Роман Богословский

Токката и фуга

© Р. Богословский, 2021

© ИД «Городец», 2021

© П. Лосев, оформление, 2021

* * *

Моей несвятой троице: жене Татьяне, дочкам Соне и Оле.

Будьте бдительны во все дни вашей жизни.

Пролог

– Василич, подъезжай ближе, как сыпать будешь? Тут пригорок! Сейчас высыплешь на него, как потом песок растаскивать на весь берег? Лопатами? Я как-то, знаешь, наработался уже сегодня. Ближе, ближе ко мне подъезжай! Еще! Еще! – смуглый крепкий парень в белой майке жестами показывал, куда именно нужно подъехать самосвалу, груженному песком.

Берег реки густо зарос травой и был слишком крутым для песчаного пляжа. Но с руководством не поспоришь: сказано высыпать остатки песка именно сюда – надо сделать это без лишних вопросов.

Молодой рабочий Михаил Ромин морщился. Он прекрасно понимал, что долго этот песок здесь не пролежит.

– Чего морщишься, Ромин? – толкнул его смуглый в грудь. – Вот будешь прорабом, сам станешь решать, куда сыпать, куда не сыпать. А сейчас выполняй. Быстро закончим и в закусочную – цок-цок-цок.

Василич вылез из кабины, закурил, присел рядом с Роминым и смуглым.

– Слышь, Василич, Ромин без году неделю работает, а уже недоволен. Не нужен, говорит, тут песок, не место тут для пляжа. Начальство ему не указ, понял как? – хохотнул смуглый.

Водитель похлопал Ромина по спине и по-доброму улыбнулся:

– А мы откуда знаем? Может, нам только и нужно, что песок этот утилизировать. С другой стороны глядя, вот оно что выходит: пусть пробудет пляж, сколько пробудет. Ты, Ромин, дочку свою приводи сюда, похвались ей – папка песочку привез, самолично.

Ромин сплюнул, напряг челюсть, ядовито огрызнулся:

– Вообще-то, у меня сын. Это первое. Второе – далеко нам с ВДНХ сюда ездить. Умник…

Василич удивленно глянул на Ромина:

– Сын? Странно… Вроде дочь же? И жена твоя говорила про дочь, когда гуляли на Новый год… Интересное кино получается…

Часть первая. Токката

Отец снова не доволен.

Он всегда сердится, когда не помыты полы и кастрюля с супом не убрана в холодильник.

Мать старалась, готовила, а ты так относишься? – кричит.

Да, можно сказать ему: папочка, прости, но это уже не помогает.

Он говорит: ты уже выросла, прекращай эти детские сопли.

Откуда берется его злость? Он нависает надо мной, словно гнилое дерево.

Кричит: попробуй сделать что-нибудь сама. Слабо приготовить кастрюлю супа? Знаешь, сколько сил на это надо? Ты хочешь, чтобы он прокис? В нем, между прочим, ценное мясо, лук и картофель. Кто ты такая, чтобы дать всему этому погибнуть?

Знаю, что не поможет, но все равно говорю «папочка, прости».

Он чуть успокаивается. Садится за стол напротив меня. Потирает вспотевшие виски своими огромными руками. Закрывает глаза.

Я поджимаю ноги, обнимаю их. Привычно ставлю подбородок меж коленей. Строю из себя грустную дочку.

А я и правда грустная. Нельзя. Нет, нельзя все сделать правильно. Он все равно найдет то, что происходит не по его законам. Сегодня – полы и суп, вчера – тройка по физкультуре, позавчера – слишком поздний приход домой. Перечислять можно долго.

Он открывает глаза и смотрит. Складывает руки на столе. Медленно шевелит пальцами. Они словно лапы жирной крысы. Его крупные плечи оживают, приходят в движение.

Он зевает. И все смотрит, смотрит…

А потом придирается дальше: ты посмотри на свой халат. Это ведь домашний халат, правда? Так почему он у тебя весь в пятнах? Ты что, работаешь в нем на стройке? Вот я прораб. У меня полно строителей. Пока длится рабочий день, они могут позволить себе ходить в грязной одежде. Они работают, понимаешь? Строят дома, больницы, детские сады и школы. Ты – подросток. Какого черта у тебя домашний халат весь в дерьме, а? Ты можешь ответить на этот элементарный вопрос отцу?

Снова закрывает глаза, трет виски. А я молчу.

Он все не унимается: иногда мне кажется, что ты не мой ребенок. Вот у меня черные волосы, у матери тоже. А ты почему с рыжиной и кудрявая? Почему худая?

У всех дети как дети. Вовремя приходят из школы, получают хорошие оценки, уважают родителей. А ты чего делаешь? Не может быть у меня такого ребенка, не может!

Его несет и несет: знаешь, что умел твой дедушка? Он мог спать рядом с мертвецом.

Был такой случай. В Ивановке, где он вырос, умерла соседка по дому. А он как раз в гости приехал к твоей прабабке. Это не так уж давно и было-то. Его нет сколько? Лет десять? А случай тот произошел… лет двенадцать назад.

В общем, куда-то все ушли, кто за попом, кто за самогоном, кто за чем. А он один остался в доме с мертвячихой. И долго что-то никто не шел. И дед твой взял да и спать лег. Комнатка маленькая у них была, гроб стоял прямо рядом с диваном. А он свет выключил – и тут же спокойно заснул.

Понимаешь? Твой дед, не кто-нибудь. Ты вот так можешь? Что ты вообще можешь?

Когда отец начинает нудно рассказывать случаи из жизни, лучше не перебивать. «Папочка, прости» нельзя не только произносить, но и думать. Может стать еще хуже. Отец весь покраснеет, взбугрится, станет выше, чем есть, будет трястись. А при его росте это выглядит по-настоящему страшно.

В детстве мать шутила над моими рыжими волосами. Говорила, что, когда была беременна, у нее был рыжий кот. Он все время лежал на ее животе, вот и передалось. Отец говорил, что застрелил его, но это неправда. Он просто умер от старости.

Он все говорит и говорит. Про своих рабочих, про друзей и давно забытых сослуживцев. И все они значительно лучше, чем я. Все во много раз превосходят меня.

Я сильнее стискиваю ноги руками. Только я сама могу обнять себя по-настоящему. Только я одна знаю, что не стоит этот суп таких скандалов. Сижу и думаю про суп, ненавижу его. Отец улавливает это.

Говорит: надеюсь, этот разговор у нас в последний раз. Еще раз не уберешь суп с плиты в холодильник, заставлю съесть всю кастрюлю. Засеку время – не съешь его весь ровно за минуту, посмотришь, что будет.

Привстает, напирает на меня: посмотришь, что будет, ясно тебе?!

Киваю сначала еле заметно, потом сильнее. Из глаз сами собой начинают литься глупые слезы. Он не любит этого больше всего на свете. Он смеется, скрестив руки на своей волосатой груди.

Дразнит сквозь смех: вот теперь ты снова похожа на свою мамашу. Одно лицо, надо же! Вы не мать и дочь, вы прямо сестры!

Прекращает смеяться. Становится сначала злым, затем будто равнодушным. Лезет в холодильник. Наливает молока из бидона в свою любимую кружку с жирафом. Залпом выпивает.

Идет в коридор и начинает собираться на охоту.

Кричит, распахивая дверь: бегом стирать халат, а потом полы мыть! Вернусь, проверю. Смотри мне, двоечница, чтобы все было сделано на отлично!

Ушел. И нужно мыть полы. Воскресенье будет без отдыха. К ночи он вернется. Вместе с мясом.

Мясо!

Эти кровавые туши птиц или зверей. Как всегда, он поставит тяжелые сумки в коридоре. Сядет на диване в гостиной, руки за голову. А мы с матерью будем таскать мясо на балкон.

Он будет улыбаться криво, нахально.

Отбивные, наваристые щи, домашние пельмени – все это матери снова придется готовить часами.

Иду в ванную, включаю прохладную воду, ложусь.

Я люблю рассматривать и трогать себя. Чувствую, что превращаюсь в кого-то другого. Или кто-то другой становится мной. Еще полгода назад на груди моей были лишь маленькие смешные сосочки. Сейчас они поднялись, под ними набухло, словно их водрузили на два небольших пригорка. От прикосновений к ним внизу живота я чувствую приятное покалывание. Хочется, чтобы оно не заканчивалось.

Выключаю воду, просто лежу. Медленно вожу по телу ладонями. Неужели там, внутри, под кожей, находится то же кровавое месиво, что приносит отец с охоты?

Хочешь проверить? Давай, попробуй, говорю себе. Взгляд сам собой ложится на отцовскую бритву.

Слышу шуршание ключа в замке – вернулась мать. Та самая мать, что тихо всхлипывает ночами. Та, что готовит котлеты, отбивные и пельмени из кровавых туш. Та, что не может сказать ни слова, глядя в его разъяренные глаза. Та, что тихо скулит за закрытыми дверями спальни. Та, что целует меня на ночь безвольными губами…

…такая противная, гадкая – мать…

Кира, давай вылезай из ванной, кричит. Отец скоро придет, мясо принесет, а полы не помыты. Ты что там себе думаешь-то?

Лежу неподвижно. Может, все-таки проверить? Вдруг мясо все же есть у меня внутри? Зачем отцу лишний раз убивать животных? Есть она, Кира, его дочь. У нее есть мясо. Бери, папочка. Сколько нужно, бери. Хватит и на котлеты, и на отбивные, и на плов.

Вновь представила его улыбку. Эти губы… Растягиваются, затем лопаются. Он кричит, зажимает рот руками, по ним течет кровь… Вот бы так… Но это мечты.

Мать помогает мне мыть полы и стирать халат.

Рассказывает, что у ее подруги тети Лены воспаление легких. Оно и понятно, холод-то какой уже вторую неделю. А она все красуется, без головного убора ходит и в мини-юбке. Все задом вертит неизвестно перед кем. Вот и довертелась, ворчит мать.

Тетя Лена любит ходить к нам в гости, ведь у нас всегда есть мясо – она его обожает. Отец добреет, когда она приходит. Улыбается и чешет живот под майкой. Нас с матерью не замечает блаженные пару часов.

Тетя Лена красивая и работает в книжном магазине. Отец всегда шутит: принеси что-нибудь про зверей почитать, я их так люблю! Тетя Лена морщится, стесняясь, смотрит на него и продолжает глотать мясо, не забывая его подсаливать. Мама отворачивается к газовой плите и поджимает губы.

Однажды я пришла из школы раньше обычного. Дверь в спальню родителей была закрыта. Оттуда доносился писк. Не мамин обычный скулеж, а именно писк, будто за дверью давили мышей. Это пищала тетя Лена. Они вышли с отцом из комнаты красные и счастливые.

Кирюш, тетя Лена приходила поговорить о покупке дичи. Я же скоро еду на большую охоту. Но маме об этом знать не нужно, хорошо? Она ведь не любит, когда я мясо продаю. Хорошо, Кирюш? Говорил отец угрожающе, но как-то по-доброму.

Хорошо, папа.

Он всегда зовет меня Кирюшей. Это доставляет ему особое удовольствие.

Отец вернулся. Я уже лежу в кровати. Слышу, как стучат об пол сумки с мясом. Мать носит их на балкон по очереди. Они с отцом о чем-то тихо говорят.

Постепенно их голоса превращаются в голоса моих одноклассников, которые шепчутся о чем-то посреди класса. Затем один из них, Саша Коровин, берет губку и стирает с доски какие-то формулы. Я засыпаю.

Наступает понедельник. И снова наш девятый «А». И опять я чувствую себя виноватой: в школе меня ничего не привлекает. Совсем ничего. Я люблю наблюдать за процессом, как с доски что-то стирают, а потом снова пишут. Мы по очереди ходим мыть губку в туалет. И снова – стираем и пишем.

Девчонки говорят, что одноклассники нравиться не могут – слишком они глупые и маленькие. У меня не так. Мне нравится одноклассник Жорик Ордановский. Если честно, то мне нравится не совсем он. Мне просто приятно, когда он наблюдает за всем, что у меня меняется и растет на груди. Тем самым, что я трогаю, лежа в ванной.

Кажется, что Жорик знает какой-то секрет. Он точно уверен, что каждый день это становится все больше – и наблюдает. Ему известна тайна моего тела. Стоит мне войти в класс, как огненные шары из его глаз несутся ко мне. Круглые глаза его осматривают и ощупывают мое тело. От этого мне становится хорошо. И приятно покалывает низ живота, как в ванной.

Жорик сидит позади меня. Галина Павловна стирает с доски. Он мягко тычет ручкой мне в спину. Поворачиваюсь. Пойдем после уроков гулять на ВДНХ, шепчет. Отстань, не знаю, шепчу я в ответ.

В прошлые выходные Жорик приходил ко мне в гости. Отец был дома. Задавал ему дурацкие вопросы. Хочешь ли в армию, мечтаешь ли стать настоящим строителем, умеешь ли стрелять из ружья.

Жорик нервничал, мой отец пугал его, хотя ничего страшного не происходило. Отец это чувствовал, ему это нравилось.

Вдруг он стал серьезным и скомандовал: оба на пол, упор лежа принять!

Мы упали на пол.

Отжимайтесь, сказал отец грозно.

Он комментировал: задницу не выпячивать, грудью пола касаться, быстрее, быстрее.

Я отжалась пять раз, Жорик – семь.

Отец закричал: проводи Жору до двери!

Жорик поспешно ушел, забыв шарф и перчатки.

Возвращаюсь в гостиную. Отец развалился на диване, я стою посреди комнаты.

Вдруг он вскочил с дивана, упал на пол, быстро и красиво отжался девяносто раз.

Встал, отряхнул ладони. Смотрит на меня, веки его чуть подрагивают.

Кирюша, говорит он отрывисто, почему этот зассатый Жорик отжался больше тебя?

Он вновь разлегся на диване. Я молчу. Хочу сказать, он же мальчик, они всегда больше девочек отжимаются… И вообще для девочек придумали другие отжимания, полегче…

Но разве я могу?

Его веки дрожат от недовольства. Он кричит то же самое: отвечай, почему зассатый Жорик отжался больше тебя?!

Не знаю, наверное, он сильнее, говорю я себе под нос.

Отец привстает, хватает меня за руку, кость мучительно ломит. Он не кричит, но говорит громко, отчетливо: слышишь, ты? Никто в классе не может быть сильнее тебя. Говори, ты пропускаешь физкультуру? Пропускаешь или нет? Ты посмотри, какая сегодня жизнь! Ты должна быть сильной! Он хватает меня за вторую руку и трясет. Уже кричит: больше ешь мяса, больше тренируйся. Если сама не запишешься в секцию каратэ, я тебя туда за волосы отволоку. И кстати, подстригись, чего космы распустила? Сделай аккуратную прическу. Месяц тебе. Через месяц снова устрою вам соревнования. Не дай бог, ты отожмешься меньше. Узнаешь тогда, что будет…

Кир, ну Кир, пойдем после школы на ВДНХ, не унимается Жорик.

Его шепот слышит Галина Павловна, прекращает стирать с доски, повышает голос: Ордановский, к доске захотел? Нет, твердо отвечает Жорик. Нет? Тогда бегом губку мыть, зло прикрикивает англичанка.

На ВДНХ после школы я пойти не могу. У меня музыкалка.

Ее так ненавидит отец! Лишь благодаря матери я там все еще учусь.

Жорик расстраивается. Говорит, что пойдет со мной, подождет, а потом проводит до дома. Соглашаюсь, все равно не отстанет.

На сольфеджио, как всегда, опаздываю. Прыщавый Михаил Антонович, как всегда, недоволен. Садись, говорит, Ромина, поем уже без тебя тут вовсю. Еще раз опоздаешь, заставлю перед всем классом петь что-нибудь из репертуара группы «Комбинация».

В классе смех.

А потом на экзаменах объявим тебя: «А сейчас для вас поет Кира Ромина, новая солистка группы „Комбинация“». Пятерка тебе обеспечена. Краем глаза вижу, как в дверь подглядывает Жорик своим серым, вечно взволнованным зрачком.

Сажусь за первую парту, достаю тетрадь по сольфеджио, в которой и не пахло домашним заданием.

Худой Михаил Антонович в неприятном желтом свитере медленно подходит, на губах усмешка. Смотрит в тетрадь. Мог бы и не смотреть, он и так знает, что домашнего задания там нет. Обводит класс пустым каким-то взглядом. Садится на краешек моей парты, откашливается.

Нет, говорит он. С такими успехами, как у Роминой, никогда не будете вы играть токкаты и фуги. Ни один из вас. А если и будете, то плохо. Автор будет недоволен. Перевернется в гробу в церкви святого Фомы в Лейпциге.

Он по-дурацки хихикает. Подходит к окну, смотрит на падающий снег в свете фонаря. Повышает голос.

Важно спрашивает: кто из вас знает, почему я сказал «токкаты и фуги»? Почему я использовал множественное число?

Класс притих.

Я и говорю, не играть вам токкат и фуг. Сказал я так, потому что их две в тональности ре-минор у Баха, поняли? Не одна, а две. Одна называется «Токката и фуга ре-минор», а вторая «Токката и фуга ре-минор „дорийская“».

Вздыхает, разминает пальцы, будто сейчас же собирается сыграть оба названных произведения. Только вот органа не видно.

Идет, садится за свой стол, ногу на ногу, руки скрещивает на груди.

Кто из вас знает, что такое токката, как это переводится?

Всеобщее сопение, кто-то пугливо кашляет на задней парте.

Михаил Антонович мучительно трет лицо, оно от этого краснеет.

Ромина, иди сюда, говорит.

Подхожу с опаской.

Смотрит на меня зло и нагло.

Вытяни руку и прикоснись ко мне, потрогай меня, просит. Ощущаю страх и брезгливость – не хочу прикасаться к желтому свитеру.

Я кому говорю? Трогай меня, ну? Вытягиваю руку, закрываю глаза, касаюсь свитера, сразу отдергиваю руку.

Вот именно, говорит он торжественно. Токката переводится как «трогать» или «касаться». Впрочем, вам, я вижу, дела до этого нет.

Смотрит на меня, говорит сквозь обиду: иди, садись на место, токката в комбинации. В классе смех. Надо мной. Учитель говорит громче прежнего: чего смеетесь? Такие же неучи.

Сажусь на место. Димка, сосед по парте, хихикает в кулак: токката в комбинации… И еще раз повторяет, только громче – токката в комбинации!

Михаил Антонович слышит это. Говорит ему: а ты сам кто? Кто ты сам? Иди-ка сюда, садись за фортепиано. Сейчас твое пение послушаем. Может, ты у нас группой «Нэнси» станешь. Так, открываем тетради по сольфеджио на странице 67.

Жорик, конечно, все слышал, глядя в приоткрытую дверь.

По пути домой он веселится: а что? Токката, красиво звучит. Только без комбинации. Токката Ромина. Правда, красиво?

Шел бы ты домой, Жорик, отмахиваюсь.

