьяна вернулась с парой спелых бананов, которые она положила передо мной на чистый пол хижины. Почувствовав сильный голод, я сразу же принялся очищать один из бананов, и это действие, очевидно, вызвало большое волнение среди толпы зрителей. Их алые усики стали неподвижными, а каждая пара фиолетовых сложных глаз была обращена на меня. Когда я в два приема съел первый банан, в толпе зрителей, казалось, возникла какая-то волна сдерживаемого восторга, а затем каждая розовая голова опустилась на землю, и вся толпа превратилась в массу белесых брюшек и яростно жестикулирующих лапок.

Я как раз съел свой второй банан, когда меня встревожил приглушенный рычащий звук, который, казалось, доносился прямо за хижиной. Вскоре после этого огромный самец ягуара прошел передо мной по мощеной поверхности и исчез на одной из узких тропинок, ведущих в лес. Никто из белых муравьев не обратил на него внимания, но я отчетливо видел голубую стрекозу, парящую над его головой. Может ли быть, что такой крупный и грозный хищный зверь содержится в неволе у этих необычных насекомых? Обезьяна-капуцин, казалось, не очень расстроилась при виде своего кровного врага, хотя, очевидно, испытала некоторое облегчение, когда ягуар ушел.

Бананы только усилили мой голод, и я уже подумывал, не придется ли мне и дальше питаться столь скудной пищей, когда увидел длинную процессию больших коричневых рабочих муравьев, копошащихся над трехдюймовым валом. Когда они приблизились, я заметил, что каждый муравей что-то несет в своих челюстях. Маленькая обезьянка, снова действуя словно по команде, подбежала к одному из соседних банановых деревьев и оторвала кусок листа размером с лист бумаги. Она положила его на пол хижины, как раз когда появились предводители новой процессии. В течение следующих десяти минут в хижину непрерывно входили коричневые муравьи-рабочие (которые, похоже, принадлежали к нескольким распространенным южноамериканским видам) и раскладывали свою ношу на банановом листе, пока в куче не оказалось фунт или больше гранул бурого цвета, очень похожих на крупу из корня маниока. Я задумался, что бы это все могло значить, и некоторое время после ухода последних тружеников сидел, глядя на кучу на листе. Очевидно, кавалеристы внимательно наблюдали за мной, как бы спрашивая, что я буду делать дальше. В конце концов, следуя примеру маленькой обезьянки, я взял в руку несколько гранул и попробовал их на вкус.

Что это было за вещество, я не имею ни малейшего представления, но оно показалось мне не только очень вкусным, но и очень питательным. Гранулы были довольно мягкими и имели сладковато-ореховый вкус, который, тем не менее, немного напоминал мне трюфели. Я заметил, что когда я сжимал горсть гранул вместе, они слипались в массу или лепешку, которую было гораздо удобнее есть не имея никаких столовых приборов, чем отдельные зерна. За короткое время я съел весь запас, а также еще один банан, который принес мне маленький капуцин. К тому времени, когда мой голод был утолен столь новой и превосходной пищей, которую я съел, чувство слабости, которое я испытывал с тех пор, как меня ужалили солдаты-анты, совершенно исчезло.

Удивляясь необычайному интеллекту муравьев-кавалеристов, которые, очевидно, обладали достаточными знаниями о качестве и количестве пищи, необходимой человеку, я начал относиться к своему плену почти как к забаве. Тогда я нисколько не сомневался, что скоро найду способ перехитрить своих опекунов и сбежать к своему каноэ.

Увидев, что я сыт, и, видимо, проявив не меньший интерес и веселость, толпа наездников на жуках рассеялась. Однако я заметил, что на вершине вала дежурит усиленный караул солдат, и однажды, когда я попытался высунуть голову из дверного проема, я обнаружил, что стрекоза все еще стоит на страже. Мой маленький наставник прижался ко мне и заснул, и тут я заметил, что муравей-наездник больше не занимает свое место на его голове.

После того, как нас оставили в покое примерно на пару часов, конный отряд во главе с моим знакомым петушиным гребнем снова подъехал к хижине. Маленькая обезьяна сразу же подошла к дверному проему и присела, как бы повинуясь своим хозяевам, и в тот же миг крошечная колибри, которая несла на своем хохолке цвета топаза двух или трех сидящих на ней наездников, спикировала вниз и на мгновение уселась на голову капуцина. Когда птица снова улетела, я заметил, что розово-белый муравей снова занял свое место среди волос прямо над лбом обезьяны.

Маленькое существо снова ухватилось за мой палец, как бы желая вытащить меня из хижины, и на этот раз, усвоив, что таким указаниям лучше всего повиноваться быстро, я последовал без возражений. Наездники, как и прежде, скакали вокруг меня на своих быстроногих жуках, а эта проклятая стрекоза снова угрожающе висела прямо над моей головой. Когда мы вышли на узкую тропинку между двумя плотными стенами растительности, я с ужасом увидел, что по этой самой тропинке ко мне приближается огромный ягуар. Будучи совершенно беззащитным, первым моим желанием было убежать, но я едва успел обернуться, когда стрекоза прожужжала у моего носа, так что я отчетливо почувствовал острие длинных мандибул одного из солдат.

Это позволит понять, какой беспричинный ужас вселяет нападение этих страшных насекомых, если я скажу, что, ни секунды не раздумывая, я повернулся и снова встретился взглядом с ягуаром!

Маленькая обезьянка прижалась к краю тропинки, но я видел, что она дрожит всеми конечностями. Ягуар остановился примерно в шести футах от меня, затем присел и зарычал. Я легко мог бы вышибить ему мозги, если бы у меня было мое ружье "парадокс", но, увы, оно находилось примерно в шестидесяти ярдах от меня в лесу. В этот момент я почувствовал, как что-то ущипнуло меня за правую пятку, и, взглянув вниз, я с удивлением обнаружил, что около десятка муравьев-воинов находятся позади меня и угрожающе наступают. Забыв обо всем остальном, я пружиной взмыл в воздух и свалился прямо на макушку ягуара!

Что произошло в следующие несколько секунд, я вряд ли смогу сказать. Зверь издал серию самых жутких рыков и воплей, а я почувствовал, что меня перекатывают, как футбольный мяч, и я получил несколько подзатыльников и царапин на разных частях тела. К счастью, потасовка закончилась так же быстро, как и началась, и я встал, с огромным облегчением обнаружив, что не получил серьезных травм. Оглянувшись вокруг, я увидел, что хвост ягуара скрылся в одной из маленьких хижин, в то время как по какой-то причине все наездники из моего эскорта кувырком слетели со своих жуков и стояли вниз головой на тропинке, а их белые задние конечности, поднятые вверх, казались охваченными неудержимым трепетом.

Оправившись от этого странного эпилептического припадка, муравьи-наездники снова уселись на жуков, а бедная маленькая обезьянка, которая, казалось, была потрясена почти так же сильно, как и я, снова пустилась вперед.

Мимоходом мы подъехали к возделанному участку земли, где, очевидно, недавно убрали "муравьиный рис". Половина небольшого прямоугольного поля, около сорока футов в поперечнике, выглядела так, словно была тщательно вспахана. Мое внимание привлекли несколько объектов, медленно двигавшихся по этому участку земли, и вскоре я увидел, что это были броненосцы. Их было шесть, и они, как казалось, двигались в ряд, старательно разгребая почву своими мощными когтями. Прямо над ними парили несколько больших стрекоз, каждая из которых, очевидно, несла наездника и несколько воинов. Не успели мы подойти к месту действия, как маленькая обезьянка схватила палку, зашла за броненосцев и начала делать вид, будто копает землю. Другая тяжелая палка, которая, похоже, была разгрызена до остроты зубами дикобраза, койпу или другого крупного грызуна, лежала прямо передо мной, и, поскольку стрекоза, похоже, становилась довольно агрессивной, я не теряя времени последовал примеру обезьянки.

Вскоре я увидел, что маленькая обезьяна только делает вид, что работает, и, поскольку было очень жарко, а я чувствовал себя несколько разбитым и вялым после недавних переживаний, у меня возникло искушение последовать ее дурному примеру и отнестись ко всему проще. Наше место, как оказалось, было сразу за группой броненосцев, и, похоже, от нас ожидали, что мы должны будем раскопать землю на несколько большую глубину. После ленивого ковыряния почвы в течение нескольких минут мой маленький спутник издал внезапный крик тревоги, отбежал назад к месту, где мы начали работу, и с отчаянной энергией принялся копать землю заново. Я гадал, что на него нашло, когда к нам с жужжанием подлетела колибри топазового цвета, неся на своей спине моего бывшего пленника с красными петушиными антеннами и внушительный отряд воинов грифельного цвета. Она на мгновение села мне на голову, а когда снова улетела, я увидел, что на ней остались только два больших жалящих муравья. Моим первым побуждением было поднести руку к голове и попытаться смахнуть этих ужасных существ, но легкий назидательный укус заставил меня замереть от ужаса и отказаться от всякой мысли о мятеже. И тогда, с дрожащими коленями, я присоединился к своему товарищу по несчастью и принялся изо всех сил рыть землю.

Увы, было совершенно очевидно, что наш новый хозяин не потерпит отлынивания. Он все время гудел над нашими ушами, и мы копали, не жалея сил, пока не перелопатили всю землю, которую наскребли броненосцы. К счастью, почва была очень легкой и рыхлой, а небо – пасмурным, иначе усталость от копания в таком климате могла бы меня убить.

Когда мы закончили, наш строгий надсмотрщик милостиво убрал стражу с моей головы и удалился, а мой маленький спутник, который выглядел крайне измученным и подавленным, привел меня к источнику чистой воды, который бил посреди банановой рощи. Напившись вдоволь и омыв лицо и руки, я почувствовал себя несколько лучше и душой, и телом и смог съесть еще одну порцию гранулированной пищи, которая ждала меня в моей келье.

В течение оставшейся части дня, хотя мне не разрешали выходить из хижины, я был предоставлен самому себе и большую часть времени провел, лежа на спине, пытаясь осознать свое странное положение и строя множество планов побега. Я не мог не думать о злой иронии судьбы, поставившей человека, признанного всем научным миром в качестве самого авторитетного специалиста по муравьям, в такое положение, в каком я сейчас оказался.

Было очевидно, что эти удивительные муравьи превосходят по интеллекту всех других насекомых в еще большей степени, чем человек превосходит всех своих собратьев. Очевидно, они не только использовали и усовершенствовали практически все особые примитивные инстинкты и привычки других муравьев, но и значительно улучшили более ценные (с их точки зрения) качества большинства одомашненных ими пород. Я видел среди толп рабов необычайно огромные и превосходные экземпляры почти всех видов муравьев Южной Америки. Вероятно, эти полезные разновидности были выведены кавалеристами на протяжении многих поколений, поскольку все они, как оказалось, отличались инстинктивным послушанием и почти не требовали надзора. Кроме того, кавалеристам удалось приручить и развести для определенных целей множество других насекомых, таких как светлячки, стрекозы и быстрых, плавно бегающих жуков. Кроме того, они, похоже, хорошо понимали, какую услугу могут оказать им такие непохожие друг на друга существа, как люди, обезьяны, грызуны, броненосцы и колибри. Зачем они держат в неволе такого бесполезного зверя, как ягуар, для меня в то время было полной загадкой. Сначала я был склонен думать, что ими движут научные мотивы или простое желание обладать животным, но потом я получил множество доказательств того, что здесь, как и в большинстве других вопросов, они обладают дальновидным взглядом на ведение дел.

Как и следовало ожидать, поскольку психические свойства всех насекомых должны быть более схожи с их собственными, чем у птиц и млекопитающих, они, похоже, получили гораздо большее превосходство над первыми, чем над вторыми. Большинство их беспозвоночных слуг, казалось, выполняли их приказы как само собой разумеющееся, без принуждения или какого-либо специального руководства, в то время как ко мне и другим теплокровным пленникам всегда относились как к глупым или не заслуживающим доверия существам, за которыми нужно было строго следить, сдерживать и вообще контролировать.

С наступлением сумерек я решил скрыться в темноте. Но как только солнце начало опускаться за Анды, большой светящийся паук, который плел свою паутину с поразительной быстротой, завесил вход в мою хижину. Внимательно осмотрев эту паутину, я увидел, что несколько нитей с ее внешней стороны тянутся вверх к нескольким белым узелковым выступам размером с грецкий орех, которые я уже замечал прямо над входом. Каждый из них, к моему ужасу, оказался полым караульным помещением, в котором находилось несколько больших жалящих муравьев, которые, конечно же, могли мгновенно обрушиться на любого, кто потревожит паутину.

Проверив стены хижины в другом месте, я обнаружил, что они настолько прочны и надежны, что у меня не было ни малейшего шанса их проломить. Впоследствии я пришел к выводу, что белый цемент, используемый для строительства и мощения, был изготовлен пленными полчищами термитов, которые жили под землей, но что собственно строительные операции выполнялись настоящими рабами-муравьями, подобными тем, которых я видел за работой в лесу. Как бы то ни было, и тротуары, и здания были твердыми, как мрамор, с тонкой фарфоровой поверхностью.

Я провел беспокойную ночь, размышляя над своим странным положением. Хотя каждые полчаса или около того меня навещал ночной патруль кавалеристов, которые, верхом на больших светлячках, влетали через небольшое отверстие в паутине и с военной точностью совершали свой обход, в темное время суток меня абсолютно никто не беспокоил.

Более того, хотя комары казались голодными и многочисленными в этом регионе, я был совершенно избавлен от их нападений до того момента, пока вновь не обрел свободу. Я полагаю, что это было вызвано присутствием моего паука-консьержа или стрекоз-солдат, которые постоянно вились возле моей головы в дневное время – в тропиках хорошо известен факт, что все насекомые из племени комаров обходят этих традиционных врагов как можно дальше.

ГЛАВА IV

Если бы я стал подробно рассказывать обо всех эпизодах моего пребывания в плену, это было бы длинное и утомительное повествование, поэтому, описав события первого дня, я впредь буду описывать лишь некоторые из наиболее примечательных моментов моего пребывания среди этих необычных муравьев.

Как правило, моя жизнь была очень однообразной. Каждое утро, после кормления, меня отправляли на работу, где мой рост, сила и умение пользоваться палками и другими инструментами оказывались полезными для муравьиной общины. После нескольких дней копания на муравьиных полях я был занят очисткой от сгнившей листвы некоторых подземных камер, похожих на пещеры. Они были заполнены муравьями-саубасами, или муравьями-листорезами, служившими кавалеристам, и, очевидно, служили парниками для выращивания съедобных грибов.

В тот раз я умудрился сильно поранить занозой правую руку и очень боялся, как бы главный муравей не подумал, что я отлыниваю от работы, и не подверг меня суровому наказанию. Но, как ни странно, мой хозяин, так отныне я должен его называть, внимательно осмотрев мою рану, выдернул занозу с помощью муравья-солдата (чьи челюсти, похожие на щипцы, словно специально были созданы для этого), а затем дал мне час отдыха. После этого он был достаточно любезен, чтобы найти мне более легкую работу, и весь остаток того дня я стоял с тростью в левой руке в качестве бригадира над большой бригадой броненосцев, ведущих земляные работы.

В начале второй недели, еще до того, как отчаяние окончательно лишило меня всякой надежды, мне показалось, что я вижу шанс на спасение. Я заметил, что, когда ночная стража была выставлена, и до первого обхода проверяющих на светлячках, некоторые из больших жалящих муравьев роились на полу хижины и убирали все остатки моего ужина. Хотя обычно они приходили осторожно и группами, они, похоже, питали такую слабость к гранулированному материалу, которым я питался, что мне пришло в голову обратить этот факт себе на пользу. Ведь если бы ночью мне удалось выманить их всех из дверей, я мог бы вырваться на свободу раньше, чем они успеют причинить мне какой-либо вред. После одной или двух тщетных попыток выманить их массово с поста, я вспомнил проверенный временем план разложения воинской морали, который часто оказывался эффективным в руках заключенных и писателей.

Я бережно хранил содержимое своей фляги со спиртом для особых случаев, и однажды безлунной ночью я решил проверить, смогу ли я напоить своих охранников, подмешав им виски в гранулированную пищу. Затея удалась на славу. Не успело стемнеть, как рота солдат опустилась на пол, и менее чем через пять минут все они были слишком пьяны, чтобы возвратиться. Вскоре за первым отрядом последовал второй. Они же, выказав некоторое возмущение позорным состоянием своих товарищей, попробовали мой "Древний шотландский виски" и тоже впали в состояние откровенного опьянения.

Убедившись, что на страже дверного проема никого не осталось, я, не теряя ни минуты, пробрался сквозь жесткую паутину и поспешил к реке так быстро, как только позволяла темнота.

Думаю, что все прошло бы хорошо, если бы я не встретил патруль светляков, как раз когда пересекал трехдюймовый вал, примерно в десяти ярдах от хижины. Он состоял примерно из дюжины верховых кавалеристов, шестеро из которых сразу же последовали за мной, а остальные разделились и бросились врассыпную.

Пока я спешил по узкой дорожке, маленькие освещенные всадники не отставали от меня, по три с каждой стороны от моего лица. Их настороженность и азарт заставляли их сидеть, как жокеев, и когда они мчались, мне казалось, что я вижу, как задние лапы каждого кавалериста яростно работают по телу светлячка, как шпоры на пятках всадника.

Увы! Едва я вошел в кустарник на дальней стороне поляны, как услышал, что по прилегающей лесной тропе мчится какое-то крупное существо, и, выйдя на открытое пространство, где меня впервые схватили, я оказался лицом к лицу с ягуаром!

В этот момент по темной узкой поляне, словно раскаленный винтовочный снаряд, пронесся блестящий светлячок, и, увидев, что он несёт моего грозного хозяина, я понял, что игра проиграна. Мгновенно ягуар, который до этого, казалось, колебался, бросился на меня, сбил с ног и стал катать меня в разные стороны своими мощными лапами. Затем он внезапно отступил назад, как овчарка, которую отозвал пастух.

Как только я восстановил дыхание, я взял себя в руки и уполз обратно в свою келью, совершенно покорный и послушный. Ягуар обнюхивал мои потрепанные брюки и ужасно рычал всю дорогу, и я прекрасно понимал, что в любой момент, если мой опекун отдаст ему приказ, он разорвет меня на куски.

Теперь я уже не гадал, зачем кавалеристы держали этого огромного ягуара. Его уделом, как и у овчарки или пса-скотовода, было преследовать и наказывать любого из млекопитающих собратьев, пытавшихся вырваться на свободу.

Нет нужды говорить, что я чувствовал себя раздавленным в результате этой попытки вернуть себе свободу.

Вероятно, никакое словесное изложение не сможет донести до моих читателей катастрофические моральные последствия моего положения раба среди муравьев-кавалеристов.

После того, как ошеломляющая острота моего приключения прошла, и я пережил несколько таких поражений, как вышеописанное, мое преобладающее психическое состояние было бешеной и бесплодной яростью от того, что вся моя человеческая сила и интеллект, все мои научные знания и достижения, и весь мой жизненный опыт в целом, оказались абсолютно бесполезными, ни для того, чтобы помочь мне сбежать, ни для того, чтобы предотвратить обращение со мной этих властных насекомых "как с лошадью или мулом, которые ничего не понимают".

Точно так же, я полагаю, дикий слон чувствует свою огромную силу и природную мудрость, и весь великолепный запас лесных знаний, который он накопил за полвека, совершенно бесполезными, когда его ловят и подчиняют себе люди.

Вскоре это состояние горького отчаяния сменялось приступами апатичного уныния, во время которых более грубые и робкие животные инстинкты, казалось, вытесняли все другие механизмы поведения. В последнее время бывали моменты, когда этот позорный уход в состояние прирученного животного побуждал меня идти на работу, как рабочего быка, подгоняемого лишь угрозами близкого наказания или желанием набить брюхо.

ГЛАВА V

На следующее утро после моего неудачного побега я увидел большое собрание кавалеристов, выстроившихся полукругом перед моим домом. Внутри этого полукруга, в ряд у входа, стояли провинившиеся стражники, все еще, похоже, находившиеся в состоянии бесчувственного опьянения. Вскоре после этого на место происшествия прибыла процессия чернорабочих, возглавляемая разросшимся саубой, муравьем-листорезом, с диковинными искривленными челюстями, похожими на ножницы.

Это насекомое, очевидно, после краткой беседы с моим хозяином, который, не слезшего со своего породистого долгоносика, по очереди подбежал к каждому из распростертых преступников и быстро отсек им всем головы. После того, как палач выполнил свой долг, кто-то из чернорабочих унес туши, и отныне двойной отряд воинов сланцевого цвета (которые, как я убедился, были абсолютно неподкупны) занимал караульные помещения по ночам. Единственным наказанием для меня самого было временное лишение приятной гранулированной кормежки. В течение трех дней мне пришлось питаться бананами и примерно квартой зерен, похожих на просо, которые показались мне совсем не такими сытными, как таинственный продукт, который я уже описал.

Я могу сказать, что всякий раз, когда, по мнению моих хозяев, я становился упрямым – результат был таков. А в последнее время, как ни странно, страх быть лишенным моего обычного рациона (который я очень полюбил) влиял на мое поведение больше, чем что-либо другое.

Что касается кавалеристов, то, как и большинство правящих каст, они, похоже, проводили много времени в праздности. В этом, а также в том, что они явно обладают чувством юмора и хорошо развитым слухом (о чем мне еще предстоит сказать), они сильно отличаются от всех других видов муравьев.

Некоторые из моих самых унизительных событий были связаны с этими фактами, потому что иногда я был вынужден кричать, петь и участвовать в различных абсурдных представлениях для их удовольствия. Пока я был относительно новинкой, одного моего вида было вполне достаточно. Они приходили и смотрели на меня толпами, и в первый раз, когда я разделся в их присутствии, этот акт, казалось, доставил им огромное удовольствие, которое они проявили в странной манере, которую я уже описал. После этого мне часто приходилось снимать всю свою потрепанную одежду по приказу хозяина, когда он приводил друзей посмотреть на меня.

Еще более неприятный опыт ожидал меня несколько позже, после того как мне довелось проворно скакать и прыгать, когда моим босым ногам угрожали ужасные жалящие насекомые, меня заставляли повторять это представление снова и снова для развлечения собравшихся кавалеристов. На самом деле эти дьявольские насекомые учили меня танцевать почти теми же методами, к которым прибегают цивилизованные шоумены, дрессируя выступающих слонов.

В конце первого месяца меня постигла большая беда – трагическая смерть моего бедного маленького товарища по рабству и наставника. Боюсь, что мой захват кавалеристами обернулся печальным несчастьем для этой хрупкой и нежной обезьянки. Он, я думаю, долгое время находился в неволе, поскольку удивительным образом понимал поступки и желания своих хозяев. Этот факт, а также его очевидное родство с человечеством, вероятно, послужили причиной того, что наши хозяева назначили его моим наставником (подобно тому, как молодого сеттера или овчарку ставят работать со старой собакой, знающей свое дело) и толкователем их желаний для моего неокрепшего необученного ума. Поэтому, к несчастью, его заставляли регулярно работать на полях и в других местах, что, как известно любому, кто понимает природу обезьян, было для него совершенно невыносимым бременем. Понимая это, я старался по возможности щадить его, и, полагаю, он отплатил за мои добрые намерения настоящей благодарностью и любовью.

Однажды знойным утром, когда у меня сильно болела голова, я с большим трудом осваивался с какой-то новой работой, связанной с плотиной, которую кавалеристы соорудили, чтобы расширить лесной бассейн, где они держали своих прирученных койпусов и копибаров. После многочисленных попыток донести до меня суть дела, мой бедный маленький наставник, казалось, был вне себя от волнения, и в конце концов, в приступе ярости от моей тупости, он бросился на землю, случайно раздавив мягкотелого хозяина-муравья, который сидел у него на голове.

Так случилось, что в это время присутствовала большая компания кавалеристов, и эффект, вызванный этим несчастным случаем, был крайне велик. И меня, и несчастного маленького капуцина немедленно отвели в нашу каморку, где мы с трепетом ждали, что будет дальше.

Через полчаса на трехдюймовом валу выстроилось большое скопление всадников и воинов, и, как только они заняли свои места, в хижину с жужжанием влетела стрекоза и выгнала дрожащую обезьяну на улицу. Здесь, на моих глазах, на него набросился и разорвал на куски ягуар! Этот акт чудовищной несправедливости по отношению к моему невинному другу и коллеге так наполнил меня бездумной яростью, что я бросился, совсем безоружный, мстить палачу. Но едва я сделал три шага, как несколько стрекоз с вооруженными всадниками бросились на меня, как ястребы, и через секунду я корчился на земле в таких невыразимых мучениях, что пожелал, чтобы ягуар убил и меня!

Отныне мое положение было хуже некуда, а из-за депрессии, которую я испытывал из-за потери единственного друга и товарища, умственное и моральное вырождение, о котором я уже говорил, шло быстрее, чем раньше.

На следующее утро, когда я получил сигнал к выходу на работу, мой хозяин посадил прямо над моим лысым лбом наглого серого воина, очевидно, другого вида, чем все, кого я до сих пор видел, и сидел он там весь день, как погонщик на слоне, и злобно тыкал в меня своими мандибулами, когда считал, что я не справляюсь.

Я думаю, что все, кто знает мой характер, легко поймут, что я не погружался в состояние безумного отчаяния без борьбы за сохранение своей мужественности и разума. В одиночестве я часто разговаривал сам с собой, декламировал стихи и даже элементарные школьные уроки, которые заучивал наизусть (например, латинское и греческое склонения и таблицу умножения), чтобы напомнить себе, что когда-то я был цивилизованным человеком. Временами, когда мне становилось совсем невмоготу, я повышал голос и кричал как можно громче, чтобы произвести большее воздействие на свой слабеющий интеллект.

Однажды, когда я почувствовал себя совсем хилым и слабым, после трех дней диеты за неповиновение, и почти сошел с ума от жестоких издевательств и травли со стороны хозяина, который повторял какой-то приказ, который я никак не мог понять, я в полном отчаянии дотащился до двери хижины и начал выкрикивать свое имя во весь голос, добавляя к нему целую вереницу степеней и почетных титулов, присвоенных мне учеными организациями всего цивилизованного мира.

Это выступление, как я с удивлением заметил, произвело фурор среди местных жителей, которые тут же собрались большой толпой перед моим домом и не только дали мне приказ повторить всю программу, но и приветствовали мои самые напряженные вокальные усилия эпилептическими спазмами аплодисментов.

Я был немедленно вознагражден тем, что мне разрешили поесть моего любимого корма, но, увы, я обнаружил, что создал прецедент, и впредь, если я не кричал или не пел очень громко в течение десяти минут после того, как меня приводили с поля, я не получал ничего, кроме нескольких горстей грубого проса, которое я едва мог проглотить.

Вскоре, однако, эта форма развлечения, похоже, надоела кавалеристам, которые, как я убедился, были очень непостоянны, и мне стыдно признаться, что я не мог не чувствовать некоторой досады по поводу падения моей популярности.

ГЛАВА VI

В целом, мое физическое здоровье оставалось довольно хорошим, и даже, казалось, несколько улучшалось по мере помутнения рассудка, иначе я не смог бы выдержать тяжелую работу, которую мне приходилось выполнять в полях и лесах. Меня спасало то, что чрезвычайная влажность этого региона сокращала часы моей работы. Дождь шел почти каждый второй день, и мои хозяева были категорически против того, чтобы я находился на улице в дождливую погоду. Они, казалось, инстинктивно знали, когда надвигается дождь, и сразу же торопили меня вернуться в мою камеру, а сами укрывались в своих маленьких куполообразных дворцах.

Прежде чем погрузиться в состояние полной умственной инертности, я почувствовал сильное желание исследовать внутреннее устройство этих "гнезд". Однако это желание не было реализовано до тех пор, пока я практически не перестал проявлять осмысленный интерес к окружающему меня миру. Однажды утром, после урагана, пронесшегося по соседнему лесу, меня повели восстанавливать повреждения, и я обнаружил, что большая ветка дерева снесла одну сторону круглого фарфорового особняка, в котором жил мой вождь.

Я увидел, что интерьер состоит из запутанного лабиринта комнат с перламутровыми полупрозрачными стенами, но в остальном я не пополнил свои знания о домашнем хозяйстве моего господина.

Хотя у меня вошло в привычку употреблять мужской род, говоря о муравье, чьей особой собственностью я казался, главным образом потому, что в характере этого необычного насекомого было что-то мужественное и властное, у меня нет оснований полагать, что все увиденные мной кавалеристы не были настоящими амазонками, как это бывает с представителями других муравьиных сообществ.

В течение последних двух недель моего плена мое состояние душевного волнения несколько раз переходило в нечто вроде легкого бреда, хотя я не ощущал никакой болезни. В такие моменты я иногда представлял себя снова в Оксфорде и начинал рассуждать на научные темы под сиюминутным ощущением, что читаю лекцию своему классу.

Когда я тупо хандрил в своей хижине в один прекрасный солнечный день после возвращения с работы, я с удивлением увидел, что ко мне приближается большое количество конных воинов. Среди них был какой-то странный объект, который я сначала не мог разглядеть, но когда процессия приблизилась, я обнаружил, что это маленькая и живая гремучая змея, несущая на спине десяток или около того белых муравьев, несколько отличающихся от тех, что я видел раньше.

Хотя эти насекомые были во многом похожи на кавалеристов, они, очевидно, принадлежали к другому виду или разновидности, поскольку их огромные, выпуклые головы были окрашены в светло-голубой цвет, а усики в большинстве своем были блестящего ультрамаринового цвета. Вскоре я заметил также, что они значительно отличаются от кавалеристов по манере поведения, будучи гораздо более беспокойными и возбужденными. Когда до двери моей хижины оставалось около двух футов, вся толпа сошла на землю, и когда посетители в какой-то степени удовлетворили свое любопытство относительно моего внешнего вида, мой хозяин, который, казалось, был занят оживленной дискуссией с одним из посетителей (у которого, как оказалось, антенны были окрашены соответственно в оксфордский и кембриджский синий цвет), приказал мне петь.

К тому времени я уже легко понимал подобные приказы и на собственном горьком опыте убедился, что никакие отговорки не принимаются. Поэтому я без промедления высунул голову из проема и заорал "Славься Британия" во весь голос. Я начал почти механически, как фонограф, но когда я дошел до слов "Британцы никогда, никогда, никогда не будут рабами!", я внезапно осознал свое положение, пошатнулся и упал на землю.

Мой хозяин и его друзья, казалось, сильно смутились, а синеголовые незнакомцы разразились таким издевательским "смехом", что все они опрокинулись навзничь и беспомощно лежали на спинах.

Через некоторое время беседа между моим хозяином и муравьем с оксфордскими и кембриджскими усиками возобновилась, и, наблюдая за ними, я почувствовал внезапное убеждение, что эти дурно воспитанные муравьи-змееборцы пришли купить меня у хозяина. Несмотря на бедственность моего положения, я боялся, что меня отдадут в руки столь непривлекательных насекомых, ведь, по правде говоря, я был очень невысокого мнения об их натуре. В них не было ничего от утонченности и непринужденности манер, отличавших кавалеристов, они скорее напоминали мне вульгарных, развязных коммерсантов, приехавших на прогулку.

Вскоре обе стороны, похоже, пришли к какому-то соглашению, и кавалеристы сели на своих стремительных жуков и сопроводили своих синеголовых гостей (которые, вскарабкавшись на свое отвратительное средство передвижения, сильно напоминали толпу шумных туристов, садящихся на экскурсионный поезд) по одной из тропинок, ведущих в лес.

ГЛАВА VII

На следующее утро, с рассветом, я обнаружил, что все поселение бодрствует и что, похоже, происходит всеобщее перемещение кавалеристов к реке. После необычайно обильного завтрака меня передали в распоряжение моего мрачного погонщика и повели к лесной арене, где и начались все мои неприятности. Мой хозяин, который парил вокруг меня на изящной белой колибри, на которой он выезжал только по государственным делам, казалось, оглядывал меня критическим взглядом и не раз давал моему наезднику подсказки, чтобы я собрался, поднял голову и зашагал резвее.

Возможно, это должно было подтвердить мои прежние подозрения, что меня гонят на рынок, но, как ни странно, это произвело совершенно иной эффект на мое сознание.

Я уже говорил, что недавно у меня были приступы легкого бреда, во время которых я совершенно забывал о своих нынешних плачевных условиях и представлял себя на том почетном посту, который занимал дома. Когда я шел по узкой лесной дорожке с расправленными плечами и высоко поднятым подбородком, мне вдруг показалось, что я прохожу среди толпы восхищенных людей в Глазго и с достоинством приближаюсь к президентскому креслу. Автоматически я начал, запинаясь, репетировать части речи, которую я подготовил для этого великого события.

Однако, как только я вышел на открытое пространство, поразительная новизна представшей передо мной сцены вернула мой разум из его блужданий. Маленькая арена была заполнена бесчисленными кавалеристами, которые не только занимали высокий, расположенный террасами вал, возведенный по всему периметру мощеной поляны, как ярусы амфитеатра, но и заполонили все точки обзора среди покрытых листвой стен. По сути, незанятыми оставались только гладкие, колоннообразные стволы деревьев, опоясывающие открытое пространство, и несколько крупных ветвей над головой. Все остальное было окрашено в розовые и белые тона огромной толпой кавалеристов, так что листва напоминала яблоневый сад в пору цветения.

Я едва успел занять отведенное мне место в центре круга, когда через одну из узких прогалин в лесу появилась процессия, которая затмила все, что я видел до этого.

Несколько десятков огромных змей, большинство из которых были питонами или анакондами длиной более двадцати футов, скользнули в отверстие по двое или трое в ряд, как поезда, въезжающие на конечную станцию в Лондоне. Их спины были сине-белыми от плотных толп манифестирующих (я чуть не сказал "шумных") змееводов, а за этими огромными партиями туристов следовали многочисленные меньшие партии, верхом на гремучих змеях, коралловых змеях, змеях-хлыстах и почти всех видах змей, представленных в Южной Америке.

На какое-то время мне показалось, что я стою на маленьком острове, окруженном извивающимся морем змей; однако, хорошо зная, что все это дело было организовано моими могущественными хозяевами, я почти не испытывал тревоги, но смутно задавался вопросом, где найдется место для такого огромного наплыва посетителей, ведь театр под открытым небом, казалось, был заполнен до отказа.

Два первых удава, извиваясь, добрались до ближайшего дерева и спирально обвились вокруг него, один над другим, образовав, таким образом, несколько галерей на протяжении примерно десяти футов вверх по стволу. Большинство других крупных питонов последовали их примеру, а все более мелкие змеи взметнулись вверх по деревьям и ползучим растениям, окружавшим открытое пространство, и через несколько минут превратились в ряд чудесных висячих мостов, густо заполненных зрителями, которые сплошь покрывали стены леса.

Я был настолько увлечен наблюдением за этим удивительным зрелищем, что не заметил нескольких прирученных животных, которых привели с собой змееводы, пока не почувствовал очень неприятный запах и вдруг не обнаружил рядом с собой исхудалую и очень большую обезьяну-ревуна. Эта обезьяна, казалось, совершенно не была потревожена моим присутствием и сидела себе спокойно на белой земле, усердно почесывая свои лохматые, взъерошенные бока.

Я также обнаружил, что кавалеристы только что вывели на арену две лучшие рабочие упряжки броненосцев, а рядом с ними на земле растянулся несчастный трехлапый ленивец, который потерял половину своей шерсти и, похоже, находился на последней стадии чахотки.

Почти перед тем, как новоприбывшие заняли свои места, меня заставили встать с одной стороны, а броненосцы и ленивец, после того как их поместили в центр кольца, были тщательно осмотрены моим вождем и его гостем. Было совершенно очевидно, что ведутся определенные переговоры, но я с трудом верил, что мои хозяева окажутся настолько глупыми, что обменяют обе свои лучшие команды обученных и хорошо откормленных броненосцев на больного трехлапого ленивца.

Очевидно, однако, что в коммерческих вопросах кавалеристы не шли ни в какое сравнение с неугомонными синеголовыми, потому что вскоре после этого все стадо броненосцев было отогнано в ту сторону, откуда пришли гости, а несчастный ленивец, сопровождаемый вооруженной стрекозой, медленно и мучительно уползал в сторону поселения кавалеристов.

Оглядевшись, я заметил, что большинство муравьев, которые до сих пор проявляли мало интереса к происходящему на арене, словно уселись на свои места, как зрители в театре при объявлении какого-то популярного выступления.

Теперь меня снова вывели в центр и заставили опуститься на руки и колени рядом с дурно пахнущим ревуном, который был размером примерно с собаку породы колли. Казалось, что меня собираются обменять, как броненосцев, и страх, который я испытывал во время первого визита змеиных всадников, теперь значительно усилился, потому что истощенное и запущенное состояние их несчастных питомцев слишком ясно показывало, что они гораздо худшие хозяева, чем кавалеристы. И все же, несмотря на инцидент, свидетелем которого я только что стал, я все еще надеялся, что очевидная разница в стоимости обмена между мной и угрюмым мохнатым рыжим ревуном станет препятствием для любой подобной сделки. В этом случае событие показало, что я сильно ошибся в своих ожиданиях, и что в оценке собственной внутренней ценности я был совершенно не в теме.

Вскоре после того, как мой погонщик заставил меня опуститься на четвереньки, бок о бок с отвратительной обезьяной, новая волна безумия, должно быть, захлестнула мой разум, ибо я помню, что объявил эту позицию совершенно беспрецедентной для оглашения президентской речи!