Он не слушается. Доводит меня до подъезда, а потом еще долго стоит внизу, глядя на свет в моем окне, я это знаю.

О том, что я теперь Токката, а не Кира, Жорик растрезвонил всей школе. Спасибо, что про «Комбинацию» не сказал. Но всем быстро надоело это неудобное слово. И ко мне приклеилось простое и короткое – Ток.

Во сне я вижу Михаила Антоновича. Он бежит за мной от метро ВДНХ по направлению к гостинице «Космос», снимая на ходу желтый свитер, и кричит: прикоснись, прикоснись ко мне! Потрогай меня, Токката! Токката Ромина, обними меня!

Асфальт под ним рушится. Я вижу лишь его окровавленные руки, он держится ими за край огромной ямы. С неба на его пальцы медленно опускается красивый орган, давит их. Он орет и падает вниз, в черную бездну. Туда же летит и его желтый свитер.

Думала, отец не вспомнит. Но он вспомнил. Почти ровно через месяц. Сказал насмешливо: где твой Жорик? Я с тренером по каратэ встречался, говорил насчет тебя. Но сначала надо проверить, отожмешься ли ты больше, чем он, этот твой лупоглазый полубаба.

Отказаться – никак. Зову Жорика вечером в гости. Он так радуется, что стыдно за него.

Он отжимается шесть, а я семь раз. Отцу достаточно. Смотрит на меня с гордостью. Хватает, приподнимает на одной руке под потолок.

Говорит: вот теперь вижу, что ты моя. Осталось отстричь космы и начать ходить на секцию. И добавляет: завтра у нас будут гости. Готовься отжаться при них. Пусть будет семь раз. Но лучше – восемь или девять.

Отец отпустил нас с Жориком погулять. Ради такого случая я могу побыть на улице на полчаса дольше.

Шатаемся с ним взад и вперед по проспекту Мира, смотрим на грязные машины и сердитых прохожих. Жорик радостный. Жрет грязный снег, смеется. Проиграл девчонке, а веселится.

Пьем лимонад у памятника «Рабочий и колхозница». Но мне с Жориком быстро становится скучно. Я прощаюсь с ним, иду домой.

Вечером следующего дня пришли гости. Растерянная мама ищет место на столе, чтобы поставить бокалы и тарелку с нарезанным сыром. Стол заставлен посудой с папиным мясом.

Лучшая дичь из подмосковных лесов, выкрикивает он и показывает рукой на куски в тарелках.

Папа шикает на маму, чтобы поставила сыр на подоконник. Мама вздрагивает и делает, как он говорит.

Из гостей я знаю только тетю Лену. У нее красивое блестящее платье, высокая прическа и руки в браслетах. Она поглядывает на папу, когда он этого не видит, и улыбается.

Говорит мне: Кирочка, иди я тебе мяска положу, пальчики оближешь.

Один из гостей, толстый с оттянутым книзу лицом дядя Паша, медленно встает с бокалом в руке.

Он говорит: что сказать тебе, дорогой мой Миша Прораб? Теперь ты больше не прораб. Ты стал, как и полагается в новой России, директором собственного предприятия – фирмы «СвойСтройПроект». И тебе больше не нужно никому подчиняться. Теперь все будут подчиняться тебе. А мы, как говорится, поможем. Строй дома большие и малые, в столице и стране! Ура! За тебя! За новую фирму! За созидание!

И он одним глотком вливает шампанское в себя. Мама отпивает из бокала маленький глоточек, тетя Лена выпивает все до дна. Мама задумчиво смотрит на оставленный тетей Леной след помады на краешке бокала.

А дальше происходит все то, что обычно, когда приходят гости. Отец громко рассказывает про охотничьи места, предлагает отведать мяса такого-сякого, пятого-десятого. Все кричат и веселятся. Тетя Лена тянет ко мне руки, предлагает чего-то поесть, но я не слышу – рев гостей заглушает ее. Мама сидит в полусонном состоянии, уставившись в тарелку с апельсиновыми дольками. Отец забыл, что я должна была отжиматься. Какое счастье.

Ухожу в свою комнату, ложусь на кровать – и мгновенно засыпаю прямо в одежде. А когда просыпаюсь, слышу, как спорят мама, отец и тетя Лена. Отец собирается провожать тетю Лену. Мать говорит своим тихим, вечно виноватым голоском: куда ты собрался, ты на ногах не стоишь, она сама дойдет. Тетя Лена вторит матери, мол, правильно, Миша, ложись, я сама дойду.

Из отца рвутся булькающие звуки вперемешку с матом. Затем стук, падение, вскрик. Кто упал, непонятно.

Потом тишина. Затем стон матери: отцепись, волосы выдерешь, Миша, убери руки…

Хлопает дверь – это уходит тетя Лена. Я раздеваюсь, ложусь и засыпаю уже на всю ночь.

В воскресенье к одиннадцати утра прихожу в спортивный зал по адресу, который дал мне отец. С тренером я все решил, сказал он. Кимоно тебе выдадут.

Захожу. В зале человек тридцать, одни пацаны. Все делают одинаковые движения. Один тренер их показывает, другой сидит на лавочке и что-то пишет в тетради. Оба замечают меня. Подходит сначала один, потом второй.

Который повыше спрашивает: ты чего сюда? Я говорю: отец послал. Он долго смотрит на меня, потом смеется.

Так ты Ромина, спрашивает. Да, Ромина, говорю ему, Кира Ромина, отец сказал, что договорился.

Смеются уже оба тренера. Второй говорит: просто он так сказал – Кирюша придет. Мы думали, пацан. Впрочем, не важно. Посиди первую тренировку и просто посмотри, как ребята занимаются.

Пока они говорят со мной, какой-то мальчишка пытается ударить другого ногой. Тренер, который повыше, это замечает, грозно кричит: эй, Сё Касуги, ну-ка отошел от него! Отжиматься на кулаках захотел?

После тренировки иду в кафе попить лимонада.

Сзади крик: эй, Ток, Ток, подожди! Токката!

Поворачиваюсь, кричит мой одноклассник Саша Коровин. С ним двое каких-то незнакомых пацанов. Втроем бегут ко мне. Стою, жду. Подбегают. Коровин, запыхавшись, громко шепчет: слушай, Ток, у тебя есть хотя бы сколько-нибудь денег?

Голос его становится тише: мы вот с пацанами решили пива купить. Он задвигает носом бесцветную струйку.

Коровин, нет у меня денег, отвали. Говорю ему – адресую им всем. Он обижается: значит вот так, да, Ток? Ладно-ладно. Поворачиваются, уходят.

Возвращаюсь домой. Там только мать, отца нет.

Мать грустная. Говорит: садись кушать. Потом уборка. Кира, надо поговорить. И сообщает, что из музыкалки мне придется уйти – папа недоволен. Он считает, что фортепиано не нужно, что это ерунда и в жизни оно никак не пригодится. Мы его продадим, я уже нашла кому. Записал он тебя на каратэ – вот и ходи. И чтобы завтра в парикмахерскую. Сейчас у женщин короткие прически в моде. Это тоже красиво.

И дальше совсем трагично: Кирочка, давай не будем папу раздражать. У него сейчас начался новый непростой период. Он стал директором крупной строительной фирмы. Нам нужно постараться создать для него уют, тепло, понимание. Он же все ради нас делает.

Мне все равно. Уйти из музыкалки? Это классно. Каратэ – значит, каратэ. Там хотя бы тренер нормальный. Не то, что нытик Михаил Антонович в желтом свитере. Но мать мне все равно жалко. Она не может сказать отцу ни слова против. Даже когда замазывает синяки тональным кремом, все равно молчит.

Она же прекрасно все знает про тетю Лену. Нет, она не слышала, как тетя Лена пищит в ее доме, в ее спальне, в ее кровати. Но она все понимает. И только поджимает губы. Когда-нибудь ее губы вовсе исчезнут, но ничего не изменится.

Иду в свою комнату, ложусь. Отчетливее вспоминаю писк тети Лены. Руки сами собой начинают медленно ползать по телу. Не понимаю, в чем дело. Почему память об этом писке вызывает во мне такие странные ощущения?

Тело напряжено, по коже мурашки. Закрываю глаза, вижу Жорика. Он внимательно наблюдает за тем, как я меняюсь под одеждой. Смотрит и смотрит, снизу вверх, сверху вниз. Представляю, как Жорик медленно подходит и прикасается ко мне. Трогает шею, лицо. Рука его плавно опускается мне на грудь. Он сдавливает ее – сначала одну, потом другую.

И где-то за его спиной все громче пищит тетя Лена…

Жорик целует меня в губы и вдруг превращается в тренера по каратэ Владимира Ивановича. Я вибрирую. Голова наполняется тягучим вареньем. Пальцы ног дергаются, словно кто-то бьет по клавишам пианино.

Тетя Лена пищит все громче.

Владимир Иванович сжимает меня крепче – такой большой и сильный. Ощущаю всем телом – сейчас что-то произойдет, что-то важное. С удивлением понимаю, что издаю тихие звуки…

Вдруг тренер грубо берет меня за шею, нежно душит…

Крик отца за дверью: иди сюда, Кирюша. Иди, расскажи, как прошла первая тренировка.

Картина в моей голове тут же рвется надвое, варенье в черепе быстро становится камнем и рассыпается в пыль без остатка. Мне нечего рассказать отцу. Я же только смотрела, как тренируются другие.

Он долго говорит, что ничего, скоро будешь сама заниматься. Тебя устроил в секцию сам Миша Прораб, твой отец. А значит, все будет лучше некуда.

Он пьян, лицо осунулось, глаза блестят. Теперь он всегда ходит в костюме и при галстуке. Такой непривычный. Но сейчас выглядит в этой одежде глупо и неряшливо.

Просит воды, мать наливает, подает. Он пьет выпучив на нее красные глаза. Отшвыривает стакан, тот едет по столу, врезается в сахарницу. Отец выкрикивает: вот теперь заживем, все у нас будет, все купим. Сейчас только влезу в господряды – и все, новая жизнь начнется. Сейчас у нас совсем другое государство, все позволяет, если с умом. А вот ты, говорит он матери, если бы родила мне пацана, я б из тебя царицу сделал. Ты слышишь, Марина? Ты недостойна носить мою фамилию.

Мать молчит, смотрит в окно, кружка с чаем в руках дрожит.

Еле слышно отвечает ему: Леночка родит…

Отец медленно снимает галстук, зажимает его в кулаке. Встает, покачиваясь, подходит к матери, нависает над ней, шумно дышит ей в ухо. Она поворачивается к нему лицом, бесстрашно глядит в пьяные глаза.

Раз в жизни смотрит без боязни.

Отец вяло поднимает руку с галстуком на уровень ее лица. Трясет им какое-то время, сопит еще громче. Бросает галстук – тот беспомощно повисает на цветочном горшке.

Говорит матери на ухо тихо и злобно, но я слышу: проклято там… у тебя… вот девок и рожаешь, тварь. Я спать… И уходит, шатаясь, грустно свесив взлохмаченную голову.

Через неделю отец пришел в школу. Разыскал нашего физрука, стал разговаривать с ним насчет меня.

Стоит вплотную к нему, спрашивает: как она посещает, как выполняет задания, как прыгает, бегает, участвует в эстафетах.

Физрук опешил от такого напора.

Рассказывает, заикается: все нормально, она молодец, хорошо, что подстриглась, надо остальных заставить это сделать, может, Кирин пример их вдохновит.

Отец грубо подзывает меня, дергает за руку. Говорит строго и гадко: если что, я сразу узнаю! Мы телефонами с Павлом Викторовичем обменялись. Какой сейчас урок?

Алгебра, говорю.

Бегом отсюда, звонок не слышала, что ли, громко спрашивает отец. За его спиной стоит Жорик, лицо испуганное, совсем детское. Поворачиваюсь, иду в кабинет, Жорик за мной.

Доносится, как отец говорит физруку: ты, Павел, заходи к нам как-нибудь, куропаткой угощу, фазанчиком.

Тот что-то мямлит в ответ.

Алгебраичка пишет на доске и стирает с нее. Губку бегали мыть три раза за урок. Я ни разу. Обидно.

На большой перемене идем с Жориком в буфет.

Он говорит, откусывая коржик: слушай, Ток, как ты с ним живешь? Твой отец такой… жуткий мужик. А ты такая всегда спокойная.

Не знаю, что ему ответить. Как-то живу. Живу и каждый день ощущаю, что отец видит во мне кого-то другого. Все его слова и поступки – чтобы вывернуть меня наизнанку.

Он что-то из меня вытащить пытается. Какое-то иное существо. Хватается за кишки невидимыми клещами – и дергает, и тащит. Иногда мне кажется, что он хочет выпотрошить меня, как кабана или куропатку. И посмотреть, что же там у меня внутри. Где там прячется то, что он ищет.

Не знаю, Жорик, говорю ему. Живу как-то. Бывают отцы и похуже, добавляю зачем-то.

С удивлением замечаю, что Жорик мне уже не нравится. Смотрю на него – и вижу лишь сопливого маленького мальчика. Чувствую, что виновата в этом я, а не он. Мне так хочется побыстрее сбежать от него. Скорее бы в класс – смотреть, как пишут на доске и стирают с нее учитель и одноклассники. Куда угодно, лишь бы подальше от Жорика.

Вспоминаю, что сегодня вечером тренировка. Сердце вертится от радости. Стучит в голове. Отчетливо слышу писк тети Лены, пытаюсь представить то, от чего она пищала. Перед глазами проплывают лишь бесцветные пятна, похожие на горы.

Это все Жорик, стоит тут с грустными глазами и мешает мне. Внутри вспенивается, сладкие волны затапливают тело, горло, голову. Дышать становится труднее.

Жорик, я в туалет, увидимся в классе, говорю ему. Стоит, рот раскрыл, нижняя губа будто сейчас же отвалится.

Забегаю в туалет, здесь никого. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза, вижу улыбающееся лицо Владимира Ивановича. Ноги напрягаются, я не могу ими владеть. Кажется, что грудь моя выросла, как у тети Лены, и чего-то требует. Она голодна, она хочет есть, только как и чем ее кормить? Просто стою в туалете, закрыв глаза.

Как только звенит последний звонок, убегаю из школы, дома быстро ем, переодеваюсь, бегу на тренировку.

Владимир Иванович смеется, увидев меня. А вот и Кирюша Ромина, говорит, единственная барышня в группе.

Какой же он красивый в этом белом кимоно.

Давай, переодевайся и на разминку, говорит.

Он подходит ко мне чаще, чем к другим. Касается моих рук, ног, туловища, головы. Учит, как правильно выполнять упражнения. Я не понимаю его речь, чувствую лишь касания. Каждое из них проходит через все мое тело.

Пусть это никогда не кончается…

Он встает сзади, кладет ладонь на спину, вытягивает мою руку вперед, прижимается всем телом…

Вдруг свет под потолком спортзала начинает мигать, становится нестерпимо ярко. И меня разрывает, я лечу в разные стороны, вверх и вниз. Разлетаюсь по всему залу. Ошметки моего тела падают в бескрайний сладкий океан и медленно варятся в нем.

С тобой все хорошо, спрашивает Владимир Иванович.

Из горла рвется – еще бы! Как никогда в жизни! Но я молчу, только улыбаюсь ему.

Вечером отец какой-то приторно добрый. Неприятная у него, гадкая доброта.

Садится рядом со мной на кровать, поглаживает по ноге.

И говорит: хочешь, возьму тебя на стройку? Посмотришь, как строятся дома. Рассказывает, что настоящий мужик должен усиленно заниматься физкультурой, изучать восточные единоборства, должен уметь строить дома, в которых потом будут жить счастливые семьи.

Я сижу и чувствую себя пока еще маленьким мужиком, которого обучают, как стать большим мужиком.

Молодец, что сделала короткую стрижку, говорит отец. И смотрит на меня так, как лучше бы смотрел Владимир Иванович.

Отца уже не остановить. Он гладит меня по голове и говорит, что я меняюсь в лучшую сторону, что у него на меня большие планы, что вместе мы всем им покажем, как надо строить и жить.

Я не хочу, чтобы он до меня дотрагивался, мне неприятно. Он будто чувствует это и сдавливает мне затылок, смеется с издевкой.

Повторяет: ничего, мы всем им еще покажем, ты, главное, люби отца, как он тебя любит. Шепчет на ухо: ты, главное, будь мужиком, Кирюша, времена сейчас лихие. Видела, наверное, по телеку, сколько сейчас покушений и убийств? Кто-то выживает, а кто-то нет. Надо, надо крепчать, Кирюша.

Обнимает, прижимает к себе.

Я ничего не знаю про покушения и убийства. Незаметно для себя сжимаю кулаки. Как же хочется на каратэ.

Жорик отыскал меня в столовой. Сказал, что нужно поговорить. И такой он грустный в своем мешковатом свитере. Переминается с ноги на ногу, руки потирает. Не понимаю, как это могло мне нравиться еще пару недель назад?

Мы скоро переезжаем в Воронеж, Ток, сказал он. Всей семьей. Ты представляешь, мы можем больше никогда не увидеться. Ты будешь мне писать?

А зачем вы туда, спрашиваю, чтобы сбить его с толку, чтобы он забыл об этом своем «писать». Я не хочу и не буду писать.

Папу пригласили работать начальником на заводе, выпускающем видеомагнитофоны, и он согласился, отвечает. И тут же снова спрашивает: Ток, ну ты будешь мне писать? Токката Ромина, пожалуйста. Я не знаю, как буду без тебя жить.

Говорю ему: ты сначала сам напиши.

Конечно, конечно, обещает Жорик, веко на левом глазу у него дергается.

«Прощай, Жорик…»

Думаю эту фразу много раз подряд. И мы идем на урок, где снова только и занимаются тем, что пишут на доске и с нее стирают.

После школы иду в книжный магазин, где работает тетя Лена. Зачем я туда иду? Не знаю. Есть что-то такое, что тянет меня к ней. Она знает какую-то важную тайну – настоящую, не ту детскую, что знает Жорик.

Тетя Лена улыбается, увидев меня. Угощает чаем с печеньем. Интересно, другие продавцы знают, как она умеет пищать? Здесь она так не делает, выглядит обычным человеком.

Она спрашивает: почему я так редко захожу к ней в магазин. Говорит, что завоз новых книг у них обычно по пятницам и нужно сразу приходить. Можно найти много интересного для подростков.

Но мне неинтересно слушать о книгах. Я хочу узнать тайну. Хочу понять, что там у них происходит на маминой кровати за закрытой дверью и как именно это делается…

Тетя Лена улыбается, говорит: папа у тебя хороший, береги его.

В субботу отец привез меня на стройку пятнадцатиэтажного дома в Черкизово. Какой-то испуганный рабочий подбегает к нам, выдает две каски. Рядом с домом на железном заборе большой плакат «Строительство объекта ведет компания „Свой Строй Проект“». И чуть ниже – «Мы – монолит жизни!».