Я был отчасти приведён в чувство маленькой стрекозой, жужжавшей у моих губ – это был узнаваемый сигнал, когда мой хозяин хотел, чтобы я кричал или пел. Все еще побуждаемый безумной иллюзией, что передо мной находится ученая публика, я тут же начал произносить свою тщательно подготовленную речь, и в тот же момент эта мерзкая обезьяна завыла, как целый стая шакалов.

На какое-то время показалось, что ужасный кошмарный сон, о котором я уже говорил, стал явью в реальности. В моем нынешнем бреду наяву мне казалось, что я действительно выступаю перед Британской ассоциацией в Глазго и что мой самый выдающийся научный соперник пытается меня перекричать.

Те, кто хоть раз был под воздействием одурманивающих препаратов, знают, что в течение некоторого времени после того, как большинство функций психики нарушено, и он блуждает в самых безумных лабиринтах, в глубине психической системы, кажется, все еще остается один критический атом здравомыслия, который прекрасно осознает реальное положение дел. Так и я, в некотором смысле, знал, где нахожусь и что (да помогут мне небеса!) делаю.

Более того, вспышка воспоминаний подсказала мне, что именно в этот день, если бы я смог вернуться, я бы в действительности выступал с президентской речью перед Британской ассоциацией в Глазго! И все же этот кратковременный промежуток просветления был настолько кратковременным, что я не переставал все больше и больше повышать голос, чтобы мое изложение было слышно над отвратительным крещендо воплей непотребного зверя.

Но, увы, голосовой аппарат большой обезьяны-ревуна позволяет ей выдерживать конкуренцию со стороны любого живого существа! Мои шансы вряд ли могли быть хуже, если бы я выступил в поединке с вечным грохотом Ниагары!

Внезапно мой голос надломился от невыносимого напряжения. Я мгновенно пришел в себя и замолчал, а победный вой обезьяны становился все громче и громче, достигая потрясающего и оглушительного финала.

При этом кавалеристы, казалось, пришли в состояние сильнейшего оцепенения (я склонен думать, что на результат были сделаны крупные ставки), а все синеголовые пустились в непристойные кульбиты от смеха. Было совершенно очевидно, что их скудоумная и отвратительная обезьяна, которая снова уселась на землю и занялась напряженными энтомологическими исследованиями в своей пушистой рыжей шерсти, была признана победителем в этом состязании.

Хотя меня переполняли стыд и ярость, я испытал кратковременное чувство облегчения при мысли, что эти остроумные низкородные змеиные наездники теперь не захотят торговаться.

Но вскоре у меня появилась новая, более серьезная причина для беспокойства. Мой хозяин, чьи дрожащие усики свидетельствовали о сильном раздражении и досаде, внезапно умчался на своей белой колибри в сторону поляны кавалеристов. Несколько минут и я, и огромное количество зрителей напряженно ожидали, затем внезапная сенсация пронеслась по всему собранию. Он привел ягуара!

Выйдя на лесную тропу, этот отвратительный зверь остановился и стоял, моргая и облизывая пасть, на дальней стороне прохода. Тем временем среди одной части кавалерии разгорелась бурная дискуссия, и несколько делегаций направились к моему хозяину.

Мне показалось, что многие из них молили о том, чтобы я остался жив, и я заметил, что многие из них направляли свои алые усики в сторону тропинки, ведущей к реке.

Ягуар начал двигать своим длинным хвостом, прижимая его к впалым бокам, и рычал все более и более нервно во время дебатов, в то время как мой хозяин перелетал с яруса на ярус на валу и с галереи на галерею среди деревьев, как бы вникая в смысл происходящего. Я думаю, что все без исключения жестокие змееводы призывали его убить меня, но, к счастью, он, как мне казалось, относился к их заявлениям с аристократическим презрением.

Попутно, во время оживленного совещания с несколькими главными кавалеристами, он, очевидно, сделал какое-то забавное предложение, которое было встречено всеобщим одобрением. Вскоре после этого мой погонщик подвел меня к тому самому дереву, к которому я прислонил свое ружье, когда разбил лагерь в этом роковом месте. Змеи-муравьеды, окружавшие это дерево, ужасно шипели, когда я приблизился, но по просьбе моего хозяина развернулись и удалились. Тут я увидел, что мое двуствольное ружье "парадокс" все еще лежит там, где я его положил, хотя и покраснело от ржавчины и было почти полностью скрыто вьюнком. Мой погонщик подал мне знак наклониться вперед, я ухватился за ствол и сумел протащить его наружу, вспомнив при этом, что при высадке я зарядил оба ствола водонепроницаемыми патронами с шариками, которые я специально приготовил перед посещением этого влажного региона.

К счастью, замки, которые были хорошо пропитаны горячим маслом и обернуты промасленной тканью, оказались менее подвержены коррозии, чем стволы.

Пока я осматривал ружье, белая колибри моего хозяина на мгновение присела мне на лоб, а затем зависла перед глазами, показывая, что моего погонщика увезли. Взглянув в сторону реки, я обнаружил, что шеренга стражников исчезла, а путь был так же чист, как и тогда, когда я впервые его пересек.

Едва я успел отметить эти факты, как ягуар перестал рычать и дергать хвостом, и на брюхе пополз по поляне, с глазами, горящими жаждой крови.

Еще через мгновение я поднял ружье и нажал на оба спусковых крючка. Оглушительный взрыв отбросил меня назад к дереву, и ослепительное пламя бросилось мне прямо в лицо. Забитый левый ствол лопнул прямо у меня под пальцами; но, несмотря ни на что, одна пуля полетела верно! Ягуар корчился на спине посреди арены и пачкал белый фарфоровый тротуар мозгами и кровью из своего разбитого черепа!

В течение нескольких минут я стоял на месте, не имея сил думать и двигаться больше, чем лесные деревья вокруг меня; и я думаю, что зрелище, которое я тогда увидел, впечатлило меня больше, чем что-либо другое во время моего кошмара в лесу. Несмотря на страшную вспышку и детонацию, а также на предсмертные муки огромного ягуара посреди них, все доблестные кавалеристы стояли на голове в приступах смеха при виде этого зрелища!

Когда их спазмы немного утихли, чары, державшие меня неподвижным, были разрушены видом дюжины огромных муравьев-солдат, которые бросились к моим голым ногам с той стороны, где лежал ягуар.

Не раздумывая, я развернулся и помчался по тропинке, как кролик.

Моя маленькая пирагуа все еще лежала, крепкая и невредимая, на белой дорожке прямо у водоема. Когда я спустил ее на воду и оттолкнулся, белая колибри внезапно оказалась перед моим носом, а на ее снежном гребне сидел мой маленький розовоголовый хозяин. Это чудесное насекомое, казалось, несколько секунд смотрело мне прямо в глаза, потом приветливо помахало своей неухоженной антенной, покачало своим мефистофельским лицом, как бы желая мне доброго пути, и улетело в лес.

Я не помню, как я спустился по бурному потоку, но когда я выплыл на широкую Ягару, меня встретил громкий крик, и я увидел, как несколько легких каноэ бросились мне навстречу с противоположного берега. Я был слишком ошеломлен и одурманен, чтобы удивиться или понять речь пожилого седовласого индейца, который взял мою пирагуа на буксир и оживленно болтал со мной по-португальски, гребя по стремительному потоку.

Меня отвезли в индейскую деревню среди леса на дальнем берегу, где меня выхаживали с особой добротой, но прошла почти неделя, прежде чем я смог понять своего пожилого спасителя, хотя я неплохо знал португальский язык. Когда я сделал первую попытку рассказать о своих переживаниях и поведал старому индейцу о моем пленнике, который впоследствии стал моим хозяином, он пылко перекрестился.

– Ах, сеньор! – воскликнул он с дрожью, – его я хорошо знаю. Шестьдесят лет назад он был и моим хозяином. Ах, он великий и ужасный злодей! Конечно, он самый настоящий дьявол!

– Что! – воскликнул я, – ты тоже был рабом у этих муравьев?

– Да, сеньор, – ответил он серьезно. – Когда я был юношей, они держали меня в рабстве два месяца – потом я им надоел, они почти не давали мне еды, и наконец они выгнали меня из своего рабства. Когда твой отряд бурасов пришел в мою деревню и сказал мне, что ты отважился пойти в ту запретную страну и не вернулся, я сказал: "Возможно, через два месяца он им тоже надоест. Давайте разобьем лагерь на безопасной стороне Ягары и будем ждать его".

1901 год

Рейд "Мстителя"

Джордж Гриффит

Глава I. Мечта капитана Флобера

Это было третье утро после военно-морских маневров в Шербуре, и с момента их окончания капитан Леон Флобер, сотрудник морского экспериментального отдела французского флота, не спал и трех часов в сутки.

Он был настоящим энтузиастом в области подводного плавания. Он твердо верил, что страна, которая сможет вывести в море первый действительно эффективный флот подводных лодок, возьмет под контроль флоты соперничающих стран и получит весь океан и его побережья в качестве своей исключительной территории. Любому, кроме увлеченного человека, это показалось бы безумной мечтой, но оставалось преодолеть лишь несколько трудностей, сделать еще несколько новых исследований, и осуществление мечты стало бы лишь вопросом денег и профессионального мастерства.

Шербурские испытания доказали три вещи. Подводные лодки могли погружаться и оставаться под поверхностью воды. Ими можно было управлять в вертикальном и горизонтальном направлениях, но, оказавшись на глубине десяти футов или около того под водой, они были слепы, как летучие мыши при ярком солнечном свете.

Более того, когда включались электрические фары, перед ними расстилалась светящаяся дымка, сквозь которую невозможно было видеть более чем на несколько метров, и это отражалось на поверхности воды в виде светящегося пятна, которое безошибочно выдавало местонахождение субмарины миноносцам-разведчикам и сторожевым канонерским лодкам. Погружение пары фунтов динамита с взрывателем замедленного действия в эту область имело бы неописуемые последствия для экипажа подводной лодки, поскольку никакая человеческая сила не могла спасти их от ужасной смерти.

Именно страх перед этим фактом стал причиной строгого недопущения всех посторонних зрителей в зону проведения экспериментов. Другие испытания, проведенные при дневном свете, еще раз доказали, что тусклые, смутные сумерки в нижних слоях воды еще хуже, чем кромешная тьма. Короче говоря, единственный шанс на успешную атаку заключался в том, чтобы подняться на поверхность, произвести разведку, возможно, под огнем, а затем погрузиться и выпустить торпеду по цели. Такая операция, опять же, могла быть проведена с вероятностью успеха только в спокойном море. Даже при умеренно неспокойной погоде это было бы абсолютно невозможно.

Именно эти трудности в сочетании с тысячей трудноразрешимых технических деталей не давали капитану Флоберу спать три ночи. Для него все зависело от их разрешения. По общему признанию, он был лучшим инженером-подводником во Франции. Было доказано, что подводные лодки были практически бесполезны. Франция надеялась, что он сделает их эффективными.

Беспорядки на Дальнем Востоке и, ближе к дому, в Марокко, поставили на грань войны Двойной союз и Британскую империю. В любой момент могло произойти нечто, что подбросило бы несколько искр в европейский пороховой погреб. Тогда военно-морская мощь Британии будет мгновенно пущена в ход. Через несколько часов ее огромный флот нанесет свои быстрые и страшные удары по ближайшему врагу – Франции, и все же, если только дать подводным лодкам глаза, способные видеть сквозь воду, Франция сможет послать невидимую эскадру, которая выведет из строя британские флоты еще до того, как они покинут порт, уничтожит ее самые могучие линкоры и самые быстрые крейсера, прежде чем они успеют сделать хоть один выстрел, и таким образом за несколько дней очистит Узкое море и подготовит почву для вторжения в Англию непреодолимой военной мощи Франции. Тогда долгое заклятие будет снято, и гордый и неприкосновенны остров перестанет быть таковым.

Это была прекрасная мечта, но пока не удастся заставить подводные лодки не только видеть, но и управляться, она была так же далека, как и воздухоплавание.

На третье утро едва рассвело, светлый луч вдохновения пронзил туман, нависший над пограничной страной сна и бодрствования, смешения грез и реальности, среди которой блуждала душа Флобера.

Он сел прямо на своей маленькой походной кровати, обхватил руками голову и, едва понимая, спит он или бодрствует, произнес:

– Во имя Бога, это оно! Какая глупость, что я не подумал об этом раньше. Если мы не можем видеть, мы должны чувствовать. Электрические нити, сбалансированные так, чтобы быть одинаковыми по плотности с водой – десять, двадцать, пятьдесят, сто метров в длину, вокруг судна, впереди и позади, по левому и правому борту! Стальные корабли магнитятся, вот почему они должны колебаться, чтобы изменить направление своих компасов.

– На конце каждой нити будет крошечный электромагнит. На борту они будут соединены с индикаторами тонко поворачивающимися магнитными иглами по четыре штуки – впереди, за кормой и с каждого борта; и, когда "Мститель", да, я буду называть ее так, ибо мы не забыли Трафальгар, как забыли Фашоду, приблизится к кораблям противника, скрытым глубоко под водой, эти нити, подобно щупальцам осьминога, потянутся к ее добыче!

– По мере того, как она будет приближаться все ближе и ближе, они развернутся и сойдутся на ближайшем и самом большом корабле. Когда мы поднырнем под него, они будут направлены вверх. Когда они станут перпендикулярными, будет выпущена верхняя торпеда. Магниты прикрепят ее к днищу обреченного корабля. "Мститель" будет погружаться все глубже, повинуясь предупреждению звукового индикатора, и искать либо новую жертву, либо безопасное место для всплытия. Через десять, пятнадцать, двадцать минут, как мне будет угодно, торпеда взорвется, линкор или крейсер разломится надвое и пойдет ко дну, не зная, чья рука нанесла удар.

– Ах, Альбион, враг мой, ты уже побежден! Ты владычица морей лишь до тех пор, пока "Мститель" не начнет свою работу. Когда это будет сделано, английского флота больше не будет. Солдаты Франции отомстят за Ватерлоо на земле Англии, а Леон Флобер станет величайшим именем в мире. Слава Богу, свершилось! Я придумал то, чем покорить мир, а теперь дайте мне поспать.

Его сомкнутые руки упали с головы, веки опустились на больные, устремленные вдаль глаза, тело слегка качнулось из стороны в сторону, а затем откинулось на спину. Когда его голова опустилась на подушку, долгий глубокий вздох вырвался из его полураскрытых губ, и через несколько мгновений по маленькой, просто обставленной спальне разнесся довольный храп.

Глава II. Ужин в Альберт-Гейт

Любопытно, что в то время как капитан Леон Флобер до изнеможения бился над проблемой видимости под водой и, по-видимому, решил ее, заменив электрическими нервами световые прожекторы, которые оказались неэффективными, мистер Уилфред Уоллес Тиррелл довел до успешного завершения длинную серию экспериментов на ту же тему.

Мистер Тиррелл был сыном сэра Уилфреда Тиррелла, одного из младших лордов Адмиралтейства. Ему было неполных тридцать лет. Он получил приличную степень в Кембридже, затем поехал в Гейдельберг и получил еще более высокую степень, после чего вернулся домой, поселился в Лондоне и явил себя миру как самый молодой доктор наук, которого когда-либо выпускал Берлингтон Гарденс.

Континентальное образование освободило его от всех ограничений, от которых страдал его отец, в остальном весьма умный человек. Как и капитан Флобер, он твердо верил в возможность подводного плавания, но, как и незнакомый ему французский конкурент, он тоже столкнулся с этой фатальной проблемой подводной слепоты, и он решал ее с позиции, настолько отличной от взглядов капитана Флобера, что разница в методах практически равнялась различию между гениями двух наций, к которым они принадлежали. Капитан Флобер ушел от решения проблемы видимости и заменил зрение электрическим осязанием. Уилфред Тиррелл стремился к получению способности видеть, и теперь у него были все основания полагать, что он преуспел в этом.

В ночь перед тем, как капитан Флобер уснул в своей каюте в Шербуре, в доме сэра Уилфреда Тиррелла в Альберт-Гейт был устроен небольшой званый ужин. Самой важной из гостей, с точки зрения Уилфреда, была леди Этель Риверс, единственная дочь графа Кирлью. Она была привлекательной красивой брюнеткой с невероятно блестящими финансовыми перспективами. Он любовался ею на расстоянии с отчаянием в течение последних пяти лет, фактически с тех пор, как она переступила черту между девичеством и юностью.

Хотя вполне возможно, что она знала о его привязанности, он никогда не решался даже на самый отдаленный подход к прямому ухаживанию. Во всех смыслах она казалась ему слишком недосягаемой. Когда-нибудь она станет полноправной графиней. Когда-нибудь она также унаследует около полумиллиона в виде арендной платы за землю в Лондоне, и даже гораздо больше, по мере того, как будет сокращаться срок аренды, поэтому, как рассуждал Уилфред Тиррелл, в свое время она выйдет замуж за герцога или, по крайней мере, за европейского принца.

О мнении леди Этель на этот счет можно было судить только по тому, что за первый же год она уже отказала одному герцогу, двум виконтам и светлейшему германскому князю, и что она, казалось, никогда не уставала слушать, когда Уилфред Тиррелл что-то говорил, что само по себе было очень важно, если бы только его скромность позволила ему это заметить.

Но когда он сидел рядом с ней за ужином в этот знаменательный вечер, он почувствовал, что расстояние между ними внезапно сократилось. До сих пор его карьера была блестящей, но малоприбыльной. Многие другие люди сделали столько же, сколько и он, и закончили посредственностью. Но теперь он кое-что добился, он сделал открытие, о котором через несколько недель может заговорить весь мир. Он решил проблему навигации подводных лодок и, в качестве превентивного метода защиты, открыл способ мгновенного обнаружения приближения подводного миноносца.

Он был одним из тех скрытных людей, которые обладают тем даром молчания, при решении критически важных вопросов, который служил многим поколениям дипломатов в случаях, когда судьбы империй висели на волоске.

Таким образом, научившись хранить свою любовь в тайне в течение стольких лет, он знал, как скрыть еще большую тайну, рассказав которую, он мог бы удивить нескольких уважаемых гостей за обеденным столом своего отца, повергнув их в легкий ступор недоверия. Но он, будучи сыном чиновника, знал, что такое преждевременное раскрытие может привести не только к скептическому отношению, что его не волновало, но и к полуофициальным откровениям в прессе, о чем он очень беспокоился. Поэтому, когда с ним прощались, он шепнул матери:

– Я хочу, чтобы вы с отцом, леди Этель и лордом Кирлью поднялись в лабораторию после того, как все уйдут. Я хочу вам кое-что показать. Ты ведь сумеешь это сделать, правда, мама?

Леди Тиррелл кивнула и справилась.

Лаборатория Уилфреда Тиррелла находилась в верхней части дома, на длинном низком чердаке, который, очевидно, был выбран для уединенного пребывания.

Когда они поднимались по лестнице, Уилфред, уверенный в своем триумфе, позволил себе вольность, которая при других обстоятельствах была бы для него почти немыслимой. Они с леди Этель оказались на лестнице последними, и он отставал от нее на шаг или два. Он немного ускорил шаг, а затем, положив ладонь на ее руку, прошептал:

– Леди Этель.

– О, вздор! – прошептала она в ответ, слегка вздрогнув под его рукой. – Леди Этель! Как будто мы не знаем друг друга достаточно долго. Ну, неважно, что вы хотите сказать. Что вы собираетесь нам показать?

– Нечто такое, чего никогда не видели человеческие глаза, кроме моих, нечто такое, что, как я смею надеяться, сделает меня достойным задать вам вопрос, который задавали многие более достойные люди, чем я…

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – ответила она шепотом, еще более низким, чем его собственный, и обратила к нему пару смеющихся глаз. – Глупый, разве ты не понял этого раньше? Мне не нужны эти герцоги и светлейшие высочества. Сделай что-нибудь. Пока я знаю, что ты лишь учился и мечтал, как бы ты мне ни нравился, ну, а теперь?

– Теперь, – ответил он, притянув ее руку немного ближе к себе, – я кое-что сделал. Я вполне понимаю, что вы имеете в виду, и считаю, что это нечто достойное даже того, чтобы завоевать ваше доброе отношение. Вот мы и пришли, через несколько минут вы сами все увидите.

Глава III. Водный луч

Лаборатория была захламлена в традиционном для подобных квартир беспорядке. В центре ее на большом, пустом, заляпанном кислотой столе стоял стеклянный бак, наполненный водой, что-то вроде аквариума, но стеклянные стенки были сделаны из лучшего беленого стекла. Вода, которой он был наполнен, имела слабый зеленоватый оттенок и походила на морскую. В одном конце ее находился любопытный на вид аппарат. Пара коробок, похожих на электрические аккумуляторы, стояли по обе стороны от комбинации стеклянных трубок, установленных на деревянной подставке так, что все они сходились в отверстии гораздо большей трубки из бледно-голубого стекла. На другом конце трубки была установлена толстая двояковогнутая линза также из светло-голубого стекла. Она была расположена так, что ее ось была направлена вниз к поверхности воды в резервуаре под углом около тридцати градусов.

– Ну, Уоллес, – сказал сэр Уилфред, когда его сын закрыл за ними дверь, – что это? Еще одно из твоих замечательных изобретений? Что-то еще, что ты хочешь, чтобы я представил моим господам из Адмиралтейства?

– Именно так, отец, и на этот раз я действительно считаю, что даже люди в Уайтхолле поймут, что в этом что-то есть. Во всяком случае, я совершенно уверен, что если бы в этой комнате находился французский или русский адмирал, и он увидел то, что вы собираетесь увидеть, я мог бы получить миллион стерлингов за то, что лежит на этом столе.

– Но, конечно, вы и не подумаете этого делать, – сказала леди Этель, которая стояла в конце стола напротив стеклянных трубок.

– Это, я полагаю, само собой разумеется, Этель, – сказал лорд Кирлью. – Я уверен, что мистер Тиррелл совершенно неспособен продать что-нибудь ценное для своей страны ее потенциальным врагам. Во всяком случае, Тиррелл, – продолжал он, обращаясь к сэру Уилфреду, – если я увижу в этом нечто, а ваши люди не возьмут это на вооружение, то это сделаю я. А теперь давайте посмотрим, что это такое.

Тиррелл тем временем включил пару газовых форсунок, по одной с каждой стороны комнаты, и они увидели, что тонкие витые провода идут от батарей к каждой из трубок через конец, который был закрыт стеклом. Он вернулся к столу и, бросив быстрый взгляд на леди Этель, слегка кашлянул, как это делает лектор, начинающий выступать перед аудиторией. Затем он оглядел любопытные лица и с насмешливым профессиональным тоном произнес:

– Это, милорд, дамы и господа, аппарат, который, как я имею все основания полагать, устраняет последнюю и единственную трудность на пути к полному решению проблемы подводного плавания.

– Дорогой мой, – сказал лорд Кирлью, поправляя пенсне и склоняясь над расположением трубок, – кажется, теперь я понимаю, что вы имеете в виду. Вы нашли, если позволите мне предугадать, какой-то рентгеновский луч или что-то в этом роде, что позволит вам видеть сквозь воду. Это так?

– Именно так, – сказал Тиррелл. – Конечно, вы знаете, что большой трудностью, фактически, непреодолимым препятствием на пути подводной навигации был тот факт, что подводное судно слепо. Оно может видеть, куда идет, на расстоянии нескольких ярдов, не более.

– Теперь это устройство позволит судну не только видеть, куда оно идет, на расстоянии, которое ограничено только мощностью его батарей, но оно также позволит тем, кто находится на судне на поверхности воды, прочесывать дно моря так же, как прожектор прочесывает его поверхность, и, следовательно, обнаружить под ним все, что угодно, от подводной мины до подводного миноносца. Я собираюсь показать вам, что его можно использовать как при дневном свете, так и в темноте, но сначала я попробую при включенном газе.

Говоря это, он повернул пару переключателей на ящиках. Батареи начали тихонько гудеть. Трубки начали светиться странным интенсивным светом, который обладал двумя очень любопытными свойствами. Он был так же отчетливо виден в газовом свете, как если бы комната была темной, и он был полностью ограничен трубками. Ни один проблеск его не выходил за пределы их внешних поверхностей.

Затем большая голубая трубка начала светиться, становясь при этом бледно-зеленой. В следующее мгновение зеленоватый свет прямым лучом из линзы устремился в воду. Мгновение спустя изумленные глаза зрителей увидели, как воду в резервуаре пронзил расходящийся луч интенсивного и абсолютно белого света. Некоторые камни, песок и гравий, разбросанные по дну резервуара, выделялись с магической отчетливостью везде, где их касался луч. Остальные, освещенные только газом, были тусклыми и нечеткими по сравнению с ними.

– Вы видите, что то, что я называю водяным лучом, совершенно отлично от газового света, – сказал Тиррелл тоном, который показывал, что для него этот предмет стал привычным. – Он так же отличается от дневного света. Теперь мы опробуем его в темноте. Лорд Кирлью, не могли бы вы погасить свет рядом с вами? Отец, погасите тот, что с вашей стороны, хорошо?

Свет был погашен в полном молчании. Люди с высоким интеллектом, как правило, молчат в момент нового откровения. Все глаза смотрели сквозь темноту на резервуар. Трубки светились своим странным светом, но они выделялись на фоне темноты комнаты, как множество световых карандашей, и это было все. В комнате было так же темно, как если бы их там не было. Интенсивный луч от линзы теперь был виден только как веер света. Резервуар и вода исчезли в темноте. Не было видно ничего, кроме луча и камней с песком, на которые он падал.

– Вы видите, – сказал Тиррелл, – что луч не рассеивается. Он абсолютно прямой, и это одно из самых ценных его качеств. Электрические фонари, которые используются на французских подводных лодках, ночью отбрасывают отблеск на поверхность воды, и поэтому их довольно легко обнаружить. Поверхность воды здесь, как вы видите, совершенно темная. Фактически вода исчезла совсем. Еще одно преимущество заключается в том, что этот луч абсолютно невидим в воздухе. Смотрите!

Говоря это, он наклонил трубку в обратную сторону так, что луч покинул воду, и в этот момент в комнате наступила полная темнота. Он повернул его по направлению к аквариуму, и снова блестящий веер света стал виден в воде.

– Теперь, – продолжал он, – это все. Можете снова зажечь газ, если не возражаете.

– Что ж, Уоллес, – сказал лорд Кирлью, когда они вернулись в библиотеку, – думаю, мы можем поздравить вас с решением одной из величайших проблем века, и если Адмиралтейство не примет ваше изобретение, а я полагаю, что оно не примет, а, Тиррелл? Вы знаете их лучше меня. Я скажу вам, что я сделаю – я закажу или построю вам тридцатипятиузловой эсминец, который будет оснащен вашим изобретением, и пока мы не вступим с кем-нибудь в морскую войну, вы сможете отправиться в научное плавание и использовать ваш водяной луч для поиска неизведанных рифов и тому подобных вещей, и, возможно, вы наткнетесь на старый затонувший корабль с сокровищами. Я полагаю, что на дне залива Виго все еще лежат несколько миллионов.

Перед уходом леди Этель Тиррелл нашел время и возможность задать ей очень серьезный вопрос, на который она ответила следующее:

– Ученый вы гусь! Вы могли бы спросить об этом уже давно. Да, я выйду за тебя замуж на следующий же день после того, как ты взорвешь первый французский подводный корабль.

Глава IV. В Соленте

На этот раз, по крайней мере, британское адмиралтейство проявило непредвзятость. Официальное положение сэра Уилфреда Тиррелла и огромное влияние лорда Кирлью, возможно, имели какое-то отношение к стимулированию рассудка чиновников, но, во всяком случае, в течение месяца после демонстрации в лаборатории комиссия экспертов изучила и с восторгом одобрила аппарат водяного луча, и эсминец "Скорчер" был предоставлен в распоряжение Тиррелла для проведения серии практических экспериментов.

Разумеется, все держалось в строжайшем секрете, и экипаж "Скорчера" дал клятву молчать обо всем, что они могли увидеть или услышать во время экспериментальной экспедиции. Кроме того, все они были людьми с безупречной репутацией и честностью. Каждый из них в любую минуту готов был отдать свою жизнь за честь флота, поэтому можно было не опасаться утечки важнейшего из секретов.

Тем временем события на международной арене следовали друг за другом со зловещей быстротой, и те, кто стоял за кулисами по обе стороны Ла-Манша, знали, что война теперь – всего лишь вопрос недель, а возможно, и дней.

Корабль "Скорчер" стоял в Южном доке в Чатеме под охраной полиции дока, которая не позволяла никому приближаться к нему ближе чем на пятьдесят ярдов без разрешения главного штаба. Он был оборудован четырьмя установками водяных лучей, по одной впереди, сзади и посередине корабля по левому и правому борту, и в дополнение к своему обычному вооружению из торпедных аппаратов и двенадцати- и трехфунтовых скорострельных орудий, он нес четыре торпеды типа "Бреннан", которые могли быть сброшены в воду без малейшего всплеска и направлены по траектории водяного луча на любой объект, который луч обнаруживал.

За день до пробного плавания капитан Флобер имел важную беседу с морским министром. Он усовершенствовал свою систему магнитных щупов, и "Мститель" стоял в Шербуре, готовый к выполнению своей миссии по разрушению. Двадцать других подобных судов были оборудованы со всей возможной оперативностью в Шербуре, Бресте и Тулоне. "Мститель" выдержал все испытания, которые требовались от него, и во французском флоте уже считали, что дни британского военно-морского флота сочтены.

– Через неделю вы сможете это сделать, мон Капитан, – сказал министр, поднимаясь со своего места и протягивая обе руки. – К тому времени должна начаться война, или, по крайней мере, несколькими днями позже. Докажите, что вы можете сделать то, что говорите, и Франция знает, как вас отблагодарить и вознаградить. Победа сегодня достанется тому, кто первым нанесет удар, и первый удар по нашему общему врагу будет нанесен вами.

В полночь через неделю после этого разговора в Соленте произошло ужасное событие. Первоклассный крейсер Ее Величества "Филлис" стоял на якоре в двух милях от гавани Коуз, а "Скорчер" стоял под парами в четверти мили от него. Он был готов начать свое первое экспериментальное плавание в час ночи. На его борту было все необходимое оборудование, как будто он собирался сражаться с целым флотом подводных лодок, поскольку было решено проверить не только работу водяного луча, но и возможность управления погружающимися торпедами, направив их на затонувшее судно, которое лежало в двадцати саженях от Портленд-Билла. Однако судьба распорядилась так, что им предстояло испытать себя на куда более интересной дичи, чем покрытый ракушками корпус потерпевшего крушение парохода.

Ровно в пятнадцать минут двенадцатого, когда Тиррелл и капитан-лейтенант Фаркуар совершали весьма ограниченный променад по узкой, покрытой каучуком палубе "Скорчера", они почувствовали, как судно покачнулось под их ногами. Вода в это время была совершенно спокойной.

– Боже правый, что это? – воскликнул Тиррелл, когда они оба остановились и уставились на воду. Так получилось, что они оба стояли лицом к "Филлис", и как раз в это время увидели, как та вздымается на вершину горы пенящейся воды, разламывается надвое и исчезает.

– Мина или подводная лодка! – сказал командор Фаркуар сквозь зубы, – в любом случае – это война. Приготовьте аппаратуру, мистер Тиррелл. Это одна из французских подводных лодок, о которых мы так много слышали. Если вы сможете ее найти, мы не должны выпустить ее отсюда.

Через двадцать секунд "Скорчер" поднял якоря, его прожектор замигал быстрой чередой сигналов в Портсмут и Саутгемптон, его котлы запульсировали под напором пара, а его прекрасные двигательные установки были готовы в любую минуту развить свою мощность в десять тысяч лошадиных сил и пустить его по воде со скоростью тридцать пять узлов в час.

Тем временем четыре веерообразных луча интенсивного белого света пронзали темные воды Солента, как молния пронзает черноту ночи, и четыре торпеды свисали со шлюпбалок в футе над водой.

В машинном отделении раздался звон, и судно развернулось в сторону завихрения воды, в котором затонула "Филлис". Другие суда, в основном торпедные катера и паровые шлюпки с военных кораблей, также спешили к роковому месту. Головной луч от "Скорчера" упал на дно Солента, несколько мгновений колебался туда-сюда, а затем остался неподвижным. Те, кто смотрел вниз, увидели зрелище, которое не описать никакими человеческими словами.

Великолепный военный корабль, который за пару минут до этого стоял на якоре, прекрасно оснащенный, готовый идти куда угодно и делать что угодно, лежал на покрытом водорослями песке и скалах, разломанный на два огромных куска искореженного железа. Даже некоторые орудия были выбиты из своих боевых постов и отброшены на несколько ярдов от судна. Другие легкие обломки были разбросаны во всех направлениях, а в глубине все еще клубящихся вод плавали искореженные останки тех, кто совсем недавно был британскими офицерами и матросами.

– Мы не сможем принести здесь никакой пользы, мистер Тиррелл, – сказал командор Фаркуар. – Это работа подводной лодки, и мы должны найти ее. Она, должно быть, вошла в Спитхед. Она никогда бы не осмелилась пойти другим путем, и, скорее всего, выйдет так же, как и вошла. Следите за лучами, и давайте посмотрим, сможем ли мы отыскать ее.

В машинном отделении раздался еще один звон. "Скорчер" развернулся на восток и начал двигаться зигзагообразным курсом на четверти хода к Спитхеду.

Капитан Флобер, однако, решил сделать нечто неожиданное, и через тридцать минут после уничтожения "Филлис" "Мститель" возвращался в Ла-Манш мимо Нидлс. Разумеется, судно управлялось по карте и компасу, находясь на глубине около двадцати футов под водой. Ее максимальная скорость составляла восемь узлов, но капитан Флобер, учитывая возможные столкновения со скалами или неровностями морского дна, довольствовался двумя.

Он сделал свою работу. Он доказал возможность незаметно и без всяких предупреждений проникнуть в самую охраняемую в мире акваторию, уничтожить военный корабль, стоящий на якоре, а затем, как он думал, уйти незамеченным. После всего этого было бы жалко потерпеть какую-нибудь аварию. Война не будет официально объявлена по крайней мере в течение трех дней, а он хотел вернуться в Шербур и рассказать обо всем морскому министру.

В течение почти часа "Скорчер" зигзагами входил и выходил между фортами, четыре его луча освещали воду на несколько сотен ярдов во всех направлениях, но ничего не было обнаружено.

– Я полагаю, что он все-таки попытался уйти другим путем, – сказал коммандер Фаркуар после того, как они сделали широкий, всеобъемлющий обход между Форлендом и Саутси. – Если он выбрался этим путем в Ла-Манш, то мы с таким же успехом можем искать иголку в стоге сена. Думаю, нам лучше вернуться и поискать его в другой стороне.

Человек за штурвалом резко повернул руль, в машинном отделении зазвонил колокол. Винты, вращаясь, выбрасывали столбы пены из-под кормы, и маленькое черное суденышко, заложив крутой вираж, понеслось по Соленту в сторону Херст-Пойнта со стремительностью скорого поезда. У Райда оно замедлило ход до четверти хода, и четыре луча снова начали обследовать морское дно во всех направлениях.

"Мститель" как раз крался к Нидлс, осторожно прощупывая путь звуковым индикатором на глубине тридцати футов, когда капитан Флобер, стоявший вместе с лейтенантом-навигатором в стеклянной куполообразной башне, освещенной одной маленькой электрической лампочкой, испытал самое необычное ощущение в своей жизни. Сквозь воду пробился поток света. Он был тонким, как нож, и ярким, как начищенное серебро. Несколько мгновений он метался туда-сюда, метался по воде, как молния по грозовым облакам, а потом вдруг упал на обшивку "Мстителя" и осветил его нестерпимым сиянием. Капитан посмотрел на лицо своего лейтенанта. Оно было почти белоснежным в этом неземном свете. Инстинктивно он знал, что его собственное было таким же.

– Гром Божий! – прошептал он дрожащими губами, несмотря на все свое самообладание, – Что это, лейтенант? Возможно ли, что эти проклятые англичане научились видеть под водой? Или, что еще хуже, у них есть подводная лодка, которая может наблюдать?

– В таком случае, – ответил лейтенант, тоже шепотом, – хотя "Мститель" и выполнил свою работу, боюсь, что он не закончит свое испытательное плавание. Смотрите, – продолжил он, указывая на левый борт, – что это?

Тускло светящееся серебристое тело длиной около пяти футов, заостренное с обоих концов и приводимое в движение быстро вращающимся винтом, опустилось на широкую световую дорожку и остановилось примерно в десяти футах от "Мстителя". Как живое существо, оно медленно двигалось то в одну, то в другую сторону, приближаясь все ближе и ближе, дюйм за дюймом, и тут началось самое ужасное испытание для капитана и его лейтенанта, которое когда-либо переживали эти два человека.

Оба они были храбрыми людьми, вполне достойных традиций своей страны и своей профессии, но они были заключены в стальную оболочку на глубине тридцати футов под поверхностью полуночного моря, и эта ужасная вещь приближалась все ближе и ближе. Подъем на поверхность означал не только плен, но и позорную смерть для каждого человека на борту, ведь война еще не была объявлена, и капитан и команда "Мстителя" были пиратами и преступниками за чертой дозволенного. Остаться там, где они были, означало смерть от невыразимого ужаса, судьбу, от которой невозможно было спастись.

– Это торпеда, – сказал лейтенант, бормоча слова белыми дрожащими губами, – к тому же "Бреннан", поскольку, как вы видите, они могут управлять ею. Ей нужно только коснуться нас, и…

Пожатие плеч выразительнее слов сказало все остальное.

– Да, – ответил капитан Флобер, – это так, но как же мы не узнали об этом? Эти англичане, должно быть, научились какой-то премудрости в последнее время. Мы поднимемся немного и посмотрим, сможем ли мы уйти от них.

При этих словах он нажал пару кнопок на сигнальной панели. "Мститель" поднялся на пятнадцать футов, его двигатели взревели, и он с максимальной скоростью устремился в открытое море. На мгновение или два она вышла из поля зрения луча. Затем три сходящихся луча нашли корабль и залили его светом. Еще одна серебристая тень опустилась, на этот раз по правому борту. Ее двигатели работали на пределе возможностей. Другая такая же тень по левому борту появилась в поле зрения и пронеслась рядом с башней с точно такой же скоростью.

Затем "Мститель" погрузился еще на тридцать футов, изменил курс и направился обратно к Спитхеду. Луч последовал за ним, снова нашел его, и вскоре появились два призрачных сопровождающих, по одному с каждого борта, как и раньше. Корабль крутился зигзагами и кривыми, вращался по кругу, бегал туда-сюда по прямой, но все было бесполезно. Четыре луча окружали ее, куда бы она ни шла, а две торпеды всегда были рядом.

Вскоре стала проявляться еще одна особенность этой необычной погони. Торпеды, до ужаса похожие на живых существ, стали задавать "Мстителю" конкретный курс. Если судно поворачивало на правый борт, то серебристая фигура с этой стороны бросалась на него. Если же судно поворачивало на левый борт, другая фигура приближалась к ней на расстояние около ярда и останавливалась, словно говоря: "Еще один ярд, и я разнесу тебя на металлолом".

Лейтенант был храбрым человеком, но через десять минут после такого натиска он потерял сознание. Капитан Флобер был сильнее духом, и он стоял на своем, держа одну руку на штурвале, а пальцы другой – на сигнальной панели. Он знал, что его поймали и что его не ждет ничего, кроме повешения как обычного преступника. Он потерпел неудачу сразу же после успеха, а неудача означала смерть. Морской министр ясно дал ему понять, что Франция не будет отвечать за неудачу "Мстителя".

Линия его судьбы лежала перед ним четко. Жизнь его лейтенанта и пяти отборных воинов, решившихся на все ради него, могла быть спасена. Он уже понял значение движений двух торпед. Его как бы направляли в гавань, возможно, в Портсмут, где со временем его заставят подняться на поверхность и сдаться. Альтернативой было быть разнесенным на мелкие кусочки в вечность, и, как храбрый человек, которым он был, он решил принять первую альтернативу и спасти своих товарищей, взяв вину на себя.

Он коснулся еще двух кнопок на сигнальной доске. Двигатели "Мстителя" остановились, и вскоре Тиррелл и командир Фаркуар увидели с палубы "Скорчера" длинный, блестящий объект, возвышающийся над поверхностью воды.

В носовой части судна находилась небольшая башня, покрытая стеклянным куполом. В тот момент, когда оно появилось в поле зрения, "Скорчер" остановился, а затем осторожно двинулся в сторону "Мстителя". При этом стеклянный купол отодвинулся, и в поле зрения появились голова и плечи человека в форме французского флота. Его лицо, освещенное лучами прожектора, напоминало лицо трупа. Его волосы, которые час назад были черными, теперь стали серого цвета, а черные глаза смотрели прямо в прожектор, словно в вечность.

Затем над водой раздался пронзительный, высокопарный голос, который на абсолютно чистом английском произнес:

– Джентльмены, я преуспел и я потерпел неудачу. Я уничтожил ваш крейсер вон там, я бы уничтожил весь британский флот, если бы мог это сделать, потому что я ненавижу вас и все английское. "Мститель" сдался превосходящей силе ради тех, кто был на его борту, но помните, что я один спланировал и сделал это. Остальные сделали только то, за что я им заплатил, и Франция ничего об этом не знает. Вы пощадите их, ибо они невиновны. Для меня же всё кончено.

Когда люди с "Скорчера" смотрели в лучи прожектора, они увидели, как что-то сверкнуло в его руке рядом с головой – желтая вспышка блеснула на фоне белого света, раздался короткий резкий хлопок, и тело капитана Леона Флобера исчезло из поля зрения рядом со все еще бессознательным лейтенантом.

"Мститель" был отконвоирован в Портсмут. Ее экипаж судили за пиратство и убийство и приговорили к смертной казни. Факты погони и захвата "Мстителя" были представлены французскому правительству, которое сочло целесообразным выплатить компенсацию в размере десяти миллионов долларов, как только "Мститель", оснащенный устройством Уилфреда Тиррелла, совершил пробное плавание по Ла-Маншу и взорвал полдюжины затонувших кораблей с идеальным результатом и безопасно для себя.

Несколько недель спустя, в знак признания его огромных заслуг, Адмиралтейство предоставило крейсер третьего класса "Венус" в распоряжение мистера Уилфреда и леди Этель Тиррелл для их медового месяца в Средиземном море.

Объявление войны, о котором министр говорил капитану Флоберу, осталось дипломатическим секретом, а прискорбный инцидент, приведший к взрыву британского крейсера в мирное время, был публично признан французским правительством как акт несанкционированного пиратства, виновные в котором уже понесли наказание за свое преступление. Причину этого не нужно было далеко искать. Как только Уилфред Тиррелл вернулся из свадебного путешествия, "Мститель" был поставлен в сухой док, разобран на части и изучен во всех деталях. Таким образом, выяснилось все, что французские инженеры знали о подводном плавании.

Комитет из лучших инженеров Великобритании провел тщательный анализ с целью внесения возможных улучшений, и в результате была построена британская флотилия подводных лодок из тридцати усовершенствованных "Мстителей". А поскольку для эффективной морской блокады порта вполне хватило бы и пары таких лодок, давно запланированное вторжение в Англию было вновь отнесено в разряд вещей, о которых можно только мечтать.

1901 год

Человек, который создал человека

Харл Орен Камминс

Когда профессор Алоизий Холброк оставил свое кресло заведующего кафедрой синтетической химии в одном из известных американских колледжей, его друзья удивились, ведь они прекрасно знали, что наибольшее удовольствие в жизни профессора доставляли экспериментальные исследования. Когда две недели спустя в газетах появилось сообщение о том, что ученый химик был помещен в психушку Ратборн, удивление сменилось неумеренным любопытством.

Хотя в газетах не было опубликовано ничего определенного, появились намеки на странные вещи, происходившие в частной лаборатории на Бриммер-стрит, и вскоре появилась история о том, что в результате погружения в тайны психологии во время одного из экспериментов профессора Холброка погиб человек.

Именно для того, чтобы прояснить эту тайну и опровергнуть обвинения в убийстве, я, проработавший десять лет его ассистентом, собираюсь написать этот рассказ, в котором, насколько мне известно и насколько я убежден, изложены факты этого дела.

В течение предыдущего года я заметил, что профессор Холброк был сильно чем-то увлечен, но я знал, что он занимается каким-то новым экспериментом. Много раз, когда я подходил к его двери в пять часов, чтобы, как обычно, привести в порядок помещение к следующему дню, я обнаруживал на двери приколотое объявление, сообщавшее мне, что он занят важной работой и в этот день я ему больше не понадоблюсь. Я тогда не придал этому значения, ведь когда он экспериментировал с доктором Бикнеллом, проводя операции с помощью гипноза вместо анестезии, бывали недели, когда мне не разрешалось даже мельком заглянуть внутрь лабораторий. Однажды, однако, когда я пришел с докладом, профессор отозвал меня в сторону и сказал, что хочет со мной поговорить.

– Вы знаете, Фредерик, – начал он, – что я долгое время работал и экспериментировал над одной новой задачей, и я не говорил ни вам, ни кому-либо другому о предмете моих трудов. Но сейчас я подошел к тому моменту, когда я должен кому-то довериться. Мне нужен помощник, и я не знаю никого, кому я мог бы доверять больше, чем вам, который был со мной почти дюжину лет.

Я, естественно, был польщен.

– Фредерик, – продолжал он, вставая и кладя руку мне на плечо, – этот эксперимент – величайший в моей жизни. Я намерен сделать то, что никогда не делалось в истории мира, кроме как самим Богом, – я собираюсь сделать человека!

Сначала я не понимал, что он имеет в виду. Меня поразило не только его безумное заявление, но и напряженный голос, которым он говорил.

– Вы ничего не поняли, – сказал он, – но позвольте мне объяснить. Вы знаете химию в достаточной степени, чтобы понять, что все – вода, воздух, пища, все вещи, которые мы используем в повседневной жизни, – это просто комбинации определенных элементарных веществ. Как вы видели, как я с помощью электрического тока разлагаю воду в банке на две составные части – две молекулы водорода на каждую молекулу кислорода, – так и вы можете соединить эти же элементы в газообразном состоянии; и если соблюдены правильные пропорции, то при контакте электрической искры или пламени со смесью вы снова получите жидкую воду. Это всего лишь простейший пример, но химические законы, которые им управляют, одинаково хорошо действуют для всех известных веществ, встречающихся в природе. Всего известно около семидесяти пяти элементов, из которых менее тридцати образуют большинство вещей, встречающихся в повседневной жизни.

– В течение последних шести месяцев я работал с этими элементами, создавая различные вещества. Я брал кусок дерева, разлагал его кислотами, анализировал количественно и качественно, определяя пропорции, в которых сочетались его элементы. Затем я взял похожие элементы, соединил их в тех же пропорциях, и получился кусок древесины, настолько натуральный, что можно было поклясться, что он был выращен.

– Я анализировал, а затем снова создавал все обычные вещи, которые вы видите в природе, но я только практиковался. У меня была цель. Наконец, я взял человеческое тело, которое получил от доктора Бикнелла из медицинского колледжа, и проанализировал плоть, кости, кровь, короче говоря, каждую его часть. Что я обнаружил? Из этого тела, весившего 75 килограммов, 48 килограммов были не чем иным, как водой, чистой водой, такой, какую вы можете набрать в кране вон там. А кровь, которая при жизни мужчины текла по его венам, питая каждую часть тела, – что это было? Ничто иное, как сыворотка, наполненная маленькими красными тельцами, которые, в свою очередь, были лишь комбинациями углерода, кислорода, серы и нескольких других простейших элементов.

– Я взял грудинную кость из тела мертвого человека, проанализировал ее, затем собрал похожие элементы, поместил их в форму и получил кость, которая была такой же реальной, как и та, с которой я начинал. В природе было только две вещи, которые я не мог воспроизвести. Одним из них был крахмал, вещество, анализ которого не поддавался химикам всех времен; другим – плоть. Хотя я тщательно проанализировал ее кусочки, когда я снова собрал вместе эти элементарные части, плоть не образовалась.

– Химики всего мира смогли разделить плоть на белки, удивительные белки, как их называют. Они образуют основные твердые вещества мышечной, нервной и жировой тканей, сыворотку крови и лимфы. Но ни один человек на земле, кроме меня, не смог создать белок. Они не смогли раскрыть секрет, потому что работали при обычных температурах. Как капля воды не образуется из двух газов при температуре 4500 градусов по Фаренгейту, так и при более низкой температуре его самовозгорания, если не добавить искру, так и протоплазма не образуется, кроме как при определенных электрических и тепловых условиях.

– Последние два месяца я работал над этими вопросами в одиночку, варьируя температуру от экстремального холода, создаваемого жидким воздухом, до интенсивного тепла составной воздуходувной трубки; и я был вознагражден. Две недели назад я обнаружил, в чем заключалась моя ошибка, и с тех пор я преуспел во всем, что пытался сделать. Я сформировал белки, жиры и углеводы, из которых состоит протоплазма, и на их прочном фундаменте я создал все до единого сложные органы тела. Я сделал нечто большее – я соединил эти составные части вместе, и теперь посмотрите, что у меня получилось.

Он поднял простыню, которая была брошена поверх какой-то груды на столе, и я отпрянул назад со странной смесью трепета и ужаса, ибо на мраморной плите лежало обнаженное тело, которое, если бы оно не было человеком, живым и дышащим, как жил и дышал я, то я бы поклялся, что мне это приснилось.

Мысли, которые начали приходить мне в голову, вероятно, отразились на моем лице, потому что профессор сказал:

– Вы сомневаетесь? Вы думаете, что я потерял рассудок, и эта сущность – какой-то человек, которого я убил. Что ж, я вас не виню. Год назад я бы сам посмеялся над самой идеей создания такого человека. Но вы увидите, вы убедитесь, потому что в следующей части эксперимента мне понадобится ваша помощь. Я покажу вам, как я создал этого человека, или я создам другого на ваших глазах. Затем мы с вами пойдем дальше; мы сделаем то, что никто, кроме Бога, никогда не делал раньше – мы превратим эту неподвижную массу в живого человека.

Ужас перед этой мыслью начал покидать меня, потому что я был очарован его словами, и я начал чувствовать тот же дух, которым он был вдохновлен.

Он отвел меня в свою личную лабораторию и на моих глазах, используя лишь содержимое нескольких бутылочек с реактивами, воздуходувку и электрическую батарею, изготовил массу из человеческой плоти. Я не буду приводить вам формулу и подробно рассказывать, как это было сделано. Не дай Бог, чтобы кто-нибудь другой увидел то, что потом увидел я.

– Теперь остается только последний эксперимент, который с вашей помощью я предлагаю провести сегодня вечером, – сказал профессор. – То, что нам предстоит сделать, для меня такая же загадка, как и для вас. Это всего лишь эксперимент. Я собираюсь пропустить через эту безжизненную глину тот же электрический ток, который, пройдя через живого человека, вызвал бы смерть. Конечно, с человеком, который умер от прекращения какой-либо жизненной функции, я не мог надеяться на успех, но органы этого человека, которые я создал, находятся в совершенно здоровом состоянии. Поэтому я надеюсь, что ток, который уничтожил бы живого человека, оживит эту штуку.

Мы внесли это обнаженное тело, еще не труп, но уже ужасно похожее на него, в электрическую лабораторию и положили его на плиту из сланца. Прямо у основания мозга мы сделали соскоб на небольшом оголенном участке размером не больше горошины, и, насколько я помню, из него сочилась капля крови. На правом запястье, прямо над пульсом, мы сделали еще один надрез, и к этим местам подвели положительный и отрицательный провода от уличной электросети.

Я прижал два оголенных неизолированных кусочка меди к плоти, профессор Холброк пустил в цепь 2000 вольт электричества, и тут на наших глазах то, что было лишь массой химических соединений, превратилось в человека.

Судорожные сокращения привели тело почти в сидячее положение, затем рот открылся, и из уст вырвался стон.

Я бывал в гуще сражений, видел, как вокруг меня умирали люди, разорванные на куски выстрелами и снарядами, и не дрогнул; но когда я оторвал провода от этой бьющейся, стонущей плоти и увидев, что ее грудь начала вздыматься от спазматического дыхания, я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, я лежал полулежа на сланцевой плите, а комната была наполнена тошнотворным зловонием, запахом горящей плоти. Я искал взглядом корчащуюся фигуру, которую в последний раз видел на столе, но эти провода с их смертоносным током, которые я пытался оторвать, теряя сознание, должно быть, были возвращены Высшей рукой, потому что на плите осталась только обугленная и похожая на золу масса.

А человек, который сделал человека, не мог ничего объяснить, потому что он ползал по полу, считал гвозди в досках и дико хохотал.

1901 год

Аннигилятор пространства

Харл Орен Камминс

Во второй половине дня в субботу, 18 августа 1900 года, когда я просматривал ежедневную газету после возвращения с Блендхеймского электротехнического завода, где я работаю, я заметил в рекламном разделе следующее:

"Важное объявления для научных работников и инженеров.

Десять тысяч долларов будет выплачено тому, кто воспроизведет прибор, находящийся сейчас в распоряжении компании…"

Это было все, что я успел прочитать. Какая-то дешевая рекламная затея, подумал я, и тут же забыл об этом объявлении.

Однако, когда ближе к концу месяца я получил очередной номер своей любимой научной газеты, то увидел на первой странице то же самое кричащее объявление. Сам факт появления объявления в этой газете был гарантией того, что предложение было действительно реальным, и я внимательно изучил статью.

В дополнение к вышесказанному в объявлении говорилось, что один из пары сейсмофонов, изобретение, патент на который еще не получен, потерян. Изобретатель умер, и никто пока не смог сконструировать прибор, подобный тому, который сейчас находится в распоряжении компании.

Дополнительная информация будет выслана любому, кто убедит компанию в том, что его запрос вызван не праздным любопытством, а желанием помочь науке в восстановлении утраченного прибора.

Затем последовал величайший из всех сюрпризов: внизу этого интересного объявления стояла подпись человека, представлявшего компанию, – Рэндольф Р. Черчилль, патентное бюро, Вашингтон, округ Колумбия.

Мы с Рэнни Черчиллем были соседями по комнате в колледже, и я часто бывал в его уютном доме на Четырнадцатой улице. Он окончил техническую школу, прошел курс патентного права и вскоре после этого получил должность одного из правительственных инспекторов по патентам в Вашингтоне.

Мой ежегодный отпуск должен был начаться на следующей неделе, поэтому я запланировал короткую поездку в Вашингтон, чтобы увидеть чудесное изобретение, которое, по всей видимости, никто не смог повторить. Я не стал писать Черчиллю, но совершенно неожиданно зашел к нему в субботу вечером, 1 сентября.

Я видел его два года назад в Кейпе; и мне с трудом верилось, что усталый, изможденный человек, встретивший меня в доме на Четырнадцатой улице, был тем самым веселым, легкомысленным Рэндольфом Черчиллем, с которым я охотился и рыбачил всего пару лет назад.

Он выглядел человеком, живущим в постоянном ожидании чего-то ужасного, и еще до того, как закончились наши приветствия, я заметил, что он два или три раза делал паузу и внимательно слушал.

– Думаю, я догадываюсь, чем обязан этому визиту, – сказал он, поднимаясь со мной по лестнице в мою комнату, – и я хотел бы, чтобы Бог дал мне надежду, что вы сможете осуществить то, что до сих пор оказывалось невозможным.

Я сказал ему, что именно благодаря его рекламе была совершена моя нынешняя поездка, и попросил его рассказать мне больше о чудесном изобретении.

– Подождите до ужина, – сказал он, – потому что это долгая история. Мы пойдем в мою комнату, и там я расскажу вам историю столь же странную, сколь и правдивую.

Этот ужин был самым унылым из всех, на которых я когда-либо присутствовал. Черчилль сидел как в каком-то трансе, полностью погруженный в свои размышления; дважды, после того как он внимательно слушал, как тогда, в мой первый приезд, он оправдывался и резко выходил из-за стола.

– Вы с Ранни такие старые друзья, не обращайте на него внимания этим вечером, – извиняющимся тоном сказала мне миссис Черчилль, когда он вышел из комнаты, – этот ужасный случай с сейсмофоном совершенно расстроил нас обоих.

Это было единственное упоминание об этой теме во время ужина, но после того, как мы немного посидели в библиотеке, обсуждая пустяковые темы, такие как успехи Роберта в школе и новая обстановка в доме со времени моего последнего визита, мы с Черчиллем извинились и пошли в его личную комнату.

– Я могу начать с самого начала, – сказал он, вяло опускаясь в мягкое кресло и доставая из-под стола длинную узкую коробку, которую положил себе на колени.

– В ночь на десятое июня прошлого года горничная принесла мне визитку человека, который ждал меня внизу, и сказал, что хочет видеть меня по очень важному конфиденциальному делу. Я взглянул на имя, нацарапанное красными чернилами на клочке картона: "Мартин М. Брэдли", и смутно подумал, кем может быть этот человек, поскольку не помнил, чтобы когда-либо слышал о нем раньше.

– Я велел горничной проводить его сюда, в кабинет, и через несколько минут она ввела в эту комнату человека, который стал причиной появления этих седых волос.

– Он был невысокого роста и худощавый, лет тридцати пяти, как я потом узнал, хотя заботы и лишения так сурово его пометили, что на вид ему было почти пятьдесят. Он нес в руке эту черную, обтянутую кожей коробку, которую вы видите у меня на коленях, и, усевшись в кресло после моего приглашения, произнес:

"Вы, несомненно, удивлены моим визитом, мистер Черчилль, потому что вы, скорее всего, не припоминаете, чтобы когда-нибудь слышали обо мне раньше, но я пришел к вам, потому что знаю, что вы работаете в патентном бюро и мы были знакомы в семидесятые годы, а также потому, что у меня здесь есть нечто настолько ценное, что я не решаюсь отправить это в бюро обычным способом".

– Он открыл ящик, который не выпускал из рук с тех пор, как вошел, и достал из него два черных, оцинкованных обрезиненных прибора, один из которых вы видите здесь.

Черчилль достал из ящика предмет, более всего напоминавший телефонную трубку, за исключением того, что оба конца были вывернуты, подобно тем трубкам, которые прикладывают к уху. Он отвинтил внешнюю крышку и передал обе части мне для изучения.

Примерно в двух дюймах от колоколообразного конца цилиндра находилась мембрана из необычного на вид металла, который, судя по внешнему виду, представлял собой сплав меди и цинка с чем-то еще. Непосредственно над ней, плотно натянутые поперек на неравном расстоянии друг от друга, находились около двадцати тонких немецких серебряных проводов.

– Брэдли открыл один из приборов так же, как я только что сделал, – продолжал Черчилль, – и принялся объяснять мне его устройство.

– "Эти два прибора, – сказал он, – которые я называю сейсмофоном Мартина Брэдли, представляют собой то же самое, что телеграфия без проводов для обычного способа передачи сообщений. И свет, и звук, как вы знаете, распространяются с помощью волн, которые порождают ощущения: одна – ударяясь о сетчатку глаза, другая – ударяясь о барабанную перепонку уха.

Световая волна движется со скоростью более 185 000 миль в секунду, в то время как звуковая волна движется гораздо медленнее. Это различие, однако, преодолевается механическим устройством в трубкоподобной секции в средней части инструмента.

Подобно тому, как вы видели солнечные лучи, собранные и сфокусированные в одной маленькой точке с помощью линзы для чтения, и усиленные так, что происходит горение, так и сейсмофон собирает звуковые волны, усиливает и доводит их до фокусировки здесь," – и он указал пальцем на заднюю сторону металлической диафрагмы.

– "Когда вы говорите в один из этих приборов, звук проходит через провода и ударяется о металлический диск. Это приводит в движение серию волн, которые, двигаясь с огромной скоростью, о которой я говорил, производят такие быстрые колебания, что ухо без посторонней помощи не может воспринять звук, но с помощью другой половины сейсмофона эти звуковые волны собираются и так преобразуются соответствующими проводами и мембраной, что голос воспроизводится одним инструментом точно в той тональности, в какой он был произнесен.

С помощью сейсмофонов мы с вами, хотя нас разделяют тысячи миль, можем разговаривать так же легко, как если бы мы находились в одном городе, соединенные обычным электрическим проводом".

– За пятнадцать лет общения с искателями патентов я встретил немало изобретательных чудаков, и, вероятно, что-то из того, что я думал о его сейсмафоне, отразилось на моем лице, потому что он резко прекратил описание и, протягивая мне один из приборов, сказал: "Вижу, что вы не понимаете, что это такое? Я вижу, вы не верите ни единому моему слову и, вероятно, считаете меня сумасшедшим, поэтому, прежде чем я расскажу вам еще что-нибудь о конструкции или возможностях моего изобретения, я хочу попросить вас взять эту половину сейсмофона и подняться на самый верх вашего дома. Когда вы будете готовы провести испытание, поднесите конец с надписью "голос" ко рту и скажите отчетливым тоном: "Готов, Брэдли". Затем, когда вы увидите, как этот маленький молоточек ударяет по колокольчику, и услышите резкий звон внутри цилиндра, приложите другой конец к уху и слушайте. О, вы можете запереть меня, когда будете выходить, если боитесь, что я могу унести какую-нибудь безделушку", – добавил он, когда я, похоже, заколебался.

– Я не знаю, почему так произошло, ведь я не слишком доверчив, но что-то подсказало мне, что этот человек говорит правду. И если задуматься, что в этом было такого невероятного?

– Кто бы мог поверить сто лет назад, что мы когда-нибудь сможем мгновенно связаться с жителями другого континента каким бы то ни было способом? Или, если приблизиться к нашему времени, двадцать лет назад мы бы с насмешкой отнеслись к идее телеграфа без проводов. Почему же без них невозможно передать тона человеческого голоса? Это был бы всего лишь еще один шаг на пути прогресса.

– Я взял прибор и, не говоря ни слова, поднялся на чердак. Поднеся указанный им конец к губам, я громко сказал: "Готово, Брэдли". Не ожидая ничего особенного, я приложил другой конец к уху, и в результате чуть не упал назад, потому что так же отчетливо, как если бы человек, которого я оставил внизу, стоял рядом со мной, я услышал, как он сказал: "Брэдли".

– "Не говорите так громко. Я услышу вас на таком расстоянии, даже если вы будете говорить шепотом. Теперь нажмите маленькую кнопку на конце с надписью "ухо" и подождите, пока мегафон подключится".

– Я сделал, как он сказал, и снова подпрыгнул и чуть не выронил прибор, потому что комнату наполнил голос, который звучал громче раскатов грома.

"Нажимая на эту кнопку, вы делаете для сейсмофона то же самое, что для фонографа или граммофона, – говорил звучный голос. Вам лучше нажать кнопку на другом конце, потому что мой голос с этой приставкой, вероятно, слишком громкий для приятного восприятия".

– Я послушно нажал на кнопку, как было велено, и спустился обратно по лестнице, полный восхищения.

– Мы не ляжем спать раньше, чем мы с Мартином Брэдли в тот вечер, если я перескажу вам весь наш разговор. Я выяснил, что он был человеком, которого я немного знал несколько лет назад, когда я пытался получить должность в патентном бюро.

– В молодости он учился в технической школе и получил хорошее образование, но не захотел устраиваться на постоянную работу, предпочтя посвятить себя какому-нибудь великому изобретению. Восемь лет назад он начал работать над этим прибором и с тех пор развивал и совершенствовал его.

– Он предложил мне вступить с ним в партнерство, чтобы запатентовать сейсмофон и представить его публике: он предоставит прибор, а я – деньги и поддержку.

– Мы сидели и разговаривали часами, и утреннее солнце застало нас по-прежнему в наших креслах, обсуждающих огромные возможности изобретения.

"Оно заменит почту. Разговорные трубки, телефоны, телеграфы и кабели уступят ему место. Короче говоря, изобретатель такого прибора завоевал бы себе имя большее, чем Морзе или Эдисон, а состояние, которое он мог бы сколотить, превысило бы состояние всех Вандербильтов, Гулдсов и Рокфеллеров в стране".

– Мартин Брэдли оставался в моем доме всю ту неделю и получил лучшее из того, что можно было купить за деньги. Я добился двухнедельного отпуска в патентном бюро, и мы с ним работали вместе каждый час из этого времени.

– Однажды в качестве эксперимента он взял одну половину сейсмофона и отправился вниз по Потомаку на сто сорок миль в Пойнт-Лукаут, а я остался дома с другой частью прибора. Пользуясь междугородним телефоном, он нанял там человека, чтобы тот следил за прибытием судна, на котором он ехал, и дал ему инструкции позвонить мне, когда оно появится в поле зрения.

– Я отправил Нелли и детей на день в Чеви Чейз, а сам весь день просидел перед телефоном, положив сейсмофон на колено. Несколько раз я звонил Брэдли, но он не отвечал.

– Около трех часов, однако, зазвонил телефон, и, как раз когда я подключился и начал говорить с человеком в Пойнте, я увидел, как вибрирует маленький молоточек сейсмофона, и, поднеся прибор к уху, услышал, как Мартин Брэдли отчетливо сказал: "Только что увидели маяк, так что спускайтесь к телефону за сообщением".

– Я повернулся к телефону, и, конечно же, человек на другом конце провода сообщил мне, что "Буревестник" находится в поле зрения. Пока судно приближалось к берегу, Брэдли продолжал комментировать происходящие события.

– "Мы только что подняли флаг и салютуем", – сказал он, и едва я услышал его слова, как из телефона у моего уха, словно эхо, пришло сообщение: "Они только что подняли флаг и салютуют".

– В течение следующей недели мы провели с сейсмофоном все мыслимые испытания, и в его работе не было ни единого изъяна. Я был абсолютно доволен и уже начал процедуру получения патента, когда пришли первые новости о недавних неприятностях в Китае, а затем, в течение двух недель, как вы знаете, различные миссии подверглись нападению в один день, а на следующий день сообщили, что они в безопасности.

– Мартин Брэдли был так взволнован, что чуть не забыл о своем сейсмофоне. В ходе своих скитаний он прожил два года в Северном Китае, мог говорить на языке туземцев и очень хотел отправиться туда в качестве корреспондента газеты.

– Однажды он ворвался ко мне в комнату с экземпляром утренней газеты в руках.

– "Видите, – возбужденно кричал он, – в этой газете написано, что министр Конгер был хладнокровно убит 24 июня, а все остальные члены миссии замучены до смерти этими желтыми дьяволами. А завтра, если вы купите газету, вы прочтете, что они в безопасности и здоровы. Я собираюсь поехать в Китай, чтобы выяснить для себя истину по этому вопросу, и когда я это сделаю, мир узнает, что правда, а что ложь. Они могут наложить ограничения на прессу, телеграф и кабели, но они не могут ограничить сейсмофон Мартина Брэдли".

– "Только подумайте о рекламе этого изобретения, – продолжал он, все больше воодушевляясь. Каждый читающий человек в мире будет знать, что истина наконец-то была получена через Мартина Брэдли, с помощью его величайшего из всех изобретений – сейсмофона".

– Я пытался отговорить его, рассказывая о страшном риске, которому он подвергается, но он не слушал. Он прожил в Пекине два года, заявил он, и прекрасно знал город, обычаи и язык людей.

– Он наскреб триста долларов каким-то образом, одному Господу известно каким, заказал билет в Сан-Франциско и за три дня сделал все приготовления к путешествию. Когда я понял, что ничего не могу изменить, ни сказать, ни сделать, я перестал спорить и помог ему всем, чем мог.

– Он знал, чего хочет, намного лучше меня, поэтому единственная практическая помощь, которую я ему оказал, была финансовой. Я оформил для него кредит в британском банке Гонконга и Шанхая и предоставил все деньги, необходимые для оплаты его дорожных расходов.

– Он купил у вашингтонского костюмера полный китайский костюм, и когда однажды вечером, перед отъездом, он появился передо мной, с длинной черной косой, свисавшей по спине, с испачканным лицом и болтая на бессвязном диалекте, который он выучил за два года пребывания в Пекине, я почувствовал слабую надежду, что его дерзкая затея может увенчаться успехом.

– На протяжении всего пути до Сан-Франциско я получал от него известия по нескольку раз в день. Каждый раз, когда он уставал или ему становилось тоскливо, он звонил мне и рассказывал о своей поездке по стране, в то время как я информировал его о том, что происходит здесь, в Вашингтоне.

– Целую неделю после его отплытия из Сан-Франциско я не слышал от него ни слова, хотя сейсмафон все время был при мне, и я уже начал ужасно волноваться, когда однажды ночью он подал сигнал, и я услышал слабый голос: "Господи, меня так укачало, что мне стало все равно, есть ли такое место, как Китай, или нет, и мысль о сейсмофоне не приходила мне в голову.

– После высадки в Гонконге ему пришлось ждать два дня, прежде чем отправиться в Шанхай, но он был вынужден смириться, и я никогда не проводил более приятного дня в своей жизни, чем тот день, когда я сидел в патентном бюро и слушал, как он описывал свою поездку по городу Виктории, этому прекрасному владению британской короны.

– Он надел мегафон, когда его везли на маленькой рикше, и я мог слышать, как он разговаривал с кули, который ее тянул, и скрип колес был слышен так же отчетливо, как и царапанье ручек, которыми писали клерки в моем кабинете.

– Все люди в офисе считали меня сумасшедшим, и я не знаю, винить ли их за это, потому что, само собой разумеется, я не довел ничего до их сведения относительно аппарата, а это было довольно необычное зрелище – видеть, как человек останавливается посреди разговора с тобой, подносит к уху неподключенный телефон, а затем начинает говорить, очевидно, с пустым воздухом.

– Через некоторое время мне пришлось посвятить Нелли в эту тайну, потому что она тоже решила, что я, должно быть, сошел с ума, и однажды вечером тайком пригласила в дом на ужин пару врачей, чтобы они понаблюдали за мной. Я все рассказала Брэдли, и он подчинился необходимому злу, как он это называл.

– Итак, когда он был в Шанхае и описывал мне одну из китайских пагод (в двенадцать часов ночи, заметьте), я разбудил ее и позволил ей взять сейсмофон, и мне никогда не доводилось видеть более взволнованной женщины. Она просидела всю оставшуюся ночь, слушая Брэдли и задавая ему вопросы.

– Утром я велел ей снять насадку с мегафона, и прибор пролежал четыре дня, потому что она так испугалась громкости голоса, что уронила сейсмафон, и два немецких серебряных провода переломились. Следующие несколько дней я чуть не сошел с ума, так как думал, что аппарат испорчен.

– Я не мог понять, правильно ли Брэдли получает мои сообщения или нет, и за все это время я не услышал от него ни слова.

– Однако, проработав всю ночь, мне удалось закрепить провода в нужном положении и подать сигнал Брэдли. Почти сразу же он ответил, и я услышал его крик: "Что за дьявольщина произошла? Что, черт возьми, с тобой случилось? Тебя тоже укачало? Я не слышал от тебя ни слова уже четыре дня, а я посылал тебе самые интересные сообщения. Маскировка работает отлично, и скоро я буду в Пекине".

– В тот же день я получил записку от начальника моего отдела, в которой говорилось, что мне предоставлен бессрочный отпуск, и с тех пор я не появлялся в офисе. Они посчитали меня сумасшедшим, а Бог свидетель, я пережил достаточно, чтобы сделать из любого человека безумца.

– Еще три дня я не получал сообщений от Брэдли и уже начал опасаться, что провода, которые я закрепил, не в порядке, когда раздался звонок и я услышал его слабый сигнал.

– "Это последний раз, когда вы меня слышите", – сказал он, и я заметил, что он говорил так, как будто ему было очень больно. – "Прошлой ночью я пробрался в город, но ввязался в уличную драку между имперскими войсками и толпой оборванцев и был схвачен последними, которые раскусили мою маскировку."

– "Не перебивай меня, – негромко произнес он, потому что я воскликнул от ужаса, и он, увидев удар молотка, подумал, что я пытаюсь заговорить с ним, – потому что я не услышу, если ты это сделаешь. Сегодня утром мне отрезали уши и залили отверстия горячим воском. Здесь также находятся три англичанина и один русский, все они были захвачены и привезены сегодня".

– Он замолчал на несколько минут, а я стоял, проклиная беспомощность всей этой ситуации. Он был там, за тысячи миль отсюда, его пытали до смерти в какой-то грязной китайской норе, а я должен был стоять и спокойно слушать его голос, не имея возможности даже протянуть руку, чтобы помочь ему.

– "Я отдаю тебе свою долю в сейсмофоне, – продолжил он через некоторое время, – и молю тебя, чтобы ты смог продублировать ту половину, которая у тебя сейчас, потому что ты никогда больше не увидишь эту. Оба прибора совершенно одинаковы, за исключением проводки, которую вам придется получить опытным путем, поскольку все мои записи были уничтожены".

– Затем он, должно быть, потерял сознание, потому что внезапно затих, и я услышал голос, вероятно, одного из англичан: "Бедный парень, как бы я хотел добраться до него, но они привязали меня к этому кольцу в стене, и я не могу пошевелить даже ногой".

– Я не услышал больше ни слова до поздней ночи, когда я проснулся и увидел Нелли у моей кровати, бледную и дрожащую.

– "Разве ты не слышишь, как он зовет тебя?" – взволнованно спросила она.

– Я схватил сейсмофон, нажал на кнопку и в ночной тишине услышал, как Мартин Брэдли причитает: "Черчилль-Черчилль".

– Я заговорил в эту штуку, чтобы его колокольчик зазвонил, и он понял, что я слушаю.

– "Прощайте", – сказал он. Они убивают нас одного за другим. Русский и двое англичан уже мертвы, теперь моя очередь. Они только что привели американца, и он на пальцах рассказал мне, что наши представительства…"

– Это было все, что он успел сказать. Я услышал ужасный визг, который заглушил его голос, и вдруг все стихло.

– Три раза с тех пор кто-то из этих язычников брал в руки эту штуку; но это предсмертное послание Брэдли – последнее английское слово, прозвучавшее через сейсмофон. В третий раз, когда я услышал их, я подключил мегафон и закричал так громко, как только мог. С тех пор из прибора не доносилось ни звука.

– Я разместил объявление, которое вы видели в газетах; но хотя сотни людей пробовали, никто не смог повторить ту часть сейсмафона, которая есть у меня сейчас. Некоторые отказывались даже попробовать, когда я объяснял, что им нужно, потому что считали меня либо сумасшедшим, либо дураком.

Сначала я надеялся, что кто-то сможет восполнить потерю, но теперь я знаю, что это невозможно. Брэдли сказал мне, что ему понадобилось три года, чтобы определить расстояния, на которых должны быть расположены провода, и только он один знал принцип, от которого зависит весь механизм.

– Никто не был в состоянии продублировать диафрагму. Это любопытный сплав меди, цинка и какого-то еще металла, но что это за третий металл, никто не может определить.

Черчилль закончил свой странный рассказ; и теперь он откинулся в кресле, а его лицо посерело и осунулось. Снаружи доносился шум большого города, пробуждающегося к новой жизни, а где-то в доме я услышал, как часы медленно пробили пять.

Я взял сейсмофон со стола и поднес его к свету. И тут, даже держа его в руке, я увидел, как маленький молоточек начал быстро вибрировать, и услышал звон колокольчика.