Отец обводит стройку взглядом. Вокруг строители, каждый занят своим делом. Правда, вид у них одинаково печальный.

Отец улыбается мне, говорит: сейчас я могу найти у них тут массу всяких нарушений и каждому задать, как следует. Но не хочется. Они все равно молодцы. Мэрия отнимает у нас много денег, но они отрабатывают по полной. Настоящие мужики. Зарплату я им пока не плачу. Пусть сначала покажут, на что способны, правда, Кирюш? Смеется.

Я стараюсь на них не смотреть, мне стыдно, что я пришла сюда с отцом.

Один работает сварочным аппаратом, другой, шумно вдыхая пыль, несет толстую трубу, третий что-то вымеряет у стены, а лица одинаковые – дряблые, сырые.

Обходим с отцом стройку. Он рассказывает, что это пока только коробка. Но постепенно все тут превратится в прекрасный новый дом и благоустроенный двор со стоянкой. И добавляет, криво улыбнувшись: а власть, Кирюша, она никогда не нажрется. И нам придется ее кормить, пока в стране, наконец, цивилизация не наступит. Ничего… Наступит… Еще бы сотню жирномордых пингвинов завалить – и наступит.

Отец надувает щеки, говорит: а вон там, вдалеке, видишь, дорога? Муниципальная. Городская то есть. А скоро будет моя – и рядом, с той стороны, я еще один дом воткну. Но уже не для счастливых семей. А чтобы взятки жирномордым пингвинам квартирами раздавать, вот так. Иначе работать не дадут. Но мы не из слабаков, Кирюша. Придет время – и мы их всех передушим.

Отец обнимет меня за плечи, поворачивает лицом к себе, сглатывает слюну. Всматривается в лицо, придвигается все ближе ко мне. Затем поворачивается, берет два каких-то ведра, ставит вверх дном у стены.

Садись, говорит, не бойся. Грязь на стройке – это символ чистоты созидания.

Сажусь рядом с ним. Он резко обнимает меня за плечи, говорит: рассказывай, что у тебя с Жориком этим зассатым. Куда он вообще свои ручки худые тянет? Он понимает, что твой отец может сделать с ним и его родителями, а?

Берет мои ладони, зажимает в своих шершавых клешнях. Лицо его медленно плывет к моему. Чувствую ядовитый запах вчерашнего алкоголя.

Отвечаю, что нет уже никакого Жорика, что он уехал в Воронеж навсегда.

Отец быстро целует меня в щеку и отдергивает лицо, смеясь.

Говорит: а вот это хорошо. Словно почуял, что смерть его пришла… Жорик…

Он снова пытается меня поцеловать, но я отклоняюсь в сторону.

Возмущается, хочет заорать на меня, но из-за угла появляется строитель и весело спрашивает: Борисыч, это, две бетономешалки обещал… привезешь? Простаиваем, Борисыч.

Отец рявкает: пошел на хер отсюда, баран, не видишь, я с дочерью общаюсь, с будущей хозяйкой этого всего?!

Мужик быстро скрывается за углом. Отец встает, поднимает меня за руку, отпихивает ведра ногой, почему-то шепчет: ладно, едем домой, тебя уборка ждет. У выхода указывает на надпись «Мы – монолит жизни!».

Говорит: запомни! И будь всегда мужиком! И хвост держи подъемным краном!

Через две недели после переезда в Воронеж Жорик прислал мне письмо, в котором написал, что давно любит меня, но признаться в этом лично не хватало смелости. Пишет, как нравится ему меня рассматривать, как боялся он моего отца, как стеснялся до меня дотронуться и поцеловать.

Маленький сопливенький Жорик, зачем ты это пишешь? Я помню лишь твои сопли под носом и испуганные глаза.

Сижу, читаю, смеюсь.

…Хочется почитать твое письмо вместе с Владимиром Ивановичем.

И я мечтаю. Вот прихожу на тренировку. И кроме меня никто больше не пришел. Вот тренер говорит мне: ну пойдем тогда, присядем на скамейку, поговорим о чем-нибудь, раз больше никого нет. А я ему говорю: Владимир Иванович, мне бывший одноклассник прислал письмо из Воронежа. Давайте вместе почитаем? И мы садимся вплотную друг к другу на лавочку в спортзале. Он обнимает меня, говорит: давай почитаем, почему же нет. Я достаю письмо, разворачиваю его, мы читаем – строчку он, строчку я – и смеемся все громче. И вдруг он вырывает у меня письмо, комкает, бросает на пол. Наклоняется ко мне и целует – крепко, по-настоящему. Его красивым и сильным рукам нет преград – они трогают меня везде где захотят…

Я вдруг понимаю, что плачу. Открываю глаза, смотрю на письмо Жорика, на нем капли. Слова «давно тебя люблю», написанные его дурацким почерком, расплылись, ожили, закачались в капельках слез.

Я шепчу: никогда больше не пиши мне, Жорик. Пошел ты, Жорик. Отстань от меня. Рву письмо, а потом долго бью обрывки кулаками. Я должна быть мужиком. Таким как Владимир Иванович. Никаких слез.

Лежу в кровати и слышу, как что-то во мне лопается. Ни с того ни с сего шумит в ушах, будто машут крыльями ночные птицы. За окном то темнеет, то светлеет, словно мир включается и выключается. В голове стучит, будто там швыряются камнями. Ноги сводит, между ними набухает и липнет. Я перестаю понимать себя, я какой-то жалкий перевертыш…

Почему-то вспоминаю учителя по сольфеджио Михаила Антоновича в его желтом свитере. «Токката значит „трогать“, „касаться“». «Дотронься до меня, Ромина, сейчас же!»

Противно. Липко.

Но что дотронулось до меня самой, что коснулось меня? Лучше… дотронусь я сама до себя. И руки тянутся к давно известным местам. Исчезают неведомые ночные птицы, прекращает включаться и выключаться мир за окном, превращаясь в обычную ночь.

Отец в гостиной орет на мать, она плаксиво отвечает – все равно. Давно все равно. Я ненавижу их одинаково. И не потому, что я подросток, как говорят в школе, а просто так, потому что.

Противно. Липко.

И от тети Лены душно и липко.

Этот отец еще со своими мясом и стройкой, стройкой и мясом. И этот Жорик со своими идиотским почерком и воронежскими соплями. И никакой я больше не подросток. Ложилась в кровать подростком, а засыпаю кем-то другим.

Сегодня у нас нет тренировки, но я знаю, что Владимир Иванович в спортзале и он ждет меня. И я иду к нему. Но я ли это? Или кто-то идет моими ногами? На миг появляется ощущение, что я взрослый мужчина и иду к другому мужчине. Это все отец, да пошел он. Я – девушка. И иду к любимому.

Вхожу в спортзал. Здесь тихо и стелется по полу сладкий дымок. Замечаю на лавочке две подставки, в них вставлены тонкие черные палочки, это они дымят так сладко.

Владимир Иванович лежит на полу в джинсах и футболке, под ним – тренировочный мат. Он улыбается, подзывает меня к себе. Я сажусь на мат рядом с ним. Он гладит меня по ноге, по волосам и смотрит мне в глаза.

Вкрадчиво говорит, что час настал, и я должна пройти посвящение в тайну небесного каратэ, и мы вдвоем станем хозяевами неба и земли. То, что произойдет сегодня, предсказано древними учителями света.

Рассказывает, что небесное каратэ – это уже не удары руками и ногами, это управление всей мировой машиной. Это защита от ударов судьбы, сколь бы техничными и хитрыми они ни были.

Он медленно укладывает меня на мат, стягивает с меня и с себя джинсы, снимает свитер. Он должен напитаться моей влагой. Он хочет припасть к моему источнику, чтобы получить силу, а мне отдать свою. Я понимаю, что сейчас будет. И я готова. Уже давно готова. Но все же боюсь, надо отвлечься… надо как-то отвлечься…

…я вижу легкие облака в солнечном небе. Я – горный ручей. К моему берегу подходит большой черный конь. Он опускает морду в мои воды – и жадно пьет из меня. Дует ветерок – по мне проходит рябь. Один, второй, третий раз. Я слышу свой голос, стоны воды. Они везде, по всей длине ручья.

Я замечаю деревянный мостик, перекинутый через меня. Конь прекращает пить, поднимает морду вверх, трясет головой – капли разлетаются в стороны, поблескивая на солнце, медленно колышется его грива. Он идет на мостик, поднимается на середину – и вдруг подпрыгивает, взлетает высоко в небеса. Потом падает вниз.

От его падения мостик разлетается на куски, обломки дерева и конь падают прямо в меня, тонут во мне, моя вода вздымается вверх огромной волной. Расплескивая воду по берегам, боль прокатывается через мое нутро, словно ток.

«Токката! Кто ты теперь, Ток?!» – кричу я сама у себя внутри.

И тут же боль сменяется изнуряющим счастьем. Капли воды возвращаются с неба – чтобы я навеки поглотила их. Они застилают мне глаза, я плохо вижу солнце, небо, остатки разбитого мостика. Только отголоски боли и радость плавают внутри меня, словно две блестящие рыбы.

Все, все, не плачь, говорит мне Владимир Иванович, все уже позади. Теперь ты моя навсегда, ты была просто девчонкой, а стала высшим божественным светом. Сегодня я показал тебе, что такое небесное каратэ, тебе понравилось? У нас с тобой будут ученики. И не только люди. Все космическое пространство будет учиться у нас. Вот это будет жизнь!

Его улыбка. И моя боль. И его волосы, глаза…

Он нежно целует мне мочку уха. Говорит шепотом – ты настоящая женщина, Ромина. Твое лицо – небеса, а грудь – два облака. Мы поведем с тобой в новый мир миллионы живых существ – людей, зверей, рыб и птиц. Этот спортзал – новым ковчегом наречется…

Он больно сжимает мне руку, говорит: Ромина, ты это… смотри никому не скажи о том, что сейчас было. Не хватало мне, чтобы батя твой узнал. Давай, одевайся. И собирай потихоньку нам братьев и сестер в школе. Практику небесного каратэ продолжим в следующий раз. А в пятницу жду на тренировку, скоро соревнования.

Теперь я думаю лишь о том, что случилось. Теперь я сыта. Теперь я – это и правда я, а не какой-то ошметок меня. И я счастлива.

Отец стал настороженным. Он что-то чувствует. Подозревает. Все ходит вокруг, придираться перестал, уборку теперь делает только мать. Ходит и смотрит. Потом пьет коньяк и ложится спать.

Собирайся, говорит отец, на охоту со мной поедешь, пора тебе, вижу, готова ты. Одевайся потеплее.

Долго едем по Москве, потом через Химки, проезжаем Зеленоград, затем сворачиваем на лесную дорогу – и долго едем вглубь леса. Останавливаемся, отец дает мне чая из термоса – на, согрейся. Достает свое страшное ружье, вешает его на плечо. Пойдем, говорит, подальше в лес.

Идем. Лес вдруг заканчивается, мы выходим к оврагу. Вдалеке – поле, за ним – снова лес. Отец смотрит на меня, кривится.

Говорит: ложимся вот тут у пригорка – и ждем.

Я ложусь. Твердые растения и трава неприятно упираются в живот, ноги, шею. Отец ложится рядом, выставляет ружье вперед, целится. В кого он собирается стрелять? Никого же нет. Ни птиц, ни зверей.

Отец надломленным голосом говорит: вон там он шел, куда я целюсь. Вышел из леса и просто шел по полю, вон там, вдалеке. Я лежал, а он шел. Я ждал не его, но шел-то он.

…И я выстрелил, это было так легко. Просто нажал на курок. И он упал. А я положил ружье и заснул. Когда проснулся, было уже темно. Ты слышишь, Кирюша? Я просто выстрелил в него и уснул. Тут, на траве, на земле. А теперь слушай меня. Если я узнаю, что хоть одна потная рука к тебе прикоснулась, что хоть одна вонючая ладонь тебя трогала – я заставлю вас обоих идти из того леса, а сам вот так вот, как сейчас, лягу здесь, ты слышишь? Если хотя бы одна гнида сделает это с тобой, я прицелюсь в вас обоих, а потом засну. Ты ведь меня поняла? Будь мужчиной, а не обвислой сиськой, которую тискают потные руки. Ты только моя, Кира.

«И так идет за годом год, так и жизнь пройдет…» – пел тогда из всех окон какой-то певец с грустным голосом. Через некоторое время после той поездки в лес с отцом произошли все те события, которые окончательно утвердили меня в ненависти ко всему живому, кроме Владимира Ивановича. А больше всего – к отцу.

Очередное душное лето с потными очередями только начинается. Я иду гулять в парк Горького с одноклассником Сашкой Коровиным. Он радуется, что в школу больше возвращаться не придется – решил пойти в какое-то училище и стать каким-то мастером, я не слушаю, мне не интересно.

Вторник, а народу в парке много. Иду и думаю, как все это надоело – народ, парк, училище, в которое собрался Коровин. Прячемся за деревом, курим и пьем теплое пиво из бутылок без этикеток – Коровин сорвал их на всякий случай. Какой же он ребенок, этот Коровин. Но остальные еще хуже.

Говорю ему, Коровин, хочешь узнать тайну небесного каратэ, а потом вознестись на небо и управлять оттуда всеми людьми, а? Приходи тогда ко мне на секцию как-нибудь. Я тебя с таким человеком познакомлю! Он великий учитель, Коровин. Он тебя научит, как не просто быть Коровиным, который пьет это тухлое пиво, а как управлять народами. Хочешь?

Коровин не может сдержать отрыжку, смотрит по сторонам как полоумный, начинает икать.

Ток, ты серьезно или бредишь, спрашивает.

Отвечать нет смысла. Видно же, что не подойдет он для управления народами.

Едем домой на такси – Коровин ворует деньги у родителей, у него их всегда много. Выхожу на Бориса Галушкина. Время позднее, но летом это не так важно. Да и отец погряз в своей стройке – не до меня.

Дверь в квартиру открыта – странно. Вхожу.

Ко мне бросается тетя Лена, вся в слезах, растрепанная. Причитает: Кирочка, ты только не волнуйся, все будет хорошо. Мама в больнице. Но ты только не бойся, прошу тебя. Я спокойна и даже весела – хоть какие-то перемены в жизни.

Что случилось с мамой, спрашиваю.

Тетя Лена заходится слезами: взрыв какой-то в метро был… Никто ничего не знает… С «Тульской» она ехала вроде… И что-то там случилось, взорвалось… Я не знаю сама ничего толком, Кирочка. Из больницы позвонили, и папа тут же уехал.

«Представляю, как ты пищала, крыса, лежа в ее кровати, когда тебя прервали…» – думаю про себя.

И я представила мать. Как она лежит в больничной кровати, словно подстреленная куропатка. С простыни капает кровь, как редкий дождик, на пол. И что она уже не может сказать ни слова своим виноватым голосом. Может, у нее зубов нет, языка. А может, и самой головы нет? А может, это вообще не она? Лицо же обезображено до неузнаваемости.

Вдруг это просто тетка другая. А отец сидит сейчас рядом с ней, думает, как жить дальше. Кто будет варить его вонючие потроха, кто будет выбрасывать кишки и перья в мусоропровод.

Кирюша будет, она ведь жива. Она-то никуда не делась. Ее не взорвали.

Мать пролежала в больнице неделю и умерла. Искать виновных никто не стал, дело постепенно замяли, затерли. Говорят, это был террористический акт. Что за штука такая, никто не знает, даже отец. Он просто пьет коньяк целыми днями и по телефону орет матом на своих подчиненных. А потом засыпает прямо в одежде.

Тетя Лена сидит рядом с ним, держит его ладонь в своей. Потом смотрит на меня рассеянным взглядом, просит, чтобы я чего-нибудь поела, и уходит домой.

Теперь мы живем с отцом вдвоем. Он учит меня разделывать и обрабатывать мясо, а потом его готовить. Учит мыть ванну, унитаз, раковину. Теперь все это на мне.

Извини, говорит, Кирюша, но бабьи дела теперь делать некому, только тебе. Хочется сказать: «кто пищит в спальне, тот пусть и делает». Но я боюсь.

Отец напивается каждый день. Странно, он мать ни во что не ставил, а переживает. Тетя Лена скрашивает его жизнь как может. И мне помогает по дому, хотя я не просила. Мне лучше одной.

Выхожу на улицу и просто иду. Иду и думаю, сколько раз у нас уже было с Володей (когда рядом никого нет, он разрешил называть его так). Вот бы переехать к нему – и никогда больше не видеть отца. Хочу вечно кружить с Володей по спортзалу со свечкой в руках, а потом падать на мат, проваливаться в него, словно солнечный свет в облака. Мой прекрасный черный конь, мой Володя…

Возвращаюсь домой, отец сидит в коридоре в одних трусах.

И понеслось обычное для последнего времени: Кирюша, мальчик мой, у тебя снова отросли волосы. Мужик не может быть таким, мужик таким не бывает! Ты должна была родиться мальчиком, ты слышишь? У твоей матери было проклято нутро – вот ее и забрали туда, под землю, в пекло…

Кирюша! Ты посмотри, вокруг одни бандиты! В кабинетах бандиты, на улицах бандиты! Ну-ка быстро отжалась, быстро присела много, много раз… Завтра я куплю тебе штангу, Кирюша! И не дай бог, не дай бог! Я больше всего в мире люблю тебя, только тебя, ты слышишь?! Но любить надо правильно, по-мужски, так умею только я!

Звонок в дверь, это тетя Лена. Видит отца, кричит и плачет, вызывает скорую. Его увозят на две недели. Выписывают помолодевшим лет на пятнадцать.

И он сразу принимается за свое – уборка, готовка, охота и стройка. Я не могу с ним больше под одной крышей. Он залез внутрь меня до самого конца – и копается там, и роет, и грызет. Пьет меня и ест. Тетя Лена понимает меня, но она на его стороне. Она ему теперь за жену, няньку, друга.

После очередной тренировки рассказываю все Володе. Он мне не верит, говорит: твой батя – отличный мужик, не наговаривай на него. Просто ты подросток, а он взрослый состоявшийся дядька, серьезный бизнесмен. Вы на разных волнах. Чуть помолчав, добавляет тихо: но, возможно, на него оказывают психологическое воздействие на расстоянии. Слышала когда-нибудь о пси-оружии? Может, он поэтому такой злой и агрессивный?

Я ничего не слышала о пси-оружии, так ему и отвечаю.

Он говорит: послезавтра у нас первое большое собрание. Будем обсуждать методы противостояния противникам света. Вопрос о незримом воздействии на психику тоже будем поднимать, приходи. Ты знаешь, что на Ельцина тоже воздействуют? Есть факты, я о них расскажу. Обязательно приходи, небесная жена моя.

Он увлекает меня на мат, и мы с ревом стыкуемся.