Но Рэндольф Черчилль тоже услышал этот сигнал и, вскочив со стула, выхватил аппарат из моих рук и поднес его к уху.

– Это опять эти проклятые язычники, – простонал он и бросил предмет на стол.

При падении он, должно быть, нажал на маленькую кнопку, которая включила мегафон. Маленький колокольчик снова зазвенел, и я попятился назад, дрожа от странной смеси страха и трепета.

Ибо над грохотом вагонов и скрежетом машин, поднимавшихся на холм Четырнадцатой улицы, здесь, в этой маленькой комнате, в пятнадцати тысячах миль от Поднебесной, я услышал сбивчивый многоголосый говор, завывания и проклятия на китайском языке.

1901 год

Когда время повернулось

Этель Уоттс Мамфорд

Я заглянул в комнату моего друга доктора Ламисона, потому что сегодня весь день был скучным и унылым, а Ламисон, отчасти в силу своей профессии, отчасти благодаря своему чудаковатому юмору и острой проницательности, был восхитительным собеседником. К моему неудовольствию, он был не один, а оживленно беседовал с пожилым джентльменом приятной наружности. Будучи не в настроении разговаривать с незнакомцами, я уже собирался извиниться и удалиться, но Ламисон подал знак, чтобы я остался.

– Позвольте представить вам моего друга Робертсона, мистер Гейдж, – вежливо сказал он, и мы оба поклонились с надлежащей формальностью.

– Робертсон, – продолжал он, обращаясь ко мне, – вам будет интересно узнать, что этот джентльмен может рассказать о Филиппинах – он провел там несколько лет.

Мистер Гейдж улыбнулся.

– Да, я провел некоторое время на островах. На самом деле, я как раз собираюсь туда сейчас, и мне очень жаль, что я не увижу их снова.

– Что? – спросил я. – Если вы туда собираетесь, почему вы говорите, что никогда больше не увидите их?

Ламисон внезапно ворвался в беседу.

– Это долгая история. Давайте перейдем к вопросу, который мы задали. Вы говорили, что малайцы необычайно проницательны и хитры.

Мистер Гейдж заметно просветлел.

– Это действительно так. Когда я был в Маниле.., – и он начал весьма поучительную лекцию о малайце и обо всех его трудах, говоря быстро и кратко, его фразы были полны силы и своеобразия, его описания ярки и живописны; в действительности, мне повезло выслушать столь блестящего собеседника – хотя беседой это вряд ли можно было назвать, поскольку, по общему согласию, он предоставил слово самому себе.

Изредка я задавал вопрос, или Ламисон подкреплял свою речь одобрительными кивками, стряхивая пепел сигары на пол. От Филиппин мы перешли к Китайской империи и ее судьбе. Гейдж провел два года в Тяньсине и Гонконге и был настолько хорошо информирован и настолько интересен, насколько это вообще возможно. Его наблюдательность была феноменальной, память – такой же, а способ изложения фактов – весьма захватывающим. Слушая его, я чувствовал, что его воспоминания были моими собственными, настолько четко он внедрял в мое сознание свои мысленные картины. Он был чрезвычайно умерен во всех своих взглядах, избегал крайностей и придерживался милосердия и здравого смысла, что, по меньшей мере, необычайно.

Вспышка молнии, внезапно ударившая за окнами, за которой последовал ужасающий раскат грома, заставила нас вздрогнуть и замереть. Мистер Гейдж встал и, подойдя к окну, всмотрелся в туманную ночь, попутно отметив внезапность и силу бурь в тропиках.

Я воспользовался случаем, чтобы кивнуть Ламисону.

– Какой блестящий человек, – сказал я. – Я никогда не слышал, чтобы кто-либо так хорошо и здраво выражал свои мысли – кто он вообще такой?

– Джентльмен и ученый, а также мой гость на данный момент, – ответил мой собеседник. – Значит, вы считаете его вполне уравновешенным?

– В высшей степени, – сердечно ответил я. – Не многие люди могли бы изложить обстоятельства международной распри с такой сдержанностью.

Доктор Ламисон улыбнулся странной, мрачной улыбкой.

Наш собеседник отошел от окна, за которым теперь играли струи дождя, и наполнил свой стакан из кувшина с шандигаффом.

– Так вы как раз собираетесь совершить свое первое путешествие на Восток? – спросил Ламисон, к моему несказанному изумлению.

Гейдж кивнул.

– Да. Через несколько дней я приму решение.

Я смотрел на него ничего не понимая.

– В таком случае, я полагаю, вы поссоритесь с семьей на следующей неделе? – продолжил мой друг.

Гейдж глубоко вздохнул.

– Да, мне придется пройти через это снова. К счастью, худшие периоды приходят первыми, и я уже несколько дней ощущаю их последствия.

Ламисон с весельем смотрел на мое замешательство.

– Расскажи обо всем Робертсону, старина, – сказал он. – Он заслуживает полного доверия, а ваша история очень интересна. Для начала скажите ему, сколько вам лет.

Гейдж рассмеялся звонким мальчишеским смехом и бодро вскочил на ноги, вытянувшись перед искрящимся огнем.

– Всего три и двадцать! – уморительно ответил он.

Я внимательно посмотрела на него. Его седые волосы, бесконечно мелкие морщинки, покрывавшие лицо и руки, словно тонкая паутина, и легкая скованность суставов, несмотря на быстрые и довольно грациозные движения, говорили о том, что ему около пятидесяти лет. Теперь я все понял. Несомненно, он относился к тем любопытным случаям мании, которые доктор постоянно собирал и изучал.

– Расскажите ему, как это случилось, – предложил Ламисон.

Лицо Гейджа стало серьезным.

– Отчасти это очень печально, но в целом я был счастлив больше всех людей, потому что прожил свою жизнь дважды. Все произошло так, – он снова уселся в мягкое кресло, с которого поднялся. – Я преданно любил свою жену – одну из самых очаровательных женщин в мире, мистер Робертсон, но я потерял ее. Она умерла, очень внезапно, при необычайно тягостных обстоятельствах.

Его рот дернулся, но он сдержал себя.

– Я был в Вашингтоне по делам, когда до меня дошла весть о ее внезапной болезни. Я не стал ничего дожидаться, а уехал на скором поезде. Помню, я дал десять долларов извозчику, которого поймал по прибытии, если он довезет меня до дома за десять минут. Кроме этого, поездка запомнилась мне лишь размытым пятном напряжения и ужаса. Моя память снова становится ясной с момента, когда я увидел свой порог, мокрый и блестящий под дождем. Я заметил отражение фонаря кареты на залитом потоками воды тротуаре. Слуга, открывший дверь при звуке остановившегося моего кэба, плакал. Дом был ярко освещен, и я слышал торопливые шаги на этаже выше и мельком увидел одетую в голубое фигуру опытной медсестры. Я бросился наверх и вошел в комнату жены. Она слабо подняла одну руку в мою сторону, и на мгновение ее лицо озарилось светом, а затем померкло в восковой пустоте. Я не могу описать тот час – он слишком ужасен для меня, чтобы повторять его, да это и не нужно для истории. Наконец все закончилось, и ее родные глаза закрылись навсегда, как мне тогда показалось. В моем мозгу и сердце поселилась огромная пустота. Затем где-то внутри моего черепа появилось ощущение медленного сжатия и напряжения, которое казалось таким же быстрым, как у святого Петра. Его кульминацией стал резкий, как порванная струна банджо, и прекрасно слышимый треск. Затем я успокоился и огляделся. Ничего не изменилось. В комнате было тихо, потому что остальные ушли, и мы остались вдвоем – моя жена и я. Тишина была ужасной. Только часы тикали все громче и все громче, и еще громче, пока не забили как барабан. Тогда я взглянул на часы, обычную фарфоровую вещицу, которую жена держала рядом с собой на столике для лекарств, и холодный страх охватил меня, ибо я понял, что происходит нечто удивительное и одновременно жуткое. С каждым ударом секундная стрелка отклонялась на одну секунду назад – стрелки двигались по циферблату справа налево. Я вздрогнул и почти в тот же миг почувствовал, что рука, которую я держал в своей, стала мягкой и теплой. Я вскрикнула. Дверь открылась. Вошла медсестра, которая последней покинула камеру смерти. Я увидел, что она делает все то же самое, что и раньше, но в обратном порядке. Затем моя сестра вошла с противоположной стороны, точно так же, как она вышла, и, повернувшись, показала мне свое залитое слезами и судорогами лицо тем же движением, которым она покинула нас. Вошли остальные; это было странное явление. Доктор был уже там, стоял у изголовья кровати. Я посмотрел на часы. Они тикали, и стрелки медленно вращались в обратную сторону. В тот же миг я понял, что произошло. Время повернулось.

– Я ахнул, когда меня осенило, это было так потрясающе. Но я видел, как веки моей милой жены дрогнули, я видел, как она с трудом дышит, и я снова всей душой переживал эту ужасную предсмертную агонию. Она повернулась ко мне и подняла руку с жестом, который я видел, когда входил в комнату. Не смотря на самого себя, я встал и оставил ее. Я спустился по лестнице, слуга был уже там, вышел на улицу и увидел, что кэб, который привез меня, стоит перед дверью. Я сел в него. Лошадь рысью понеслась назад до самого вокзала, и я оказался в поезде, мчавшемся назад, в город, который я покинул, чтобы поспешить к постели моей любимой.

– Мой рассудок трепетал в моем черепе. Если я не смогу разобраться в этом вопросе, я знал, что сойду с ума. Это было странно до невозможности. Поэтому я сидел в поезде, который вез меня через мили, пройденные совсем недавно, и размышлял. На меня снизошел рассвет восторга. Пройдет не так много времени, и весь этот ужас исчезнет вдвойне. Я должен буду поехать в гостиницу и снова получить ту страшную, сокрушительную телеграмму о болезни Изабель. Затем я должен был заняться делами, которые вызвали меня в Вашингтон, но после этого я должен был вернуться к своей жене, чтобы найти ее сильной и здоровой, чтобы снова прожить счастливые годы нашей супружеской жизни, чтобы увидеть, как она молодеет с каждым днем, а я молодею вместе с ней. Какая разница, что мелкие неурядицы повторялись – их было так мало, а радость тех лет так бесконечно велика. И именно это, мистер Робертсон, и произошло.

Он продолжил после паузы, во время которой, казалось, погрузился в счастливую задумчивость.

– За неделю я несколько привык делать заново то, что делал раньше, только в обратном порядке, это казалось почти само собой разумеющимся, и, в конце концов, меня это мало волновало, поскольку я знал, что скоро найду Изабель, чтобы встретить ее прощальным поцелуем, тем же самым, которым она пожелала мне счастливого пути в роковом путешествии. Я с трудом сдерживал нетерпение, когда, наконец, подъехал к дому, и когда увидел, что она стоит на крыльце, как и в прошлый раз, здоровая и сильная, одетая в красивую серую одежду, которая так шла к ее светлому цвету лица и волосам цвета меди, я мог бы заплакать от радости. Она встретила меня, как я и ожидал, прощанием, но мое сердце пело от восторга, когда мы вместе вошли в дом. Я положил свой чехол от костюма, и мы вместе пообедали, начав с десерта и закончив нежным омлетом, который она приготовила сама, в честь моей необычной свободы обедать с ней. Мы вернулись к нашим старым разговорам. Я хотел сказать ей о своем восторге от ее близости, о своей благодарности за необыкновенный поворот природы, который вернул ее мне, но не мог, я был в плену прошлого. Я мог только сказать то, что сказал, сделать то, что сделал.

– Обед закончился, вернее, если говорить правильно, еще не начался, я попрощался с ней в сердце, но поприветствовал ее в речи и отправился вниз, на беговую дорожку своей офисной работы. Моя недавняя утрата сделала меня таким нежным к ее присутствию, таким жаждущим видеть ее, что моя душа стремилась раскрыться в любящих словах и поступках; я жаждал сделать и сказать тысячу ласковых вещей, но я мог делать только то, что уже делал. Я начал понимать, как я позволил нашим отношениям стать обыденными, и ненавидел себя за это. Я видел тысячи способов сделать ее счастливее или избавить от боли, но не мог воспользоваться своим новым пониманием того, что люблю ее. Ах, нужен такой опыт, как мой, чтобы человек понял, что он упустил и кем он мог бы быть. Но даже если я не мог сказать ей то, что так страстно желал показать сам, в моем сердце ни один ее жест не остался незамеченным, ни один звук ее голоса не остался нелюбимым. Она восхищала меня целиком и полностью, и ласки, которые я дарил ей с кажущейся бесцеремонностью, и слова, казавшиеся просто привычными выражениями, на самом деле были отдушиной моей тоски по ней. Мы были очень счастливы. В течение многих лет мы постоянно были вместе, и никогда еще жена не ценила меня так сильно. Потом меня охватил сильный страх. Помню, он возник внезапно, в самый разгар небольшого праздника, который мы устроили в честь первого года нашей супружеской жизни – нашей первой годовщины. Я понял, что скоро, в радости нашего медового месяца, я должен предвидеть нашу разлуку – свадьба состоится, потом мы будем помолвлены, потом просто знакомы, а после этого опустошение – я не встречу ее и никогда больше не увижу.

– Я прожила тот год, наш второй медовый месяц и последний в нашей совместной жизни, разрываясь между радостью от вернувшегося счастья и ужасным осознанием грядущей утраты. Наступил день свадьбы, и я мог бы закричать в своих мучениях, но я не мог озвучить свою боль. У меня не было слез, только улыбки и смех, которые нужно было пережить, хотя сердце мое разрывалось. Представьте себе это, если сможете, господа. Был ли когда-нибудь в мире человек, которому выпало такое испытание? Затем наступил период нашей помолвки, когда я знал, что мы медленно и верно отдаляемся друг от друга, и счастье и страдание этого времени было, возможно, самым тяжелым из всего, что я мог вынести, даже хуже, чем фактическое медленное расставание, хотя после моего заявления, когда наши отношения стали формальными и отстраненными, это разбило мне сердце, видеть, как она, которую я так долго любил, относится ко мне как к простому знакомому; и с этим пришло страшное знание, что нет никакой надежды на будущее, никакой возможности нашей встречи, по крайней мере, на этой земле. Наконец, настал тот знаменательный день, когда я впервые встретился с ней. Я увидел ее, как видел тогда, столько лет назад, освещающую своим присутствием тот обычный бальный зал, сияющее видение, всю в золоте и розах, ее высокую, изящную фигуру, облаченную в мягкую, воздушную драпировку. Я увидел ее всем сердцем и душой, со всеми нахлынувшими воспоминаниями моей дважды прожитой жизни, ибо я помнил, что вижу ее в первый и знал, что вижу в последний раз. Она исчезла, и я остался один. В течение некоторого времени после этого, хотя я и пережил свои веселые, счастливые холостяцкие дни, я внутренне был настроен на самоубийство, даже во время моих поездок на Восток. Я не мог смириться с потерей этой девушки, которую, согласно повернутому времени, я никогда не встречал. Но молодость прекрасна, а ее восстанавливающие силы велики, и я, как видите, неуклонно молодею. Затем, также, другие влюбленности пришли и ушли, или, скорее, ушли и пришли, и, несмотря на самого себя, я в состоянии созерцать свое двойное прошлое с живостью второй молодости. И все же все это очень странно, и в последнее время в мою жизнь вторгаются необъяснимые промежутки времени, как, например, сегодня вечером. Вы, джентльмены, не являетесь частью моего юношеского прошлого, и все же вы, кажется, интерполированы в мое в остальном согласованное задним числом существование. Это происходит уже некоторое время и становится все более заметным. Возможно, вы – это сны из моей прежней жизни, о которых я забыл, но я не в состоянии объяснить их в полной мере. Например, как я мог тогда предсказать, что ждет меня в будущем? И все же в каком-то смысле именно это я и делаю сейчас, рассказывая вам о своем опыте. Вы должны признать, что это сбивает с толку.

От рассказа Гейджа у меня, честно говоря, закружилась голова. Я признал, что это сбивает с толку! Я не знал, что и думать. Я даже бросил тревожный взгляд на часы над камином, чтобы убедиться, что их стрелки по-прежнему движутся слева направо. Когда я встретился с ним взглядом, Ламисон посмотрел на меня своим веселым, но сочувствующим взором.

– Я надеюсь, что мне удастся в значительной степени интерполировать себя в ваш мир, Гейдж, – сказал он. – Тебе пора остановиться в своей безумной деятельности, чтобы становиться моложе. Я не хочу, чтобы ты оказался у меня на руках, когда станешь проблемным мальчишкой или даже когда тебе придется отказаться от обучения в колледже.

Гейдж рассмеялся.

– Это будет довольно трудно, но мне нравилось учиться в Гарварде, пока я не поссорился с семьей. Ух! Как старик меня достал! И когда я думаю, что мне придется выслушать все это заново, мне становится не по себе.

Он снова облизнулся и помог своему мужеству с помощью кувшина с бодрящим напитком.

– Еще одна вещь, которая меня беспокоит, – продолжал он, – заключается в следующем – вы заметили, что, хотя все события моей жизни, кажется, следуют в хорошо упорядоченной обратной последовательности, то, что я произношу, этого не делает? Например, по всем правилам я должен повторять свои фразы дословно в обратном порядке. "Я рад тебя видеть" в обратном переводе звучало бы так: "видеть тебя рад я". Теперь, за все годы моего обратного опыта, хотя порядок разговора идет в обратном направлении, сами предложения имеют идеальный прямой смысл. Это приводит меня в смятение.

Все это бесстрастное изречение заплясало передо мной, но Ламисон был явно в восторге.

– Отлично! Гейдж, великолепно! Вы делаете успехи – ваша логика возвращается. Я несказанно рад.

Гейдж удивленно посмотрел на него.

– С чего бы это? Это только еще больше запутывает. Ах, ну, я не был бы так несчастен, если бы не ужасная перспектива снова стать ребенком. Меня это возмущает, как и старческий маразм. Это так ужасно – стать извивающимся, бестолковым младенцем – это заставляет меня содрогаться, это мешает мне спать, это угроза, слишком отвратительная и мерзкая, чтобы ее можно было вынести. Представьте себе, господа, какой это унизительный позор – отвратительная беспомощность.

– Мы найдем способ предотвратить это, – успокаивающе сказал Ламисон. – Вам уже лучше. Пройдет немного времени, и мы все расставим по своим местам. Ну же, ну же, будь мужчиной…"

Ибо Гейдж внезапно бросился на стол, уткнулся лицом в руки и тихо заплакал.

– Я не хочу быть ребенком, я не хочу быть ребенком.

Эта демонстрация была настолько жалкой, что я повернулся к Ламисону, почти со слезами на глазах.

– Есть ли для него надежда? – спросил я.

Ламисон кивнул.

– Да, он выкарабкается. Это состояние вызвано переутомлением и внезапной смертью его жены, которую он преданно любил. Вы видите, как он начинает осознавать несоответствия в своей воображаемой жизни. Со временем он придет в норму.

Гейдж теперь контролировал себя и сидел с пристыженным лицом.

– Не обращайте на меня внимания, мистер Робертсон, – сказал он. – Я не часто так срываюсь, и я не хотел бы, чтобы вы хоть на мгновение подумали, что я жалею о своей жизни. Я не мог бы просить у судьбы большей милости, чем те счастливые годы, которые вернулись ко мне, когда время повернуло вспять.

Он тяжело поднялся, извинился и покинул нас, а мы сидели в молчании и глубокой задумчивости, глядя на красные угли камина.

1901 год

В Сьерра-Мадресе

Ньютон Ньюкирк

Терстон полагает, что обладает необыкновенной интуицией, которая позволяет ему с удивительной точностью выбирать тех людей, в чьих жизнях переплетаются странные истории. Выбрав своего человека, он с огромным удовольствием выуживает из него историю, и в случае с Эмильо Валькесом был вознагражден по достоинству.

Валькес приехал в Нью-Йорк из Мексики, чтобы изучить жидкий воздух в его практическом и научном применении. Одного этого было достаточно, чтобы пробудить любопытство Терстона, которое еще больше разгорелось благодаря редкому интересу мексиканца к его лабораторным экспериментам с таинственной жидкостью. Когда Валькеса пригласили в дом Терстона, тот принял приглашение с детской радостью, но когда хозяин с осторожностью подошел к изложению истории его жизни, он с такой же осторожностью уклонился от вопросов, не давая собеседнику дождаться более подходящего случая.

Он наступил довольно неожиданно после того, как они уже были знакомы несколько недель. Однажды вечером, когда Валькес отдыхал в апартаментах Терстона, бокал отменного старого вина развязал ему язык и разбавил его настроение воспоминаниями.

– Я предсказываю, что возможности нового жидкого воздуха превзойдут все, что когда-либо знал мир Луис, даже пар и электричество, – сказал Терстон.

Валькес стряхнул пепел со своей сигареты и недоуменно поднял голову.

– Нового?

В его тоне был слабый оттенок усмешки.

– Нового? Жидкий воздух отнюдь не нов, я знаю о нем уже шестьдесят лет!

На мгновение Терстону показалось, что вино немного повлияло на его гостя, но ясный взгляд и серьезные интонации опровергли это подозрение.

– Но, Валькес, – сказал он, улыбаясь, – твой возраст категорически противоречит истинности твоего заявления; ты, безусловно, не был грудным ребенком шестьдесят лет назад; да что там, ты даже не был рожден; сейчас тебе не больше сорока лет.

Мексиканец рассмеялся. Затем его лицо погрустнело, и он задумчиво затянулся сигаретой.

– Вы слишком комплиментарны, сеньор, но факт остается фактом – если я доживу до следующего дня рождения, мне будет девяносто лет.

Терстон посмотрел на Валькеса с жалостью. Такое нелепое заявление нельзя было списать даже на вино. Это был скорее упрек его гордой способности различать, что он не смог обнаружить безумие этого человека до этого момента. Он посмотрел на черные волосы, которые, по утверждению мужчины, должны были быть белыми как снег, затем его взгляд вернулся к лицу, на котором отражались бодрость и сила хорошо сохранившегося зрелого возраста. Во всяком случае, услышь он эту причудливую историю – выразил бы недоверие и тем самым спровоцировал бы разговор. Поэтому он сделал акцент на одном волшебном слове:

– Чепуха!

– О, вы не верите, – ответил Валькес с жаром. – Что ж, вы должны… У меня есть доказательства!

Затем он сделал небольшую паузу.

– Но я никогда раньше не рассказывал эту историю, ее знает только один человек – Антонио Пингес, он был со мной и еще жив, чтобы подтвердить мои слова. Могу ли я вам это поведать, подобно тому, как один джентльмен раскрывает секрет другому?

Терстон заверил его в полной своей надежности и в напряженном ожидании ждал, что последует дальше. В конце концов, он не разговаривал как сумасшедший, он казался совершенно разумным и рациональным, когда излагал свою странную историю:

– Я происхожу из хорошей семьи, в моих жилах течет кровь испанской знати, но я не хвастаюсь этим. Я родился в городе Мехико в 1810 году и получил все преимущества раннего образования и утонченности. По натуре я был сорванцом, но мой отец умолял меня остаться дома и сменить его на правительственном посту, что я и сделал в двадцать лет. В течение последующих пяти лет я терзался и изнывал под этим гнетом, и, не выдержав, сбежал из дома. Антонио Пингес, товарищ, которым также овладел дух смуты, последовал за мной. Мы решили посетить Соединенные Штаты и быстро отправились на север. В Чихуахуа мы подобрали Хосе Кальдареса – бродягу-беглеца, более ловкого и опытного, чем мы. С Хосе мы разделили те небольшие деньги, которые у нас остались, пока мы торчали в Чихуахуа, планируя нашу экспедицию. Однажды вечером мы вышли из города, не имея при себе ни гроша. В ту ночь мы остановили одинокого всадника при лунном свете. Хосе приставил пистолет к его голове, а мы с Антонио дрожащими пальцами обшарили его карманы. Мы шли до рассвета и, войдя в небольшой город, потратили украденное на провизию, огнестрельное оружие и боеприпасы. Затем мы бежали в горы.

– Это был первый шаг в карьере грабителей и разбойников. Мы коротали дни в укромных уголках скал, а в сумерках спускались на пустынные дороги и подстерегали путников. То, что мы брали у них, обеспечивало нам комфорт, а легкие победы с пистолетами наперевес делали нас смелыми.

– Хосе первым обнаружил пещеру, в которой мы прожили пять лет. Он вошел в гору через отверстие, достаточно большое, чтобы впустить лошадь, а затем проход постепенно расширялся и вел более трех миль в самое сердце Сьерра-Мадрас, где заканчивался в более просторной сферической пещере, прочно обнесенной со всех сторон гранитными стенами из плотного адамантина. В этой части и поселились мы, скрыв наружное отверстие посредством искусственных средств. Это была сухая, прохладная и самая неприступная штаб-квартира, и со временем мы оборудовали ее всеми удобствами, которые только можно было достать за деньги, так как у нас всегда было достаточно денег, чтобы удовлетворить любую прихоть.

– В школьные годы меня очень интересовали научные дисциплины, и в новой должности я смог уделять много времени чтению. Хитроумными методами я доставал интересующие меня книги, пока в нашей тайной комнате не образовалась внушительная библиотека научной и художественной литературы. Наша поездка в Штаты была отложена, было что-то увлекательное в безрассудной, дьявольски осторожной жизни разбойников. В газетах, которые нам удавалось время от времени получать, мы с удовольствием читали о наших дерзких подвигах. Мы неукоснительно соблюдали два правила: никогда не лишать человека жизни, если это не вызвано крайней необходимостью спасти свою собственную, никогда не грабить тех, кто не может себе этого позволить. Благодаря этим необычным методам мы стали известны как "Три грабителя-джентльмена"! Тем не менее, правительство назначило большую награду за нашу поимку, живыми или мертвыми.

– В прежние годы я вел ежедневный дневник своей жизни. После побега я стал относиться к этому еще более добросовестно, думая, что, возможно, в последующие годы я смогу написать о своих приключениях.

– Однажды, это было 14 июня 1840 года, я только что вернулся из блужданий к проходу, куда отправился на разведку, и сел писать в дневнике. Снаружи палящее солнце изнуряюще пекло, далеко внизу я видел, как дрожат и пылают от страшного жара скалы, но в тайной комнате воздух был восхитительно прохладным и бодрящим. Антонио раскладывал пасьянс слева от меня, а Хосе возился у небольшого очага в углу, готовя нашу полуденную трапезу. Большой факел, подвешенный над головой, освещал комнату веселым светом.

– Внезапно раздался низкий грохот, переросший в рев, каменная плита, как будто, задрожала и просела подо мной, а из внешнего прохода в лицо ударил холодный порыв, затем я вдруг почувствовал странный озноб и обнаружил, что не в силах пошевелиться. Последним сознательным объектом, на котором остановилось мое зрение, был Хосе, стоявший в ужасе над кипящим котлом.

– Когда я открыл глаза, их ослепил непривычный свет. Я посмотрел вверх и увидел, что в потолке камеры образовалась новая расщелина, через которую струился свет солнца.

"Землетрясение или вулканическое извержение!"

– Я произнес эти слова вслух и попытался подняться, но мои ноги казались холодными и онемевшими. Сделав над собой усилие, я встал на ноги, и посмотрел в сторону Хосе… и Хосе!… Боже мой!… Хосе лежал передо мной на каменном полу разбитым на кусочки! Я инстинктивно нащупал свой пистолет в кобуре, но деревянная рукоятка рассыпалась в моих пальцах. Хосе был убит? Антонио? Подумав об Антонио, я быстро повернулся к тому месту, где я видел его в последний раз, когда он раскладывал пасьянс. Он все еще сидел спокойно, подняв руку и держа карту в руке, словно обдумывая какую-то сомнительную партию. Пошатываясь, я подошел к нему, потряс его за плечо и произнес его имя. Карта выпала из его руки, и он, устало откинувшись в кресле, посмотрел мне в лицо тупым, ошеломленным взглядом, словно вынырнув из глубокого сна.

"Антонио – они убили Хосе!"

– Он ответил невнятно и попытался подняться, я заметил, что он тоже находит это затруднительным, и подал ему руку, его пальцы казались холодными, как лед. Держась друг за друга, мы вместе, пошатываясь, подошли к Хосе и с трепетом склонились над ним.

– Голова бедняги Хосе лежала в трех футах от туловища, одна рука, как оказалось, была отломана у плеча и оставалась в рукаве куртки, другая рука была разорвана на несколько коротких частей, а пальцы разбиты на мелкие кусочки, одна нога была отломана у лодыжки и оставалась в ботинке, который лежал на гранитном полу. Мы осмотрели отсеченные части более критически, они не казались отрезанными каким-либо острым предметом, концы костей, похоже, тоже не были сломаны, кроме того, не было никаких признаков боя, никаких следов крови, никакого оружия.

– Ошеломленные и испуганные, мы с Антонио посмотрели в лицо друг другу, а затем более внимательно вокруг себя, огонь потух, а вода в чайнике частично замерзла. Я поднял флягу с вином, она тоже оказалась сплошным льдом, листы моего дневника побурели от времени, а написанное поблекло, наши ружья, сложенные в одном углу, заржавели, а деревянные рукоятки рассохлись и потрескались. По молчаливому согласию мы двинулись к выходу.

– Выхода не существовало!

– Там, где длинный просторный проход снаружи входил в пещеру, мы столкнулись со стеной из цельного гранита. Затем мы оба с надеждой посмотрели в сторону расщелины, через которую пробивался солнечный свет. Антонио был достаточно предусмотрителен, чтобы наполнить свой карман монетами из нашей шкатулки. После часа сложного подъема мы оказались на открытом месте на склоне горы, глядя вниз в большую темную расщелину, из которой мы выползли.

– Взглянув, мы увидели далеко внизу небольшой город, и снова в недоумении посмотрели друг на друга – мы никогда не видели этого города. Что все это значит? Бестолково скрючившись на краю разлома, мы дождались темноты, а затем поползли вниз по горе к деревне, ожидая, что при нашем приближении она исчезнет как мираж. На окраине мы осторожно вошли в небольшую закусочную. Немногочисленные посетители с любопытством уставились на нас, когда мы заказали что-нибудь поесть, так как мы оба были очень голодны. Мы даже ожидали услышать, как они будут обсуждать наши последние похождения, как мы часто слышали от других, но "Три грабителя-джентльмена" были забыты за болтовней о землетрясении, которое сотрясло горы тем утром.

– На столе, за которым мы ели, лежала газета, которую я взял в руки, чтобы просмотреть. Первое, что бросилось мне в глаза, была дата. Мне показалось, что я не сумел правильно прочитать ее и поднес лист ближе к глазам:

"Боже милосердный!"

– Когда я произнес эти слова, Антонио поднял голову и посмотрел на меня. Я положил палец на дату на газете и медленно поднес ее к нему – "7 июля 1890 года!"

– Когда слова замерли на его губах, его глаза искали мои с немым вопросом. Пока мы смотрели друг на друга через стол, каждого из нас осенила невероятная истина – мы были мертвы для мира в той горной обители не час, не день, а пятьдесят лет!

– Мы ели нашу трапезу в немом молчании, силы разума казались слишком ничтожными, чтобы быстро постичь невероятную истину, и бесчисленные вопросы проносились в нашем ошеломленном мозгу. Когда Антонио пододвинул к хозяину золотую монету, тот взял ее и с любопытством перевернул.

– "Старая, сеньор, откуда она у вас?"

– Вопрос поставил нас обоих в тупик, и, пробормотав какое-то объяснение, мы поспешили выйти из ресторана и покинуть город. В течение двух дней мы бесцельно брели на север. Страна оказалась густо населенной. Новые города и поселения возникали повсюду, обычаи и нравы претерпели удивительные изменения за те полвека, что мы были похоронены. Путем скрытых расспросов мы выяснили, что люди уже давно перестали вспоминать о наших дерзких ограблениях и что нас считают мертвыми. Затем мы разделили деньги, которые Антонио вынес из пещеры, и расстались, он продолжил путь на север в Техас, а я повернул назад и отправился в город Мехико.

– К счастью, меня никто не узнал. Я выяснил, что все члены моей семьи уже много лет как умерли, а их потомкам я не открылся. Необъяснимая тайна моего пятидесятилетнего сна преследовала меня, и я решил посвятить свою жизнь ее разгадке. Я с новым рвением взялся за изучение естественных наук, добавив к ним физику и химию. Желая жить неподалеку от пещеры, я отправился в маленький городок, где мы с Антонио впервые узнали о нашем пятидесятилетнем заключении, и сделал его своей штаб-квартирой. Осмотревшись, я обнаружил, что старый проход, ведущий со стороны горы в нашу пещеру, давно завален, и узнал из правительственных документов, что 14 лайма 1840 года в этом месте произошло сильное землетрясение в Сьерра-Мадресе. Это вполне объясняло закрытие прохода. Когда я сидел и писал в своем дневнике 14 июня 1840 года, от подземного толчка проход, ведущий со стороны горы в нашу тайную камеру, обрушился. Огромные гранитные плиты крыши прохода, должно быть, падали снаружи внутрь, как детские кубики, сталкивая друг с другом воздух трехмильного прохода и сжимая его с ужасающей силой в каменных стенах пещеры.

– В своих научных исследованиях я обнаружил, что если воздух сжимать, заставляя его молекулы сближаться, то он становится теплым, а затем, если позволить небольшому количеству этого сжатого воздуха расшириться, то то, что осталось, становится очень холодным. Я рассудил, что если этот процесс сжатия и расширения будет продолжаться в достаточной степени, то воздух в конце концов придет в жидкое состояние. То, что воздух в камере пещеры был холоднее, чем температура на северном полюсе, не вызывает сомнений, как он охлаждался и насколько он был холодным, я не представляю.

– Идентичная сила, которая держала нас в заточении в течение пятидесяти лет, также освободила нас, за исключением того, что в последнем случае возмущение привело к освобождению нашей тайной пещеры, ослабив ужасающее давление воздуха; когда нормальные условия были восстановлены, мы проснулись. Я еще не разгадал великую тайну того, как зачаток жизни оставался в нас в течение полувека. Я знаю только, что когда я проснулся, мне показалось, что я начал жить в том же самом состоянии, в котором я заснул. Я могу объяснить эти условия только теорией условной анестезии, мы, должно быть, были охлаждены – заморожены до состояния статуй.

– Хосе? Ах, да – бедный Хосе! Помнишь, вчера в своей лаборатории ты погрузил кусок сырой говядины в жидкий воздух, а затем ты раздробил его на кусочки между пальцами. Так вот, Хосе был единственным из троих стоявшим на ногах, когда наступил толчок, и когда я закрыл глаза, он все еще стоял неподвижно. Хосе, должно быть, был застывшей статуей, и после того, как он затвердел, как кусок говядины, он, вероятно, был сломан на куски каким-то последующим ударом. Та же участь должна была постигнуть и нас, если бы мы упали.

– Теперь вы можете понять, почему ваши эксперименты с жидким воздухом здесь, на Востоке, заинтересовали меня. Они, казалось, предлагают разумное объяснение тайны; поэтому я здесь. Признайтесь, что мне уже девяносто лет, а, сеньор?

Хотя Терстон вряд ли рассчитывает, что другие люди будут верить странной истории Эмильо Валькеса, он все же поверил в нее. Он видел выцветший журнал с оборванной строкой, где автор остановился, когда наступил толчок, старую мексиканскую газету с предложением вознаграждения за поимку "Трех грабителей-джентльменов" и множество редких монет, отчеканенных в начале века. Когда Валькес вернется на родину, Терстон отправится с ним, чтобы лично осмотреть пещеру, в которой пятьдесят лет назад спал замерзший бандит. Он верит, что Эмильо Валькесу девяносто лет, и не видит причин, почему бы ему не дожить до ста сорока.

1901 год

Тайна городского колдуна

Фредерик Ван Ренсселер Дей

Джейкоб Хоксли был аптекарем, получив это ремесло по наследству. Хоксли жили и работали на одном и том же месте в Салеме на протяжении многих поколений, а до этого, по преданию, изготавливали лекарства в Лондоне, в те времена, когда пуритане покинули Англию по соображениям совести. Причудливый старый магазин и жилище Хоксли располагались, а часть его до сих пор сохранилась, недалеко от набережной Салема. Под выцветшей краской и досками, несмотря на многократные реконструкции, он все еще сохраняет прочный каркас колониальных времен. Поколение назад над его дверью еще висела старая, неразборчивая вывеска.

У Джейкоба Хоксли, последнего из его рода, не было помощника и редко бывали клиенты, и, действительно, никто, кроме чужаков, не осмеливался заходить в его низкую и мрачную лавку в начале тридцатых годов, когда суеверия не были так окутаны пеленой, как сейчас, ибо слухи сплели паутину самого жуткого ужаса вокруг старика и его жилища. Не то чтобы он был очень стар – три десятка лет, наверное, с гладким, добродушным лицом и проницательной улыбкой для тех, кто боялся его больше всего. Но торговцы обслуживали его только потому, что не смели отказать, дети бежали от него, а чужестранцев, которые в основном были мореплавателями, предупреждали, чтобы они обходили его лавку стороной.