После собрания я почти не сплю ночами. Мне ничего не хочется, кроме как танцевать с моим Володей в спортзале, освещенном лишь свечами. В том, что на отца воздействуют скрытые враги, у меня теперь нет сомнения. Он часто подавлен, он мало ест, он снова стал пить. Но самое ужасное – тетя Лена теперь живет с нами.

А вот не она ли воздействует?

Может, и в смерти матери она виновата? Да хрен с ней, с матерью. От нее все равно толку не было.

День за днем присматриваюсь к отцу, стараюсь заглянуть ему в рот, когда он ест. Володя говорит, специально обученные стоматологи могли вставить ему в зубы различные металлические пластины и проволоки для улучшения сигнала воздействия.

Любимый Володя, мой сильный черный конь, мой милый…

Тетя Лена день и ночь твердит, как сильно любит меня отец. Если б она знала, что это не любовь – это ковыряние в моей голове и внутренностях. Он прицелился в меня в детстве и выстрелил в юности. Потом ощипал потроха и стал разделывать, копошиться внутри. Он доберется до сердца, уже скоро. А потом до души. Разрежет ее пополам и выпьет кровь – кислую, вязкую, липкую.

Мы гуляем с Володей в парке Сокольники. Он просит меня ни в коем случае не рассказывать о нас отцу. Говорит, что через это знание черные психологи могут воспользоваться нами обоими.

Поясняет: если отец узнает о наших отношениях, это его сильно разозлит. Злость он направит на кого? На нас с тобой. Через этот поток, исходящий из него на нас, черные маги смогут отправить любую энергию, любые приказы. Для них это дорога без знаков ограничения скорости. И будем мы с тобой слышать страшные голоса, видеть несуществующие предметы. А главное – возненавидим друг друга.

Мне становится страшно, я прошу его прекратить. И он умолкает. Долго смотрит мне в глаза, прижимает к себе, целует, его руки расстегивают мне молнию джинсов.

Я шепчу: Володя, не здесь же?

Здесь же, здесь, улыбается он, тянет меня за деревья.

Тетя Лена и отец сидят молча за столом, смотрят на меня. Нагулялась, говорит отец? Давай рассказывай все до последнего. Я вижу, с тобой что-то не так. Рассеянная какая-то последнее время, глаза пустые, ведешь себя вызывающе. Ты думаешь, если отец все время занят, он ничего не видит, не понимает?

Говорю: пап, а что у тебя с зубами? Блестят они как-то странно…

Тетя Лена смотрит на меня так, словно видит торчащий у меня из ноздри крысиный хвост.

Отец вытирает губы, мешки у него под глазами вытягиваются книзу. Я знаю, что будет дальше. Мешки постепенно наполнятся злостью из неведомого источника. Станут похожи на уменьшенную во много раз грудь моей бабушки Тани, что живет в Твери. Потом он встанет, подойдет ко мне. И тут уже есть варианты: схватит за волосы и ударит головой о стену, выкрутит руку так, что ладонь моя чуть ли не до лба достанет, ударит меня по уху, а потом приподнимет за него.

Мешки под глазами отца постепенно наполняются злостью из неведомого источника. Становятся похожими на уменьшенную во много раз грудь моей бабушки Тани, что живет в Твери.

Он встает, грубо отодвинув стул с тетей Леной, подходит ко мне…

…Присаживается на корточки, берет обе мои руки, зажимает в своих ладонях и держит.

Говорит странным, не своим, голосом: Кирюш, мы просто за тебя волнуемся. Столько сейчас всякого на улицах… Да и в домах… И в головах… Ладони его становятся теплее, моим в них так жарко, что кажется, они полыхают.

Да, Кира. Мы просто за тебя волнуемся, вторит ему тетя Лена, по-дурацки наклонив голову.

Ни с того ни с сего меня пригласила в гости одноклассница Светка Маринина. Интересно как-то. Мы никогда не дружили, не общались особенно. Я соглашаюсь, вдруг удастся заинтересовать ее небесным каратэ.

У них трехкомнатная квартира, странная, словно живая. По стенам развешаны непонятные картины и плакаты длинноволосых музыкантов, кругом полки с книгами, вазы с красивыми растениями в них. Квартира пропахла сигаретным дымом.

Светка видит мое недоумение, говорит, ты не удивляйся, это все отец, он у меня немного шибанутый. Пойдем в мою комнату, я тебе свой фотоальбом покажу.

В комнате Светки целая коллекция виниловых пластинок. У нас дома когда-то была пара, но отец давно их выкинул. Светка сразу говорит – Ток, не обращай внимания, это старье отца. Просто в других комнатах они уже не поместились.

Садимся на кровать, из-под нее Светка достает пыльный ящик, открывает. В нем несколько фотоальбомов – один маленький, два других – побольше.

Мы рассматриваем фотографии. Среди них есть несколько фото нашего класса – первый и второй годы обучения. У меня таких снимков нет. Я на них такая идиотка… Хорошо, что у меня их нет.

Вдруг хриплый голос кричит из другой комнаты: пришла, а какого молчишь?

Светка вздыхает, хитро мне улыбается. Это папа, говорит.

В ее словах нет ненависти и презрения. Мне становится так горько, что хочется убежать. Они другие – и она, и ее отец. Это сразу понятно – по ее взгляду, по улыбке, по тому, как он кричит из комнаты. Здесь все по-другому, не как у меня.

Я слышала, что Светкин отец какой-то странный, но вижу его впервые.

К нам в комнату входит высокий худой человек с прямыми длинными волосами почти до пояса, усами и бородкой. Он курит длинную черную сигарету, нисколько нас не стесняясь. Встает посреди комнаты и с любопытством меня рассматривает. Его взгляд напоминает мне взгляд моего Володи, но я сразу отбрасываю эту мысль.

Мне становится стыдно. От отца Светки исходит всемогущество, хотя джинсы его затерты и давно пожелтели на коленях. Он глубоко затягивается, выпускает дым в потолок, задрав голову. Присаживается рядом с нами, подает мне руку, говорит: Фауст, будем знакомы.

Светка сразу его перебивает: пап, ну какой Фауст, ты чего Киру в заблуждение вводишь? Назови свое настоящее имя.

Он чуть повышает голос, говорит Светке: а ты – Фаустова дочь. Назови себя любым именем, имеешь право. А меня не трогай, понятно? Светка захлопывает фотоальбом: понятно, говорит.

Ее отец говорит мне устало: рассказывай, с чем пришла?

Светка его перебивает: пап, она ко мне пришла.

Прокляну во веки, гадкая, отвечает ей отец и начинает кашлять.

Как зовут, спрашивает он меня.

Кира, отвечаю.

Он долго смотрит мне в глаза, наклоняет голову то влево, то вправо.

А потом тихонько говорит: ты знаешь, грустная, за семью морями лежат семь океанов, а внутри этих океанов, прямо на дне, памятники Ленину стоят, семь штук. А знаешь почему? Потому что вся жизнь из воды вышла. Это особый знак. Вот рыбы в океане плавают, так? Видят, что Ленин стоит и рукой им путь наверх указывает, так? В конце концов они задумаются, да и выйдут на сушу все, без остатка. И станут людьми. И заживут себе в свободе от океана на радость друг другу.

Ну а что же мы, люди? Мы, конечно, их примем в свой веселый социализм, в наше государство без правительства и догматической религии. Да и чего ж не принять? Ведь они не будут ничем от нас отличаться. Были рыбы, стали люди, так-то, грустная.

А теперь вопрос. Про семь океанов я рассказал. А что же будет в семи морях? Помнишь, я начал свой рассказ с семи морей?

Мое горло пересохло, я сижу словно никогда не умела говорить. Просто смотрю на него. Чувствую только, как Светка обнимает меня за плечи и шепчет в ухо: ну, что же будет в семи морях, Ток?

Молчу. Светка отвечает: а ничего не будет, потому что безумный папа это все выдумал!

Ее отец вскочил с кровати, запрыгал и захлопал в ладоши. Он смеется, пепел с сигареты сыпется на пол.

Ты победила, дочь Фауста, ты выиграла соревнование, кричит он торжественно. Они оба хохочут. С натяжкой смеюсь и я.

Он снова присаживается рядом со мной. Берет меня за руку. Разноцветные ниточки на его запястье приковывают взгляд.

Он говорит монотонным, чуть треснутым голосом: нет, грустная. Не похожа ты уже на девушку. Они что-то сделали с тобой. Вылепили из тебя чучело по своему усмотрению. Они утоляют тобой свою жажду. Да-да. Ты верно чувствуешь – они копошатся в тебе. Ты подпитываешь чью-то прогнившую жизнь, словно тупая батарейка. И нам со Светкой печально от этого. Молодец, что пришла. Я увидел тебя, когда был в трансе и светлом покое, детка. А потом спросил у дочери Фауста – чего за чувак у вас там, в классе, словно съеденный червями, Кирюша, кажется? Мне духи так показывают. Светка говорит, чувака никакого нет, есть Кира Ромина, девушка. И тут я во все воткнул, все прозрел. Короче, будет тяжко – приходи. И любовь свою храни в сердце. Не того пытайся удержать рядом, к кому ее чувствуешь, а ее саму, словно она лоскут твоей кожи или кончик языка.

…Иду домой, ощущаю себя внутри вареного яйца. Желток, белок и я. Единое целое. Если ты обычное яйцо, только что рожденное курицей, есть шанс умереть внутри и остаться противным цыпленком навеки.

Но этот шанс мал. Скорее всего, ты рано или поздно вылупишься и увидишь солнце, небо, траву.

А как вылупиться из вареного яйца? Нет для этого способа.

Как мне вылупиться из отца и его ядовитой жизни? Как разбить скорлупу и увидеть мир, где нет тети Лены? Может, попросить таинственного повара просто доварить яйцо? И все тогда будет в порядке? Все вопросы уйдут сами собой?

Я иду, а перед глазами океан, на дне которого серебрится памятник Ленину. Он указывает рукой вверх, к небу. Вокруг него сгрудились рыбы. Они думают. Они планируют выход на берег. Они ждут знака.

Отец задумчивый. Сидит за столом, перед ним только бутылка пива, больше ничего. Тетя Лена сидит рядом, тоже о чем-то думает. Что-то не так, понимаю это сразу.

Как сходила в гости, хочешь ли кушать, спрашивает тетя Лена.

Хорошо сходила, кушать не хочу, отвечаю.

Тетя Лена и отец кажутся мне двумя самыми тупыми рыбами на все семь океанов и морей. Они никогда не выйдут на берег, не станут людьми, даже если Ленин будет указывать им наверх обеими руками.

Если не хочешь есть, иди тогда к себе, делом займись. Я тебе там шведскую стенку прибил. Хватит шланговать. Иди руки развивай, сказал отец, нахмурившись.

…Иду в свою комнату, закрываю дверь. Рассматриваю шведскую стенку, которая теперь мешает подойти к кровати. Сажусь на пол и просто смотрю перед собой. Но почему-то слышу то, что говорит отец тете Лене прямо у себя в голове, хотя они далеко, в кухне…

Наверное, черные психологи подключили меня к мозгу отца и теперь я всегда буду слышать его…

Заткнись! Заткнись! Заткнись! Мразь, гадина, урод!

Но он говорит у меня внутри. И в обратную сторону команды не работают.

И я слышу: Лен, тут штука приключилась. Не сказал бы, что это неожиданность, но все равно неприятная тема. Ты же Вову по кличке Йокогери помнишь? Каратист, который у Кирюхи секцию вел? Завалили его. Жестко причем. Вчера нашли где-то под Королевым. Тело в одной стороне, голова в другой. Кто-то по-жесткому маньячил над ним. Так-то малый хороший был. По-легкому пощипывал бизнесменов на севере. Речной вокзал, те места. Но в последнее время с религией какой-то вроде связался, заморочил себе башку. И то ли они его грохнули, то ли еще кто… Тут теперь концов не найдешь, да и искать не будут. Жалко, Кира только втянулась в каратэ… Теперь придется другую секцию найти. Религия, мать твою. Вот тормоз он. Здесь и сейчас надо жить, а не где-то там. Ладно, земля пухом..

Вы когда-нибудь видели, как времена года накладываются друг на друга? Идет пушистый снег, кругом сугробы. В тот же миг из-под снега растет молодая трава, распускаются цветы. И рядом с ними шуршат по снегу опавшие листья, гонимые ветром. А потом это все засыпает вновь выпавший снег. Бутерброд из времен года…

Интереснее наблюдать за небом. В нем ничего не видно, просто мгла. В тот же момент оно синее и ясное. И вместе с этим с него льет косой холодный дождь. А потом все это перемешивается со снежной пургой. И когда кто-то там, наверху, понимает, что наделал дел и наломал дров, он просто делает взмах рукой – и наступает тьма.

…Люди сидят в своих домах, прохожие спешат по делам, гудят машины, но все это в сырой тягучей черноте. И когда все это понимают, открывают рты и начинают орать. Но смола заполняет рты до краев, и криков не слышно. Только мычание и ужас.

Люди топят друг друга, лишь бы выжить самим, но ползти некуда. Машины вязнут в черноте, падают в нее прохожие, ковыряются, копошатся, дохнут.

Чернота выливается из окон домов, стекает с мостов в реки. Черный мед постепенно расползается по всей планете, медленно заливая страны и континенты. И когда земля превращается в липкий темный шар, отравленный мед застывает, становится камнем. И в этот мертвый комок врезается вдруг раскаленный метеорит. Все содрогается, повсюду вспышки, летят куски, пыль, огонь.

Но постепенно пыль оседает, гаснет пламя, в космосе становится тихо. Из глубины вселенной прямо по звездам скачет к вам навстречу красивый черный конь. Он сам как целый космос, он одного с ним цвета. По мере приближения становится понятно, насколько он огромен. Конь останавливается, бьет копытом, трясет гривой – и улыбается. А потом он распадается в прах, и на вас смотрит грязно-серыми бельмами отрезанная голова Володи, моего Володи…

Мерцают звезды, кружат планеты, пожирают все живое черные дыры, а голова его – огромная, пустая внутри – висит в безвоздушном пространстве…

Володя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Мельтешение, падение, боль в голове. Меня куда-то то ли несут, то ли выбрасывают в окно, то ли сливают в унитаз. Все трясется, кто-то ерзает, что-то трется об меня. В глазах лишь грязная тьма.

Лежу в своей кровати под одеялом. Рядом тетя Лена, отец тут же, на стуле. Тело мое вибрирует мелкой дрожью. Открываю глаза.

Наконец-то… пришла в себя, говорит тетя Лена. Отец раздувает небритые щеки, смотрит на меня с презрением.

Говорит, ты чего это у нас в обмороки падать начала, сопля перебитая? Тетя Лена смотрит на него укоризненно. Я не могу сдержать крик, но сдерживаю. Не могу лежать, но лежу. Не могу жить, но живу.

Проговариваю вслух: Володи больше нет…

Молчание. Отец трет ладони, говорит: так вот оно что. Теперь мне все понятно. И твои пустые глаза, и апатия, и большая любовь к каратэ… Теперь-то я понял, откуда палка торчит. Просит: Лена, ну-ка выйди.

Тетя Лена робко выходит, закрывает дверь. Отец набрасывается на меня, одной рукой закрывает рот, придавливает голову к подушке, второй сдергивает одеяло, пытается сорвать с меня джинсы.

И его злобный шепот: сейчас я проверю, я все проверю. Я ее туда, я ее сюда, я ее везде, и на стройку, и на охоту. А она. Рыжий мамашин выродок. Сука. Шлюха. Дерьмо.

Я отбиваюсь ногами, но он гораздо сильнее. Джинсы уже наполовину стянуты. Я кричу – да, да, да! Все было! Было! Было! Не надо ничего проверять! Отвали от меня, поганая твоя рожа! Было! Было! Было!

Сильно ударяю его ногой в грудь. Он отшатнулся, откашливаясь, слез с кровати, сел на пол.

Пытается восстановить дыхание шумными вдохами-рывками. Поднимает голову, смотрит на меня с ненавистью.

И говорит: вот и правильно, что его замочили. Мне не придется это делать, руки марать. Встает на ноги, дышит тяжело. Выдыхает одновременно носом и ртом, вместе с капельками слюны – ш-ш-шлюха.

Сама не замечаю, как наступает ночь. Холодную луну, что светит в окно, еле скрывают облака, похожие на дохлых медуз.

Я пуста, словно темное небо. Хочется просто встать и идти. Но некуда идти и неоткуда уходить. Луна постепенно тонет в моих слезах. В голове затрещало, нажалась комбинация невидимых кнопок. И больше нет сомнений…

Встаю с постели, тихонько иду в кухню. Стараясь не греметь, нахожу в ящике большой нож. Крадусь к двери комнаты отца. Медленно открываю ее. Одна нога его свесилась с кровати и подрагивает. Тетя Лена спит, отвернувшись к стене, из-под одеяла торчит только ее задница в белых трусах.

Стою, смотрю на них. Скоро все кончится. И вы будете счастливы, и я. Медленно подхожу к кровати. Первым будет отец. Бить буду в горло. В гнилую глотку, из которой исходит дряблый храп.

Замахиваюсь. Ударяю. Нож вонзается ему в плечо. Он быстро садится в постели, глупо смотрит на меня круглыми глазами – одно лицо с Жориком. Потом переводит взгляд на нож в плече. Начинает орать.

Вскакивает тетя Лена, ничего не понимает. Она включает свет – визг, крики. Мне все равно.

Ты что сделала, сволочь, орет отец. Ты чего, паскудина, натворила? Кровь стреляет из раны рывками, словно ее не пускают наружу. Он вытаскивает нож, бросает его на пол, прислоняет к порезу край одеяла.

Кира, ты идиотка, кричит тетя Лена.

Тебе конец, сучка, вопит отец, глядя при этом почему-то в потолок.

Да, мне конец. Конец…

Вскоре мы переехали в большой новый дом в Одинцовском округе. У отца появилась его «Геля» – так он называет свой «Мерседес». Тетя Лена переехала с нами, но ни она, ни я уже не убираем в доме и не готовим бесконечные мясные блюда – для этого есть прислуга.

Про тот случай с ножом мы не вспоминаем. И мне ничего за это не было. Все списали на стресс, вызванный смертью Володи. И вроде бы все хорошо, все идет обычно, как всегда. Но давление отца на меня лишь увеличивается и растет. Он положил меня под тяжелую плиту. В тот самый день, когда я родилась… И я до сих пор лежу под ней…

– Кира, просто прекрасно, что вы все это описали на бумаге, – сказала аналитик. – Понимаете, этот сюжет… вы на нем окончательно зациклились, подчинили травматическим воспоминаниям всю жизнь. Он постоянно прокручивается у вас в голове, хотя прошло уже столько лет. И я не зря дала вам задание сесть и все написать, вжиться в себя юную не поверхностно, а до конца, сделать пристальный перепросмотр. Возможно, это наконец освободит вас от страшных навязчивых видений из прошлого.

Рыжеволосая молодая женщина Кира Ромина сидела в глубоком кресле, откинув голову назад. В глазах ее стояли слезы. А ведь и правда стало легче после того, как она все это написала – вылила, выплеснула, исторгла.