Если бы хотя бы половина из тех чудес, которые рассказывали об этом широкоплечем человеке, похожем на студента, была правдой, их было бы достаточно, чтобы объяснить тот страх, с которым к нему относились, хотя факты, на которых они основывались, были неоспоримы. Некоторые люди говорили, что если какое-либо живое существо переступало его порог, оно никогда больше не появлялось. Бакалейщик напротив, который с трепетом обслуживал аптекаря, рассказывал о десятках бездомных кошек и собак, которых заманивали в лавку Хоксли, но это всегда были бездомные, несчастные существа. Недоброжелатели намекали, что старик съедает пойманных животных, хотя мясник утверждал, что Хоксли покупает лучшую говядину и баранину. Благотворители утверждали, что зверей убивают, чтобы избавить их от страданий, но ближайшие соседи качали головой на это утверждение, поскольку помнили много ночей – обычно бурных и штормовых – когда из-за двери аптеки доносились странные звуки лая и рычания собак и еще более необъяснимые звуки животных. Однако днем никогда не было слышно или видно ничего подобного, и если погода позволяла, дверь магазина оставалась приоткрытой, а окна и занавески одноэтажного дома были открыты настежь, и канарейки весело пели в своих клетках.

Иногда место канареек занимали крикливые попугаи или резвящиеся белки, и в целом можно было бы подумать, что у Хоксли есть миниатюрный зверинец, если бы не недостаток места. На верхнем этаже, конечно, не было животных, да и в подвале не нашлось места для такого количества, которое удалось отследить, не говоря уже о длительных периодах беспрерывного безмолвия, поэтому, по общепринятому мнению, Хоксли был волшебником, по приказу которого птицы и звери появлялись и исчезали.

Магическим способностям Хоксли приписывались и такие благодетельные поступки, о которых иногда сообщалось. Однажды, когда бездомный ребенок был сбит лошадью и попал в больницу со сломанной ногой, старый аптекарь бережно отнес маленького страдальца, закрыл дверь магазина перед лицом толпы, боявшейся войти, и сказал, что будет заботиться и лечить подкидыша. Уже на следующий день мальчик вышел совершенно здоровым и невредимым, без единого шрама, свидетельствующего о переломе конечности. Опять же, старый калека, согбенный ревматизмом – чужак в Салеме – остановился, чтобы попросить милостыню у аптекаря. Он вошел без страха, а через двадцать четыре часа вышел оттуда, подтянутый и подвижный.

Соседи называли эти исцеления колдовством. Нищий ревматик ничего не мог рассказать о своем исцелении, кроме того, что Хоксли дал ему что-то выпить, и что вскоре он пробудился ото сна и обнаружил, что избавился от стреляющих болей и снова здоров и молод по ощущениям. Он не знал, сколько времени прошло с момента излечения – час, день или год. Он знал только, что вылечился и может работать, а не просить милостыню.

Примерно в это время и произошло главное загадочное событие. В то время Салем вел морскую торговлю, которая соперничала с торговлей любого порта Новой Англии, и капитан ливерпульского клипера был замечен входящим в таинственную лавку аптекаря, но, хотя за ним наблюдали, не увидели, чтобы он вышел обратно. Бакалейщик Хайэм, хорошо знавший капитана Симпсона и его сына, видел, как капитан окликнул Хоксли, и, заметив, что они выглядят как знакомые, понял, что между ними произошел какой-то спор, хотя ни негромкий тон аптекаря, ни громкие и гневные эпитеты капитана не давали ни малейшего представления о предмете спора. Хоксли, как он заметил, сохранял свое обычное спокойствие. Пока бакалейщик наблюдал за происходящим, дверь внезапно закрылась, и голосов больше не было слышно. Час спустя, наблюдая за происходящим с неослабевающей бдительностью, Хайэм увидел, как Хоксли снова открыл дверь, несколько мгновений стоял с улыбкой на пороге, а затем, оставив дверь приоткрытой, целенаправленно пошел по улице. Но капитан все еще не выходил.

Торговец был озадачен, но продолжал наблюдать, даже когда Хоксли вернулся. Тогда он позвал одного из своих клерков, чтобы тот подменил его, и весь тот день и всю следующую ночь дверь аптеки была под наблюдением, но капитан Симпсон не появлялся. Другого выхода из здания не было, и Хайэм, оставив помощника наблюдать за ним и полагая, что совершено преступление, в полдень отправился на корабль капитана Симпсона и рассказал свою историю Берку Симпсону, сыну капитана и первому помощнику.

Далее эта странная история рассказывается со слов Берка Симпсона, как он записал ее впоследствии:

*****

Мне уже начало казаться странным, что старик не вернулся на корабль, когда пришел Марк Хайэм, торговец, и сказал, что отец накануне зашел в аптеку Хоксли и не вышел, и я сразу же отправился на это место. У Хайэма все еще дежурил вахтенный и доложил, что никаких изменений нет, старик еще не спустился на воду.

Я перешел улицу в одиночестве, так как ни Хайэм, ни его клерк не захотели идти. Я знал, что Хоксли и мой отец были дружны в молодости, прежде чем что-то, не знаю что, встало между ними, но меня удивило, что отец пошел в место с такой дурной славой. Хотя я и поверил рассказу Хайэма, но тогда я не верил, что произошло что-то серьезное. Хоксли не был похож на убийцу.

– Я полагаю, вы знаете моего отца, капитан Симпсон? – сказал я.

– Я знаю его с тех пор, как мы были мальчишками, – ответил Хоксли. – Что я могу сделать для его сына?

– Вы можете сказать мне, где находится мой отец.

– Мне жаль, что я не могу вам помочь, – спокойно ответил он. – Капитан был здесь вчера, вскоре после полудня. С тех пор я его не видел.

– Значит, он ушел отсюда?

– Это логичный вывод из изложенного мною факта. Мы были вместе полчаса, возможно, час, и с тех пор я его не видел.

Затем я рассказал аптекарю всю историю Хайэма и то, как за его дверью следили с того момента, как вошел мой отец, и добавил:

– Я знаю, что между вами была неприязнь, и я собираюсь выяснить любым способом, что вам известно о его исчезновении.

Он с любопытством посмотрел на меня, ничего не ответив. Я могу только сравнить его выражение с выражением кошки, наблюдающей за обездвиженной мышью, которая пытается уползти. В то же время он попытался встать между мной и дверью, но я предвидел такой ход и обошел его.

– Не стоит! – сказал я. – Вы не сможете закрыть ни одного люка, пока я на борту. Так, где же старик?

Он пожал плечами, но не сводил с меня голодных глаз. Мне пришлось повторить свой вопрос.

– Мне жаль, что я не могу вам сказать, – вот и все, что он ответил.

Я ничего не мог поделать, но я мог сказать еще кое-что, и пока я это говорил, я внимательно наблюдал за ним:

– Если с моим отцом что-нибудь случилось в этом доме, вы об этом пожалеете. Я прикажу нести постоянную вахту, и если к утру старик не появится на корабле, ваша берлога будет обыскана от подвала до чердака.

К утру капитан не появился, а тщательное наблюдение за аптекой не выявило ничего необычного. Тогда я пошел к городскому маршалу и попросил его и его констеблей тщательно обыскать дом Хоксли, но ни одного живого существа, кроме самого Хоксли, не было обнаружено. Верхний этаж был просто удобным жилым помещением. Магазин был таким же, каким выглядел уже много лет. Подвал был полон бочек с открывающимися крышками, каждая из которых содержала жидкость. Хоксли предупредил нас, чтобы мы не совали палец ни в одну из них под страхом страшного ожога. Это вызвало у меня подозрения.

– В одной из этих больших бочек может быть спрятано тело, – сказал я старшему констеблю. – Давайте вывалим все содержимое.

При этом Хоксли впервые проявил признаки испуга.

– Вы хотите погубить меня, испортив труд всей жизни? – закричал он.

– Тогда дайте нам что-нибудь, чтобы мы в них поковырялись, – потребовал я.

Он успокоился и принес железный прут, которым мы взбудоражили все бочки в погребе, но ни в одной из них не было ничего, кроме дурно пахнущей жидкости.

Проведя более двух часов в поисках, простучав все стены, обшарив шкафы и углы и ничего не найдя, мы вынуждены были сдаться. Констебли назвали меня дураком, а любопытных соседей Хоксли – идиотами, и я мог только выплеснуть свою досаду на бакалейщика и торговца, по чьей инициативе я затеял обыск. Однако я нашел его столь же непреклонным в своих убеждениях, как и прежде.

Тогда я начал систематические поиски в городе, предложил вознаграждение и сделал все возможное, чтобы найти след отца, но ничего не вышло. Мы начали разгружать груз, когда он исчез, закончили и снова загрузились, но о нем по-прежнему ничего не было слышно. Иногда он отсутствовал на корабле по несколько дней, но никогда не оставлял без вести, и я пришел к выводу, что его подстерегли в доках, обычное дело в те дни, и выбросили за борт, и что я больше никогда его не увижу.

Поэтому, когда настал день отплытия, и владельцы согласились отдать мне управление кораблем, я должен был отплыть. Но прежде чем мы отчалили, меня еще раз навестил Хайэм.

– Твой отец никогда больше не выходил из этого места, Берк, – сказал он уверенным тоном, – и будут другие исчезновения, будь уверен! Теперь я буду караулить этот магазин днем и ночью, пока ты не вернешься, и тогда будет что рассказать.

– Почему вы так думаете? – спросил я, настолько его голос был торжественным.

Хайэм наклонился ближе и сказал низким голосом:

– Хоксли хорошо обеспечен. Его отец оставил ему достаточно средств для жизни. За эти десять лет он не получал и доллара в неделю. Тогда почему он притворяется, что держит магазин? Я вам скажу. Он экспериментирует! Уверен, он экспериментирует, и у него должно быть что-то живое, движущееся и дышащее, чтобы опробовать на нем свои дьявольские трюки. Вот что я думаю! Сначала он использовал кошек, собак и птиц. Теперь он хочет людей, людей! У него есть твой отец, и, заметь, он захочет еще! И он их получит!

Я обдумал это с минуту, а потом сказал:

– Глупости! Если то, на что вы намекаете, правда, то должны были остаться какие-нибудь следы, а их не было. Однако, если вы присмотрите за этим местом, я буду рад и возьму на себя расходы.

Затем клипер отшвартовался, и путешествие туда и обратно заняло у нас семьдесят пять дней.

Так что уже в октябре я снова сошел на берег в Салеме и отправился в лавку торговца. Хайэм, похоже, ждал меня и был весь в волнении.

– Что я говорил тебе перед отплытием? – заикнулся он, как только мы остались одни.

Я ответил на его вопрос другим, столь же нетерпеливым:

– Было ли еще одно исчезновение?

– Еще одно! – воскликнул он. – Не только одно, но целых четыре! Подумайте, Берк Симпсон, их всего пять, считая вашего отца. Три на прошлой неделе, и одно произошло минувшей ночью!

Я был слишком поражен, чтобы произнести хоть слово.

– Позвольте мне рассказать вам всю историю, – сказал он. – За этим местом следили каждую минуту с тех пор, как вы покинули порт, более двух месяцев назад, а прошлой ночью два констебля наблюдали вместе со мной, и они наконец-то убедились в этом. Старый дьявол сидел тихо, как мышь, до прошлой недели – возможно, подозревая, что за ним следят. Но наконец он поддался искушению. В среду днем вошел негр, похожий на кока с каботажного судна, и я готов поклясться на стопке Библий высотой со шпиль Южной церкви, что он до сих пор не вышел! Я доложил об этом офицерам, и меня подняли на смех.

Я попытался заговорить, но Хайэм вмешался:

– Подождите. На следующий день, в четверг, подъехал экипаж, из него вышел джентльмен, зашел к Хоксли, и дверь закрылась. Я сказал извозчику, что если он немедленно не последует за своим хозяином, то больше никогда его не увидит. Он ответил, что я сошел с ума. Прождав час, он вошел. Берк, как ты понимаешь, с тех пор ни один из них не выходил!

– Но, Боже правый, ты…

– Подожди. Я еще не закончил. Было около трех часов, когда вошел кучер. Через некоторое время лошади начали шарахаться в сторону, и мой мальчик на побегушках держал их до заката, а потом я сам сел в экипаж и поехал в сторожку. В тот раз я прихватил с собой довольно веские доказательства, и два констебля отправились со мной обратно, и что вы думаете, мы увидели? На ступеньке стоял старый Хоксли и ковырялся в зубах с таким видом, будто только что съел этих двух мужчин! Он сказал офицерам, что кучер и его хозяин были вынуждены уйти пешком, потому что кто-то украл лошадей! Констебли хотели было уйти, но я заставил их ждать, пока мой наблюдатель не пришел и не поклялся всем святым, что за весь день ни одна душа, кроме Хоксли, не выходила. Это дало им повод задуматься, пока они не решили обыскать это помещение под свою ответственность, Хоксли был готов, и я тоже пошел туда. Я хотел увидеть все своими глазами, даже если это был сам Старый Ник.

– И вы нашли то же самое, что и я?

– Только это и ничего больше. Хоксли заявил, что не знает, кто был этот джентльмен, и до вчерашнего воскресенья никто не объявлялся в розыск. Тогда городской маршал послал за мной и поставил двух своих людей дежурить в моем магазине, и теперь, я думаю, он предпримет что-нибудь после того, что они увидели.

– И что же это было?

– Пятое исчезновение! Это был моряк. Похоже, он мог быть помощником на корабле "Голубая вода". Вы знаете, что Хоксли, притворяющийся аптекарем, держит свой магазинчик освещенным, а дверь приоткрытой по вечерам в воскресенье, и около половины девятого пришел этот матрос, полморя переплыл – прошу прощения – и будь он благословен, если бы не свернул к Хоксли, прежде чем мы успели сделать шаг, а старый паук в мгновение ока захлопнул за ним дверь. Я хотел, чтобы офицеры сразу же отправились туда, но они должны были выждать, как они выразились, разумное время, поэтому прошло полчаса, прежде чем мы постучали в дверь, которую быстро открыл Хоксли, как обычно, ковыряясь в зубах и улыбаясь своей улыбкой гиены. Мы попросили позвать моряка.

"Вы ошибаетесь, джентльмены", – сказал Хоксли. "Никакой моряк, вообще никакой клиент, не приходил сегодня вечером".

– Конечно, эта наглая ложь привела констеблей в бешенство, и они сразу же отправились внутрь в поисках человека, которого они заметили исчезнувшим, в то время как Хоксли курил трубку на пороге. Они ничего не нашли, но их доклад городскому маршалу взбесил его почти так же, как и всех нас. Он пообещал предпринять что-нибудь к десяти часам утра, а если он этого не сделает, то это сделают горожане – фонарные столбы под рукой. Вот так, Берк, вот и вся история, на сегодняшний день.

Было всего полвосьмого, как принято говорить на берегу, мы пришли в порт на рассвете, и вдруг я сказал Хайаму:

– Одолжи мне свой пистолет".

– Не делай этого, Берк, – сказал он, – не ходи туда один!

Но я был настроен решительно, и он позволил мне взять пистолет, я перешел улицу, захлопнул за собой дверь аптеки и спрятал ключ в карман. Хоксли выглядел удивленным, но не встревоженным. Когда я направил на него пистолет, он даже улыбнулся, но ничего не сказал.

Я чувствовал себя ужасно и серьезно относился к каждому слову, когда сказал:

– Хоксли, если ты в течение десяти секунд не расскажешь, что стало с этими людьми, и особенно с моим отцом, я застрелю тебя и приму на себя все последствия!

– Я бы этого не делал, – ответил он, спокойный, как летнее море.

– Почему?

– Потому что ты станешь убийцей.

– Убить акулу – это не убийство, – ответил я.

– Ах, но твоя пуля унесет пять жизней, кроме моей собственной, включая жизнь твоего отца!

Я почувствовал, что прислонился к запертой двери.

– Значит, он жив? – воскликнул я.

Хоксли пожал плечами и протянул руки ладонями вверх, как суконщик из магазина. Я уже собирался повторить вопрос, когда он сказал:

– Я думаю, Берк Симпсон, что это дело зашло слишком далеко. Сегодня утром я решил все объяснить и хотел бы сделать это сначала с вами. Вы можете мне доверять. Положите свой пистолет – я не причиню вам вреда. Я никогда не причинял вреда ни одному живому существу – никогда – и я принесу миру несметную пользу величайшим открытием, которое он когда-либо знал. Пойдемте со мной; вы станете моим помощником!

Он радостно потирал руки, пока говорил, и хотя я считал его сумасшедшим, я верил, что он безобиден, если за ним наблюдать, и поэтому, держа пистолет наготове, я последовал за ним в подвал.

В центре пола лежала наполовину разрушенная бочка из-под китового жира, которая, как я помнил, была там раньше, но я удивился, когда старик принялся очень тщательно протирать ее от пыли шелковым платком. Затем он удивил меня еще больше, указав на другой бочонок поменьше и холодно сказав:

– Симпсон, твой отец там.

Я вскочил, чтобы задушить ложь в его глотке, потянулся за пистолетом, но он ускользнул от меня и, задыхаясь, но спокойно, как всегда, произнес:

– Если вы раните меня, то можете потерять своего отца. Он жив и здоров, и чувствует себя даже лучше, чем было в детстве. Вы поблагодарите меня за это – хотя я задержал его дольше, чем собирался.

– Во имя всего святого… – начал говорить я и остановился. Этот человек был безумен, как шляпник.

– Подождите, будьте спокойны, вы все увидите. Мне нужна ваша помощь с этим бочонком. Мы должны перелить его содержимое в большой, который я только что очистил от пыли. Но не пролить ни капли. Это может быть палец или нога, или даже глаз. Неизвестно. И не позволяйте жидкости касаться вас, это может вас поранить. Спокойно, теперь поднимаем дружно.

Хотя я был уверен, что он сумасшедший, как псих, я решил, что лучше отнестись к нему с юмором, и мы осторожно сцедили содержимое бочки в ванну, до последней капли. Затем он зачерпнул оловянной пипеткой жидкость из бочки, стоявшей чуть поодаль от стены. Я внимательно наблюдал, как он, казалось, забыв о моем присутствии, выливает содержимое пипетки в огромную ванну – такую большую, что в ней мог бы лежать человек.

Смесь произвела удивительный эффект. Жидкость начала кипеть, бурлить и кружиться, как будто ее перемешивала могучая рука. Вскоре я с изумлением увидел плавающую субстанцию, которая постепенно обретала форму, хотя водоворот был настолько быстрым, что я не мог определить её, а затем, с быстротой, за которой не мог уследить глаз, и способом, который невозможно точно описать, движение водоворота прекратилось, и всё содержимое ванны, казалось, слилось воедино. И вот передо мной, на дне совершенно сухой ванны, лежало тело моего отца.

Я моргнул глазами и посмотрел еще раз – но ошибки не было. Чудо свершилось, и мой отец был жив и ровно дышал. Хоксли отодвинул меня в сторону, пока не пощупал пульс старика. Затем он попросил меня помочь ему поднять капитана и отнести его вверх по лестнице.

– Когда я его разбужу, не говорите ему о том, что знаете; позвольте мне самому все рассказать. Тяжелый, не правда ли? Его плоть и здоровье лучше, чем у него было в течение многих лет – теперь они идеальны.

Удивление заставило меня замолчать. Мы усадили его в кресло в магазине, Хоксли надел на него одежду, спрятанную в хитроумном шкафчике, и поднес к его носу пузырек. Вскоре он открыл глаза.

– Привет, Берк! – воскликнул он. – Когда ты пришел? Должно быть, я долго спал, Хокс. Но дьявольски хорошо, потому что я чувствую себя как новый человек. Лекарства Хоксли превосходят все на свете. Он сказал, что вылечит мой ревматизм, если я буду принимать его лекарства, и будь он проклят, если это не так. Эй! Что это за шум?

Это был, как я и ожидал, Хайэм, встревоженный моим долгим отсутствием, поддержанный толпой. Я показал свое лицо через застекленную и занавешенную верхнюю панель двери и сказал, чтобы они подождали.

Когда отец немного размял конечности, он помог нам тем же чудесным способом, что и я, привести в чувство еще четырех человек, заключенных в бочки в подвале, и когда городской маршал и его люди пришли в десять часов, чтобы произвести обыск, они не только нашли всех, кого искали, но те уверили их, что пришли к Хоксли и оставались по собственной воле, чтобы излечиться от своих недугов. Поэтому офицерам ничего не оставалось делать, как уйти вместе с исцеленными, когда они отбыли, все, кроме моего отца, который остался с Хайэмом и мной, чтобы послушать удивительную историю, которую рассказал Джейкоб Хоксли.

– Конечно, вы думаете, что стали свидетелями чуда, – начал он, – но на самом деле все произошло в соответствии с самыми простыми законами природы, а значит, и Бога, хотя на их открытие ушло несколько поколений. Много поколений назад один из моих предков начал эту работу, поэтому все заслуги принадлежат не мне. Я лишь завершил дело, передававшееся от отца к сыну на протяжении двух столетий. Но вы уже поняли результат – полная победа человека над болезнью благодаря этому процессу растворения и восстановления. Основой было открытие моего предка, что каждое вещество – железо, золото или любой другой металл, плоть, кости, хрящи и т.д., – может быть растворено каким-либо химическим веществом или комбинацией химических веществ, и его вывод заключался в том, что универсальный растворитель может быть открыт путем их комбинации. Это не удалось ни ему, ни его сыну, ни внуку, но четыре поколения назад многое было достигнуто – растворитель был получен, но попытки вернуть растворенные вещества в их первоначальное состояние всегда заканчивались неудачей. Если растворялось сочетание металлов, то восстанавливающая жидкость возвращала не сплав, а отдельные металлы. Если в раствор помещали органическое вещество, то есть растительную или животную материю, ее можно было восстановить, но в неорганизованном виде – хаотичной массой тканей.

– Мой дед сделал следующий шаг вперед, и его восстанавливающий химикат не только вернул обратно железо в железо, но и латунь, которая является сплавом, в латунь, бронзу в бронзу, олово в олово и так далее. Но когда он растворял животное, скажем, больную кошку, он получал только большое количество отдельных частиц, хотя анализ показывал, что они содержали все вещества, которые были в живой кошке.

– Мой отец – несомненно, величайший химик из когда-либо живших – оставил мне мало работы, потому что он преуспел там, где его предки потерпели неудачу, и жидкость, которую он придумал, восстанавливала растворенное животное до его первоначального размера и формы. К сожалению, восстановленные кошка, собака или морская свинка неизменно оказывались мертвыми. Он работал над устранением этого недостатка, полагая, что причина кроется в растворяющей жидкости, изобретении его предшественника. Когда после его смерти я самостоятельно взялся за эту работу, будучи годами его ассистентом, я сделал это на основе гипотезы, которая оказалась верной, что недостаток был в восстанавливающей жидкости моего отца. Однажды для меня стало откровением, что, исходя из принципов, истинность которых мы доказывали снова и снова, потенция жизни сохранялась до того момента, когда восстановитель смешивался с растворенным существом, и что смерть, следовательно, была вызвана восстанавливающим агентом.

– Прошло двадцать лет с тех пор, как я убедился в этом, и потребовалось столько же лет и зим, чтобы найти полноценное средство. Вы являетесь свидетелями его успеха, но вы не химики и не физиологи, поэтому не имеет смысла объяснять вам на языке науки все детали этого великолепного процесса, который станет таким благословенным благом для человечества и который я немедленно опубликую во всем мире. Результат даже превзошел мои самые смелые ожидания. Например, капитан Симпсон, предположим, что бочка, в которой вы прожили почти три месяца, вместе со своим содержимым могла бы храниться, запечатанная от воздуха, тысячу лет, что вполне возможно, и что по истечении этого времени кто-то, владеющий моим секретом, применил бы восстанавливающее средство, вы бы проснулись, как и час назад, полным жизни и энергии, ни на день не постаревшим и совершенно не осознающим десяти веков сна! Как вы смотрите на то, чтобы снова раствориться и попробовать это?

Мой отец вздрогнул, но мы все рассмеялись, когда он весело сказал:

– Спасибо. Я лучше рискну на просторах Атлантики, чем в одном из ваших бочонков. Тот парень, который придет через тысячу лет, может не выполнить назначение.

– Я не скоро забуду свои собственные чувства, когда впервые набрался смелости и опробовал свое открытие на человеке, – продолжал Хоксли. – Вы можете себе это представить. Если бы я потерпел неудачу, то отличался бы от убийцы только намерением, а в глазах всего мира – ничем. Судьба привела ко мне на порог пьяного моряка со сломанной рукой. Я затащил его в дом, дал ему снотворное, сделал все быстро, пока мой смелый дух преобладал, и отпустил его через двадцать четыре часа целым и здоровым, так и не узнавшим, что у него была сломана рука. Вы можете видеть, как этот успех ободрил меня. Я практиковался на многих, о чем не знал даже мой друг Хайэм. Потом, капитан, пришли вы, рассказали мне о своем ревматизме, и я решил, что в вашем возрасте длительный отдых в растворах будет полезен. Вы все уже понимаете, что происходит с телом, но друг Хайэм, который так интересовался этим вопросом, еще не видел, как это делается. Пойдемте в подвал, где у меня все еще растворен прекрасный ньюфаундлендский пес, и я оживлю его для вас, Берк, в подарок.

Все представления о колдовстве были развеяны в прах разумной речью Хоксли, Хайэм с нетерпением последовал за нами и с выпученными глазами наблюдал за повторным воплощением большой собаки. Не успело животное понюхать пузырек Хоксли, как он спрыгнул на пол, виляя хвостом.

Пока я гладил питомца, так странно доставшегося мне, старый аптекарь наблюдал за мной пытливым взглядом.

–Достаточно ли у вас веры и мужества, чтобы сделать что-нибудь, чтобы порадовать меня? – сказал он наконец.

Хоксли рассмеялся первым искренним смехом, который я когда-либо слышал от него за дюжину лет, в течение которых я знал его в лицо, когда я решительно сказал:

– Если речь идет о том, чтобы отдаться вашему процессу, то, конечно, нет!

– О, нет, не это, – ответил он легко и весело. – Напротив, я хочу ему отдаться, и я хочу, чтобы именно вы были оператором. Вы показали себя человеком твердым, смелым и разумным. Я переутомился в этом напряженном исследовании, и мне нужно обновление, чтобы сделать важную работу по распространению моего открытия на весь мир. Кроме того, никто из вас не видел процесса растворения. Пойдемте, станьте нашим химиком.

Я все еще колебался, но он с нетерпением продолжал:

– Хотя я не молод, моя конституция исключительно крепкая, и мне понадобится всего пара часов в растворе. Я введу себе препарат, вызывающий бессознательное состояние, и лягу на дно этой большой ванны. Когда я усну, вылейте на меня три полных ведра жидкости из вон той желтой бочки. Вы можете наблюдать, как я растворяюсь, или накрыть ванну этим брезентом. Через пятнадцать-тридцать минут я полностью растворюсь. Считая от этого времени, подождите в магазине два часа. Затем из этого бочонка, который вы видели, как я использовал несколько раз, влейте одну пипетку, точно так же, как вы видели, как я это делал. Затем поднесите этот пузырек к моим ноздрям, пока я не открою глаза. Все очень просто. Вы сделаете это, не так ли?

– Конечно, мы сделаем это, – отозвался Хайэм, который с большим энтузиазмом включился в дело, и я не стал возражать.

Хоксли заглянул в бочонок с восстановителем.

– Хватит на дюжину таких маленьких мужчин, как я, – сказал он, – но она уже заканчивается.

Кубок с лекарством, чтобы усыпить его, он принес из магазина, и когда все было готово, и он лег в большой чан, выпил его и почти сразу потерял сознание, что мы могли наблюдать. Затем мы поступили так, как он велел, накрыв чан брезентом, потому что никто из нас не хотел глазеть. Когда мы молча ждали в подвале, пока пройдут полчаса, наши сердца тревожно бились – я знаю это по себе – и мы были в таком состоянии, что даже испугались, когда с громким лаем и мощным рывком среди нас пронеслась ньюфаундлендская собака, преследуя крысу. Мы отпрыгнули в сторону, и я попытался остановить зверя, но он увернулся от меня, и когда крыса проскользнула между бочкой с восстанавливающим средством и стеной погреба, огромный зверь последовал за ней, как камень, выпущенный из катапульты, и опрокинул бочку, которая была заполнена лишь наполовину и поэтому была совсем легкой. Все было кончено в одно мгновение.

Оцепеневшие от изумления и ужаса, мы стояли и смотрели, как исчезает последняя порция бесценной жидкости, пролитой безвозвратно, впитываясь в гниющие доски пола подвала! Мой отец первым вернул себе способность двигаться. Он бросился к ванне и сорвал брезент. Перед нашими глазами не было ничего, кроме молочной жидкости. Хоксли исчез.

Дрожащими шагами и дрожащими голосами мы покинули это ужасное место, а вслед за нами – собака. Мы оставили все как было – никогда не возвращались, но в верхнем помещении магазина мы дали клятву хранить вечную тайну.

*****

На этом показания Берка Симпсона заканчиваются, но старые газеты и записи показывают, что в ту же ночь магазин Хоксли сгорел до обугленного каркаса, а его сосед напротив, Генри Хайэм, бакалейщик, в припадке безумия, от которого он так и не оправился, стал поджигателем.

1901 год

Ребенок, хранящийся в шкатулке

Ева Л. Огден

Летом 1892 года наследник имущества, находящегося в моем ведении, приехал из Канады, чтобы обсудить со мной дела и получить некоторые предметы, хранившиеся у меня. Мы составили их опись, и некоторые из них он положил в свой ранец вместе с учебниками по праву, чтобы забрать с собой. Некоторые, однако, он решил оставить у меня до тех пор, пока не будут решены некоторые вопросы, связанные с их передачей. Среди этих предметов был маленький, но ценный бриллиант в зеленом бархатном футляре. Он сообщил мне, что существует спор о праве собственности на эту драгоценность, и что он предпочитает оставить ее у меня до завершения переговоров, в результате которых он сможет стать ее владельцем. Мы тщательно осмотрели драгоценность, затем положили ее в зеленый бархатный футляр, и я сам запер ее в обитую железом дубовую шкатулку длиной около восемнадцати дюймов и высотой шесть дюймов, которая считалась фамильной шкатулкой Конингхэмов.

Через пять месяцев после этого мистер Конингхэм написал, что переговоры завершены, и попросил меня прислать ему бриллиант. Я подошел к сейфу, достал шкатулку и открыл ее. Бриллианта не было!

Я не мог поверить своим глазам. Я осмотрел каждый уголок шкатулки. Я носил ключ при себе с того самого момента, как запер шкатулку в присутствии мистера Конингхэма, но драгоценности не было и следа. Я вынул все предметы из шкатулки. Там были различные реликвии – ожерелье из жемчуга и бриллиантов, изысканная миниатюра времен Первой империи, кольца и броши из тонко обработанного золота, костяные пряжки, украшенные бриллиантами, – все то, что накапливается в любой старинной семье, обладающей богатством и положением. Я достал свою копию описи и тщательно сравнил ее с содержимым шкатулки. Там было все, кроме алмаза. Я снова закрыл коробку и сел, чтобы немного подумать, а затем написал следующее:

"Мистер С. О. Конингхэм,

Дорогой сэр! Поскольку вы и я вместе закрывали шкатулку с драгоценностями, мне кажется целесообразным, чтобы мы вместе ее открыли. Поэтому я ожидаю Вашего прихода, который, я верю, состоится в ближайшее время. Ваш покорный слуга,

Эллиотт Стронг."

– Ну вот, – сказал я себе, – это поможет решить проблему.

– Если он не придет, но пришлет известие, что не может приехать по какой-либо уважительной причине. Я буду знать, что он виновен. Если он схитрит и придет, я посмотрю, как он откроет ящик, а если он не выдаст себя мне, тогда я – капустоголовый, вот и все.

Через два дня после этого пришла телеграмма от Конингхэма с сообщением о дне и часе, когда он прибудет. В назначенное время он явился. Он приехал прямо в дом, приветствовал меня со своим обычным радушием, радушием сыновей этого дома по отношению к человеку, более чем вдвое старше его, и доверенному другу и советнику его семьи на протяжении тридцати лет, и сразу же прошел со мной в мой кабинет. Я открыл сейф, достал шкатулку и передал ее ему. Он вставил ключ в замок, повернул его, поднял крышку и посмотрел на меня с таким удивлением, растерянностью и ужасом на лице, что я невольно подался вперед и воскликнул:

– Боже правый, Конингхэм! Что случилось?

Он указал вниз, на ящик. Я вскрикнул и задохнулся. Там, заключенный во внутреннюю стеклянную коробку, лежал крошечный живой младенец прекрасной наружности. Похоже, что с ним был связан какой-то дыхательный аппарат, так как я видел, как пузырьки воздуха постоянно проходят во внутреннюю коробку. На одной стороне стекла лежал кусок желтого пергамента. На нем странным, но разборчивым почерком были написаны следующие слова:

"17 октября 1863 года.

Тому, кто откроет эту шкатулку: Я – благодетель рода человеческого. Я решил великую и важную проблему. После многих лет проб и экспериментов я усовершенствовал свои устройства и научился сохранять молодых представителей человеческого рода в условиях холодного хранилища до тех пор, пока они не понадобятся, когда их можно будет извлечь из своих сосудов и подарить с трепетом ожидающему миру. Отныне ни одна семья не должна страдать, как сейчас, от переизбытка или нехватки детей. Ни одна семья, если только она не является абсолютно и безоговорочно дурной, не должна полностью вымереть.

Когда детей будет много, и, как обычно в такие времена, лучшего качества как физически, так и умственно, пусть несколько из них будут заботливо сохранены для будущего использования семьей, чтобы использовать их, когда будет недостаток и нехватка. Преимущества моего изобретения очевидны даже для самого убогого человека.

Было бы хорошо немедленно поместить этого ребенка в инкубатор и вызвать опытного врача, чтобы он проследил за процессом восстановления его нормального состояния. Если он выживет – но я не буду писать "если", – он будет жить, и жить, чтобы продемонстрировать всему неразумному миру величие

Тераи Фэйрвезер."

Я прочитал этот документ вслух в недоуменном изумлении. Конингхэм расхаживал взад-вперед по комнате, прямо-таки полыхая.

– Маленький бедняжка! – кричал он. – Стал объектом отвратительного эксперимента каких-то чертовых костоломов! Стронг, как долго, по-твоему, он там пробыл?

– Господи, откуда мне знать? – проворчал я. – По этой бумаге ему двадцать семь лет, и в ней говорится, что его нужно немедленно поместить в инкубатор. У вас есть под рукой такая штука, как инкубатор? Если мы его не поместим туда и он умрет, какой-нибудь дурак-полицейский арестует нас как соучастников преступления, и пятеро экспертов будут клясться, что этот пергамент написан твоим почерком, а четверо – моим. Это поможет нам жить дальше.

– Инкубатор? – простонал Конингхэм. – Что я знаю об инкубаторе и где его найти в этом захудалом городишке? Боже! Как бы я выглядел красиво, рыская за инкубатором в десять часов вечера с рассказом, что только что нашел ребенка в своей шкатулке! Любой уважающий себя полицейский сказал бы: "Их можно найти по следам". И кстати, как он туда попал? Я готов поклясться, что его там не было, когда я в последний раз видел внутренности этой шкатулки!

– Если бы я не был старым адвокатом и не знал, чем поклясться, я бы сказал то же самое, – ответил я. – Но я говорю вам, что мы должны действовать быстро. Я знаю, как плохо это может выглядеть для кого-нибудь другого в нашей ситуации. Вызови такси, хорошо? Я закрою эту штуку.

– Не надо! – вскрикнул Конингхэм в тревоге. – Вы удушите малыша.

– Конингхэм, – ответил я, – этот пергамент, если дата верна, говорит о том, что он пробыл здесь двадцать семь лет. Еще полчаса ему не повредят, – и я запер шкатулку.

Через пять минут после этого мы уже неслись по дороге к ближайшей больнице. Мы спросили об инкубаторах, и нас направили туда, где, как нам сообщили, было несколько действующих под наблюдением специалистов. Потребовалось еще десять минут, чтобы добраться до места.

Конингхэм, который был моложе меня, первым выскочил и бросился в дверь. Он вернулся через несколько мгновений, взволнованный и возбужденный.

– Поторопись, Стронг! – крикнул он. – Здесь их полдюжины, и я выбрал лучшую, – и, не дожидаясь ответа, снова взбежал по ступенькам.

Когда я выпрыгнул из кэба с коробкой в руках, моя нога зацепилась за что-то, и я повалился вперед, сильно ударившись о прохожего, а коробка вылетела у меня из рук. Мужчина поймал меня, спас от удара о тротуар, и, подобрав шкатулку, вернул ее мне.

– Господи! – воскликнул я, – Надеюсь, я не убил его! – непроизвольно прижал шкатулку к уху и осторожно потряс ее в слабой надежде, что услышу крик.

– Что это? – с любопытством спросил незнакомец.

– О, ничего, ничего! – ответил я. – Большое спасибо, сэр, за вашу доброту, – и я осторожно поднялся по ступенькам больницы.

Доктор Алер вышел мне навстречу.

– Я полагаю, у вас есть ребенок, которого вы хотите поместить в инкубатор, – сказал он.

– Да, – ответил я, – но это не совсем наш ребенок. Мы нашли его, как, я полагаю, вам уже сказал мистер Конингхэм.

– Пройдем в мой личный кабинет, джентльмены, – предложил доктор Алер, с любопытством глядя на шкатулку, – и позвольте мне посмотреть на ребенка.

Мы последовали за ним в его кабинет. Мы положили шкатулку на стол, и все трое с нетерпением рассматривали ее, пока Конингхэм отпирал ее, а когда он поднял крышку, перед нашими глазами предстало ожерелье из жемчуга и бриллиантов, миниатюра времен Первой империи, кольца и броши из тонко обработанного золота, костяные пряжки, украшенные бриллиантами, красивый бриллиант, лежащий в открытом зеленом бархатном футляре… и это было все.

Мы с Конингхэмом испуганно вскрикнули; доктор Алер посмотрел на нас с осуждающей надменностью.