Сколько раз уже она рассказывала всю историю целиком или останавливалась на отдельных эпизодах своего прошлого? Но прошлое для нее реальнее, чем настоящее и будущее. Она отчетливо видит каждый кадр. Она помнит всю свою боль, словно ее ранили сейчас, секунду назад.

Но теперь что-то меняется. Она чувствует это. Словно маленький колокольчик в груди начал звенеть.

– Поплачьте, – сказала аналитик, – это сейчас и нужно.

…И Кира разрыдалась в полную силу, раскачиваясь в кресле туда и сюда. Она чувствовала, как по капле, по сантиметру, выходит из нее чернота прошлого. Она все отдала белым листам бумаги.

Возможно, бумага не стерпит, а сгниет сию же минуту от того, что и в каком состоянии написала на ней Кира. Но исписанные прыгающим почерком листы неподвижно лежали на журнальном столике в мягко освещенном кабинете.

– Вот так. Вам уже лучше, – тихо сказала аналитик, легонько поглаживая Киру по руке. – Возьмите платок.

Кира достала из сумочки небольшое зеркальце, стала вытирать слезы.

– Да, гораздо лучше, Галина, спасибо вам…

Галина глотнула воды, спросила:

– Кира, когда вы в последний раз видели отца?

Она задумалась, вспоминая. Всхлипы не давали сосредоточиться.

– После переезда я прожила с отцом еще около трех лет. И хотя это тоже был ад, воспоминания о том времени меня меньше травмируют – я как-то научилась с этим жить, не замечая отцовской патологии в отношении меня. А когда исполнилось восемнадцать, просто сбежала из дома. Какое-то время жила у той одноклассницы, отец которой заставил весь дом пластинками, у Светы, я там писала…

– Да, да, помню… Ленин на дне океана, – улыбнулась Галина.

– Именно, – Кира улыбнулась. – Потом уехала в Воронеж. Там мне Жора помог. У них в семье водились деньги, он снял мне квартиру, уговорил отца взять меня на работу. Мы три года жили с Жорой как муж и жена, хотя и в разных квартирах. Потом я поняла, что не могу больше с ним. Уехала в Питер, ничего ему не сказав. Наверное, зря я так, но я никогда его не любила. Он так и остался для меня сопливеньким Жориком. Мне просто нужна была помощь. А он… такой любви я никогда и ни от кого не видела больше. В Питере скиталась по квартирам малознакомых людей, выпивать начала, таблетки употреблять. Потом вышла замуж за вечно пьяного длинноволосого рокера, но с большой квартирой. Мне казалось, что он такой же свободный и добрый, как отец Светки. Но все оказалось иначе. Он пил, водил в квартиру баб, бил меня. Ну и вот лет пять как вернулась в Москву. Квартира пока съемная, но я неплохо зарабатываю в модельном агентстве, так что на жизнь одной хватает.

– Да… – выдохнула Галина, сделала большой глоток воды, – а дети, Кира? Вы хотите детей? Думали об этом?

Кира закрыла глаза, поежилась.

– От питерского был выкидыш. Больше не пыталась. Да и не было у меня после никого, кроме случайных мужчин и мимолетных связей.

Помолчали.

Галина посмотрела на Киру серьезно, подалась вперед. Спросила:

– Как думаете, отец вас искал? Можете не отвечать, но все же…

– Я уверена, что да. Думаю, что ищет до сих пор. Я иногда вижу отца в новостях. Его строительная компания стала настоящим гигантом. Но чувствую, что он не отпустил меня. То, чего он хотел от меня, что искал во мне – осталось с ним и управляет им. Я не знаю, что это. Но чувствую – это настолько сильно, что он не может успокоиться. И я боюсь, что однажды он найдет меня.

– Ничего не бойтесь, – уверенно сказала Галина. – Вы взрослый состоявшийся человек. Даже если найдет – и что с того? Привет и пока, вот и все. Жду вас в пятницу, продолжим. А то, что вы написали, я оставлю у себя. Перечитаю еще раз к следующей встрече.

В пятницу Кира к Галине не пришла – нужно было ехать на показ новой коллекции в Калининград. Она написала эсэмэс – «Не могу говорить, работа. Вернусь в Москву – наберу вам». В ответ она получила: «Ничего. Работа есть работа. Напишите ваш домашний адрес, мне нужно внести его в журнал».

Кира написала.

В Москве было пасмурно и сыро, но все же теплее, чем в Калининграде. С вокзала Кира поехала домой на такси, ей хотелось поскорее выпить чая с травами и упасть в теплую постель. Радость не отпускала ее все эти дни. Тучи начинали расходиться, она ощущала это даже ресницами. Не зря она сделала над собой усилие и все описала. После этого стала рушиться стена, которая отделяла ее от жизни все эти годы.

Она вошла в подъезд, поднялась на седьмой этаж. Странно, но лампочка на площадке не горела. Стала искать телефон, чтобы посветить…

В этот момент ее грубо схватили сзади, закрыв рот ладонью. Кира стала кричать, но раздавалось лишь тихое мычание.

Второй человек выхватил у нее ключ из руки, телефон упал на пол, экран его бессмысленно загорелся.

Открыли дверь, втащили Киру внутрь, включили свет в коридоре.

Незнакомый голос предупредил:

– Я сейчас тебя отпущу. Если будешь орать, выстрелю в голову, ясно?

Кира почувствовала, как к затылку прикоснулось твердое.

Она закивала – да, поняла, мол.

Ее толкнули на кровать. Она увидела двух незнакомых мужчин вполне обычного вида.

– Мы в кухне побудем, – сказал один. – Насчет крика я тебя предупредил.

Они ушли в кухню.

Открылась входная дверь – и в квартиру вошел отец Киры. Он совсем не изменился, разве что похудел и подкачался. И поредели волосы.

Его синий костюм резко контрастировал с ярко-красным галстуком. Движения отца были неторопливыми и четкими. Чувствовалось, что он хозяин жизни. Это в нем было всегда, но сейчас раскрылось на полную мощь.

Отец поставил компьютерный стул в центре комнаты, сел. Смотрел на Киру молча. То щурился, то, наоборот, распахивал глаза, словно боялся заснуть.

Заговорил. Голос его стал более низким, чем раньше, а речь – более правильной. «Наверное, ходил на какие-то курсы», – подумала Кира, вместо того чтобы испугаться.

– Кирюш, как я рад. Давно не виделись, правда? Может, обнимешь отца?

Он широко расставил руки в стороны, впрочем совсем не ожидая, что она кинется в его объятия. Кира сидела на кровати не шевелясь, не глядя на него.

Немного подождав, отец сложил руки на груди, стал говорить, почесывая бородку:

– Как похорошела, боже мой. Вот это да… Что же ты, родная моя, доверяешь свою жизнь всем подряд? Психоаналитики… пиявки и лжецы, – он вытащил из нагрудного кармана несколько помятых листов. Те страницы, которые были написаны – нет, не чернилами шариковой ручки, но Кириной кровью, болью, смертью…

«Откуда у него адрес? Галина… Эсэмэс…» – поняла она.

Отец вдруг стал веселее, глаза блеснули:

– Ты знаешь, а я оценил слог – да-да. Токката. Ток. Последние лет десять я много читаю – как-то втянулся. То есть понимаю кое-что. У тебя прямо талант, реально. Знаешь… гораздо лучше Улицкой, но чуть хуже Быкова. Тебе бы потренироваться – я б в тебя денег вложил, книги бы издавать стала – слава, поклонники. Сенчина бы локомотивом взяли, пару-тройку встреч с читателями бы на пару провели. А? Только представь, в книжном магазине, в разделе «современная проза», красуется в новинках – Кира Ромина, «Как я сбежала от отца», роман-откровение. А за ним сразу продолжение – «Где я была все эти годы?», роман-интрига. И потом завершающая часть трилогии – «Чем я, тварь такая, вообще думала?», роман-раскаянье. Да?

Кира растерялась настолько, что до глупого обыденно спросила:

– Как там тетя Лена?

Отец отклонился назад, усмехнулся:

– Надо же, помнишь еще. Хорошо ей. В психбольнице шестой год уже. В Липецке. Знаешь такой город? Подальше от себя ее определил. Как ты сбежала, мучил я ее сильно. Так что из-за тебя человек пострадал, так-то.

Помолчал, дергал бровями, спросил:

– А мамашу-то свою, которая тебя от рыжего кота родила, вспоминаешь?

Кира покачала головой – нет…

– Это хорошо, – сказал отец и добавил: – А отжимаешься по утрам?

– Тоже нет, – сказала.

– Ну и ладно…

Отец еще долго спрашивал обо всем. Он не был зол, так Кире казалось. Но он был в каком-то странном состоянии – быстро меняли друг друга оцепенение, радость, грусть.

На мгновение одно перебарывало другое, и только Кира начинала привыкать к этому другому, как все снова менялось.

Отца шатало, как избушку на курьих ножках.

После того как узнал, что квартира не Киры, а съемная, и где у нее лежат все личные документы, позвал двоих мужиков с кухни:

– Парни, идите сюда. Заберите из того шкафа все ее документы, все, что там лежит. Вещи вывезете завтра, отвезете ко мне в дом, бросите в гараж. Ключи от квартиры потом – в почтовый ящик.

И обратился уже к Кире:

– Давай, вставай, поехали. У нас с тобой сегодня важное дело. И не дай бог заорешь в подъезде.

Кира понимала, что выхода у нее нет. Встала, чтобы идти с ним в неизвестность.

Отец набрал чей-то номер, трубку на том конце подняли сразу.

Он сказал лишь несколько фраз:

– Здравствуй, здравствуй. Ты там на месте? Да. Да. Да, она со мной. Жди и все готовь пока. Мы будем часа через полтора.

Часть вторая. Фуга

Море слепило. И нельзя было определить, под каким углом смотреть на него, чтобы оно оставалось голубым долго. Посмотришь мельком – голубое. Станешь приглядываться – оно уже зеленоватое.

Море играет с людьми. Ты вовлекаешься в игру и становишься с ним одним целым.

Голубой и зеленый, густо перемешанные с искорками бликов, легкие полуденные волны, что тихонько покачивают небо, будто дитя, все это и есть ты, внимательный зритель.

Море ведет свой вечный спор с прибрежными валунами и упрямой галькой. Кто сильнее? Но они сильны одинаково.

Вот море забирает огромную часть берега. И кажется, что у камней и гальки нет шансов отвоевать свои владения. Вдруг смотришь – воды уже нет, есть только берег, и камни шипят в знак победы над морем. Камешки словно аплодируют друг другу. Какие мы молодцы, прогнали воду.

Но армия волн не дремлет. Вновь набирает силу, собирает в свой отряд более рослых воинов – и обрушивается на берег новым ударом, посылая высоко в воздух своих солдат – крупные соленые капли.

За этой войной без жертв и потерь наблюдает озверевшее от собственного жара солнце. И солнце, и небо так сосредоточены на своем наблюдении, что давно уже не замечают, как сами стали участниками битвы. Они воюют за море, ведь суша не может отразить их, показать им собственное великолепие. А потому и выбор очевиден.

Не участвуют в этой красивой войне только горы, поросшие хвоей, словно редкой темно-зеленой гривой. Они, гордецы, думают свою угрюмую думу, столетиями нависая над водой, будто надзиратели, которые ни за кем не следят, никого не контролируют. А зачем? Ведь никто никуда не сбегает, все всегда здесь, на месте.

На огромном камне, о который насмерть бьются волны, чтоб через минуту воскреснуть, стояли два немолодых турка. Прислонив ладони ко лбу наподобие козырька, они высматривали корабль с песком, который вот-вот должен был прибыть с Родоса, с пляжа Каллифея.

Там песка полно, никого им не удивить. А вот здесь он нужен – хозяева Gizem Palace распорядились создать песчаный пляж. Клиенты этого отеля, скрытого от посторонних глаз в горах Юго-Западной Турции, не должны калечить ноги о гальку, им нужен отборный песок.

– Песок плывет! – выкрикнул один турок, увидев корабль вдалеке, и сверился с часами. – К завтрашнему вечеру управимся. Хотели песок? Будет песок.

Gizem Palace. Песнь песней. Отель, который реален лишь для тех, кто считает десять тысяч долларов мелочью, которая завалялась в кармане и позвякивает раздражая. Для всех остальных – это только миф вроде Ноева ковчега или Шамбалы. За два года существования этот гранд парадайз, окруженный со всех сторон горами, принес своим владельцам столько денег, что хватило бы на пропитание всем малоимущим Турции на пять лет вперед.

Gizem Palace – легенда, цветущая под солнцем на стыке Эгейского и Средиземного морей. Отель обетованный для народа избранного – сильных и крупных игроков этого мира.

Три часа дня. Жара мучает туристов, курсирующих туда-сюда на «пиратских» суднах. Но только не постояльцев Gizem Palace. Их комфорт поддерживают сотни невидимых глазу кондиционеров, встроенных в полы, стены, крышу и даже в крышки столов.

Гюль протирала столы, чтобы на них не было ни соринки, ни песчинки. Двадцатилетняя турчанка с фигурой как из восточных сказок и скуластым лицом, обрамленным каре цвета горячей смолы, устроилась сюда по большому блату. Она сама до конца не знала всей истории. Родственники сказали ей – будешь работать. И она работает.

О Гюль по отелю ходили разные слухи… Но доказательств не было ни единому.

Уже вторая неделя работы принесла ей повод для гордости перед подругами и родней. В Gizem приехал Таркан – дать концерт и отдохнуть недельку. И хотя она любила тяжелую и экстремальную музыку, посмотреть на мировую звезду и гордость Турции было интересно.

Таркан ходил по отелю как обычный человек. Гюль подносила ему напитки и кальян, по его просьбе включала подогреватель воды в бассейне. И, конечно, сфотографировалась с ним на фоне логотипа отеля.

В смене вместе с Гюль работали еще двое людей родом из ее родного города Сарыкамыша – Айташ и Эдиз – веселые мускулистые добряки оба тридцати лет от роду.

– Интересно, – недоумевал Айташ, натирая серебристый поднос, – зачем они решили сделать песчаный пляж. Ведь нашим гостям не рекомендуется выходить на всеобщее обозрение. По морю целый день курсируют туристические корабли и катера. Иногда решения нашего руководства ставят меня в тупик.

Гюль съязвила:

– А с чего ты решил, что гости будут туда ходить? Может, это для сотрудников. Отработал смену – и бегом на песчаный пляж.

– Конечно, да. Вот только тебя там и ждали, – отозвался Эдиз, который с самого утра был не в духе. – Надо хозяевам, значит, надо. Вас не спросили.

Айташ нашел ответ на свой же вопрос, напомнив, что при отеле работает целое охранное агентство и вообще, глупо бояться нищих туристов, которые берут экскурсии за двадцать пять долларов. Да и вообще – с моря там мало что увидишь.

– Я на таких еще в Сиде насмотрелся, – добавил он, – русские, украинцы, белорусы – словно из одной ямы вылезли. Лишь бы напиться. Мы пиво один к трем разбавляли – и то они умудрялись пьянеть до обморока. Количеством брали.

Гюль и Эдиз понимающе закивали.

Потом все трое вспомнили, что сегодня новый заезд. Кого к ним принесет на этот раз? Политиков, звезд шоу-бизнеса, бизнесменов? Никто не знал. Доступа к спискам у персонала не было. Этим занималась отдельная служба, состоящая из русских, турок и англичан. Кто-то из агентов просто приходил, собирал всех сотрудников у ресепшн и давал инструкции: готовьтесь, в этом заезде есть несколько особо сложных клиентов.

В чем обычно заключалась сложность? Нужно всегда быть готовыми к: передозировкам наркотиками, к стрельбе, к избиению персонала, к порче имущества отеля, к тому, что кто-то из гостей, будучи в измененном состоянии сознания, потеряется в горах, гуляя по старым охотничьим тропам – и это далеко не весь перечень…

В прошлом году в отеле гостил старый банкир из Испании. И вздумалось ему полазить по горам. Но для его возраста это было довольно сложно – тропы в горах почти непроходимы: громады камней, резкие повороты, внезапные спуски и тяжелые подъемы – такое не всегда под силу молодым, не говоря о семидесятипятилетнем.

Он сорвался и упал с уступа. Чудом остался жив, но с тех пор не может ходить. Отелю удалось избежать проблем только потому, что банкир обвинил во всем собственного охранника.

В любом случае, с тех пор всех вновь прибывших подробно консультировали по поводу прогулок в горах.

Новый заезд в отношении Gizem – это громко сказано. Это же не обычный отель для всех подряд. Может приехать один человек, двое или трое. Причем в любое время суток. Персоналу лишь сообщается примерное время. И нужно просто ждать, быть готовым в любой момент встречать на вертолетной площадке очередного богача.

Двое новых гостей прибыли в седьмом часу вечера, когда солнце уже начинало делать окружающий мир печально золотистым. Это были русские. Из аэропорта Даламан в отель их доставил вертолет.

Одному из них было около тридцати. Его звали Андрей Мишин. Средний, ближе к низкому рост, нисколько не портил его яркой красоты. Гюль лишь отметила про себя пустоту в его глазах и вялость походки. Она списала это на усталость от важных дел. Отдохнет, повеселеет.

Второй человек, Алексей, был значительно старше Андрея. Гюль сразу окрестила его русским волком: тяжелый взгляд желтых глаз, осторожная походка и готовность встретить любую опасность – вот что составляло его основу.

– Что, Гюль, разместила сладкую парочку из далекой снежной страны? – иронизировал Эдиз.

Но у Гюль глаз был наметанным. Она сразу поняла, что это не гомосексуальная пара, а скорее сопровождающий и его подопечный. И хотя они разместились в одном номере, между ними чувствовалась определенная дистанция. Этот русский волк Алексей оберегал и охранял Андрея, не давая ему и рта раскрыть.

После того, как все формальности с заселением были соблюдены, а вещи разобраны, Алексей предложил:

– Пойдем, возьмем чего-нибудь попить да в бассейне посидим. Жуть как в воду хочется. До моря еще дозреть надо, а вот бассейн сейчас – самое то.

Андрей кивнул и улыбнулся.

У бассейна сидели два араба, дымившие кальяном. Больше никого в зоне отдыха не было.

– Давай аккуратнее, – сказал Алексей, придерживая Андрея за руку, пока тот спускался в воду, – вон, видишь, уступ специальный, садись туда.

Устроились поудобнее. Вода доставала им до груди. Сделали по глотку лимонада – вкус мяты разлился во рту.

– Какая же красота, – сказал Алексей, подняв глаза к небу. Он сощурился так, что лицо его исполосовали застарелые морщины: глаза, щеки, лоб – все было изрезано.

Андрей мельком посмотрел на него и сразу опустил взгляд в голубую воду.

Алексей одним глотком допил лимонад, поставил пустой стакан на плавучий столик, спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Андрей задумался.