– Правильно ли я понимаю, джентльмены, – сказал он, – что вы нашли эту шкатулку?

– Н-нет, не совсем, – сказал Конингхэм. – Шкатулка моя.

– Ах, значит шкатулка ваша! А драгоценности?

– Драгоценности принадлежат мне!

– И что вы нашли?

– Мы нашли ребенка.

– Где вы его нашли?

– В шкатулке.

– В этой шкатулке, вместе с драгоценностями?

– О, нет, вместо драгоценностей. Она была в холодильнике, разве вы не понимаете? Чтобы хранить, пока не понадобится, понимаете?

Конингхэм был задержан для выяснения его вменяемости. Я был арестован, как я и предполагал, за сговор. Потребовалась неделя, чтобы все уладить, и теперь есть два человека, с которыми я поквитаюсь, если проживу достаточно долго.

Когда все закончилось, мы с Конингхэмом забрались в мою каморку и заперли за собой дверь:

– Стронг, – сказал он, – клянусь, я видел ребенка в той шкатулке.

– Конингхэм, – ответил я, – если бы я не был адвокатом и не знал, что лучше ни в чем не клясться, я бы тоже. Что это за бумага на полу у твоей ноги?

Он поднял ее. Это было письмо Тераха Фэйрвезера.

1902 год

Великий белый змей Малорли

Александр Риккеттс

Свадебная церемония закончилась, и Хардинг поздравил жениха и невесту в спокойной, традиционной манере. Повернувшись, чтобы уйти, он долго стоял в дверях, глядя им вслед непроницаемым взглядом. Затем он вышел в ночь. Всю ту ночь он беспокойно бродил по улицам, а утро застало его прислонившимся к поручню лайнера, безучастно глядящим на проплывающие мимо берега залива, и если бы кто-нибудь имел неосторожность сказать ему, что при следующей встрече с ним рядом будет стоять жена, он бы с радостью вышвырнул своего осведомителя за борт. И это был последний раз, когда друзья видели его в течение многих лет.

Забыть – тяжелая работа для такого человека, как Хардинг, но даже он со временем обнаружил, что воспоминания о любимой девушке уже не жалят его так часто и остро, а неутомимое желание перемен, любых перемен, лишь бы это были перемены, которое гоняло его по всей Европе и большей части Азии и безрассудно ввергало в любую авантюру, которая сама собой напрашивалась, уже не влечет его так неумолимо. Наоборот, наступило время, когда любое действие превратилось в усилие, время, когда все, к чему он стремился, было спокойствием души и тела. Он не стал угрюмым или мизантропом. Он никогда не был ни тем, ни другим, но яростный огонь его тоски по ней, отдавшей себя другому, был, по крайней мере, под его контролем, и он чувствовал реакцию на это потрясение, как сильный человек после напряженного конфликта.

В таком настроении он направил свои стопы в Северную Африку. Во время предыдущего визита судьба помешала ему оказать услугу шейху одного из пустынных племен, и теперь он вспомнил откровенное приглашение быть его гостем столько, сколько тот пожелает. С большим трудом Хардинг нашел шейха и, подвергаясь немалой опасности, присоединился к нему. Представители этих племен не забывчивы, и его радушный прием не заставил себя ждать. Жизнь его радовала. Достойная вежливость людей, никогда не вмешивающихся, но всегда сердечно готовых составить ему компанию, медленная, немногословная беседа, долгое, задумчивое молчание – все это успокаивало его мятущийся дух, и в бесцельных скитаниях, либо с племенем шейха, либо с другими, похожими на него, он провел в пустыне много лет.

Странные байки сказителей, рассказанные при тусклом свете костра, когда над ними сияли ровные звезды в сильном, полном свете пустынных ночей, а вокруг простирались бескрайние просторы бесплодных песков, завораживали его. Особенно его заинтересовала одна история – ее трудно было назвать легендой, просто собрание слухов и догадок, сплетенных в повествование, – о Великом Белом Змее Малорли. В ней говорилось, что где-то в лесу на дальней стороне Великой пустыни обитает племя змеепоклонников. Объектом их поклонения была чудовищная змея, совершенно белая и доисторических размеров. Этот бог питался человеческими жертвоприношениями, но отвергал все, что не было таким же белым, как он сам. Поклонники, будучи неграми совершенно феноменальной черноты, были вынуждены похищать жертвы где попало. Усердное расследование убедило Хардинга в том, что эта история имеет под собой основания. Среди пустынножителей не было ни одного племени, которое бы в течение многих, многих лет не потеряло таинственным образом одного из своих членов. Иногда это был мужчина, иногда женщина, но потерянный всегда был молод и всегда исчезал бесследно, разве что на следующее утро посреди лагеря находили грубо вырезанную змею из слоновой кости. Поиски неизменно оказывались тщетными.

И снова настроение Хардинга изменилось. Он начал жаждать чего-то нового. Что это могло быть, его не волновало. Цивилизация не привлекала его, но и бесцельная жизнь, которую он вел, больше не удовлетворяла его. Тогда эта захватывающая история поразила его воображение, и он решил исследовать ее.

Когда он сообщил о своем решении, старый шейх попытался отговорить его. Тогда он решил предложить Хардингу отправиться вместе с ним, самому и его молодыми людьми. Хардинг отказался, сказав с улыбкой.

– Нет, нет. Шейх Ильдерим, одному человеку под силу пройти в таких поисках то, что не под силу двоим. Я иду один, и если я там останусь, меня мало кто будет оплакивать.

– Тогда да пребудет с тобой Аллах, сын мой, – ответил шейх Ильдерим, печально поглаживая бороду, будучи слишком вежливым, чтобы возражать своему гостю. – Если хочешь, мы отвезем тебя в самый дальний оазис, там ты возьмешь двух самых резвых верблюдов, ибо, если ты не достигнешь леса на первом, то сможешь вернуться на втором, и здесь, даже если ты вернешься только через десять лет, ты всегда найдешь кого-нибудь из нас, ожидающего тебя, чтобы приветствовать или помочь тебе, и да направит Аллах твоего верблюда. Аллах есть Аллах!

Через месяц под причитания племени Хардинг выехал из оазиса. Он путешествовал налегке, так как знал, что крайне важно соблюдать осторожность. У него были винтовка, револьвер и нож, но он знал, что если его стратегия не приведет к цели, к которой он стремился, то сила не поможет. Его драгоценные запасы зерна и сушеных фиников, а также меха с водой были погружены на верблюда, а второй, они были лучшими в стаде, нес его самого. Он путешествовал по ночам, укрываясь, насколько мог, от нестерпимых лучей солнца днем и подгоняя своих верблюдов, чтобы они как можно быстрее шли. И все же, когда в конце концов тот, на котором он ехал, свалился, он ничего не видел в окружающем мире, кроме пустынных песков, уходящих во все стороны.

Но у него не было и мысли о том, чтобы повернуть назад. Сбросив винтовку, он сел на запасного верблюда, не имея при себе никакого оружия, кроме револьвера, кучи запасных патронов и ножа, и двинулся в путь. Еще одна ночь пути, и еще одна, и в середине тридцатой второй верблюд упал под ним с почти человеческим вздохом.

Медленно Хардинг осмотрел горизонт. Ничего, кроме бесплодного песка, не встретило его вопросительного взгляда. Выбросив револьвер и патроны, мгновение поколебавшись насчет ножа, но все-таки решив оставить его, он сунул в карман горсть фиников, выпил последние капли воды и пешком двинулся в пустыню. Он шел все дальше и дальше, думая только о том, что никогда не сдастся, пока не достигнет самого крайнего предела человеческой выносливости.

Взошло солнце, и он обнаружил, что упорно идет вперед. Вдруг он остановился, на минуту закрыл глаза руками и издал хриплый возглас удивления. Прямо на него спускалась группа из дюжины верблюдов, но они были такого размера, мощи и силы, каких он никогда не видел, а вели их три отвратительных негра, черных, как блестящий уголь.

В следующее мгновение его окружили, с молниеносной быстротой схватили и уложили в крытую клетку между двумя верблюдами. Затем вся группа, повернув назад, быстро понесла его прочь, возвращаясь по своим следам, но при всем этом, к его полному изумлению, с ним обращались очень бережно.

Долгий дневной переход вывел их на опушку огромного леса. Там он был передан другому отряду негров, еще более отталкивающему, если такое возможно, чем его похитители, и сразу же началось продвижение в глубь леса. До этого момента не было произнесено ни слова, но теперь он с удивлением заметил, что его охранники вполне готовы с ним разговаривать. Их речь была на каком-то арабском диалекте, который он с трудом понимал, и они горячо заверяли его, что не желают ему зла, но о цели его поимки хранили гробовое молчание. И все их поступки подтверждали эти заверения. Действительно, с ним обращались не просто любезно, но с таким почтением и вниманием, которое вызывало у него самые жуткие предчувствия.

Пять дней они непрерывно шли, все глубже и глубже в лес. На шестой день они достигли маленькой деревушки на берегу небольшого озера, и все жители немедленно устроили пир и ликование по поводу их прибытия. Когда жители деревни столпились вокруг него, Хардингу стало не по себе от своего особого положения на празднике, особенно когда девицы открыто восхищались его цветом лица и фигурой, а еще больше от того, что его не покидало навязчивое подозрение, что все это связано с его предназначением стать следующей жертвой Великого Белого Змея, если эта легендарная рептилия действительно существовала. С замиранием сердца он размышлял о том, что ему остается только ждать развития событий, ведь побег был явно невозможен, хотя ему и разрешили идти не связанным.

День и ночь они отдыхали в деревне. На следующий день, после тщательного и, очевидно, церемониального купания в озере, они облачились в белые одежды, надели их и на Хардинга, и отправились по хорошо утоптанной дороге, ведущей из деревни. Через час ходьбы они вышли к полноводной реке. Оба ее берега на большом расстоянии вверх и вниз были заполнены ожидающими неграми, хранившими торжественное молчание, но внимание Хардинга сразу же привлек небольшой остров прямо в центре русла. Он был покрыт, во многих местах вода омывала его стены, круглым каменным сооружением высотой около пятидесяти футов, в котором то тут, то там виднелись ворота с остроконечными арками.

Прибытие гостей было встречено громкими возгласами толпы, собравшейся на берегу реки, и когда они прошли к ожидавшей их лодке, крики радости и приветствия прозвучали в ушах Хардинга как предсмертный колокол, ибо он мрачно подозревал, что у него самого было мало поводов для радости.

У самых больших ворот каменного строения их встретили несколько человек в белых одеждах и провели в просторный и высокий зал. Хардинг быстро окинул глазами зал в надежде, что там есть возможность спастись, но когда он осмотрел его нижнюю часть, то почувствовал, как под ним задрожали колени, а рука страха легла на его живот. Однако в следующую секунду он пришел в себя и, внешне спокойный, взглянул на самое ужасное зрелище, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться.

Это был не просто сказочный миф. Там, свернувшись кольцом, лежала огромная змея. Она была сверкающей, фосфоресцирующей, белой, за исключением тех мест, где ее глаза с тяжелыми веками сияли, как мертвенные рубины, и Хардингу показалось, что весь зал наполнен тусклым и бледным сиянием, мерцающим от ее извивов. Он не мог даже предположить, какой длины может быть его тело, но в самой толстой части оно, несомненно, было огромным, как бочка.

По кругу перед ним кружились жрецы, их белые одежды колыхались и раскачивались в такт их движениям, они напевали мелодию, похожую на панихиду, от которой по позвоночнику Хардинга поползли мурашки, а на шее зашевелились волосы. Они кружили все быстрее и быстрее, то сжимая круг, то расширяя его, сплетаясь и кружась, мерно покачиваясь и размахивая руками, пока у Хардинга не закружилась голова. Затем с громовым торжествующим криком они остановились, образовав с двух сторон полосу от Хардинга до змеи.

И тут он в полном недоумении протер глаза, забыв о своей страшной опасности. И тут из глубины змеиных сплетений выскочила дева, столь сияющая своей чистой красотой, что у него замерло сердце, когда она медленно и плавно прошла по дорожке между молчаливыми священниками и остановилась перед ним, краснея, но с уверенностью глядя на него своими прекрасными глазами и доверчиво протягивая к нему руки в немом обращении. Она была неотразима.

Хардинг взял ее руки в свои, и, едва понимая, что делает, притягивал ее все ближе и ближе к себе, пока его губы не коснулись ее лба.

При этом священники радостно воскликнули, и из их среды вышел старейший, который возложил свои руки на их головы и сказал: "Теперь вы муж и жена".

Затем, обратившись к собравшимся жрецам, он воскликнул:

– Вот, рабы Змея, вот, дети Змея! Пусть все поклоняются и заботятся о них, как подобает, семя Великого Белого Змея не умрет.

Затем их вывели на крышу здания и показали толпе снаружи с теми же словами, и из этой толпы мгновенно поднялись крики радости и благодарения. Оттуда их провели в другую часть здания, отделенную от Зала Змея тяжелыми деревянными дверями, и оставили одних.

Хардинг долго смотрел на супругу, которую он так неожиданно взял в жены, и издал протяжный вздох.

– Ну что ж, – сказал он. – "в конце концов, быть кормом для змеи не так уж и ужасно. Иди сюда, малышка.

С радостным криком девушка, которая сидела перед ним, скромно ожидая его внимания, подскочила к нему и положила свои руки ему на плечи.

– Вы довольны? – спросила она, с тревогой изучая его глаза.

– Доволен? – рассмеялся Хардинг, ласково обнимая ее. – Более чем. Я никогда не ожидал, что буду так счастлив в своей жизни. Но что все это значит? Я думала, что меня скормят его Королевскому величеству Змею как особо лакомый кусочек.

Затем его жена рассказала Харди о культе Змея. Великий Белый Змей был стар, настолько стар, что никто не знал, когда началось поклонение ему. На памяти самого старого жреца, её отца и его отца раньше, она всегда жила в храме; с одной стороны – она, с другой – те, кого называли её детьми, о которых заботились и опекали её рабы, негры. Шесть раз за год его кормили чистым белым быком без единого изъяна. Потом несколько дней он лежал без движения, и никто не смел его трогать. В другое время он спускался и поднимался вверх или вниз по реке, поток которой протекал через край Змеиного дома через двери, сделанные для этой цели, по своему усмотрению, но всегда возвращался для кормления. Но время от времени он питался человеческими жертвами. Хардинг вздрогнул и притянул Хайди ближе к себе, нетерпеливо расспрашивая ее.

Да, дети Змея были жертвами. Если бы это было не так, Рабы Змея исчезли бы с лица земли. Когда у Детей Змея появлялся ребенок, его забирали у них, и женщина, выбранная из всех рабов Змея, заботливо воспитывала его. Затем, когда было видно, что он будет жить, наступало время жертвоприношения, и оба родителя, вместо быка, приносились в жертву Змею. А когда ребенок достигал брачного возраста, люди пустыни отправлялись на своих сильных и быстрых верблюдах, чтобы найти для него пару, ибо оба они должны были быть белыми. Так что род Детей Змея никогда не угасал, и Великий Белый Змей никогда не испытывал недостатка в человеческих жертвах.

Но если бы не родился ребенок? Нет, Хайди не знала, что тогда. Этого никогда не случалось. Наверное, Детей Змея принесли бы в жертву точно так же, и Людей Пустыни послали бы и за мужчиной, и за женщиной. Она не знала, да и зачем накликать беду? Всегда был ребенок.

В последующие дни, когда он был счастлив c Хайди, мысли Хардинга все время были заняты планами побега. Он не мог принять ужасную судьбу, которая нависла над ними, со свойственным Хайди фатализмом, как неизбежную, и это постоянно подстегивало его смекалку, но безуспешно. Он узнал, что жрецы, собравшиеся в Зале Змеи в день его прибытия, были также вождями деревень, разбросанных по всему лесу, и, судя по их количеству, он мог легко понять, что для него и Хайди пересечь его незамеченными было невозможно. О побеге по суше не могло быть и речи.

Но река была у самых дверей. Если только они смогут сплавиться по ней незамеченными, она должна была вывести их к морю, и какова бы ни была их судьба, она должна быть менее ужасной, чем та, что их ожидает. У него было достаточно времени и материалов, чтобы построить плот, ибо никто не осмеливался прийти в храм, если не подавали знак, чтобы принесли еду, кроме как в дни поклонения.

Но рыбаки на реке, женщины и дети, постоянно находящиеся на ее берегу, делали такую затею невозможной днем, а незаметное наблюдение показало Хардингу, что, какими бы свободными они ни казались, ночью за каждым выходом из храма велось пристальное наблюдение. Он почти потерял надежду.

Одним из его развлечений в течение всего этого времени было отучать жену от суеверного поклонения Змею. Воспитанная в почитании его как бога, как, разумеется, и она, она долго не поддавалась его терпеливым наставлениям о более высоких и лучших вещах, и никогда не могла смотреть на змея с тем отвращением, которое наполняло его душу при одной только мысли о нем. И все же она пришла, чему, несомненно, способствовала ее огромная любовь к нему, к мысли, что это всего лишь простая рептилия. И она больше не содрогалась от святотатства, когда Хардинг в минуты отчаяния заявлял, что, прежде чем они станут его жертвами, он убьет его и понесет любое наказание, какое только смогут назначить разъяренные дикари.

Дважды Хардингу приходилось быть свидетелем жертвоприношения белого быка Великому Белому Змею. Каждый раз вид мерзких складок, медленно раздавливающих живое, кричащее животное в бесформенную массу сломанных костей и трепещущей плоти, тщательное смачивание ее едкой слюной и намеренное обезглавливание наполняли его таким тошнотворным отвращением и ненавистью, что он едва мог пошатываясь, теряя сознание и испытывая тошноту, покинуть эту ужасную сцену.

После третьего раза он закрыл дрожащими руками лицо и без сил и нервов опустился на шкуру у жены. Она быстро прижала его голову к своей груди и попыталась успокоить его всеми ласками, известными любящей женщине.

– О, Хайди, Хайди, – плакал он, дрожа от отвращения даже в ее объятиях, – он… он действительно кричал, когда его глотали. Он кричал. Кричал. Он был еще жив. Я слышал это. О, Боже мой!

Мало-помалу он восстановил контроль над своими расшатанными нервами и, устыдившись своей истерики, начал яростно планировать умерщвление огромной змеи.

– Завтра я отрублю ему голову тем тяжелым ножом, которым я режу камыш для твоих корзин, – заявил он, возбужденно расхаживая взад-вперед. – Я убью этого чудовищного червя, сниму с него кожу и сделаю…

Он внезапно остановился и несколько мгновений стоял неподвижно, погрузившись в раздумья. Затем он продолжил, более взволнованно:

– Почему я не подумал об этом раньше? Это сработает. Я уверен, что сработает. Эта проклятая змея может двигаться, куда ей заблагорассудится. И ее шкура, конечно, водонепроницаема. Хайди, моя дорогая, сколько времени тебе понадобится, чтобы сплести две большие корзины – вот настолько больших?

Он широко развел руки в стороны.

– Что случилось, любимый? Расскажи мне обо всем, – попросила Хайди, встревоженная бурным волнением на его лице.

Быстрыми фразами Хардинг объяснил план, который его осенил, совершенствуя его по мере того, как он рассказывал. Он убьет змея и аккуратно снимет с него кожу. Затем он поместит плетенку внутрь кожи и обтянет ее вокруг. Получилось бы каноэ, которое, он был уверен, вместило бы их, а обхват змеи был так велик, что они могли бы натянуть шкуру поверх корзины и лежать внутри, пока не окажутся в безопасности. Голову можно было держать над водой, пропустив шест по шее, а пара шестов, соединенных вместе, удерживала бы хвост сзади. Плетеные корзины придавали бы телу достаточную округлость, чтобы обмануть любого, особенно в воде, а поскольку змея плавала вверх или вниз по реке в свое удовольствие, никто не подумал бы ничего странного, увидев ее, и не осмелился бы исследовать слишком пристально. Конечно, пройдет несколько дней, прежде чем их хватятся, а может быть, и больше, и к тому времени он надеялся, что его уже не будут преследовать. В любом случае, более ужасной участи, чем та, на которую они были обречены, для них быть не могло.

Хайди заразилась его энтузиазмом и сразу же принялась за работу. По здравому размышлению, времени у них было предостаточно, ведь змея никогда не видели по крайней мере в течение двух недель после того, как он наедался до отвала, а в это время он лежал в своем зале, переваривая пищу, и если бы его увидели в реке до конца этого времени, то это сразу же вызвало бы подозрение.

Однако наконец наступил день, когда Великий Белый Змей снова зашевелился. Корзины Хайди, сделанные как можно более водонепроницаемыми, были готовы, а нож наточен до бритвенной остроты на гладком камне, который Хардинг нашел на берегу реки. Крепко сжав его в руке, он крепко обнял жену и, распахнув дверь, решительно шагнул в Зал Змея.

Там лежал, вытянувшись во всю свою огромную длину, бездеятельный и неподвижный в своем убежище, Великий Белый Змей Малорли. Тихо, но стремительно Хардинг бросился к его голове. Когда он приблизился, зверь лениво открыл глаза и устремил на него зловещий взгляд. В их бледной глубине было что-то настолько злое, настолько дьявольское, настолько жестокое, что на мгновение он замер, как будто ледяная рука сжала его сердце. В следующее мгновение он сделал последний шаг и уверенно и мощно нанес удар. Острый, тяжелый нож пронзил позвоночник насквозь, прямо у основания черепа. Громадное тело взметнулось вверх, и Хардинг перепрыгнул через него как раз вовремя, чтобы не оказаться в смертельных объятиях его ужасных сплетений. Корчась и извиваясь, сворачиваясь и разворачиваясь, то вытягиваясь с огромной силой, то сжимаясь в страшные узлы, огромная рептилия бешено металась по залу. Дюжину раз Хардингу удавалось разминуться с ужасной смертью всего на долю дюйма, прежде чем он успел открыть дверь, которую храбро держала для него жена. Задыхаясь и переводя дыхание, они наблюдали за сотрясающими землю предсмертными муками чудовища.

Наконец, мощно вздрогнув от головы до хвоста, оно замерло в предсмертной судороге. С криком триумфа Хардинг бросился к нему и просунул острие ножа под толстую кожу в том месте, где его удар вспорол ее. Взмах, взмах, взмах, и он разрезал его до самого хвоста, который все еще слабо шевелился. Он работал с лихорадочной энергией, Хайди мужественно помогала ему, потому что теперь у них было мало времени, и он обнаружил, что, кроме того, что все их силы уходят на снятие кожи, ему приходилось разрезать тело на куски. Они почти не давали себе времени отдышаться. Пот струился с них ручьями. Десятки раз их силы казались исчерпанными. С наступлением ночи корзина была установлена на место, толстая кожа натянута вокруг нее и зашита, за исключением щели, достаточно большой, чтобы пропустить их, и заделана по шву водонепроницаемым расплавленным пчелиным воском, а шест, удерживающий голову над водой, надежно закреплен шнуром, И когда он держал это странное судно на плаву в ручье, протекающем через конец зала, и оценивал его естественность, Хардинг, наконец, с ликующим трепетом почувствовал, что спасение возможно.

Хайди уже была внутри с небольшим запасом провизии. Хардинг легким шагом вошел внутрь и растянулся на дне, внимательно осмотревшись, чтобы убедиться, что все в порядке. Он натянул над ними шкуру, и течение вынесло их на широкое речное лоно. К добру или к худу, их странное путешествие началось.

И оно прошло даже лучше, чем смел надеяться Хардинг в свои самые оптимистичные моменты. Три ночи и два дня они плыли по течению без происшествий и неприятностей, а вскоре после рассвета третьего дня его внезапно разбудили от легкой дремы, которую он позволил себе, звуки винтовочных выстрелов и шум пуль, молнией вонзившихся в воду рядом с ним. С замиранием сердца он осторожно выглянул наружу. В сотне ярдов от него на воде стояла маленькая шлюпка с белым мужчиной на носу, который с тревогой смотрел на то, что он принял за змею.

С радостным криком Хардинг вскочил на ноги.

– Погодите! Вы хотите вызвать международный конфликт, стреляя в нас?

– Ах, прошу прощения, – ответил охотник, от удивления опуская винтовку. – Я не знал, что это ваша личная яхта, понимаете. А тут, какого дьявола… о, прошу прощения, еще и дама.

Вскоре были даны все объяснения. Незнакомец был английским путешественником, который исследовал реку на своей лодке, но немедленно повернул назад и повез их в ближайший порт, где останавливались пароходы. Змеиная кожа, вероятно, и сейчас украшает его дом, так как Хардинг с великодушием, не желая больше попадаться ему на глаза, подарил ее ему.

Через несколько недель Хардинг и Хайди стояли на палубе судна и смотрели на исчезающие вдали берега Африки.

– А теперь нужно сообщить о моей сохранности старому доброму шейху Ильдериму, – пробормотал он, с нежностью глядя ей в глаза, – а потом домой, моя дорогая.

И Хайди ответила, радостно сияя на него светом любви:

– Где твой дом, любимый, там и мой.

1902 год

Непревзойденная невеста

Дон Марк Лемон

– Во имя Господа, подпишите паспорт и отпустите меня!

– Простите, месье, моя подпись не сделает паспорт действительным. Месье должен получить новый паспорт у своего легата.

– Новый! На это уйдут часы, дни – и к утру он будет вне моей досягаемости.

– Месье, таков закон.

– Закон? Неужели этому человеку можно позволить лишить меня самого дорогого, что у меня есть, в то время как закон связывает меня здесь по рукам и ногам? Должен ли я медлить из-за никому не нужного листа бумаги, в то время как каждая минута приближает его к морскому побережью и отдаляет от меня? Разве вы не видите, что мое дело правое? Неужели вы не понимаете, что я не беглец, что я хочу только встретиться с этим человеком? Он ограбил меня, и эти формальности, которые помогают скрыть его бегство, – преступление против правосудия!

– Помилуйте, месье, если этот господин ограбил вас, вам лучше подождать здесь, и пусть закон, должностные лица, месье, разыщут его.

– Опять закон!

– Да, месье.

– Тогда я потерял ее навсегда!

Путешественник, который в течение десяти минут умолял вежливого чиновника не принимать во внимание его просроченный паспорт и позволить ему пересечь границу Франции с Испанией, опустился на стул в служебном помещении французского вокзала и уткнулся лицом в руки.

– Потеряли ее, месье? – спросил чиновник с новым интересом. – Это дама?

– Да! – простонал другой. – Он лишил меня жены!

– А леди?

– С ним.

– Простите еще раз, месье, но господин, которого вы ищете, путешествовал один. Ах, месье ошибается! Не стоит отчаиваться! Мужайтесь! Джентльмен путешествовал один!

– Нет, я утверждаю. Она с ним – и совершенно беспомощна, словно мертвая.

– Месье!

– Я утверждаю, что она с ним.

– В душе, месье?

– Телом.

– Месье объяснит официальным лицам, как этот джентльмен лишил его жены? У нас есть телеграф и рация, которая задержит джентльмена, прежде чем он достигнет морского побережья. Но если месье будет слушать, он узнает, что джентльмена не сопровождала ни дама, ни слуга.

– Дама мертва! – последовал невероятный ответ.

– Умерла, месье! – воскликнул чиновник. – Ах!

Сомнение в здравомыслии собеседника, казалось, поразило француза, и он беспокойно огляделся по сторонам.

– Может быть, месье почитает, чтобы скоротать время? – спросил он.

– Читать! – американский путешественник рассмеялся неприветливым смехом.

Затем его сдерживаемое нетерпение вырвалось наружу.

– Разве я не могу следовать за ним пешком без паспорта?

– Нет, месье, не на территорию Испании.

– Тогда пусть смерть остановит его! – воскликнул мужчина с поднятыми вверх руками.

Подозрения француза усилились, но, будучи вежливым даже с сумасшедшим, он лишь попросил собеседника набраться терпения.

– Да, я знаю, что вы думаете, будто я бредил, – страстно сказал американец, – и вы сочли бы меня сумасшедшим, если бы я рассказал вам всю правду. И все же я скажу, что он лишил меня жены, и она находится с ним рядом. Вы сами ее видели.

– Нет, месье, я ее не видел.

– Разве он не носил на руке большой бриллиант?

– Месье прав.

– Тогда…

– Это был источник сияния, месье, – продолжал француз. – О, этот камень месье, и он так прекрасен, что он называет его своей женой!

– Это и есть моя жена! – последовал поразительный ответ.

На мгновение француз был совершенно ошеломлен. Затем он спросил:

– Месье женился на драгоценности?

– Нет, я не женился на драгоценности. Этот камень, говорю я, не драгоценность, это женщина, моя жена, плоть и кровь! Ах, отдайте паспорт и отпустите меня! Клянусь вам, я не беглец, клянусь вам, я не причиню этому человеку никакого вреда. Мне нужно это кольцо, и, когда оно снова будет у меня, вы сами убедитесь, что я говорю правду, вы увидите этот бриллиант – самую удивительную и прекрасную вещь на свете.

Лицо американца свидетельствовало об искренности, хотя его слова казались просто бредом.

– Есть телеграф, месье, и официальные лица. Пусть месье задержит этого господина.

– Я боюсь так поступать, – ответил американец. – Этот бриллиант может искусить какого-нибудь высокопоставленного испанского чиновника или самого короля Испании.

Француз возразил.

– Я говорю вполне серьезно – до последнего слова. Разве это не соблазнило моего дорогого друга? Нет, нет! Я должен последовать за ним и вернуть драгоценность так, чтобы никто не узнал о ее прекрасной природе.

– А я, месье? – спросил другой с поклоном.

– Я могу на вас положиться, – вежливо ответил американец.

– Ах! – чиновник просиял от удовольствия.

– Но что же делать?

– Месье, дайте мне подумать.

Француз начал расхаживать взад и вперед по своей комнате, то нервно дергая себя за ухо, то возбужденно жестикулируя.

– Ах, месье! – воскликнул он, остановившись перед американцем. – Следующий поезд придет только утром, вам нужно получить новый паспорт, это займет – не могу сказать, месье, сколько часов. Я в отчаянии!

С губ американца сорвался стон, но его заглушил внезапный звон колокольчика, шипение выходящего пара и грохот вагонных колес. Оба мужчины бросились к двери и вышли на платформу. Паровоз с тремя пассажирскими вагонами въехал на станцию с другого направления и вопреки официальному времени. Что было не так? Мужчины скоро узнали. Два вагона из задней части поезда, выехавшего со станции за полчаса до этого, вышли из сцепки и разбились, а поскольку среди пострадавших был высокопоставленный французский чиновник, машинист дал задний ход и вернулся за хирургической помощью на французскую территорию.

Несмотря на трагичность этого прибытия, американец закричал от радости и начал искать среди прохожих беглеца – лжедруга, который лишил его кольца.

Этого "друга" не было ни среди живых, ни среди раненых, а четверо из пяти погибших уже были вынесены из заднего вагона на станцию! Будет ли пятый и последний труп принадлежать беглецу?

Проскочив мимо носильщиков, американец прыгнул туда, где лежало пятое тело, раздавленное и изуродованное до неузнаваемости, если не считать одежды и… да, большого белого бриллианта, похожего на Полярную звезду, который сверкал на пальце бескровной руки!

Оторвав великолепную драгоценность, американец страстно поднес ее к губам и прошептал:

– Дорогая, смотри сюда! Я здесь!

– Месье покажет мне кольцо? – спросил французский станционный чиновник, когда снова оказался в своей комнате наедине с американцем.

Тот извлек драгоценность из кармана и протянул ее французу вместе с мощной лупой.

– Посмотрите на сердце камня через стекло, – тихо сказал он.

Чиновник сделал то, что ему было приказано, и у него вырвался возглас изумления.

– Месье, это божественно!

– Божественно. Это работа самого Бога! Разве Он не художник?

Француз снова обратился к бриллианту в кольце и целых пять минут уделял ему неослабное внимание, почти не дыша, словно боялся на мгновение затуманить увеличительное стекло или прозрачный драгоценный камень под ним. И драгоценность не могла оторвать от него глаз, потому что в сердцевине идеального камня в сорок каратов, одетая в простой греческий костюм, с красной розой в темных волосах, покоилась утонченная женская фигура. Глаза были полуприкрыты, губы слегка разошлись в улыбке, щеки обрели свой цвет, словно от розы, вплетенной в темные волосы, а лоб и грудь были словно из сияющей слоновой кости. Прелестное лицо тоже притягивало взгляд своей изысканной миниатюрностью, а контур идеально сложенного тела и конечностей проступал сквозь тонкую одежду.

И теперь, когда рука, державшая камень, дрогнула, и насыщенные пурпурные и оранжевые огни заиграли на поверхности бриллианта, или, вонзившись глубже, омыли призматическим огнем эти нежные конечности, казалось, что Идеал создал совершенную вещь.

– Месье, она…?

– Она человек.

– Ах!

– Да… и когда-то была божественной и величественной женщиной.

– Месье, каким образом?

– Она была моей невестой, и однажды, когда она лежала в большом искусственном кристалле, украшенном бриллиантами – мы репетировали представление, в котором она должна была появиться как дух бриллианта – когда она лежала в позе, которую она сейчас сохраняет, каким-то образом, я не знаю точно как, но я думаю, что кристалл, в котором она была заключена, был сделан из неизвестного минерала с каким-то странным свойством, откуда-то из ясного неба выскочила молния, этот таинственный кристалл, казалось, притянул к себе все небесное электричество, и когда я снова обрел зрение, этот алмаз лежал у моих ног.

– И, месье, это ваша невеста?

– Да, да! – великая страсть потрясла говорящего, и его голос болезненно оборвался. – Сила молнии сжала этот кристалл и ее прекрасное тело в то, что вы видите – в совершенную форму.

Француз еще раз заглянул на мгновение в сердце прекрасного камня, затем, нежно держа кольцо в своей руке, вернул его американцу.

– Месье, это украшение для божества.

Американец ничего не ответил, но стоял и смотрел на изысканную форму бриллианта, как влюбленный смотрит на лицо своей возлюбленной. Наконец, он сказал:

– Она не умерла для меня, и пока она со мной, мне нет дела до того, что я страдаю.

Он взял кольцо из ладони и уже собирался надеть его на палец бриллиантом внутрь, как вдруг прекрасная драгоценность выскользнула из его рук и упала на пол. Когда оно соприкоснулось с плиткой пола, раздался негромкий звук взрыва, и из кольца вырвался поток мельчайших сверкающих частиц, которые рассыпались в воздухе, как пыль.

С криком ужаса американец наклонился и поднял кольцо. Бриллиант полностью исчез из оправы.

Эта прекрасная фигура в сердце камня была очагом ослабления, подобно углеродному пятну в природном алмазе, и при резком соприкосновении с полом камень взорвался, точно так же, как лопается капля принца Руперта, когда отламывается ее конец.

– Боже мой!

Слова превратились в крик, и американец попятился назад к стене, его лицо было искажено невыразимыми муками.

– Месье! Месье! Месье!

Правая рука американца сделала быстрое движение назад.

– Она умерла прямо сейчас! – воскликнул он. – О, Боже мой!

Раздался блеск стали, резкий выстрел, и, когда француз бросился вперед, мужчина замертво рухнул на землю!

1903 год

От полюса к полюсу

Джордж Гриффит

Глава I

– Ну, профессор, в чем дело? Полагаю, что-то очень важное, судя по содержанию вашей записки. Каковы последние достижения? Вы решили проблему аэронавигации, или заглянули в царство четвертого измерения, или еще что?

– Нет, пока ничего из этого, мой друг, но кое-что может оказаться столь же выдающимся в своем роде, – ответил профессор Хафкин, положив локти на стол и пристально глядя через него из-под мохнатых, густых бровей на молодого человека, который сидел напротив, задумчиво затягиваясь хорошей сигарой и потягивая виски с содовой.

– Что же, если это что-то по-настоящему необычное и в то же время реализуемое, а вы знаете, мои представления о реализуемом довольно широки, то я готов, если говорить о финансовой части. Что же касается научной стороны дела, то если вы скажете "да", то это будет именно "да".

У мистера Артура Принцепса были очень веские причины для того, чтобы "идти вслепую" в проекте, о котором он не знал ничего, кроме того, что это, вероятно, означало своего рода научную авантюру на сумму в несколько тысяч фунтов. Ему посчастливилось учиться у профессора, когда он был студентом Королевской горнорудной школы, и, обладая редчайшим из всех даров – интуитивным воображением, он видел огромные возможности сквозь ячейки словесной сети профессорских лекций.

Кроме того, благосклонная судьба благословила его двойным наследством. У него была острая и ненасытная жажда знаний, которые удовлетворяются только демонстрацией неопровержимых фактов. Он изучал физические науки просто потому, что не мог удержаться, а его дед оставил ему земельные участки в Лондоне, Бирмингеме и Манчестере, угольные и железные шахты в полудюжине графств, которые приносили почти фантастический доход.

В то же время он унаследовал от матери и бабушки тот интеллект, который позволял ему смотреть на все это богатство лишь как на средство достижения цели.

Позже профессор Хафкин был его экзаменатором по прикладной математике в Лондонском университете, и он сделал настолько поразительную работу, что после получения степени доктора наук он пришел к нему и в кратких, но емких выражениях предложил ему свое личное дружеское участие. Это привело к интеллектуальной близости, которая не только оказалась благоприятной с социальной и научной точек зрения, но и материализовалась во множество выгодных патентов.

Профессор был человеком, богатым идеями, но сравнительно бедным деньгами. У Артура Принцепса были и идеи, и деньги, и в результате такого сочетания личностей человек науки заработал тысячи на своих изобретениях, а человек бизнеса – десятки тысяч, используя их; именно так обстояли отношения между ними в этот вечер, когда они ужинали тет-а-тет в доме профессора на Рассел-сквер.

Когда ужин закончился, профессор встал и сказал.

– Несите вашу сигару в кабинет, мистер Принцепс. Мне нужна трубка, и там мне будет удобнее разговаривать, чем здесь. Кроме того, я хочу вам кое-что показать.

– Хорошо, профессор, но если вы собираетесь взять трубку, я сделаю то же самое. С трубкой лучше думается, чем с сигарой. Она требует слишком много внимания.

Он бросил половинку своей "Мурии" в колосник и последовал за профессором в его святилище, которое было наполовину кабинетом, наполовину лабораторией, и в целом очень уютной комнатой. В старомодном камине горел яркий угольно-дровяной огонь, а по обе стороны очага стояли красивые, глубокие, уютные кресла.

– Теперь, мистер Принцепс, – сказал профессор, когда они уселись, – я попрошу вас поверить в то, что, смею надеяться, вы сочтете невозможным.

– Мой дорогой сэр, если вы считаете это возможным, то мне этого вполне достаточно, – ответил Принцепс. – Что же это такое?

Профессор долго попыхивал трубкой, а затем, повернув голову так, что его глаза встретились с глазами гостя, ответил:

– Это путешествие через центр Земли.

Артур Принцепс прокусил насквозь янтарь своей трубки, сел прямо, поймал трубку в руку, выплюнул кусочки янтаря в камин и сказал:

– Прошу прощения, профессор – через центр Земли? Это довольно масштабный проект, не так ли? Я только что читал статью в одной из научных газет, которая доказывает, что центр Земли – ядро земного ореха, так сказать, – это жесткое, твердое тело, более твердое и плотное, чем все, что мы знаем на поверхности.

– Совершенно верно, совершенно верно, – ответил профессор. – Я сам читал статью, и я признаю, что рассуждения в ней здравые, но я не думаю, что они заходят достаточно далеко – я имею в виду достаточно далеко вглубь. Однако я думаю, что смогу показать вам, что я имею в виду, за гораздо более короткое время, чем я смогу вам рассказать.

Сказав это, он встал с кресла и подошел к маленькому шкафчику в большом бюро, которое стояло в нише рядом с камином. Он достал стеклянный сосуд диаметром около шести дюймов и высотой двенадцать и осторожно поставил его на маленький столик, стоявший между креслами.

Принцепс взглянул на него и увидел, что он наполнен жидкостью, похожей на воду. Ровно на полпути между поверхностью жидкости и дном стакана находился сферический шарик коричневато-желтого цвета диаметром около дюйма. Когда профессор поставил стакан на стол, шарик немного поколебался, а затем замер. Принцепс посмотрел на него, слегка приподняв веки, но ничего не сказал. Его собеседник вернулся к шкафу и достал длинную, тонкую стальную иглу с маленьким диском из тонкого белого металла, закрепленным примерно в трех дюймах от конца. Он опустил ее в жидкость в стакане и провел через середину шарика, который раскололся, когда диск вошел в него, а затем снова принял идеально сферическую форму вокруг него.

Профессор поднял глаза и сказал, как будто повторяя часть одной из своих лекций.

– Это шарик окрашенного масла. Он плавает в смеси спирта и воды, которая имеет точно такой же удельный вес, как и он сам. Таким образом, она представляет собой, насколько это возможно, Землю в ее прежнем расплавленном состоянии, плавающую в космосе. Земля тогда, как и сейчас, вращалась вокруг своей оси. Эта игла изображает эту ось. Я придаю ей вращательное движение, и вы увидите здесь то, что произошло миллионы лет назад с новорожденной планетой Земля.

Говоря это, он начал быстро, но очень уверенно вращать иглу между указательными пальцами правой и левой рук. Шарик сплющился и растянулся в стороны, пока не превратился в кольцо, в центре которого находились игла и диск. Затем вращение замедлилось. Кольцо снова стало шаром, но уже сплющенным с обоих полюсов, и в нем появилось четко очерченное круглое отверстие от полюса к полюсу. Профессор ловко вывел иглу и диск через отверстие, а шар продолжал вращаться вокруг отверстия, проходящего через его центр.

– Вот что я имел в виду, – сказал он. – Разумеется, мне не нужно вдаваться в подробности. Вот Земля, какой я считаю ее на сегодняшний день, за некоторыми исключениями, которые вы легко увидите.

– Внешняя кора остыла. Внутри нее, вероятно, находится полужидкая сфера, а внутри нее, возможно, жесткое тело, ядро Земли. Но я не верю, что эта дыра была заполнена, просто потому, что она должна была быть там с самого начала. Допустим также, что гравитационное притяжение направлено к центру, но все же, если от полюса до полюса существует пустота, а я считаю, что она должна быть, как естественное следствие центробежной силы, возникающей при вращении Земли, масса Земли будет одинаково тянуть во всех направлениях от этой пустоты.

– Кажется, я понимаю, – сказал Принцепс, до которого постепенно доходили поразительные перспективы этой простой демонстрации. – Понимаю. Если создать такой проход от полюса до полюса, назовем его туннелем, то тело, попавшее в него с одного конца, будет притягиваться к центру. Оно пройдет его с огромной скоростью и будет устремлено к другому концу, но поскольку притяжение массы Земли будет одинаковым со всех сторон, оно будет двигаться по совершенно прямому курсу – то есть не разобьется о стенки туннеля.

– Единственная трудность, которую я вижу, заключается в том, что, если бы тело опустили в туннель на Северном полюсе, оно не достигло бы Южного полюса. Оно остановится и повернет обратно, и будет колебаться, как маятник, со все уменьшающейся амплитудой колебаний, пока, наконец, не остановится в середине туннеля – или, другими словами, в центре Земли.

– Именно так, – сказал профессор. – Но разве не было бы возможным использовать средства, чтобы вывести снаряд за пределы притяжения от центра, если бы эти средства использовались в тот момент, когда импульс тела противодействует обратному притяжению к центру?

– Вполне осуществимо, – сказал Принцепс, – при условии, что в этом снаряде находятся разумные существа. Что ж, профессор, думаю, теперь я вас понимаю. Вы верите, что существует туннель, как мы можем его назвать, проходящий сквозь Землю от полюса до полюса, и вы хотите добраться до одного из полюсов и совершить путешествие по нему.

– Это великолепная идея, должен признаться. Вам достаточно сказать мне, что вы действительно считаете это возможным, и я с вами. Если вы хотите взять на себя все заботы, вы можете рассчитывать на сто тысяч, и когда вы будете готовы, я отправлюсь с вами. С какого полюса вы собираетесь стартовать?

– Северный полюс, – сказал профессор спокойно, как будто произносил самую обычную банальность, – хотя он еще не открыт, но уже немного приелся. Я предлагаю начать с Южного полюса. Очень хорошо, что вы так щедры в финансовом отношении. Конечно, вы понимаете, что не можете надеяться на какую-либо денежную отдачу, и вполне возможно, что мы оба можем лишиться жизни.

– Люди, которые держатся за малые дела, никогда не совершают великих, – ответил Принцепс. – Что касается денег, то это не имеет значения. У меня их слишком много – больше, чем должно быть у кого-либо. Кроме того, мы можем найти внутри океаны полурасплавленного золота – кто знает? Как бы то ни было, когда вы будете готовы начать, я буду готов.

Глава II

Спустя почти два месяца после этого разговора произошло еще кое-что. Племянница профессора, единственная его кровная родственница в мире, вернулась из Гейдельбурга со степенью доктора философии. Она была "дочерью богов, божественно высокой и божественно прекрасной", как и подобает той, в чьих жилах текла и норвежская, и англосаксонская кровь. Некоторые прошлые встречи привели Принцепса к мнению, что он ей очень нравится сам по себе и почти так же сильно не нравится из-за денег – из-за этого факта обладание миллионами казалось в его глазах крайне непривлекательным.

Бренда Хафкин вернулась в Лондон на следующий день после того, как все было готово к самой удивительной и, казалось бы, невозможной экспедиции, на которую когда-либо решались два человека.

Британское правительство и Лондонское королевское географическое общество отправляли пару судов, один из них был отслужившим свой срок китобоем, а другой – безнадежно устаревшим крейсером, который едва избежал испытания экспериментальной бомбардировкой, к замерзшей земле Антарктиды. Великолепное пожертвование в фонд экспедиции позволило обеспечить переход на крейсере для искателей приключений и около десяти тонн багажа, о конечном использовании которого мало кто из членов экспедиции даже не подозревал.

Великая тайна открылась Бренде примерно за неделю до начала экспедиции. Дядя объяснил ей теоретическую часть проекта, а Артур Принцепс, так сказать, добавил сноски. Что бы она ни подумала об этом, она не выказала ни веры, ни неверия, но когда профессор закончил, она повернулась к Принцепсу и сказала очень тихо, но с самым красноречивым блеском в больших серых глазах, в которые он так часто с тоской заглядывал:

– И вы действительно собираетесь в эту экспедицию, мистер Принцепс? Вы собираетесь подвергнуть себя риску возможной голодной смерти и более чем вероятной гибели, и, кроме того, вы должны потратить на это много денег – вы, у которого достаточно денег, чтобы купить все, что может предложить вам мир?

– То, что может предложить мир, мисс Хафкин, или, другими словами, то, что могут купить деньги, имеет очень малую ценность за пределами жизненных потребностей. Именно то, что нельзя купить за деньги, то, что мир не может продать, является по-настоящему ценным. Полагаю, вы понимаете, о чем я, – сказал он, засунув руки в карманы и безучастно глядя в окно. – Но я прошу прощения. Я не хотел возвращаться к этой старой избитой теме, уверяю вас.

– И вы действительно поедете в эту экспедицию? – спросила она с восхитительной непосредственностью, которая в прекрасном докторе философии была совершенно неотразима.

– Конечно, поеду. Почему бы и нет? Если мы обнаружим, что в Земле действительно есть туннель, войдем в него на Южном полюсе и выйдем на Северном, сделаем серию электрокинематографических фотографий земной коры и ядра, мы сделаем то, о чем никто еще не помышлял. Кроме славы, в этом должны быть еще и миллионы.

– А если предположить, что нет? Предположим, что этот замечательный дядин корабль будет запущен в эту бездонную яму и не вынырнет с другой стороны? Предположим, что ваша взрывчатка просто не сработает в нужный момент, и когда вы уже почти достигли Северного полюса, вы снова отправитесь назад мимо центра, и так далее, и так далее, пока, возможно, через два или три века ваше судно не остановится в центре с парой скелетов внутри – что тогда?

– Мы должны взять с собой аптечку, и я не думаю, что нам стоит ждать голодной смерти.

– И вы серьезно предлагаете поставить свою жизнь и все свои великолепные перспективы в мире на карту ради того, чтобы добиться почти невозможного фантастического достижения?

– Примерно к этому все и идет, я полагаю. Я не представляю, как человек в моем положении мог бы потратить свои деньги и рискнуть своей жизнью гораздо удачнее.

После этого наступило молчание, а затем Бренда сказала несколько изменившимся голосом:

– Если вы действительно собираетесь, я бы тоже хотела поехать.

– Вы можете это сделать, мисс Хафкин, только при одном условии.

– И это…?

– То, что вы сейчас скажете "да" на вопрос, на который девять месяцев назад ответили "нет". Можете называть это подкупом или коррупцией, или как вам угодно, но это так. С другой стороны, поскольку я уже принял решение об этой экспедиции, я могу сказать вам, что если я не вернусь, вы узнаете о чем-то, что будет вам выгодно, обратившись к моим адвокатам.

– Я бы лучше пошла работать в магазин, чем делать это! – сказала она. – Тем не менее, если вы позволите мне пойти с вами, я пойду.

– Тогда "нет" – это "да"? – спросил он, повернувшись к ней вполоборота и взяв ее за руку.

– Да, – сказала она, откровенно глядя ему в глаза. – Видите ли, раньше я не думала, что вы серьезно относитесь к таким вещам, но теперь я вижу, что это действительно так, и это меняет вас, хотя у вас такая ужасная куча денег. Конечно, все это время я была виновата, но все же…

К этому времени она уже была в его объятиях, и разговор быстро пришел к вполне благополучному, хотя и несколько невнятному, завершению.

Глава III

Тихая свадьба по специальному разрешению в церкви Святого Мартина на Гоукр-стрит и плавание из Саутгемптона на Землю Виктории были очень похожи на другие свадьбы и другие путешествия; но когда китобой "Австралия" и крейсер Его Величества "Белтона" бросили якоря под дымной тенью горы Террор, таинственные ящики были открыты, и офицеры и команда начали испытывать серьезные подозрения относительно вменяемости своих пассажиров.

Ящики были подняты на палубу с помощью подъемных механизмов, после чего их стали распаковывать. Корабли стояли примерно в ста ярдах от замерзшего песчаного пляжа. Перед ними возвышалась отвесная стена льда высотой около 1800 футов. С этой стороны находилось все, что было известно об Антарктиде. С другой – Неизвестность.

Большая часть багажа была очень тяжелой. Многочисленные и смелые догадки о том, для чего содержимое этих чемоданов может быть использовано на самом краю земли, были самыми разнообразными.

При разгрузке этих странных на вид вещей подсобные рабочие видели только одно безрассудство – или, по крайней мере, безнадежно невыполнимый подход. Там были маленькие цилиндры из диковинного легкого металла, с винтовыми наконечниками на обоих концах – около двух тысяч штук. Были также странные "приспособления", которые, когда их выгружали, каким-то образом превращались в сани с зубчатыми колесами. Были и маленькие воздушные шары, наполненные из баллонов, которые поднимались вверх, прикрепленные к большим воздушным змеям четырехугольной или коробчатой формы. Когда ветер был достаточно сильным и дул в нужном направлении к Южному полюсу, пара этих воздушных змеев подняла профессора Хафкина и мистера Артура Принцепса, а затем, после долгих уговоров, и миссис Принцепс. Она, добравшись до самого верха, спустилась вниз и сообщила, что видела то, чего не видел ни один уроженец Севера.

Она смотрела на великую ледяную Южную стену, и с высоты ее вершины не видела ничего, кроме бескрайней равнины снежных прерий, тут и там изрезанной несколькими ледяными горами, но, насколько она могла видеть, пересекаемой снежными долинами, гладкими и прочно замерзшими, простирающимися за пределы видимости на юг.

– Ничего, – сказала она, – нельзя было бы устроить лучше, даже если бы мы сами это сделали; и есть одна вещь, которая совершенно определенна – если предположить, что эта дыра в земле действительно существует, то не должно быть никаких трудностей с тем, чтобы добраться до ее края. Ветер, похоже, всегда дует в одном направлении, и с санями и вспомогательными шарами мы должны просто мчаться вперед. Это всего лишь чуть больше двенадцати сотен миль, не так ли?

– Примерно так, – сказал профессор, открыв глаза чуть шире, чем обычно. – А теперь, когда мы выгрузили все наши запасы и, по возможности, обеспечили все, что может встать между нами и гибелью, мы можем сказать "До свидания" нашим друзьям и миру. Если мы когда-нибудь и вернемся обратно, то только через Северный полюс, после того как совершим то, что скептики называют невозможным.

– Но, Бренда, дорогая, разве ты не думаешь, что тебе лучше вернуться? – сказал ее муж, положив руки ей на плечи. – Зачем тебе рисковать жизнью и всеми ее перспективами в таком приключении, как это?

– Если ты рискнешь, – сказала она, – я рискну. Если нет, то не буду. Похоже, ты еще не осознал, что мы с тобой – одно целое. Если ты пойдешь, я пойду – через опасность к смерти или к такой славе, какой люди еще никогда не добивались. Ты попросил меня сделать выбор, и я его сделала. Я исчезну вместе с тобой в Неизвестности или появлюсь вместе с тобой на Северном полюсе в таком сиянии славы, что сама Аврора Бореалис покажется убогой. Но что бы ни случилось с тобой, это должно случиться и со мной, а деньги в Англии должны сами о себе позаботиться, пока мы не вернемся. Это все, что я могу сказать на данный момент.

– И я бы не хотел, чтобы вы сказали еще хоть один слог. Вы сказали то, что я хотел, то, о чем я думал, что вы скажете, и мне этого достаточно. Мы пройдем с юга на север через ядро Земли, или остановимся и разобьемся где-нибудь на полпути или в другом месте, но мы сделаем это вместе. Если случится неизбежное, я сначала убью тебя, а потом себя. Если мы пройдем через это, ты станешь в глазах всех людей тем, кем я считаю тебя сейчас, и… ну, в общем, уже достаточно сказано, не так ли?

– Почти, – сказала она, – за исключением…

И тогда, прочитав то, что было написано в ее глазах, он притянул ее ближе к себе.

Их губы встретились и завершили предложение более многозначительно, чем это могли бы сделать любые слова.

– Я так и думал, что ты это произнесешь, – сказал он потом.

– Я не думаю, что ты попросил бы меня выйти за тебя замуж, если бы не предполагал этого, – ответила она.

– Нет, – сказал он. – Я бы не стал. Это кажется немного жестоко так говорить, но на самом деле я бы не стал.

– А если бы ты не спросил об этом, – сказала она, снова глядя ему прямо в глаза, – я должна была бы сказать "нет", как и раньше.

Она выглядела очень соблазнительно, когда говорила это. Он притянул ее к себе и, когда она повернулась к нему лицом, сказал.

– Вам никогда не приходило в голову, что для мужчины бесконечно больше удовольствия целовать губы, которые однажды сказали ему "нет", а потом "да", чем те, которые говорили только "да"?

– Какая подлость – пользоваться беззащитностью женщиной.

Поцелуй завершил незаконченное предложение.

Затем она заговорила снова.

– И когда мы начнем?

– Завтра в семь утра – то есть по нашим часам, а не по солнцу. Сейчас все на берегу, и мы не сможем сделать это позже. Я иду к профессору, чтобы помочь ему с креплениями, а ты, полагаю, желаешь пойти в палатку и заняться своими домашними делами. Спокойной ночи на сегодня.

– Спокойной ночи, дорогой, на сегодня.

И так было произнесено самое знаменательное "Спокойной ночи", которое мужчина и женщина когда-либо говорили друг другу с тех пор, как Адам пожелал Еве "Спокойной ночи" в Эдеме.

Глава IV

На следующий день, то есть через двенадцать часов по хронометрам экспедиции (бледное солнце описывало небольшую дугу у северного горизонта, чтобы опуститься за него только через три месяца), члены экспедиции "От полюса до полюса" попрощались со спутниками, с которыми они совершили кругосветное путешествие.

Сильный, устойчивый ветер дул прямо с севера. Были подняты большие коробчатые змеи, всего шесть штук, и по тонким рояльным тросам, которые держали их, легкие грузы были отправлены на транспортерах, управляемых змеями поменьше.

Принцепс и Бренда поднялись первыми на грузовых стропах. Профессор остался на пляже с офицерами с крейсера, которые с огромным восторгом и без малейшей мистики протягивали руку помощи в самой необычной операции, которую когда-либо выполняли британские моряки. Их замечания друг другу составили комментарий к экспедиции, настолько оригинальный, насколько он был краток и точен. Однако его недостатком было то, что он был в основном непечатным.

Прошло двенадцать часов, когда профессор, пожав всем руки, что составило от трех до четырехсот рукопожатий, занял свое место на стропе последнего воздушного змея и взмыл вверх над вершиной ледяной стены. Радостные возгласы пятисот горлопанов и выстрелы холостыми зарядами с крейсера разнеслись вдоль стен вечного льда, охранявших доселе непроходимые просторы Антарктиды, когда стропы пересекли вершину стены, и рывок за откидной трос привел к тому, что большой воздушный змей медленно опустился на землю.

Когда трос ослаб, он был освобожден от своих креплений на берегу. Маленький двигатель, приводимый в движение сжиженным кислородом, тащил его к барабану. Три крошечные фигурки появились на краю ледяного обрыва и помахали кораблям и собравшейся на пляже толпе напоследок. Затем они исчезли, и последняя связь между ними и остальным миром прервалась, возможно – и, как твердо верил каждый член Антарктической экспедиции, навсегда.

Трое членов экспедиции "От полюса до полюса" расположились на ночлег под снежным холмом и после хорошего двенадцатичасового сна приступили к подготовке к последнему, но главному этапу своего чудесного путешествия. Саней было четверо. Одни из них составляли то, что можно назвать багажным вагоном. В них находились газовые баллоны, большая часть провизии и транспортное средство, которое должно было доставить трех искателей приключений с Южного полюса на Северный через центр Земли, при условии, что теория профессора о существовании трансземного туннеля окажется верной. Он был упакован в секции, которые должны были быть собраны вместе, когда будет достигнут край большого отверстия.

Сани можно было везти двумя способами. Пока держался северный и южный ветер, они тащились по гладкому, покрытому снегом льду и земле, которая простиралась бескрайней равниной, насколько хватало глаз, от вершины ледяной стены до горизонта, за которым лежал Южный полюс и, возможно, туннель. Кроме того, они были оснащены жидкостно-воздушными двигателями, которые приводили в действие четыре больших колеса с шипами, два впереди и два сзади. При отсутствии ветра они сцеплялись с замерзшим снегом или льдом и везли сани по нему с максимальной скоростью двадцать миль в час. Двигатель, конечно, можно было использовать вместе с воздушными змеями, когда ветер был слабым.

Остальные трое саней были меньше, но схожи по конструкции и средствам передвижения. У каждого из них были свои тяговые змеи и жидкостно-воздушный двигатель. В одной из них находился запас провизии, воздушные шары и корзины, а также дюжина газовых баллонов. Другая была нагружена палатками и кухонными принадлежностями, а третья везла трех пассажиров с их личными вещами, среди которых были спиртовка и пара щипцов для завивки волос.

Все сани были сцеплены вместе, большие ехали первыми. Затем ехал пассажирский вагон, а потом два других бок о бок. На случай несчастных случаев были предусмотрены приспособления, позволяющие в мгновение ока освободить любую из упряжек. Воздушных змеев при сильном ветре можно было спустить вниз с помощью поворотных тросов.

Когда после завтрака запустили воздушных змеев, дул прекрасный ветер в двадцать миль в час. Сани держались на тросах, прикрепленных к колышкам, глубоко вбитым в замерзший снег. Змеи поднялись на высоту около тысячи футов, и сани начали подниматься и натягивать швартовы, словно живые существа. Профессор и Принцепс перерезали все веревки, кроме одной, прежде чем занять свои места в санях рядом с Брендой. Затем Принцепс дал ей нож и сказал:

– А теперь в путь.

Она провела острым концом вперед-назад по туго натянутому канату. Он разошелся с пружинящим рывком, и в следующее мгновение чудесный караван рванулся вперед с рывком, который опрокинул их на сиденья.

Маленькие снежные холмы стали удаляться за ними. Следы, оставленные спринтерами, стремительно уходили вдаль, сходясь, как сходятся железнодорожные линии, когда смотришь на длинный отрезок пути. Острый холодный воздух сильно кусал их кожу и вскоре заставил их защитить лица масками из тюленьей кожи, которые спускались со шлемов; но как раз перед тем, как Бренда опустила свою, она долго вдыхала ледяной воздух и сказала…

– Ах! Это так же, как пить ледяное шампанское. Разве это не великолепно?

Затем она задохнулась, опустила маску на лицо, обхватила одной рукой мужа, другой – дядю, притянула их к себе и с этого момента стала смотреть сквозь хрустальную пластину маски на странный, стремительно движущийся пейзаж и на огромных воздушных змеев, высоко в воздухе, тускло-белых на фоне неяркого голубого неба, которые так стремительно и так легко тащили их к Неведомому и, может быть, к невозможному.

Глава V

Экспедиция находилась в пути немногим более шести дней, и до сих пор путешествие было совершенно беспрепятственным. Бледное солнце шесть раз обогнуло свой наклонный курс без какого-либо вмешательства темноты, чтобы нарушить кажущийся бесконечным полярный день. Сначала они шли семнадцать часов без остановок. Никто из них не мог и подумать о сне в таком необычном окружении, но на следующий день они довольствовались двенадцатью часами, и это было принято за день пути.

Вскоре они убедились, что либо удача подарила им удивительно легкий путь, либо Антарктический континент странным образом отличается от Арктического. Час за часом их сани, покоящиеся на резиновых рессорах, стремительно проносились над волнистыми полями заснеженного льда, почти без толчков и рывков – как сказала Бренда в конце путешествия, это было больше похоже на двенадцатисотмильную прогулку, чем на полярную экспедицию.

Так они путешествовали, спали и ели. Восемь часов на сон, два часа вечером и утром на установку и снятие палаток, ужин и завтрак, разминание конечностей, и двенадцать часов пути.

Обед съедали в пути, потому что спуск воздушных змеев и швартовка саней требовали значительных усилий, и они, естественно, хотели максимально использовать ветер, пока он был.

Каждый день, когда солнце достигало высшей точки своего изогнутого курса вдоль горизонта, профессор определял свою широту. Долгота, разумеется, практически не требовалась, поскольку каждый день путешествия проходил много сотен миль вдоль сходящихся меридианов, а восток и запад с каждой пройденной милей сближались все больше и больше.

На седьмое утро все воздушные змеи были спущены, разобраны на части и упакованы, за исключением одного, который тянул большие сани.

Они подсчитали, что сейчас находятся примерно в ста милях от полюса – то есть от фактического конца земной оси – и, согласно расчетам профессора (если допустить, что туннель от полюса до полюса существует), его диаметр будет около ста миль. В то же время он может быть гораздо больше, и поэтому было нецелесообразно приближаться к тому, что буквально будет концом Земли, со скоростью двадцать миль в час, подгоняемые сильным, устойчивым ветром, который оставался с ними от вершины ледяной стены. Поэтому были пущены в ход жидкостные двигатели, шипованные колеса вгрызлись в твердый замерзший снег, и сани, следуя за большой упряжкой и в некоторой степени поддерживаемые ее воздушным змеем, начали двигаться вперед со скоростью около восьми миль в час.

По мере приближения к полярным границам ландшафт не претерпевал существенных изменений. Со всех сторон простиралась обширная ледяная равнина, пересеченная в южном направлении длинными и широкими снежными полосами. То тут, то там встречались невысокие холмы, в основном округлые купола снега; но их было мало, и они не представляли никаких препятствий для продвижения.

Незадолго до обеда земля начала резко уклоняться к югу, причем настолько, что пришлось втянуть змея и использовать шипованные колеса, чтобы сдержать растущую скорость саней. По обе стороны склон тянулся совершенно равномерно, и после примерно часового спуска они увидели позади себя огромную изогнутую гряду снега, тянувшуюся справа и слева, которая закрывала почти ровные лучи бледного солнца, так что полусумерки, в которых они путешествовали, быстро переходили в сумерки.

Что это было? Спускались ли они в обширную полярную впадину, к берегам открытого моря, как это часто представлялось географам и исследователям, или же они действительно спускались к краю арктического туннеля?

– Интересно, что это? – сказала Бренда, потягивая свой полуденный кофе. – Не думаешь ли ты, что нам лучше остановиться и немного пройтись на снегоступах? Я, например, против того, чтобы начинать путешествие с падения через край. Ух! Представьте себе падение на семь тысяч миль в никуда! А потом снова падение еще на семь тысяч миль, и так до бесконечности, пока плоть не осыплется с костей, а скелет не остановится точно в центре Земли!

– Признаться, не самая приятная перспектива, моя дорогая Бренда, – сказал профессор, – но, в конце концов, я не думаю, что вы сильно пострадаете. Видите ли, вы умрете через несколько секунд, а потом подумайте о славе того, что весь мир станет вашей могилой.

– Мне не нравится эта мысль, – ответила она. – Обычный крематорий и хрустальная урна после него меня полностью устроят. Но не думаешь ли ты, что нам лучше остановиться и осмотреться?

– Я думаю, что Бренда права, – сказал Принцепс. – Если туннель там, и большие сани затащили нас в него – что ж, не стоит об этом говорить. Я думаю, нам лучше немного разведать, как она говорит.

Сани были остановлены, а трос большого воздушного змея натянут так, что он лишился ветра. Он мягко опустился на землю, а затем, к их удивлению, полностью исчез.

– Боже правый! – сказал Принцепс. – Я не удивлюсь, если туннель находится там, а воздушный змей упал в него. Бренда, я думаю, хорошо, что ты заговорила тогда, когда заговорила. Представь себе, что ты скатишься в такую дыру на санках на скорости десять или пятнадцать миль в час!

– Если это так, – сказал профессор, спокойно проигнорировав жуткое предположение, – то Осевой туннель должен быть гораздо больше, чем я рассчитывал. Я не ожидал, что доберусь до его края до конца дня.

Когда сани были остановлены, они надели снегоступы и прошли по следу змеиного троса около полутора миль, пока не подошли к краю ледяного обрыва. Трос висел над ним и свисал вниз, в сумрак, который быстро превращался в кромешную тьму. Они потянули за него и обнаружили, что до обрыва осталось всего несколько ярдов, и вскоре вытащили большого воздушного змея.

– Интересно, это действительно туннель? – сказала Бренда, делая шаг вперед.

– Что бы это ни было, он слишком глубок, чтобы ты могла провалиться в него с комфортом, – ответил ее муж, почти грубо оттаскивая ее назад.

Почти в тот же миг масса льда и снега, на которой они стояли несколько минут назад, подтягивая трос воздушного змея, оторвалась и исчезла в пустоте. Они прислушались всеми ушами, но ни один звук не донесся до них. Огромная глыба молча исчезла в небытии, в пустоте, у которой, очевидно, не было дна; ведь даже если бы она упала на тысячу футов, эхо вернулось бы к ним вверх по стене.

– Это туннель, – сказала Бренда после нескольких минут молчания, в течение которых они смотрели друг на друга с чем-то похожим на благоговение в глазах. – Спасибо, Артур, я не думаю, что мне бы понравилось лететь вниз. Но, дядя, – продолжала она, – если это туннель, и эта штука прошла перед нами, разве она не остановится и не вернется обратно, когда приблизится к Северному полюсу? Предположим, что мы встретим его после того, как пройдем центр. Столкновение прямо там было бы не очень приятным, не так ли?

– Моя дорогая Бренда, – ответил он, – на самом деле нет никаких опасений такого рода. Видите ли, в туннеле есть атмосфера, и задолго до того, как он достигнет центра, трение растопит лед и превратит воду в пар.

– Разумеется. Как глупо, что я не подумала об этом раньше! Я полагаю, что кусок железа, брошенный туда, был бы расплавлен до состояния пара, как и метеориты. Ну, раз мы нашли туннель, не лучше ли нам вернуться и приготовиться пройти через него?

– Полагаю, нам придется подождать луны, – сказал Принцепс, когда они повернули к саням.

– Да, – сказал профессор. – Примерно через пятьдесят шесть часов у нас будет достаточно лунного света для работы. А пока мы можем отдохнуть и сделать то, что скажет Бренда.

Прошло всего пятьдесят часов, когда почти полная луна взошла над восточным краем снежной стены, заливая белым светом тусклую, призрачную землю Края Света. Поднимаясь все выше и выше, они увидели, что покатая равнина заканчивается огромным полукругом скалы, за которым ничего нет. Они спустились к нему и стали смотреть дальше и дальше, но извилистые ледяные стены тянулись по обе стороны, пока не скрылись вдали. Они стояли буквально на краю земли. Из пустоты не доносилось ни звука воды, ни вулканической деятельности. Они спустили пару ракет и запустили их с края под углом шестьдесят градусов вниз. Шлейф искр разлетелся с немыслимой быстротой, а затем, когда ракеты разорвались, засияли две крошечные голубые звезды, которые, по-видимому, были так же далеко под ними, как звезды небесные над ними.

– Я не думаю, что в этом можно сильно сомневаться, – сказал профессор. – Мы нашли осевой туннель – но, в конце концов, если это всего лишь очень глубокая впадина, наши воздушные шары смогут вывести нас из нее после того, как мы коснемся дна. Тем не менее, лично я считаю, что это туннель.

– О, это должно быть так! – решительно сказала Бренда. Так оно и оказалось на самом деле.

По мере того как луна становилась все круглее и ярче, работа по подготовке к последнему этапу их удивительного предприятия шла полным ходом. Все, конечно же, было продумано до мельчайших деталей, и преображение, которое произошло с их имуществом, было просто волшебным.

Сани распались на составные части, и они снова собрались вместе в виде большой, конической, похожей на барабан конструкции со стенками из толстого папье-маше. В нем было четыре длинных окна из тарельчатого стекла по бокам и по одному большому круглому сверху и снизу. Его диаметр составлял десять футов, а высота – пятнадцать. Внутри было устроено простое, но уютное помещение для дневного отдыха и, благодаря подвижной перегородке, для ночного сна.

Еда и вода были убраны в шкафы и баки под сиденьями, а газовые баллоны, ракеты и т.д. были упакованы под полом, который имел круглый люк в центре над окном.

Жидкостные воздушные двигатели и приводные устройства саней были прочно прикреплены к нижней части цепями, которые в случае необходимости можно было легко освободить с помощью скользящих крюков, приводимых в действие изнутри. Под полом также находилось двести фунтов дробового заряда.

К верхней части конструкции были прикреплены четыре воздушных шара, способных при своей полной мощности легко поднять ее со всем грузом на борту. Они были соединены трубками с внутренним пространством, и таким образом, с помощью насосов, работающих от небольшого жидкостно-воздушного двигателя, газ из баллонов мог либо подниматься в них, либо отводиться вниз и снова накапливаться. В центре крыши находился еще один трос, длиннее тех, что удерживали воздушные шары, к нему был прикреплен большой парашют, который можно было открывать или закрывать по желанию изнутри.

Глава VI

Когда наступил момент, выбранный для отъезда, не осталось никаких сомнений в правильности гипотезы профессора. Солнце опускалось за горизонт, и начиналась долгая полярная ночь. Полная луна светила из зенита сквозь безоблачную, туманную атмосферу. Покатое снежное поле и изогнутый край Осевого туннеля были ярко освещены. Они могли видеть на многие мили вдоль ледяных скал, достаточно далеко, чтобы убедиться, что они являются частью круга, настолько огромного, что невозможно точно рассчитать его окружность.

Ветерок по-прежнему дул прямо на юг, к центру туннеля. Шары надувались до тех пор, пока "Бренда" – так большинством голосов два к одному было названо это странное транспортное средство – не начала натягивать веревки, удерживающие ее. Затем, бросив последний взгляд на негостеприимную землю, которую они покидали – возможно, никогда больше не увидев земли такого рода, – они вошли внутрь через изогнутую раздвижную дверь с наветренной стороны. Принцепс запустил двигатель, шары начали наполняться, и три из четырех причальных канатов были отсоединены, когда "Бренда" начала раскачиваться, как корзина воздушного шара в узах.

– Еще разок, – сказал Принцепс, отдавая жене нож, которым она освободила сани.

– И на этот раз навсегда – или на Северный полюс или… во всяком случае, таков удар судьбы.

Она протянула левую руку мужу, опустилась на колени на пороге двери и ударом сбоку перерезала тонкую веревку, закрепленную прямо под дверью. Пряди порвались и разошлись, "Бренда" качнулась два или три раза и стала неподвижной. Ледяные скалы ускользали из-под ног, под ними расстилался огромный, бездонная и безжалостная пропасть, и путешествие, то ли от полюса к полюсу, то ли от временного мира к вечному, началось.

Профессор, который, естественно, был здесь командиром, позволил "Бренде" дрейфовать в течение двух с половиной часов при тщательно рассчитанной скорости ветра в двадцать миль в час. Затем он сказал Принцепсу.

– Думаю, теперь можно сдуть шары. Мы должны находиться недалеко от центра. Я позабочусь о парашюте.

Они невозмутимо обсуждали это путешествие со всеми его очевидными невозможностями и ужасающим риском, которое стало для них почти обыденностью. Но несмотря на это, они посмотрели друг на друга так, как никогда раньше, когда профессор отдавал судьбоносный приказ. Даже его губы сжались, а брови немного сошлись, когда он повернулся, чтобы отпустить тонкие проволочные тросы, удерживающие ребра парашюта.

Мощный маленький двигатель заработал, и газ из шаров с шипением вернулся в цилиндры. Затем оболочки были втянуты и уложены. Через боковые иллюминаторы Бренда видела тусклый, далекий горизонт, поднимающийся вокруг, а через верхнее окно и круглое отверстие в парашюте – полный диск луны, который становился все меньше и меньше, и она знала, что они начали падение с высоты 41 708 711 футов.

Приняв это за 7000 миль в круглых числах, профессор, полагая, что средняя скорость составит пятьдесят-шестьдесят миль в час, рассчитывал преодолеть путь от полюса до полюса примерно за шесть дней, при условии, что туннель будет полностью свободен. Если же нет, то их судьбы были на коленях у богов, и сказать больше нечего. Как показали события, они справились с задачей гораздо быстрее.

Первые тридцать шесть часов все шло идеально гладко. Ветроуказатели с каждой стороны показывали скорость в пятьдесят одну милю в час, и "Бренда" продолжала свое падение с идеальной устойчивостью.

Вдруг, когда они уже собирались во второй раз сказать "Спокойной ночи", они услышали резкий треск и разрывающий звук, прорвавшийся сквозь плавное движение воздуха мимо внешней стенки их машины. В следующее мгновение она сильно раскачивалась из стороны в сторону, а индикаторы приборов начали летать туда-сюда и стали невидимыми.

– Боже, дядя! Что случилось? – вскрикнула Бренда, цепляясь за сиденье, на которое ее усадили.

– Это может быть только одно, – ответил профессор, опираясь на противоположную стену. – Некоторые крепления ослабли, и парашют сломался или порвался. Господи, прости меня! Почему я не подумал об этом раньше?