Мысли вязли, словно в киселе. Он не знал, как ответить на этот вопрос. Он чувствовал себя частью окружающего мира, но самой ничтожной частью. Его не покидало ощущение, что голова расширилась до бесконечности, стала пузатым шаром с целую вселенную. И до какого-то предела он мог окинуть мысленным взором пространство внутри себя, но рубеж наступал быстро. И дальше двигаться было некуда. Мысли упирались во что-то твердое, сгибались под давлением и возвращались назад уже в виде погнутой проволоки. Пустота и вязкая тьма – так он себя чувствовал. И не было слов, чтобы выразить это. Да и не такого ответа от него ждали, если вообще ждали.

– Нормально. Хорошо здесь.

Алексей подозвал официанта, попросил еще два лимонада.

Сказал Андрею:

– Теперь слушай меня, Андрюша, предельно внимательно.

…И долго говорил ему о том, что трагедия, которая с ним приключилась, может иметь самые разные последствия. Психика, скорее всего, будет подкидывать слишком реалистичные сны, ложные воспоминания, дурные и страшные мысли – главное, всему этому не верить.

Он говорил, что, когда придет время, Андрей обо всем узнает. Но сейчас то, что с ним случилось, лучше не вспоминать. Так обещают врачи и здравый смысл. Нужно переждать, а здесь для этого самое место. Никто не потревожит.

– Ты ведь в курсе, – разозлился Андрей, – я не понимаю, кто я такой! И кто такой ты, откуда ты взялся? Почему мы здесь? Я просто ничего не понимаю ни в себе, ни вокруг себя.

Алексей поднес палец к губам: тихо, мол.

– Андрюш, – сказал он притворно ласково, – ты все поймешь, просто не сейчас. Это нужно для твоего же блага и скорейшего выздоровления. Ведь это не я придумал, ты видел медицинские бумаги. В заключении четко написано – не тревожить память пациента до момента, пока она сама не начнет к нему возвращаться. Твоя память сама знает, когда и в каких дозах приходить. Если сейчас огорошить тебя информацией о травматических событиях, психика может не выдержать, понимаешь? Зачем нам это? Ты просто спокойно отдыхай, наслаждайся солнцем, теплом и ни о чем не думай.

Какие бумаги?.. Он ничего не видел. И он не мог не думать…

Андрей медленно плавал в бассейне и размышлял. Насколько это было возможно. Он плыл отталкивая воду от себя. И мысли его тоже расплывались в стороны, лишь только он пытался сосредоточиться хотя бы на одной из них. Он точно знал, что все не так, как должно быть. Но как должно быть точно – он не знал. И этим мучился.

Вечером в отеле зажглись огни. Гости заполонили территорию перед главным корпусом. Каждый развлекался на свой вкус: играли на бильярде, в настольный теннис, занимались на тренажерах, прыгали на батуте, сидели за столиками и расслабленно потягивали каждый свое.

Андрей и Алексей развалились на лежаках.

Гюль подошла к ним, чтобы узнать, как они разместились, все ли у них хорошо.

Андрей заметил на ее руках многочисленные татуировки: пятиконечные звезды, странные символы, рогатых существ, похожих на козлов и людей одновременно. На ее изящном загорелом плече красовался перевернутый крест. Алексей тоже с интересом разглядывал эти рисунки, но ничего не спросил.

Когда Гюль удостоверилась, что у новых гостей все в порядке, посмотрела на Андрея с какой-то странной веселостью, мягко улыбнулась и ушла по своим делам. Он улыбнулся ей вслед.

– Эй, здравствуйте, вы давно здесь? – спросил толстый русский в цветастых шортах. – Может, выпьем? Прекрасный вечер, правда?

Он присел на корточки и поднял вверх бокал с вином.

– Спасибо, мы попозже, – отрезал Алексей.

Пьяный толстяк не унимался:

– Вы откуда, ребята? Давно в этом раю? Моя жена улетела в Иерусалим на два дня, и я уже заскучал.

Алексей медленно поднялся с лежака, отозвал толстяка в сторонку и тихо сказал ему:

– Вы, пожалуйста, идите дальше. Поговорите с кем-нибудь еще, хорошо? Нам сейчас не очень хочется общаться.

Толстяк от удивления закрыл рот так, что лязгнули зубы. Вид его в момент стал серьезным и угрюмым.

– Хорошо, – сказал он, – извините…

– Зачем ты так? – спросил Андрей, когда толстяк скрылся.

Алексей ответил, гладя рукой траву:

– Я терпеть не могу таких, как он. Живет за счет жены, зато все о других ему знать надо. Кто, чего, откуда, зачем. Пошел он. Забудь о нем.

– Ты что, его знаешь?

– Знаю немного. Барыжит лекарствами в Питере вместе с женой. Общались с ним в девяностые малость. Но он уже не помнит меня, алкаш.

На другом конце территории вверх загрохотал салют. Раздались крики, смех, аплодисменты.

К ним подошел мускулистый турок – сотрудник отеля.

Представился Эдизом и запросто спросил:

– Чем желаете развлечься, господа? Порошочек, травка, то и другое вместе?

Алексей глянул на него нагло, с вызовом.

– Ну-ка присядь, – сказал.

Турок улыбнулся, присел на корточки. Переводил взгляд с Алексея на Андрея и обратно.

Алексей говорил нехотя:

– Слышь, а с тобой развлечься можно? Я вот наркоту не хочу – я тебя хочу, что скажешь? Я знаю про Gizem все, тут и не такое творят…

Турок отвечал на чистейшем русском невозмутимо, улыбка играла на его лице:

– Вы знаете, у нас есть для вас несколько предложений. Парни – арабы, турки, русские – от восемнадцати до двадцати восьми лет. Все можно устроить…

– Я сказал, конкретно тебя, ты не понял? – Алексей угрожающе привстал.

Эдиз чуть растерялся:

– Конкретно меня… это, конечно, не совсем стандартная ситуация… Но, думаю, и это решаемо. Наши гости для нас важнее, чем моральные предрассудки.

– Понятно. Быстро ты сдался, – насмешливо бросил Алексей. – Иди отсюда. Если мне понадобятся наркотики – я тебя вызову. И если еще чего понадобится – тоже.

Андрею ситуация нравилась все меньше. Этот его опекун вел себя со всеми по-разному. Было непонятно, какой он настоящий, кто он.

– Я спать пойду, – сказал Андрей. – Устал…

– Давай. Пойдем, я тебя до номера провожу, – отозвался Алексей.

Гюль с нетерпением ждала ночи. Для персонала отеля это лучшее время на свете. Не нужно бегать за гостями, услужливо предлагая то или другое. Не надо проверять каждую тарелку в кухне, как она помыта. Не нужно приглядываться, натерт ли пол до ослепительного блеска.

Примерно с двух ночи и до пяти утра можно просто жить.

Эдиз сидел на маленьком диване у ресепшен и что-то с интересом рассматривал в своем телефоне. Гюль разбирала бумаги за стойкой.

– Слушай, Гюль, а эти двое новеньких все же, наверное, того, – весело сказал Эдиз, отложив телефон в сторону.

Гюль спросила, с чего он это взял.

– А с того. Этот мужик сегодня хотел со мной переспать, – Эдиз, привыкший к самым разным выходкам клиентов, широко улыбался, показывая большими пальцами обеих рук – класс, мол.

Гюль закатила глаза, изображая обморок:

– Конечно, он шутил, неужели непонятно. У русских всегда такие шутки – злые, наглые и пошлые.

Эдиз стал серьезным:

– Я понимаю, что шутил. Но что нам спецотдел перед их заездом сказал? Будьте аккуратнее, эти двое как-то связаны с владельцами Gizem. По крайней мере, с русским. Вот я и пытаюсь понять: быть осторожными – это как? Если тебя хотят поиметь в зад, просто не отказывать или что?

Гюль присела рядом с Эдизом на диванчик, задумчиво посмотрела перед собой:

– А мне почему-то жалко этого, который помоложе, Андрея. В нем много печали, это видно. Он так смотрит на все, будто тут у нас нет ни солнца, ни моря, ни гор. Словно здесь дожди, снег и слякоть, как у них в России.

Эдиз расправил плечи, перевел тему:

– Гюль, когда мы поговорим о нас? Я неделю назад сделал тебе предложение, а ты ни слова об этом.

Она улыбнулась, прилегла на плечо Эдиза, положила свою маленькую ладошку на его большую темную руку, устало прикрыла глаза. Было понятно, что сказать ей нечего или говорить не хочется вовсе.

– Эдиз, парни все время делают мне предложения. Почему я должна откликнуться именно на твое?

– Потому что моя любовь сильнее любви всех тех парней, вместе взятых, Гюль, и одного этого достаточно, – полушутливо ответил Эдиз, обнял Гюль обеими руками и поцеловал в губы.

Она легко толкнула его в грудь.

Если в отеле должно было произойти что-то важное, включалась легкая музыка, которую было слышно во всех его точках, и доброжелательный голос на нескольких языках сообщал информацию.

Так произошло и этим утром.

Голос, поприветствовав всех и пожелав хорошего дня, оповестил:

– Дорогие гости отеля Gizem. У нас для вас большущий сюрприз. Завтра вечером на главной сцене – это та, что слева от большого бассейна, – выступит Стинг! Только для вас, специально для вас, именно для вас! После окончания концерта маэстро выйдет к гостям. Рядом с малым бассейном будет организован большой стол, куда мы приглашаем всех желающих.

– Стинг – это хорошо, – буднично отреагировал Алексей, разыскивая что-то в своей сумке. – У меня была когда-то пластинка The Police, не помню, какой альбом. Но я всегда больше любил Jethro Tull.

Эти названия были для Андрея новыми. Он ничего не понял. Серо-желтая пелена скрывала от него не только прошлое, но и слова, понятия, самые обыденные вещи. Было огромное желание проспаться – встать однажды утром, а все уже хорошо, голова чистая, как глаз младенца.

Одно Андрей понимал точно: если бы рядом не было Алексея, он бы не знал, чем заняться, куда пойти, о чем говорить с людьми. Единственное, что присутствовало в его жизни всецело, без полутонов и возможных вариантов – это чувство опоры. Все остальное было зыбко: то ли да, то ли нет, вечное «не знаю» и туманное «для чего я вообще нужен?».

Но Андрей постепенно привыкал к этому состоянию. Он не знал, что бывает как-то иначе. Что-то внутри него рвалось, билось, кричало, но он старался не замечать этого. Глубоко в себе он понимал, что он не только сумма всего того, что на виду: есть что-то еще, скрытое, заваленное тряпьем в самых древних сундуках сознания. И он гнал это, предпочитая оставаться в холодном и тяжелом, но уже родном беспамятстве.

Стинг и еще двое музыкантов вышли на сцену в девять. Перед тем, как начать петь, маэстро рассказал, что в этом замечательном отеле будет выступать уже во второй раз, как ему здесь нравится и что после концерта он постарается успеть искупаться в вечернем море.

Один его музыкант играл на бубне и маракасах, второй на гитаре, сам Стинг играл на гитаре и пел.

В моменты, когда в Gizem выступали звезды, персоналу разрешалось смотреть концерт наравне с гостями. Руководство считало, что в этом есть некий момент единения.

Еда и напитки в максимальном количестве выставлялись на столики заранее.

Гюль, Айташ и Эдиз встали рядом с Андреем и Алексеем.

Гюль пританцовывала, хлопала в ладоши, подпевала знакомые песни – Englishman In New York, Fields Of Gold, Shape Of My Heart, Roxanne. Стинга уважали и любили в Турции. Гюль знала множество его песен с юности. Самой любимой ее песней была Desert Rose. Еще бы! В ней жило и трепетно билось само сердце Востока.

И тот певец из Алжира – Шеб Мами, – с которым Стинг записал эту песню дуэтом, уже не раз давал сольные концерты в Gizem.

Алексей стоял неподвижно. Ему было безразлично происходящее.

Андрей чуть пританцовывал с грустной улыбкой на лице. Он слышал эту музыку впервые, и она трогала его душу легкими, но важными касаниями, вызывала из глубин щемящие, но светлые чувства.

Гюль, танцуя, украдкой рассматривала Андрея, который стоял слева от нее. Свет фонаря удачно падал на его лицо, обводя профиль мягким контуром.

«Ему бы роста побольше, мог бы запросто работать моделью», – думала Гюль.

Густая рыжая шевелюра, большой открытый лоб, почти женские, с изгибом, брови, небольшой, чуть вздернутый, нос: было в нем что-то такое, что запомнилось Гюль с самой первой их встречи.

Обычно гости – даже самые богатые и знаменитые – были для нее лишь очередными постояльцами. Но этот русский казался особенным. И ей хотелось знать о нем – нет, не что-нибудь, – а все, абсолютно все.

Гюль встала поближе к Андрею и будто невзначай спросила по-русски:

– Как тебе музыка?

Андрей не ожидал, что с ним заговорят, вздрогнул, отшатнулся.

– Хорошая музыка, – ответил. – Я никогда раньше такой не слышал.

Алексей холодно глянул на Гюль и Андрея, встал между ними, чтобы прервать разговор. Гюль посмотрела на него с досадой, но быстро опомнилась: кто здесь она и кто он? Она просто обслуга, которой позволили прийти на концерт…

Повернулась к сцене и стала танцевать.

Гости и персонал кричали, танцевали, хлопали, посылали музыкантам воздушные поцелуи. Подпевали нестройным хором: «Roxanne-e-e-e…»

Стинг закончил петь, улыбнулся, развел руками, поклонился зрителям, с минуту слушал возгласы, принимал аплодисменты.

Миниатюрная негритянка подарила ему огромную ракушку. Он поднес ее к уху, засмеялся, положил на сцену.

И объявил:

– Клип на песню, которой я хотел бы завершить наш сегодняшний концерт, мы снимали в пустыне Мохаве на Юго-Западе США. Сейчас мы на Юго-Западе Турции. Возможно, этот клип нужно было снимать здесь, но что сделано – то сделано. Давайте я ее спою. Но только после того, как вы скажете – что же это за песня?

Гюль охватил такой восторг, что она, потеряв всякий контроль, завопила:

– Desert Rose-e-e-e-e-e-e!

Стинг улыбнулся ей, показал большой палец, и музыканты заиграли.

Андрей выглянул из-за Алексея, мельком выхватил Гюль взглядом. Он зажегся от нее, словно она огромный костер, распаляющий и без того душный турецкий вечер. Он странным образом чувствовал сейчас Гюль словно самого себя. Алексей понимал каждое ее движение, улыбку, взгляд. Он откуда-то знал, почему она сейчас именно такая. Словно он на этот короткий миг стал ею, влился в нее. Это было новым радостным ощущением, хотя бы на короткий миг победившим его пустоту.

После концерта Стинг, как и было обещано, сел поужинать с гостями за большой общий стол. Рядом с ним расселись восторженные почитатели.

Когда официант попытался налить ему вина, он отказался:

– У меня свое.

Стинг жестом подозвал помощника, который выставил на стол четыре бутылки красного вина под названием When We Dance.

– Рекомендую, – весело сказал певец, обращаясь сразу ко всем, кто сидел за столом. – Я делаю это вино на своей вилле в Тоскане. When We Dance – это название одной из моих песен. Мне почему-то захотелось назвать это вино именно так. Попробуйте и расскажите о своих ощущениях. Буду крайне признателен.

В кресло рядом со Стингом уселся брутального вида мужик. Голова его была абсолютно лысой, зато борода полностью закрывала шею. Судя по тому, что даже сидя он возвышался над всеми за столом, рост его был огромен. Его мускулы на груди и руках еле помещались в белой футболке. Казалось, что она вот-вот треснет.

Он осушил бокал одним глотком. Поднял глаза к небу, задумался.

– Отлично, – со знанием дела произнес.

– 93 балла по версии журнала Fine Wine Magazines, – похвалился Стинг. – Как вас зовут? Вы русский?

– Русский. Какой же еще? Это так заметно? Дмитрий. Дмитрий Егоров, – представился мужик.

– Отлично, Дмитрий. Ну а я… Стинг!

Оба рассмеялись. Всем стало понятно, что они уже знают друг друга и просто шутят, знакомясь заново.

Дмитрий взял бутылку со стола и налил себе полный бокал.

– Стинг, я все хотел тебя спросить, какую русскую музыку ты знаешь? – Дмитрий заинтересованно поднял глаза.

Маэстро опустил взгляд, стал серьезным. Тщательно взвешивал ответ.

Все за столом притихли в ожидании.

– Из рок-музыкантов я не знаю в России никого, простите меня за это. Зато я знаю и люблю Мусоргского, Шостаковича, Чайковского. Это же русская музыка, верно? – на последней фразе он хитро улыбнулся.

Дмитрий окинул музыканта тяжелым взглядом:

– Русская-то русская. Но я не совсем о том. Я про другое.

Стинг сложил руки в жесте, говорящем о его готовности слушать.

Дмитрий глотнул вина и стал объяснять:

– Есть у нас в России город такой – Тверь. Жил там когда-то музыкант и исполнитель Михаил Круг. Его потом застрелили по нелепой случайности. Несколько раз я отдыхал с ним в одной компании. В известном тверском ресторане «Лазурный». Давно это было. Круг был исполнителем блатных песен. Ты знаешь, что это такое? Русский шансон, слышал?

Стинг удивленно собрал складки на лбу:

– Французский шансон знаю. Русский никогда не слышал.

Дмитрий попросил налить ему водки и продолжил:

– В общем, это музыка воров. Она для преступников, для тех, кто сидел или сидит в российской тюрьме. Но Михаил Круг сам не сидел. Он был просто исполнителем этой музыки. Никто ему за это не предъявлял, боже упаси. Но у него, как оказалось, был страшный комплекс из-за того, что он не сидел. В глубине души он считал, что музыку тюремную петь не имеет права, понимаешь?

И вот, помню, сидим мы в «Лазурном». Дым коромыслом, дамы пьяные шастают, авторитеты между собой уже ничего не решают, просто пьют и обнимаются. И Михаил поет. Свое пел и даже чужое что-то исполнял – Аркадия Северного, кажется, что-то из Розенбаума. Впрочем, ты таких ребят не знаешь. А пока он выступал, ему подносили – водку, вино, пиво. Он пил все без разбору.

Еле-еле закончил концерт, подошел и сел к нам за столик. Все авторитетные ребята его, конечно, знали. И давай ему еще наливать. Я смотрю, а он постепенно агрессивным становится. Уставился на меня и говорит: «А ты вот знаешь, как в камеру надо входить? Вот кинут тебе под ноги полотенце, ты что сделаешь?» Я говорю ему: «Михаил, ну зачем вы так? Зачем вам все это нужно? Вы же кроме как с концертами в тюрьме-то больше и не были…» Он так разбушевался! Превратился в толстого злого волка. В пьяного волчару. И пошел по столам буянить. Начал бутылки сбрасывать, тарелки с закусками на пол ронять. И орал громко: «Кто, суки, знает, как в хату надо правильно входить?! А за что под нары загнать могут?! А что будет, если до авторитета петух дотронется?!»