– О чем? – сказал Принцепс, опускаясь на сиденье рядом с Брендой и обнимая ее.

– Об усиливающемся притяжении, когда мы приближаемся к центру Земли. Я рассчитывал только на равномерное притяжение. Должно быть, прежде чем отделиться, они испытывали огромную нагрузку.

Пока он говорил, машина снова стала устойчивой. Ветроуказатели вращались, пока веретена не заскрипели и не задымились в своих гнездах. Стремительный порыв ветра за внешней стеной усилился до рева, а затем перешел в пронзительный, свистящий крик.

Прошли долгие, бесчисленные минуты безмолвного, безотчетного ужаса. Воздух внутри стал горячим и удушливым. Даже негорючие стены начали трескаться и ломаться от страшного жара, возникающего от трения набегающего воздуха.

Бренда два или три раза судорожно вдохнула, а затем, выскользнув из объятий мужа, упала в обмороке на пол. Машинально и он, и профессор наклонились, чтобы поднять ее. К их изумлению, усилия, которые они приложили для этого, подбросили ее бессознательное тело почти до вершины конической крыши. Она на мгновение зависла в воздухе, а затем плавно опустилась обратно в их объятия.

– Центр Земли! – воскликнул профессор. – Точка равновесного притяжения! Если мы сможем продержаться в течение часа, у нас есть шанс. Быстрее, Артур, дай нам больше воздуха! Испарение снизит температуру.

Даже в такой ужасный момент, как этот, профессор Хафкин не мог полностью забыть свою научную фразеологию.

Он уложил Бренду, все еще весившую всего несколько фунтов, на одно из кресел и пошел к ликерному ящику за бренди. Принцепс тем временем повернул кран запасного баллона, лежавшего рядом с воздушным двигателем, который приводил в движение маленькую электрическую осветительную установку. Внезапное превращение жидкого воздуха в газообразный резко понизило температуру и, как они потом с содроганием подумали, вероятно, предотвратило взрыв всех баллонов.

Бренди и внезапная прохлада сразу оживили Бренду, и после того, как двое мужчин выпили по стакану крепкого напитка, чтобы успокоить свои расшатанные нервы, они сели и стали обдумывать свое положение как можно спокойнее.

Они прошли центр Земли с огромной, но неведомой скоростью и, следовательно, обладали импульсом, который, несомненно, унесет их далеко к северному концу Осевого туннеля, но как далеко, сказать было невозможно, поскольку они не знали своей скорости.

Но как бы ни была велика скорость, она уменьшалась с каждой секундой, и должно было наступить время, когда она станет нулевой, и тогда начнется обратное падение. Если не удастся предотвратить это, то можно было бы сразу положить всему конец.

Так прошли долгие часы, они прошли в напряженных раздумьях, смешанных с немой тревогой.

Наконец порыв ветра снаружи стал стихать, и когда Принцепсу удалось установить другой ветромер вместо разбитого на атомы, он показывал чуть больше двухсот миль в час.

– Наш единственный шанс, насколько я могу судить, – сказал профессор, оторвавшись от блокнота, на котором он делал расчеты, – заключается в следующем. Мы должны следить за индикатором; и когда скорость упадет, скажем, до десяти миль в час, мы должны надуть наши шары до предела, отключить двигатели и другие приспособления и положиться на газ, чтобы он вытащил нас.

Делать было больше нечего, и поэтому пока они сидели и следили за индикатором, а чтобы скоротать томительные часы, подсчитывали возможности и вероятности своего возвращения в цивилизованный мир, если шарам "Бренды" удастся вывести ее из северного конца Осевого туннеля.

Час за часом скорость падала. Роковое притяжение, которое, если аэростаты не смогут противостоять ему, потащит их назад рукой, несокрушимой, как сама судьба, взяло их в свои тиски. Где-то, в неизвестном количестве миль над ними, располагались просторы Северного полюса, от которых они не могли отделаться, даже если бы достигли их. Внизу находилась ужасная пропасть, через которую они уже прошли, и падение обратно в нее означало такую страшную участь, что Бренда уже заставила своего мужа пообещать застрелить ее, если шары не справятся со своей задачей.

Большую часть своего времени профессор проводил за сложными расчетами, целью которых было выяснить, насколько это было возможно, их расстояние от центра Земли и, следовательно, количество миль, на которое они должны были подняться, чтобы снова оказаться в воздухе. Были и другие расчеты, которые касались подъемной силы воздушных шаров, веса машины и ее пассажиров, а также количества газа, имеющегося в их распоряжении, не только для подъема на полюс, но и для полета на юг, если, к счастью, они найдут благоприятные ветры, чтобы вернуться к границам цивилизации. Эти сведения он держал при себе. И у него были на то самые веские причины.

Шли часы, и скорость, показываемая индикатором, неуклонно падала. Сто миль в час превратились в пятьдесят, пятьдесят – в сорок, затем в тридцать, двадцать, десять.

– Думаю, теперь ты можешь выпустить свои шары, Артур, – сказал профессор. – Очень хорошо, что мы их вовремя спрятали, иначе они были бы разорваны на ленточки. Если вы их выпустите, я позабочусь о газовой аппаратуре. А ты, Бренда, пока приготовь ужин.

В течение часа четыре воздушных шара были выпущены через иллюминаторы в крыше машины и присоединены к тросам и трубам подачи. Тем временем скорость подъема "Бренда" снизилась с десяти до семи миль. Газовые баллоны были соединены с передатчиками и аппаратурой, которая позволила газу вернуться к нормальной температуре перед тем, как попасть в оболочки, после чего шары начали наполняться.

На несколько мгновений индикатор остановился и задрожал, когда тросы натянулись, затем он снова пошел вперед. Они увидели, что индикатор показывает шесть с половиной миль в час. Скорость увеличилась до семи, восьми и девяти. Вскоре он перевалил за десять.

– В конце концов, мы это сделаем, – сказал Принцепс. – Видите, мы едем все быстрее с каждой минутой. Интересно, в чем причина этой остановки?

– Вероятно, повышенное атмосферное трение на поверхности шаров, – спокойно ответил профессор, не отрывая глаз от циферблата.

Индикатор снова остановился на десяти, а затем маленькая синяя стальная стрелка, которая для них была поистине рукой судьбы, начала медленно ползти назад.

Никто из них не произнес ни слова. Они все знали, что это значит. Тяга воздушных шаров вверх не противодействовала тяге вниз, исходящей из центра Земли. Еще через несколько часов они остановятся, а затем, когда две силы уравновесятся, они будут неподвижно висеть в этой ужасной пропасти вечной ночи, пока не закончится газ, и тогда начнется обратное погружение в погибель.

– Мне это не нравится, – сказал Принцепс, сохраняя голос настолько ровным, насколько мог. – Не лучше ли нам освободить двигатели?

– Я думаю, нам следует выбросить все, без чего мы можем обойтись, – сказала Бренда, глядя на роковой циферблат неподвижными, широко раскрытыми глазами. – Что толку от всего, если мы никогда не доберемся до вершины этой ужасной дыры?

– Это довольно неуважительный способ говорить об осевом тоннеле Земли, Бренда, – сказал профессор с легкой улыбкой. – Но мы не будем пока избавляться от чего-либо, – продолжил он, – видите ли, как говорят специалисты по математике, скорость – это импульс, умноженный на массу. Поэтому, если мы уменьшим массу, то уменьшим и импульс. Двигатели и другие вещи на самом деле сейчас помогают нам, хотя на первый взгляд так не кажется. Когда индикатор почти остановится, настанет время сбросить вес.

Затем они поужинали, поели с притворным аппетитом, подкрепившись бутылкой ""Поль Роже" 89-го года. В течение ночи скорость продолжала неуклонно падать, хотя Принцепс убедился, что шары наполнены до максимального предела, совместимого с безопасностью, и наконец, ближе к середине условной ночи, она зависла между единицей и нулем.

– Думаю, Артур, ты можешь отпустить двигатели, – сказал профессор, – совершенно очевидно, что мы перегружены. Уберите крюки, а потом поднимитесь и посмотрите, выдержат ли еще ваши шары.

Он сказал это шепотом, потому что Бренда, совершенно измученная, улеглась за перегородкой.

Крюки были сняты, и стрелка на циферблате снова начала двигаться, когда Бренда, освободившись от груза весом около шестисот фунтов, снова начала подниматься вверх. Но скорость возросла только до пятнадцати миль в час, и это было на восемь миль меньше того результата, к которому пришел профессор. Очевидно, притягивающая сила действовала как со стороны туннеля, так и из центра Земли. Он посмотрел на циферблат и сказал Принцепсу.

– Думаю, вам лучше пойти и прилечь. Сейчас моя вахта на палубе. Сейчас мы идем хорошо. Я хочу еще раз прогнать свои цифры.

– Хорошо, – сказал Принцепс, зевая и пожимая руки. – Вы же позовете меня через четыре часа, как обычно, не так ли?

Профессор Хаффкин кивнул и сказал:

– Спокойной ночи. Надеюсь, к утру мы преодолеем наши трудности. Спокойной ночи, Артур.

Он снова достал свои бумаги и еще раз детально прошелся по лабиринту цифр и формул, которыми были испещрены листы. Затем, когда звук медленного, глубокого дыхания подсказал ему, что Принцепс спит, он открыл люк в полу и пересчитал неизрасходованные баллоны с газом. Закончив, он сказал себе шепотом.

– Едва хватит, чтобы доставить их домой, даже если повезет, но все же достаточно, чтобы доказать, что можно совершить путешествие через центр Земли от полюса до полюса. По крайней мере, это будет сделано и доказано – и Карл Хафкин будет жить вечно.

В его глазах был свет мученичества, когда он в последний раз посмотрел на циферблат. Затем он отвинтил круглое окно в нижней части кабины, опустился через него, на мгновение ухватился руками за край и отпустил.

* * * * *

Когда Принцепс и Бренда проснулись после нескольких часов сна, они с удивлением обнаружили, что в окнах кабины светится странный, яркий свет – свет Северного сияния. Принцепс вышел из салона, сказав:

– Ура, профессор! Мы добрались! Наконец-то дневной свет!

Но профессора не было, и только открытая дверь люка и висящее на петлях окно внизу рассказывали о том, как почти бесценная жизнь была героически принесена в жертву, чтобы сделать жизненный путь длиннее для двоих, которые только начали вместе прокладывать его через золотые ворота Сада любви.

Но жертвенная смерть Карла Хафкина означала даже больше, чем это. Без жертвы великий эксперимент должен был бы провалиться, и три жизни были бы потеряны вместо одной, и поэтому он решил умереть более легкой смертью, чтобы его товарищи по этому чудесному путешествию могли прожить свои жизни до предела, отпущенного им природой, и чтобы он сам мог вечно жить в почетном списке, украшенном именами самых благородных мучеников – тех, кто отдал свою жизнь, чтобы доказать, что Истина верна.

1904 год

В интересах науки

Оскар Хэтч Хоули

Неприукрашенный рассказ о странном эксперименте с электричеством, который пошел не по плану.

– Живой провод, – таков был лаконичный ответ "Юмориста Хэнка" на вопрос о вердикте присяжных коронера по делу, которое не показалось нам достаточно важным, чтобы беспокоиться о нем.

Это было в офисе коронера, где писаки из утренних газет устраивали свои резиденции в поисках новостей в городе или округе.

Настоящее имя юмориста Хэнка было Генри Биверс, но никто никогда не называл его по этому имени. Он был, что называется, профессиональным присяжным; то есть он крутился возле офиса коронера, и поэтому его обязательно вызывали на каждое дело, которое попадало под юрисдикцию коронера.

Хэнк умел рассказывать истории, которые нравились всем нам, и в дни, когда новостей было мало, мы охотно, а то и с удовольствием, слушали его рассказы.

– И это кое-что мне напомнило, – продолжал он, задумчиво потирая подбородок. – Несколько лет назад произошел случай с проводом под напряжением, который заставил бы вас, ребята, подпрыгнуть, если бы вы в то время занимались писаниной.

– Вы помните старую электростанцию на Уотер-стрит? Так вот, это было то самое место, где все и произошло. Там работала пара молодых парней, которые очень привязались друг к другу. Их звали Билл и Джим Смит, но они не родственники.

Они работали в одном и том же бизнесе – делали катушки, мотали динамо-машины и т.д. – и очень помогали друг другу в изучении электричества, которое в те времена еще не достигло той известности, которую оно имеет сейчас в коммерческом мире.

Джим был довольно крупным парнем, а Билл – худым и жилистым. Они жили в одном доме, ходили в одну церковь, любили одну и ту же девушку и делали множество других совместных дел.

Их любовь к одной и той же девушке была довольно необычной, поскольку, похоже, это никак не повлияло на их дружбу. Большинство людей удивлялись этому, но они не знали, что Джим, при всей своей тучности, страдал от болезни и не рассчитывал жить и растить большую и многочисленную семью. Билл, зная такое положение дел, считал, что Джим должен наслаждаться жизнью с понравившейся ему девушкой, ведь, как он сказал, Джиму недолго осталось жить, и когда он покинет эту мирскую сферу, то будет уже далеко.

Ну, в течение многих месяцев все шло довольно сносно, и, хотя Джим немного кашлял, он, казалось, не терял ни здоровья, ни сна. Кроме того, он выглядел главным фаворитом у мисс Ди, так звали молодую леди.

Это весьма беспокоило Билла, не то чтобы он хотел, чтобы его друг и партнер отправился в дальний путь, но он думал, что если Джим собирается продержаться неопределенное время, то они должны договориться с мисс Ди. Однажды вечером Билл заговорил об этом с Джимом, и они обговорили этот вопрос окончательно.

Джим рассказал, что несколько месяцев лечил себя электричеством и считал, что убил микробов, которые питались его больным легким. Он прочитал где-то в одной шарлатанской книге, что микробы не могут существовать вместе с электричеством, и что если пациент сможет выдержать ток, достаточно сильный, чтобы убить микробы, то вскоре он избавится от всех вредоносных бактерий.

Он начал с малых доз, пошел к динамо-машине, подсоединил понижающую катушку к питающему проводу, включил выключатель, а затем устроил все так, что, взявшись за конец двух проводов, он мог вращать выключатель ногой и давать себе дозу тока от десяти вольт до предела питающего устройства, что составляло, как я полагаю, около двух тысяч или двух тысяч пятисот вольт.

В то время он использовал около ста пятидесяти вольт, что, по его мнению, изгнало всех паразитов из его организма.

Это было очень интересно, и Билл сказал, что он думает подготовить научную статью об этом случае и отправить ее в какой-нибудь медицинский журнал. Джим не возражал; на самом деле, он считал, что в интересах науки его случай должен стать достоянием всего мира.

Но Билл сказал, что прежде чем писать на эту тему, он проведет несколько собственных экспериментов, чтобы убедиться в правильности своей доктрины. Тема девушки вообще не поднималась, потому что Билл видел, что это может вызвать обиду, а он не хотел терять дружбу своего приятеля.

Но в глубине души Билл очень переживал из-за того, как все обернулось. Он мечтал об этой девушке, и сильно. Он говорил себе, что если бы Джим был порядочным человеком, он бы пошел и умер, или, если бы это не удалось, не стал бы держаться за жизнь и за девушку тоже. .

Однако он держал эти размышления при себе и много думал о лечении Джима от чахотки.

Он начал свою научную работу с этой темы и после вступительного раздела рассматривал электричество с терапевтической точки зрения. Чтобы дать полное и свободное изложение темы, он должен был знать, как ток разной силы будет действовать на человека; действует ли он с большей силой утром или ночью, как на него влияют холод и жара, вода и различные другие агенты.

Кроме того, он хотел знать, как он будет действовать на людей разного темперамента, на больных и здоровых, на тучных и худых и т.д. и т.п.

Для экспериментов с толстыми и худыми у него были он сам и Джим, а также еще несколько человек в мастерской, чтобы дать ему представление о темпераментах. Но одну вещь он не смог выяснить, а именно: сколько вольт нужно, чтобы убить человека.

Он прочитал все книги по этому вопросу, которые смог найти, но они не прояснили ему ничего. Утверждалось, что такой-то и такой-то человек умер от контакта с проводом под напряжением в две тысячи вольт, а другой умер от одной тысячи вольт.

Но он не смог выяснить, какой силы ток считается смертельным. По опыту он знал, что стоять на мокрой земле и принимать ток в пятьсот вольт очень неприятно, а стоять на дереве и принимать вдвое большую дозу не вредно.

Но для человека, сидящего в кресле и принимающего лечение, невозможно было установить какой-либо определенный порядок силы тока, по которому он мог бы ориентироваться.

Билл обсудил этот вопрос с Джимом и предложил ему принять участие в экспериментах с высоким напряжением, но Джим сказал, что у него есть все основания хотеть жить, и вообще не принял эту идею. Он сказал, что его ежедневная порция этого материала составляет около пятисот вольт, и он считает, что это хороший показатель того, что человек не получит серьезных травм, если примет такое напряжение.

Кроме того, по его мнению, у Билла было достаточно данных, чтобы закончить исследование в хорошем техническом духе.

Этот вопрос не давал покоя Биллу, особенно та часть речи Джима, в которой он сказал, что у него есть все основания жить. Это казалось хорошим доказательством того, что отношения между молодой леди и Джимом дошли до точки, за которой может быть только одно – объединение интересов, а это совсем не нравилось Биллу.

Он ясно видел, что Джим принял решение не уходить, и что он (Билл) вышел из игры. Это его мучило, и он думал и размышлял.

Однажды ночью он вскочил с постели, весь дрожа от восторга. "Куреку!" – закричал он. – "В интересах науки это должно быть сделано. Это решит все проблемы. В интересах науки это можно сделать".

Джим поинтересовался, не было ли у него ночного коня, но Билл не ответил, а только повторял снова и снова: "В интересах науки".

После этого Билл несколько дней усердно работал над своей статьей и почти закончил ее. Ему все еще не хватало информации о том, сколько вольт может убить человека.

Из всех прочитанных им материалов он пришел к выводу, что при благоприятных условиях человек может умереть от 1200 вольт, что все, что выше 800 вольт, опасно; что для человека, который ежедневно в течение месяцев контактировал с этим током, потребуется ток в пятнадцать сотен вольт.

Джим по-прежнему принимал токовые ванны. Каждое утро перед началом работы цеха он подключал свой аппарат к фидерному проводу и пять минут упражнялся с током до пяти-шести сотен вольт.

В это утро, о котором я начал рассказывать, шел сильный дождь. Билл спустился в мастерскую раньше обычного и, взяв в руки понижающую катушку и коммутатор Джима, пробормотал: "Во имя науки".

Затем он прорезал шесть петель в распределителе и снова присоединил провод, так что, когда Джим спустился принять утреннюю ванну, он получил удар в двенадцать сотен вольт прямо с катушки.

Билл знал, что Джим может это выдержать, потому что он к этому привык. Но он хотел посмотреть, какой эффект это произведет.

Он намеревался повозиться с выключателем и в другие дни и пустить ток побольше, как он сказал, "в интересах науки".

Он хотел увидеть, насколько мощная доза нужна, чтобы убить человека, и "в интересах науки" он считал, что имеет все основания это выяснить.

Он решил, что Джим должен был умереть уже давно; что ему осталось примерно столько же, сколько было обещано до смерти, что он не станет большой потерей для мира, потому что он не пишет никакой работы по электричеству, и что, вероятно, мисс Ди не будет сильно скучать по нему после того, как все закончится.

Конечно, нет никаких сомнений в том, что если бы не девушка, у Билла никогда бы не возникло таких безумных идей "в интересах науки". Но женщины, будучи причиной "почти всего в этом мире, включая нас самих, всегда втягивают мужчин в неприятности, так было и в этом случае.

Вскоре в мастерскую вошел Джим. Он был мокрый и грязный после прогулки. Он подошел к аппарату и подключил его.

Билл смотрел, улыбаясь. Джим взял в руки концы проводов, откинул стул, поставил одну ногу на выключатель, а другую под ножку стула. Когда он поднял ногу, чтобы повернуть выключатель, Билл увидел, что она мокрая.

Он сразу понял, что у Джима мокрые ноги и что ток в в двенадцать сотен вольт отправит его на небо быстрее, чем порция свинца. Он попытался закричать, но не смог издать ни звука.

Он увидел, что нога движется, и, когда она это проделывала, он одним прыжком приземлился на спину Джима. Он хотел опрокинуть Джима со стула, чтобы ток не попал через мокрую ногу в землю, но забыл, что у него самого мокрые ноги, и в тот момент, когда он налетел на Джима, все было кончено.

Оба они упали на пол, и там их нашли через несколько минут, когда другие мужчины пришли на работу, "зажатыми в объятиях смерти", как вы, парни, часто выражаетесь.

Видите ли, это было необычное дело. Мы должны были определить, было ли это самоубийство, или убийство, или несчастный случай. А также, какое участие в этом деле принимала мисс Ди.

Но, как вы можете заметить, меньше чем через месяц после дознания она вышла замуж за начальника цеха, что показывает, как тяжело она переживала смерть двух своих возлюбленных. Ну, был какой-то разговор о том, что…

***

В этот момент раздался телефонный звонок, и нас выгнали на пожарную лестницу, откуда мы не вернулись в ту ночь. На следующий день некоторые из нас хотели спросить Хэнка, откуда он так много знает об этом деле, тем более что оба заинтересованных мужчины умерли, не имея возможности сделать посмертное заявление, но он не появился, так как был занят с главным делопроизводителем офиса.

Когда мы снова увиделись с ним, у него была новая история, и поэтому мы так и не узнали, откуда Хэнк получил свои знания.

1904 год

Психологическая казнь

Оскар Хэтч Хоули

Связь между военным конфликтом в Китае и мирным крыльцом храма в Соединенных Штатах.

Да, это был необычный случай – бессознательная мозговая деятельность, как мы назвали это в приговоре, – но он был не более необычен, чем многие другие известные мне случаи, как раз в том же духе".

Говорил "Юморист Хэнк", как называли старого Генри Биверса, и он отвечал на вопрос, заданный ему одним из репортеров, когда присяжные заседатели коронерского суда вернулись после завершения расследования смерти.

Мы сделали себе штаб-квартиру в офисе коронера, и когда не было работы, что обычно случалось после четырех вечера, были рады, что есть о чем поговорить.

Юморист Хэнк уже двадцать лет был "профессиональным" присяжным заседателем и обладал богатым запасом историй, которые мог выдать в скучный день. Когда он отвечал на вопрос, ссылаясь на другое дело, мы знали, что небольшое поощрение послужит поводом для рассказа, и, поскольку в тот момент нам нечем было заняться, мы обеспечили необходимый стимул.

– Тем не менее, это было весьма странным, – продолжал Биверс. – Похоже, он не пил ничего, кроме спиртного, десять или пятнадцать лет, и один друг поспорил с ним, что один глоток воды так поразит его жизненно важные органы, что они разрушатся. Он разозлился на это и заключил пари.

– Ему предстояло выпить стакан воды в баре, где было полно народу. Он обдумывал это всю ночь и, вероятно, позволил себе поволноваться. В любом случае, когда он пришел утром, чтобы проделать этот трюк, ему удалось сделать только один глоток. Мы пришли к выводу, что слова друга о том, что он упадет замертво, произвели определенное влияние на мозг этого человека, и это влияние подействовало подсознательно и привело к смерти бедняги.

Но несколько лет назад был случай бессознательной передачи мозговых импульсов, и если бы кто-нибудь из вас занялся анализом, то вы могли бы сделать из него статью на несколько страниц.

В конце концов, речь идет о событиях восьми или десятилетней давности, во время китайско-японской войны.

Вероятно, что большинство из вас тогда еще не окончили гимназию, но вы, несомненно, должны были слышать о войне, потому что это было ожесточенное сражение, пока оно длилось, и цивилизованные белые люди вставали на задние лапы и завывали от того, как эти язычники ведут себя после битвы.

Перед самым началом войны лейтенант Джон Горман из Двадцать третьей артиллерийской бригады береговой артиллерии 8-й армии США приехал сюда со своими друзьями.

Горман не был юнцом, хотя и был всего лишь лейтенантом, потому что это было в дни до испано-американской войны, когда мужчины становились лысыми, седыми и беззубыми, прежде чем их повышали в звании до капитана. Такое безмятежное безделье устраивало некоторых офицеров, но это была не та жизнь, на которую был рассчитан лейтенант Горман. Он пошел в армию для того, чтобы воевать, и ему опротивела легкая жизнь на восточных военных постах.

Он хотел действий, немедленных действий, и побольше, поэтому, когда газеты начали рассказывать о разрыве между Китаем и Японией, он почти встал на колени и молился о том, чтобы они дошли до схватки в порыве гнева. Он думал, что если на Дальнем Востоке начнется война, то он попытается устроиться военным экспертом в одну или другую армию и таким образом попасть туда, где у него будет возможность понаблюдать за армиями в реальных сражениях.

Затем у него появилась другая идея. Если он не сможет получить это назначение, он попросит отпуск, присоединится к китаезам и научит их воевать по-американски.

Он знал, что япошки владеют современными армейскими методами, что они идут в ногу со временем во всем, что касалось боевой подготовки, но у него сложилось впечатление, что китайцы отстали от времени на восемь или десять веков.

И это несмотря на то, что они открыли порох во времена Адама и использовали пушки Гатлинга для сокращения своего населения, когда Ной искал сухую землю".

Его молитва была выполнена в кратчайшие сроки, и он немедленно отправил заявление о назначении на должность военного эксперта или, если это не удастся, попросил годичный отпуск.

Через друга в военном министерстве ему сообщили, что эксперты уже назначены, но как только удастся распутать все бюрократические проволочки, он получит свой отпуск.

Это обрадовало Гормана, и в течение многих последующих дней он постоянно думал о возможностях ближайшего будущего, когда он окажется в гуще настоящих боев, когда ему предстоит командовать большой армией из косичек, и когда за храбрость на поле боя ему присвоят звание Верховного Мукамака "Желтого пыльника" или какой-нибудь другой орден.

Он решил, что американский лейтенант должен стоить в Китае по меньшей мере генерал-майора и что после того, как он покажет им, как надо воевать, его поставят командовать армией.

В воображении он уже был в древней империи Катай, а когда не думал об армиях и сражениях, изучал расписания и пароходные карты, так как рассчитывал отплыть в течение нескольких дней, мечтая лишь о том, что его официальный отпуск придет со следующей почтой, или со следующей, или точно со следующей.

В один из таких дней, перед тем как пришел долгожданный документ, миссис Горман решила сходить в церковь. Это было жаркое, туманное воскресенье во второй половине августа, и лейтенант сказал, что, дескать, ему не хочется идти. У него было немного работы, и он решил, что лучше остаться дома и заняться ею.

Но он обещал пойти в церковь около полудня и пойти домой с женой. Это ее вполне устроило, и она предоставила его самому себе.

Работа, которой он занимался, заключалась в составлении нескольких карт китайского побережья, планировании укреплений для различных точек империи и определении того, что он будет делать по прибытию через Тихий океан.

В течение утра он нарисовал по меньшей мере четыре варианта планов идеальной обороны Порт-Артура. На другом листе бумаги он развернул самую большую армию обученных солдат, которую когда-либо видел мир.

Он рассчитывал, что будет в Китае по крайней мере за шесть месяцев до начала реальных военных действий, и полагал, что за это время он должен привести своих людей в форму, чтобы победить весь мир.

На своеобразной шахматной доске он сыграл четыре или пять военных партий по примеру Бисмарка и фон Мольтке и продемонстрировал к своему полному удовольствию, с какой легкостью может быть побеждена армия маленьких смуглых человечков. Все его мысли были заняты этой темой. Он ничего не видел, ни о чем не думал, кроме войны в Китае.

Поэтому не странно, что когда он шел к церкви, ему казалось, что он ступает по улицам Запретного города в Поднебесной, что толпы людей расступаются перед его приближением, и что вместо своей жены он вот-вот встретит императрицу Китая".

Когда колокол пробил час полудня, он вошел в священное здание и сел в вестибюле в ожидании благословения.

Жаркое солнце струилось сквозь окна с тяжелыми витражами и наполняло помещение опаловым светом. Воздух был спертым и застоявшимся, и в ожидании вступительных аккордов канона на него навалилось чувство сонливости.

Это было воскресное причастие, и служба была длиннее, чем обычно. Он не просидел и нескольких минут, когда начал ощущать то чувство смутного счастья, которое приходит, когда человек медленно погружается в сон.

Его голова мало-помалу клонилась вперед, он начал дышать ровно и медленно, и через несколько секунд, почти мгновенно, погрузился в сон.

Во сне он перенесся в страну Конфуция, и там с ним происходили удивительные вещи. На пристани его встретил специальный посланник и доставил в покои императрицы, где его наградили орденом семиглавого дракона и сделали генералиссимусом при Ли Хунг Чанге.

В его обязанности, как он и предвидел, входило обучение китайского солдата тому пути, по которому он должен идти. Это приносило огромную радость его сердцу, так как это была единственная вещь в мире, которую он хотел бы осуществить.

В течение следующих нескольких недель во сне он осматривал береговую оборону, приводил устаревшие войска в подобие современных, учил офицеров пользоваться скорострельными пушками и обучал солдат владению оружием. Он также водил большие группы людей в длительные марши и учил их ценности разомкнутого строя и строевого шага.

С помощью суровой дисциплины ему удалось менее чем за два месяца превратить ораву вопящих дикарей в организованных воинов, а затем он думал, что у него будет возможность обучить их наступательной тактике, которую с таким эффектом применяют американцы. Но тут же его планы провалились. Он внезапно столкнулся с новыми обстоятельствами.

Японцы подготовились к конфликту быстрее, чем он ожидал, и уже огромная армия готовилась к высадке в Порт-Артуре. Когда ему принесли это сообщение, он был ошеломлен, так как находился за тысячу миль и знал, что сражение неизбежно.

Он боялся, что если он не будет присутствовать и не возглавит оборонительные мероприятия, то китайская армия не выдержит атаки и будет с позором выдворена с поля боя. Для него это было бы сокрушительной катастрофой, так как это было бы первое сражение, в котором его войска имели бы возможность продемонстрировать полезность и практичность американских методов.

Если бы они потерпели поражение в этом сражении, это означало бы для него позор на всю жизнь. И все же он был там, в тысяче миль от Порт-Артура, и не было никакой возможности добраться до этого города в течение трех дней, а к тому времени битва будет уже либо проиграна, либо выиграна.

Ситуация была мрачной, но это не удержало его от того, чтобы поспешить на фронт. Он нанял специальный поезд и по меркам китайской железной дороги добрался довольно быстро, но когда до порта оставалось около ста миль, его встретили толпы бегущих туземцев.

Из обрывков разговоров, оброненных тут и там, он узнал, что Порт-Артур пал накануне. Что завоеватели отдали на меч мужчин, женщин и детей, и что кровь текла по улицам как вода.

С больным сердцем, измученный долгим путешествием, он чувствовал, что жизнь не стоит того, чтобы жить, и когда к нему подошел отряд китайских солдат и сказал, что он арестован, он не сделал никакого движения, чтобы оказать им сопротивление, его едва ли волновало, что с ним сделают, и даже не спросил, по какому обвинению был произведен арест…

Однако вскоре ему это стало известно, так как его отвезли в расположенный неподалеку внутренний город и там бросили в тюрьму. Среди его товарищей по заключению было много офицеров китайской армии, некоторые из которых были с войсками в битве при Порт-Артуре.

Он спросил о причинах их заключения, и тогда он узнал, что они были приговорены к смерти за поражение в битве. Он не слышал об этом раньше, но вскоре узнал, что по закону все командиры побежденной армии предаются смерти.

Он не принадлежал к разбитой армии, но его приговорили к смерти из-за его выдающегося положения, потому что говорили и считали, что если бы китайские войска сражались по-своему и в своем стиле, они бы победили.

Горману было все равно. Ему было все равно, что с ним случится, потому что он понимал, что газеты всего цивилизованного мира будут полосовать его имя как имя американца, который грубо разрушил свои идеалы и показал всему миру, что прогресс с язычниками невозможен.

Все, чего желал бедняга в своем сне, – это чтобы казнь пришла поскорее и положила конец его жалкому существованию.

Через несколько дней его вывели из тюрьмы и грубо повели на площадь. Там он увидел большое скопление китайцев и понял, что они пришли посмотреть на казнь.

Вместе с китайскими офицерами его поставили вдоль одной стороны площади, не делая между ними никакого различия. Быстро их заставили встать на колени, и все они опустили головы вперед. Затем началась кровавая расправа.

Он был примерно на полпути к краю линии, и с каким-то непонятным для него самого восторгом наблюдал за работой головореза.

Один человек стоял впереди и, ухватив пленника за косичку, тянул его голову вперед, а человек сзади брал пленника за плечи и тянул его назад. Это растягивало шею и облегчало палачу отсечение головы одним ударом тяжелого меча.

Меч поднимался и опускался с высокой регулярностью, и почти через мгновение палач оказался рядом с ним.

Один человек схватил его за уши и резко дернул их вперед. Другой человек держал его за плечо, как он делал это с другими пленниками. Головорез держал меч наготове, чтобы нанести смертельный удар.

В этот момент во сне Горман увидел, что служба в церкви закончилась, и люди начали входить в вестибюль. Его жена сидела на последнем ряду и вышла одной из первых.

Она была очень удивлена, но не шокирована, увидев своего мужа крепко спящим, и, подойдя к нему, она коснулась его затылка своим веером.

Когда веер коснулся его, он рухнул лицом вперед на пол. Он умер мгновенно. Веер коснулся его шеи в тот самый момент, когда меч должен был опуститься. Во всех смыслах и целях это был меч, и человек был казнен так же аккуратно, как если бы это было сделано в Китае.

Конечно же, сразу же начались жуткие волнения по этому поводу. Люди впали в истерику от внезапной смерти лейтенанта Гормана. Его жена чуть не умерла от последствий потрясения.

Все говорили, что это явный случай болезни сердца, и что нет смысла приглашать коронера. Но это было дело коронера, и Харви Поттеру, который был коронером в то время, нужны были деньги, поэтому он быстро собрал присяжных, и нас поспешно отправили в церковь.

Это было трудное дело, потому что мы должны были решить, как этот человек умер и кто в этом виноват. Мы должны были определить, была ли это его жена, или косоглазый язычник, или…

Как раз в этот момент громко прозвучал сигнал пожарной тревоги, и мы все бросились прочь. Мы не собирались вместе еще пару-тройку дней, а когда собрались, никто не упомянул об этой истории.

Она не была закончена, но когда мы собрались, чтобы обсудить ее, мы не знали, хотим ли мы услышать ее окончание или нет, потому что если лейтенант Горман видел себя во сне до смерти, то как старик Хэнк смог узнать об этом?

1904 год

Примечания

1

Миссии зенаны были просветительскими программами, созданными в Британской Индии с целью обращения женщин в христианство. С середины 19 века они посылали женщин-миссионерок в дома индийских женщин, в том числе в частные дома, известные как зенана, которые представителям мужского пола не разрешалось посещать. Постепенно эти миссии расширились от чисто евангелической работы до предоставления медицинских и образовательных услуг.

2

Фраза основана на известной английской идиоме "to dine with Duke Humphrey", что означает "остаться без обеда".

3

Латинская фраза, непосредственно переводимая как "самим фактом", что означает, что конкретное явление является прямым следствием, результирующим эффектом рассматриваемого действия, а не вызвано предыдущим действием. Это термин искусства, используемый в философии, юриспруденции и науке.

4

Барристер (англ. barrister от bar – барьер в зале суда, за которым находятся судьи) член одной из двух существующих в Англии корпораций правозащитников, (Вторая корпорация – солиситоры.) Термин появился в XV в. и означал "допуск к судебному барьеру", т.е. право быть выслушанным судом в интересах своего клиента.

5

(ирландское) клянусь богом!, ей-богу!

6

Алмаз Регента или Питта, – один из самых известных бриллиантов в мире, ныне хранящийся в Лувре. Масса – 140,64 карата.

Content

Роберт Барр, Джордж Гриффит, Уоррен Хатчинсон, Барри Пэйн, Кливленд Моффетт, Чарльз Миксер, Клиффорд Говард, Ньютон Ньюкирк, Вильям Стэннард, Джон Дорворт, Дон Марк Лемон, Луис Робинсон, Харл Орен Камминс, Этель Уоттс Мамфорд, Фредерик Ван Ренсселер Дей, Ева Л. Огден, Александр Риккеттс, Оскар Хэтч Хоули
Следующие шаги природы

Мой крупный клиент

Следующие шаги природы

Третья рука

Градуированный сторожевой пес

Пишущее дерево

Пум

Хамелеоника

Тройной рентгеновский луч

На повороте монеты

Перестановка желудков

Левитация Джейкоба

Человек-хамелеон

Наемный работник мистера Корндроппера

В неизвестном мире

Доктор Голдман

В шаге от конца света

Сенсация от ученых

Ужин в отеле "Сесил"

Впечатляющая речь после ужина

Великая продовольственная корпорация (лимитед)

Примечательная сцена в Гилдхолле

Предупреждение из Оксфорда

Две азотные колонии

Величайшая катастрофа

Путешествие на руины Нью-Йорка

И в заключении

Пленение профессора

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

Рейд "Мстителя"

Глава I. Мечта капитана Флобера

Глава II. Ужин в Альберт-Гейт

Глава III. Водный луч

Глава IV. В Соленте

Человек, который создал человека

Аннигилятор пространства

Когда время повернулось

В Сьерра-Мадресе

Тайна городского колдуна

Ребенок, хранящийся в шкатулке

Великий белый змей Малорли

Непревзойденная невеста

От полюса к полюсу

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

В интересах науки

Психологическая казнь

Примечания