Слава богу, встал какой-то седенький старичок и тихонько так, хрипло произнес: «Мишаня, ты чего кипишуешь, мальчик мой? Хорошо сегодня спел, молодец. А теперь давай-ка домой. Домой, мой дорогой. Сейчас мои хлопцы тебя отвезут».

И только тогда Круг начал успокаиваться, как-то весь осунулся, отупел, губы распустил. Вот до сих пор помню этого деда. И это его «мальчик мой» по отношению к толстому мужику…

Представляешь, Стинг? У человека было все. Но жизнь омрачало то, что он не сидел в тюрьме. Ты можешь себе в своей английской голове такое представить, а? Комплекс неполноценности из-за того, что ты не сидел? Каково?

Стинг слушал внимательно. Но явно не все из сказанного понимал. После заданного вопроса еще какое-то время молчал, словно медитировал.

– Я слышал о русских тюрьмах. Сталин, ГУЛАГ, репрессии, – сказал он неопределенно.

– Сталин, ГУЛАГ… при чем тут это, – с усмешкой сказал Дмитрий. – Я тебе не о том толкую. Ты зачем это вино свое делаешь? Потому что тебе песни твои не нравятся. В семидесятых нравились, а сейчас – нет. Вот ты и в йогу подался, в виноделие. Круг вон не сидел – переживал, ты дело свое похерил – тоже переживаешь. Все вы в комплексах, понимаешь? И поете нам о них со сцены.

Стинг сделал вид, что ничего не понял. Он решительно был настроен прекратить эту беседу.

И сказал:

– Михаил Круг. Интересно. Никогда не слышал. Но теперь послушаю, спасибо тебе, Дмитрий, за новые знания.

В разговор вклинилась белозубая испанка:

– Стинг, у вас прекрасное вино. Думаю, его вкус сохранится во рту до утра, столь оно ароматно. А можете, пожалуйста, спеть песню, именем которой оно называется? Это моя любимая…

Маэстро был готов на что угодно, лишь бы не слушать больше Дмитрия, не испытывать его давления.

Он взял акустическую гитару и тихонько спел When We Dance.

После этого тактично попрощался и ушел к себе, чтобы утром улететь из Турции в Тоскану.

Гости стали расходиться кто куда.

За столом остались только Дмитрий, Алексей и Андрей.

Дмитрий мечтательно курил сигару, глядя в сторону притихшего моря.

Сказал как бы сам себе:

– А вот это была хорошая песня. «Я бы переехал в другой город, сменил бы имя» – печальные слова, – он выпустил огромное облако дыма и с удовольствием посмотрел на Андрея.

– Андрей, ты иди, ложись. Устал за день, вижу, – строил из себя заботливого простака Алексей. – Пойдем, я тебя провожу.

– Пока, Андрей. Хорошо тебе выспаться! – весело крикнул им вслед Дмитрий.

Минут через семь Алексей вернулся.

– Пошли к морю пройдемся, – сказал Дмитрий.

Они обогнули бассейн, подошли к высокой стене, окружавшей Gizem. Охранник нажал кнопку, дверь распахнулась, и они пошли по тропинке, справа и слева которой горели неоновые фонари.

Алексей с недоуменной улыбкой спросил, что это был за пассаж о Михаиле Круге, комплексах. Его интересовало, давно ли Дмитрий стал всем этим увлекаться…

– Леша, надо же расти, дорогой. Деньги, если ты посвящаешь им всего себя, разъедают душу, превращают мозг в бронзу. Нужно как-то разбавлять. Психология, музыка, живопись делают человека чуть менее опасным. И прежде всего – для себя. Но не только в этом дело, дорогой. Любая мысль, идея, которую ты озвучиваешь с напором и огнем в глазах – тут же принимается всеми, ее начинают уважать, она работает на тебя, на твою жизнь. Видел, как легко смутить даже великого Стинга?

Алексей устало засмеялся.

Они вышли на песчаный берег. Черная вода качнулась навстречу.

В центре пляжа стояла беседка. Вошли. Сели друг напротив друга.

Сзади послышалось шуршание песка. Один из многочисленных помощников Дмитрия принес тарелку фруктов, бутылку вина и водки.

– Маэстро в порядке? Спит? Вы деньги ему перевели? – спросил его Дмитрий.

Тот ответил, что все в порядке, Стинг уже спит в своем номере, завтра в шесть утра его доставят в Даламан, вылет в семь тридцать. А деньги были переведены на счет его жены еще вчера.

– Хорошо, иди.

Остались вдвоем. Молча слушали движение воды. Выпили: Дмитрий водки, Алексей вина.

– Как он? – спросил Дмитрий.

– Да как-как… – Алексей укоризненно посмотрел на него, но тут же перевел взгляд на море. – Состояние фуги – коварная штука. Из него что-то пробивается, рвется, но тут же тонет. Будто он в непроницаемую стену бьется. Он подавлен, раздражителен, в апатии вечно. Ты знаешь, я за двадцать пять лет службы в конторе на таких насмотрелся вдоволь. Все предметы ему вроде знакомы, слова, вещи, явления, но он не понимает сути. Не видит себя самого.

Как тебе объяснить. Он чувствует себя словно зеркало, отражающее лопнувший мир. Будто он больше ни для чего не нужен, как только смотреть на все вокруг без личных интерпретаций… бессмысленно слышать, осязать. Словно реальность через него как бы наблюдает себя саму. Здесь и сейчас, без прошлого и будущего.

Ему все знакомо, но никакой связи с вещами и явлениями он не чувствует. Если чуть короче – он жив, но мертв. Это и есть фуга. Диссоциативная фуга, отягощенная испугом и шоком.

Дмитрий вцепился себе в бороду, будто собирался сейчас же ее оторвать от подбородка.

– Что наш добрый доктор сказал, перед тем как вы вылетели из России?

Алексей дал понять, что ничего особенного «наш добрый доктор» не сказал. Обычно состояние фуги длится от двух месяцев до плюс-минус полутора лет. Каждый случай индивидуален. В случае с Андреем все абсолютно непредсказуемо. Травмирующий фактор, хоть он и не осознан им в полной мере, был настолько разрушительным для психики, что сказать что-то с определенностью просто нельзя.

Выход из состояния фуги может привести как к полному восстановлению памяти, так и к полной ее потере уже на этом, новом этапе жизни. Плюс существует риск развития одного или даже нескольких психических заболеваний.

Дмитрий быстро водил по лысине ладонью.

– Ладно. Ты это… уезжай прямо сейчас, дальше я тут сам. Доктора… Доктора устрани. Не нужен он больше… Прекрати его мучения.

Андрею было неуютно в номере одному. От света фонарей с улицы было достаточно светло, и он с ужасом различал мельтешащие на полу и на стенах тени неопределенных форм и очертаний. Они вылетали в комнату прямо из его головы через глаза – так ему казалось.

Если приглядеться к ним – их как бы и нет, но боковое зрение выхватывало сотни подвижных сущностей разной величины – от совсем маленьких, похожих на перекати-поле, до больших, будто полупрозрачные шторы, которые колышет ветер.

Андрей быстро надел футболку, шорты и спустился в фойе, где кроме него было еще трое отдыхающих. Они рассматривали что-то в ноутбуке и тихонько смеялись.

За стойкой ресепшн сидела Гюль, она перебирала документы, зевая в кулачок.

Андрей решил сесть к ней поближе. Ему хотелось пообщаться с Гюль один на один.

Она увидела его, оживилась.

– Не спится? – спросила.

– Нет, – ответил смущенно. – А ты почему не спишь?

– А я на работе. Кое-что закончить надо. Днем не успела.

Они с каким-то жарким безумием смотрели друг на друга. К сердцу Андрея будто присоединили клеммы и заряжали его от батареи, запрятанной где-то в глубине Гюль. В той жизни, что он помнил, ему никогда и ни с кем не было так хорошо. А в той, что не помнил… а была ли она?

И хотя официально они не знакомились, имена друг друга были им известны: ее было написано на бейдже, а его – в карточке клиента.

Взгляд Андрея упал на татуировки Гюль. Он решил – это отличная тема, чтобы продолжить общение:

– Гюль, что у тебя за рисунки на руках? Они пугают…

Она рассмеялась, сказала, что ее давно об этом не спрашивали.

– Да все просто, – обыденно сказала, – я – сатанистка. Я верю в Дьявола и ему поклоняюсь.

Она стала показывать на татуировки, рассказывая про каждую: это медуза Горгона, это древние богини мести и ненависти Эринии. Это пентаграмма с головой Бафомета в центре. А вот это – нет, не истлевший глянцевый журнал – это книга Некрономикон. А это логотипы двух ее любимых групп – Tiamat и Mayhem. Вот и все.

Большая половина смысла всего сказанного от Андрея ускользнула. Он просто и прямо спросил первое, что в голову влетело:

– То есть ты любишь зло, да?

Гюль рассмеялась так громко, что трое гостей оторвались от ноутбука и сердито посмотрели на нее.

– Простите, – сказала она, чуть поклонившись, и пояснила:

– Нет, конечно. Я поклоняюсь свободе. Как такое возможно в мусульманской стране, спросишь ты? Любить свободу можно везде. Как я совмещаю мусульманство и сатанизм? Никак. Мне пофиг мусульманство. Как к этому относятся мои родители? Плохо, но мне плевать. Это я просто сразу ответила тебе на все вопросы, которые возникают у людей относительно моего сатанизма. Ты доволен?

Андрей был доволен. Тем, что встретил ее. И что она такая сильная. Тем, что она дает ему жизнь, словно поит из ледяного родника. Рядом с ней он забывает о том, что не помнит прошлого. Рядом с ней он прекращает думать о том, что это прошлое все-таки было. С ней рядом его не интересует, кто такой этот Алексей, откуда он взялся. Ему наплевать, кто такие певец Стинг и певец Круг, для чего приехал сюда громила Дмитрий. Он забыл, что номер его кишит страшными серыми тенями…

Гюль коснулась его руки:

– Ты доволен? Вопросы еще есть? Чего застыл, как пальма в полдень?

– Все понятно, – соврал Андрей.

Гюль вдруг опомнилась:

– Слушай, а откуда этот твой Алексей знает нашего Дмитрия? – она притворилась, будто не знает о связи Андрея и Алексея с русским владельцем Gizem.

Андрей не имел об этом понятия, растерялся.

Так и сказал:

– Вашего? Того, с кем они остались за столом? А кто это? Я его не знаю.

Гюль рассказала Андрею, что Дмитрий – один из владельцев Gizem Palace. Ему принадлежит большая доля. И что, по слухам, у него крупный строительный бизнес в России, а деньги он вкладывает в разные проекты и компании по всему миру. Сказала, что при этом он отличный мужик, разрешает всем называть его просто по имени, а не как принято в России – по имени и отчеству.

Заговорила шепотом:

– Слушай, а тебе можно доверять? Я расскажу кое-что… Как-то Дмитрий напился и нанюхался кокаина. Все вместе, сразу. Пришел он к нам, к персоналу, в корпус – это там, у дальней стены, – разлегся на моей постели – и его прорвало. Стал рассказывать, как сильно раньше любил охотиться. Любил кровь и мясо. А однажды выстрелил в человека. Лежал в овраге, подстерегал дичь. Но из леса вышел человек – может, грибник или кто там у вас в России еще по лесам ходит? И Дмитрий испытал жажду выстрелить в него. И сделал это. И тут же его настиг ярчайший оргазм… Вот она – свобода… Вот он – сатанизм…

Гюль с интересом наблюдала за реакцией Андрея.

Его будто стали раскачивать в гамаке. И хотя слева и справа от него был мягкий кожаный диван, он чувствовал, что вот-вот выпадет куда-то за пределы всего сущего. В голове затанцевали огоньки, по венам вместо крови понеслась сухая пыль. Внутри него заговорили десятки голосов. Они перебивали друг друга, спорили, кричали.

Гюль снова засмеялась его смущению. Сказала, что тут у них царят свободные нравы, что он еще не раз в этом убедится. Gizem – остров свободы!

Потом спросила:

– С тобой все хорошо?

Гюль испугалась, что станет свидетелем того, как что-то нехорошее случится с клиентом Gizem. А это для персонала… лучше сразу пулю в лоб.

Андрей массировал себе горло, пытался отдышаться.

– Ничего, у меня бывает, – глядя пустыми глазами сквозь Гюль, шепнул. – Кровь. Мясо. Россия. Как-то от всего этого плохо…

Гюль улыбнулась:

– Слушай, да он пошутил. Он порой такое расскажет. Это все несерьезно, забудь.

В фойе вошел Дмитрий, сразу прервал их:

– Так, чего беседуем? Андрей, ты таблетки принял? Тебе нельзя так долго засиживаться. Гюль, ты все дела уже сделала, что разговоры разговариваешь?

«Откуда он знает про таблетки? Видимо, Алексей рассказал…»

– Я сейчас все доделаю, – выпалила Гюль и опустила голову к своим документам.

Дмитрий взял Андрея под руку и, пока они шли до номера, рассказал ему, что Алексей уехал по делам, что жить теперь с Андреем будет он сам и что завтра они переедут в его апартаменты.

– Утром пойдем гулять в горы. Ты не представляешь, какая там красота. А сейчас нужно спать, – ласково сказал.

Алексей свернул на проселочную дорогу на стыке Тульской и Московской областей. Ехал быстро, хотелось сделать все скорее. Вокруг мелькали опустевшие коровники, заброшенные ангары, ржавые гаражи.

«Как жить, ну как же здесь жить?» – думал он и не находил ответа.

Дорога круто пошла под горку. Въехал в перелесок. Ветви деревьев стучали по крыше служебной Honda.

Налево, еще раз налево. Вот та самая заброшенная станция, вот тот гараж, а в нем – тот самый подвал.

Спустился. Нашел нужный ключ, открыл ржавую дверь, вошел. Нажал на выключатель. Мигающая лампочка тускло осветила небольшое помещение.

– Что ты без света сидишь? – спросил.

Доктор полулежал, прислонившись к стене. Нога его была пристегнута цепью к массивной трубе. Он щурился и скалил зубы – то ли смеялся, то ли терпел немыслимую боль. В углу стояли коробки с едой и напитками. Алексей осмотрел их. Оценил на глаз – доктор почти не ел.

Присел на корточки рядом с ним. Легонько ударил его по ноге кулаком – как бы в шутку.

– Я для вас столько сделал, а вы… свиньи! – хрипло кричал доктор. – Я же сам с вами повязан, кому я могу рассказать?! Зачем мне это?!

Алексей усмехнулся. Смотрел на доктора, словно они ностальгировали на встрече выпускников.

– Ты пойми, риск слишком велик. И доверие – не самая лучшая штука в данном случае.

Доктор шумно дышал, облизывал сухие губы.

– Сука… чекист сраный… гэбня мудацкая…

Алексей улыбнулся. Прикурил сигарету. Выпустил дым в темноту, куда не доходил свет лампочки.

– Ладно, – буднично сказал. – Долгие проводы, лишние слезы.

Вытащил Colt Python, направил дуло в лицо доктора.

Тот заерзал, будто змея под сапогом.

– Да ты… Да ты что… Да вы что… Да ты. Я никогда… слышишь. Молчать буду… Всегда! Всегда!

Прицелился в переносицу.

– Слышишь, ты?! Сука! Да он у вас не выживет без меня! Мы все сделали неправильно! Ему нужно круглосуточное наблюдение! И мой контроль! Мы сделали урода! Слышишь, ты?! Он сойдет с ума, а потом сдохнет, слышишь?! И это будет скоро! Я нужен ему! Я нужен вам!

Выстрел не оглушил Алексея, несмотря на крохотное помещение – привычное дело.

Доктор сипло каркнул и затих.

Алексей спешно закрывал подвал. Услышал какое-то движение наверху.

Обернулся. И сразу получил одну пулю в лоб, вторую – в грудь.

– Вот здесь выход на тропу, которая ведет в горы, – объяснял Дмитрий Андрею суть их прогулки. – Весь запад Турции опутан старыми охотничьими тропами. Есть участки, где тропинка вообще не видна и вокруг лишь нагромождение валунов, где-то она достаточно широка, словно прогулочная дорожка в центре большого города, но опытный глаз всегда отыщет, куда нужно идти. В окрестностях отеля в пешей доступности семикилометровый участок тропы. И хотя мы не рекомендуем гостям уходить вглубь гор более чем на километр после инцидента со стариком, который сорвался вниз, они все равно ходят – зачастую по самым опасным участкам. Нашим гостям не прикажешь, Андрей. Они сами всем приказывают.

Дмитрий открыл калитку, за которой начинался подъем, извилисто петлявший между скалами. Они не спеша пошли вверх.

Андрею нравилось здесь. Солнце ровным слоем ложилось на сосны и кедры. От этого они становились еще зеленее. Под ногами были рассыпаны шишки и хвойные иглы, будто кто-то раскладывал их здесь специально к приходу Андрея.

Они шли слушая дыхание друг друга и пение птиц.

Тенистые и прохладные участки тропы сменялись открытыми полянами, где солнце иссушило клоки травы, растущей прямо на камнях, до серо-желтого цвета.

Порой идти было слишком тяжело – булыжники торчали из земли, словно кто-то огромный раскрошил скалу в своей ладони и сбросил осколки с неба.

Овальные и острые, прямоугольные и круглые валуны напирали, накатывали со всех сторон, молча поджидая за каждым поворотом, изгибом, спуском.

– Ты там как? Может, впереди пойдешь? – спросил Дмитрий, обернувшись.

– Все хорошо, я в порядке. Только давай идти чуть помедленнее, – отозвался Андрей.

Шли еще минут сорок, пока тропа вдруг не рванула в гору и не вывела их на площадку, с которой открывался вид на бескрайнее море, из которого тут и там возвышались серо-зеленые горы.

Где-то вдалеке море соединялось с небом. Комья облаков и дымка тумана дорисовывали картину, делая ее радостной и печальной одновременно.

– Присядем, отдохнем, – сказал Дмитрий. Лоб его блестел от пота.

Он вытащил из рюкзака бутылку воды, дал попить Андрею, надолго приложился к горлышку и сам.

– Я знаю, у тебя много вопросов, – начал Дмитрий. – Задавай, я постараюсь ответить на все сразу, вот здесь и сейчас, между морем и небом.

Андрей почувствовал, как в горле шевельнулось что-то неприятное.

В голове его день за днем все больше раздувался огромный вопрос. Но Андрей не знал, как задать его весь сразу, чтобы ничего не осталось. И потому он разбил вопрос-гигант на несколько частей:

– Кто я? Что я здесь делаю? Почему у меня нет прошлого? Кто ты? Кто Алексей и куда он делся? Что за таблетки я все время принимаю? Почему мне плохо, страшно, одиноко?

Дмитрий смотрел вдаль, нахмурившись. Нащупал рукой кедровую шишку, швырнул ее вниз.

– Хорошо, слушай, – сказал. – Некоторое время назад ты попал в страшную аварию в России. Твои родители погибли в ней. Мы с Алексеем состоим в международной организации, которая занимается помощью и содействием тем, кто потерял память в автокатастрофах. Я решил, что тебе нет смысла лежать в российской больнице. Там могут сделать только хуже. Поэтому я, пользуясь своим влиянием и связями, перевез тебя сюда, в свой отель. Что может быть лучше этой красоты? – он широко обвел пространство рукой. – Алексей – мой помощник. Я сразу не мог поехать, поэтому попросил его привезти тебя сюда и поддержать первое время. Как видишь – все просто. Сейчас Алексей тут уже не нужен, он вернулся в Москву к своим делам.

Андрей посмотрел вниз. На уступе отвесной скалы стоял горный козел и смотрел на него, глупо склонив голову в сторону. И вдруг резко отпрыгнув вбок, скрылся в кустах.

– Их тут много, – перевел тему Дмитрий. – Даже охота на них организована. Если захочешь, потом постреляешь и сам. Я когда-то болел охотой. Но это прошло, перегорел.

– Но почему вы меня не спросили? Хочу ли я жить тут с тобой? – Андрей непривычно для себя повысил голос.

– Дослушай, – перебил Дмитрий. – В общем, больше у тебя в России никого нет. Да, я взял на себя ответственность помочь тебе. Никому не известно, восстановится ли твоя память. Но ты спроси любого врача: лучше, чтобы это происходило в благоприятных условиях – солнце, воздух пропитан хвоей и морем, небо, скалы. Многие хотели бы здесь оказаться, я тебя не понимаю… Лучше что ли лежать в заплеванной больнице в серой Москве? Притом – лежать неизвестно сколько. А таблетки – они просто поддерживают твою психику. И вообще, что хорошего может быть в этой прогнившей России?

– А почему на баночках от таблеток названия нет?

– Потому что в Турции они не совсем легальны. Их можно было ввезти сюда лишь в таком виде, без этикеток.

Дмитрий нежно взял Андрея за руку – сжимал и разжимал ладонь, будто вторил стучащему в висках пульсу.

– Я желаю тебе только добра, – шепнул. – Не захочешь быть тут со мной – я пойму. Но не делай выводов так спешно. Поживи, отдохни, приди в себя. Уехать ты всегда успеешь. В отеле Gizem все к твоим услугам. Успокойся, просто отдыхай. И память постепенно вернется, и силы восстановятся. Я в это верю. Верь и ты.

Дмитрий допил воду и сказал, что уже пора возвращаться – есть хочется.

Андрей шел сзади. И с каждым шагом его отношение к ситуации и к Дмитрию менялось. Автокатастрофа – подумать только. Он чудом остался жив. И совершенно чужой человек оказал ему такую услугу – даже не верится. И правда, надо успокоиться, нужно довериться Дмитрию. Он хотя и грубоватый, но добрый, сильный, умный, богатый. С ним можно чувствовать себя в безопасности. А память о прошлом… так ли она важна? Надо просто жить. И Дмитрий поможет в этом.

В воскресенье ближе к вечеру в зоне у бассейна было людно. Гости загорали, пили коктейли, курили кальян. Тут и там сновал услужливый персонал, то и дело принося и унося тарелки и бокалы.

Андрей и Дмитрий дремали на лежаках. Сегодня небо затянуло облаками, отдыхалось комфортно.

Дмитрий привстал на локтях, стал вглядываться в кучку гомонящих у барной стойки гостей, с интересом обступивших кого-то.

– Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю, – сказал он и потянул Андрея за руку.

Андрею никуда идти не хотелось, он почти заснул. Но Дмитрий был непреклонен.

Подошли к стойке. Гости посторонились, пропуская их.

На высоком стуле с коктейлем в руке сидела девушка. Но это была не совсем девушка – на лице ее красовались черная борода и усы.

– Томас, приветствую тебя! – радостно крикнул Дмитрий. – Ты когда приехал, дорогой?

Они обнялись.

– Привет, мой принц, – улыбнулась бородатая девушка, – сегодня утром.

Она говорила высоким, но все же мужским голосом.

– Андрей, познакомься. Это всемирно известная поп-певица Кончита Вурст. На самом деле этого красавца зовут Томас, но весь мир знает его как Кончиту.

Томас-Кончита ослепительно улыбнулся и пожал руку Андрея.

– У тебя концерты в Турции, или ты отдохнуть? – спросил Дмитрий.

Кончита-Томас надула губки, захлопала длинными ресничками:

– Хватит концертов, Дмитрий. Вырвался отдохнуть на недельку. А где это можно сделать наилучшим образом? Конечно, в Gizem, мой брутальный король!

Дмитрий засмеялся, провел ладонью по ноге Томаса-Кончиты.

Усатая девушка округлила глаза, щелкнула пальчиками:

– Кстати, ты как раз вовремя подошел. У меня тут сейчас будет улетный концерт без предварительных репетиций. Да-да! И речь о твоей отсталой стране. Располагайтесь со своим другом поближе.

– Эй, убери жратву с этого стола! – Кончита-Томас указала пальчиком на столик. Официант немедленно все убрал и вытер столешницу.

Томас-Кончита под одобрительные выкрики и аплодисменты гостей взобрался на стол, вытащил из джинсов два листа формата А4, весело объявил:

– Дорогие друзья, всем привет, всем секса и солнца! Особенно мне хочется поприветствовать одного из акционеров отеля, Дмитрия, вы все его прекрасно знаете.

Одобрительные крики, свист и восклицания понеслись со всех сторон.

– Объясню, почему особенно, – продолжал трансвестит. – Дело в том, что Дмитрий – русский. Но он русский, который русскость в себе преодолел, поборол, прожевал и выплюнул. Он полностью разорвал внутреннюю связь с этой дикой страной, с ее устаревшими и страшными нравами. В стране-деревне, в России, рождаются на печи, потом всю жизнь лежат на ней и на ней же умирают. И я безмерно уважаю людей, которые сделали свой выбор, уехав из вечных снегов гомофобии и ханжества в свободный современный мир. Дмитрий, я тебя люблю!

Кончита-Томас улыбалась, хлопала в ладоши, все остальные к ней присоединились. Дмитрий хлопал сам себе, принимал одобрительные постукивания по плечу и рукопожатия.

Андрей мало понимал в происходящем.

Когда гомон смолк, Томас-Кончита обратился к публике громче:

– А теперь я хочу всех вас повеселить. Дело в том, что не так давно мне пришло письмо от русского философа, некоего Александра Дугина. Мне много сыпется всякого дерьма на почту, но это письмо – изюминка и жемчужина – это нечто великолепное! Такого уродливого треша больше просто не сыскать на свете! Уверен, вы оцените. Позвольте, я прочитаю текст полностью.

Гости одобрительно кричали, те, кто отдыхали в отдалении, вставали со своих мест, подходили поближе к столу, на который взобрался артист.

Дмитрий жестом показал бармену, чтобы тот выключил музыку.

Кончита-Томас читала письмо, пару раз останавливаясь, чтобы посмеяться, покривляться. Слушатели в эти моменты улюлюкали, выкрикивая: «Треш!», «Отсталость!», «Отморозок!»

«Дорогое Кончита, здравствуй!

Ничего, что я в среднем роде обращаюсь?

Ты, наверное, удивишься, что пишет тебе простой и скромный философ из России? Согласен, это странно выглядит. Обычно русские философы пишут письма политикам и вождям, но никак не иконам постгендерной революции. Но традиции, Кончита, складываются долго. Надо же с чего-то начинать.

Я не знаю, Кончита, кто в твоем расщепленном сознании главенствует – ты или австрийский травести-артист Томас Нойвирт. У нас в России мужчина обычно главный, поэтому обращусь сначала к нему, ты не против, дорогое?

Томас, позволь для начала выразить мое глубокое сожаление по поводу тех проблем, которые доставили тебе в детстве гадкие нетолерантные дети (и чему только их учили?). Согласен, Томас, человека надо принимать любым. Нельзя пытаться переделать его под усредненные представления общества. А они этого не знали. Злые и завистливые австрийские дети, Томас.

Но ты же не будешь спорить с фактом – твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого? В твоей стране это – избитая обсосанная истина. Ты, Томас, решил бороться с ханжеством, надев парик и платье, при этом даже не побрившись. Твоя свобода на этом должна была закончиться, понимаешь? Оделся – и дома сиди. Потому что телеэкран или обложка журнала – это уже другие, Томас. Ты и они. Оно и они. Как только, Томас, ты шагнул за порог квартиры в образе оно… Все, все, прости. Заканчиваю с моралью. Знаю, ты не виноват, знаю, тебя использовали прогрессивно мыслящие сторонники открытого общества, а тебе хотелось славы… старо это все и понятно, как кафель в поликлинике.

Давай повеселее, да? Позволь выразить, Томас, искреннее восхищение твоим наработкам в области семейного счастья, а также в вопросах глубинного реформирования традиционных гендерных ролей. Ты, может, о своих инновациях и не знаешь. Да, всякий настоящий гений, Томас, обычно не догадывается о своей гениальности и умирает в бесславии, так и не узнав, что создал шедевры. Но у тебя, Томас, есть я, скромный русский философ, который при жизни твоей расскажет тебе о твоих же прорывах. А это дорогого стоит.

У тебя ведь есть любимая, не правда ли? Пишут, что есть. Правда, она – мужчина, но это нормально, никаких вопросов, Том, дружище! Вы наверняка ссоритесь? В семье ведь без ссор не обходится? Любимая орет, угрожает разводом, да? Требует денег, путевок, подарков? Но все можно изменить, вызвав к жизни Кончиту путем десятиминутного переодевания! Ты, Том, становишься Кончитой – то есть женой своей любимой, а любимая твоя становится твоим мужем! Это гениально! Как в сказке, да? И скандала как не бывало, и путевок с подарками не надо. Никто не ссорился, да? А когда, Томас, у вас появятся дети, можно будет влегкую делать из них то мальчика, то девочку – согласно вашему транссемейному волеизъявлению. Можно, к примеру, раз в сутки пол детей менять, почему нет? Тем более, возможно, скоро графу «пол» в паспортах отменят, а на фабриках будут производить андрогинную детскую одежду, по проектам самых наимоднейших дизайнеров. Кстати, лицом рекламной кампании бесполых травести-трендов детской одежды, Том, Кончита вполне может (и даже должна) стать, передай ей. Ладно, я сам скажу, я же ей пишу, в конце концов, просто начал с тебя.

Дорогое Кончита, я вернулся к тебе, ну их, этих мужиков. Итак, вдоволь помелькав в рекламе одежды для бесполых люциферических детей, ты снова вернешься к музыке. Вообще, в перерывах между дилеммами, типа в какой туалет пойти – в мужской или женский, в каком образе поехать в гости к родителям, в паузах между произнесением речей в защиту толерантности, терпимости к инакомыслию и хождением по гей-парадам, надо, Кончита, и о музыке задумываться, ибо, дорогое, ты сделало в музыке преступно мало. Понимаю! Накрасься, причеши парик, три раза за день смени гендерную принадлежность, подбери платье, чтобы, чего доброго, что-нибудь спереди не выпирало… Где ж тут времени на музыку найти!

К слову, дорогое, группа Queen, в клипе на песню которой (I want to break free), как мне тут рассказали, ты подсмотрела образ женщины с усами, прежде чем крикнуть «Я хочу освободиться!» за три года своего существования – с 1973-го по 1975 годы выпустила 3 полноценных альбома, а вышеозначенная песня вошла в альбом The Works 1984 года, и это был уже одиннадцатый (!) альбом в истории группы, Кончита. Заметь, столько сделав для мировой музыки, Фредди Меркьюри позволил себе только усы, парик и грудь, дорогое! А ты, не сделав ничего, кроме мейкапа и длинных ресниц, позволило себе еще и бороду! Может, переслушаешь пару альбомов Queen и возьмешься за дело, вместо того чтобы ломать голову над тем, сесть тебе в сортире или стоя мочиться, фрау Вурст?

Кстати, дорогое, относительно участий в рекламных кампаниях я ведь не шутил. Да и ты зря времени не теряло – стало лицом одного известного австрийского банка. Слышал, слышал, мои поздравления. Оно и верно – перед лавиной денежной массы понятие половой принадлежности обнуляется, уступая место глянцевым трансгендерным божкам с расщепленным сознанием. Те, кто тебя пригласил возглавить рекламную кампанию банка, это хорошо понимают, но вот понимаешь ли ты – это большой вопрос. Нервничать тебе нельзя, слишком трогательная, поэтому думай, что попала на билборды за красивые глазки.

Проще говоря, Кончита, чем больше мальчики и девочки будущего станут походить на тебя, с каждым последующим поколением все усредняя собственный пол, тем больше создадут ликвидности и процентов по кредитам. А вот почему оно так – над этим я предлагаю подумать тебе самой, уже большое девочка.

Теперь о вечном и великом. Кончита, ты было предсказано, известно тебе сие? В 1984 году, о котором писал Джордж Оруэлл и в котором вышла песня I want to break free, о которой я писал выше, в Париже от СПИДа скончался пророк, который сделал многое для твоего появления на голубых экранах. Звали его Мишель Фуко, дорогое. Он был ярым оппозиционером и ниспровергателем традиционной психиатрии и предвосхитил эпистему (словечко тоже он придумал), в которой ты будешь занимать первые места и снимать последние сливки с остатков разума человечества, податливого и размягченного, словно протухший кефир.

Нет, дорогое, я вовсе не считаю психиатрию наукой наук, но то, что обращаюсь в письме к тебе в среднем роде, это… да все нормально, фрау Вурст. Просто будешь посвободнее – отнеси цветочков к могиле философа-пророка. И непременно в образе ОНО, Фуко оценит, будь уверено. Да! Чуть не забыл – к земляку-то зайди тоже. К доктору Фрейду. Где находится древняя этрусская чаша с прахом, сказать, или ты знаешь? Не стоит забывать пророков, дорогое, не хорошо это. Есть! Есть они в своем отечестве. И ты живое и трепетное тому подтверждение.

Ну а у нас, Кончита, все хорошо. Боремся с коррупцией, рассуждаем о войнах и мирах, смотрим фильмы, читаем газеты, слушаем эхо различных радиостанций. Со дня на день ожидаем снега, который, как известно из мифов прошлого, скрывает ненадолго землю, погрязшую в грехах и пороках, под чистым и серебристым своим покровом.

Знаешь, Кончита, я хочу тебя попросить. Когда у вас там в Австрии темнеет и выглядывают звезды? В общем, когда стемнеет, подойди к окну, и Томас пусть вместе с тобой подойдет. Возьми его за руку – крепко-крепко. Закройте оба глаза и представьте снег. Много-много снега! Сугробы по пояс. А еще – ледяную горку и снежную бабу с морковным носом и глазами-угольками.

И дети, Томас. Представь гомонящих веселых детей с красными щеками и инеем на ресницах. Представил? Много-много детей, играющих в снежки. Мальчики и девочки, Томас. Это будущие мамы и папы, поверь мне. Это мужья и жены, это счастливые семьи. Представь это в своей далекой Австрии, пойми и прими. И рви парик свой, топчи его, окаянный. И брейся, брейся. Можно с порезами. Можно и нужно до крови, до мяса. И прослезись – поможет, гарантирую. А потом 200 граммов виски – и спать. Утром все будет хорошо, вот увидишь. Утром ты наденешь джинсы и свитер. И пойдешь петь другие песни…»

Девушка с усами закончила читать.

Гости взорвались смехом и аплодисментами.

Томас-Кончита рвал листы, отправляя на ветер по одному клочку.

– Я знал, что вам понравится, – кричал он в экстазе, – мальчики и девочки, играющие в снежки! Мальчики и девочки!

Кончита-Томас перевела дыхание, выбросила последний клок бумаги, закричала:

– Можно остановить прогресс?

– Нет! – заорала толпа.

– Есть в современном обществе мальчики и девочки или есть просто дети?

– Есть просто дети! – кричали гости фанатично.

– Каждый волен решать, кто он?

– Каждый волен решать, каждый свободен! – Улыбок на лицах в толпе уже не было. Люди больше напоминали стадо коров под глубоким гипнозом.

– А теперь в знак нашей солидарности – целуйтесь! Мужик с мужиком, женщина с женщиной! – крикнул Томас-Кончита.

Дмитрий с удовольствием притянул к себе Андрея, стал целовать его – страстно, мокро.

Все целовались со всеми, похотливо извиваясь.

– А теперь самое главное, вносите! – истерично завопила Кончита-Томас.

Под общее улюлюканье, под чавканье поцелуев, под сладкие стоны, из отеля вынесли портрет Александра Дугина и водрузили его на барную стойку.

Томас-Кончита визгливо заорал:

– Наполните бокалы ваши мочой!

Гости стали мочиться в стаканы, бокалы из-под вина, в фужеры, в пивные бокалы.

Кончита-Томас обворожительно глянула на Дмитрия, пропев красиво:

– Дмитрий, поможешь мне завершить ритуал?

Дмитрий широко улыбнулся, стал расстегивать свои джинсовые шорты.

Томас-Кончита, виляя бедрами, стянул джинсы и трусики-бикини, улегся на стол, на котором только что стоял, привычным движением развел ягодицы.

Толпа неподвижно стояла – каждый с собственной мочой в руках.

Как только Дмитрий вошел в певца и тот издал свое сладкое «ах», гости бросились к портрету Дугина и стали выливать на него мочу, каждый из своего стакана.

Стол, на котором лежал трансвестит, ходил ходуном и гнусаво скрипел.

Кончита-Томас сладострастно охала, закатив глаза.

Толпа орала, визжала, лила на портрет Дугина мочу, швыряла в него пустую тару. Два бокала разбились, кто-то поранил о стекла ногу, на полу возле бассейна появились кровавые следы. Через минуту еще четыре пары мужиков и несколько пар загорелых красоток трахались у всех на виду. Остальные плевали в портрет, били его, орали с ненавистью:

– Поганый фашист!

– Бородатая свинья!

– Будь проклят!

– Ты у меня еще сосать будешь, сука!

Томас-Кончита содрогался под Дмитрием, безумно улыбаясь, облизывая губы длинным языком, размазывая вокруг них помаду.

Хлесткие удары мускулистых ляжек Дмитрия о ягодицы Кончиты-Томаса уносили сознание Андрея все дальше и дальше – в жаркий блевотный туман.

Мутнеющий взор его выловил сосредоточенное лицо Гюль, издалека наблюдавшей за происходящим.

Глаза его закатились, он подался вперед, выпал из кресла и, потеряв сознание, упал на пол.

Андрей открыл глаза уже в номере. Увидел испуганного Дмитрия и врача. Болела голова, тело подрагивало.

– Теперь все хорошо, пусть отдыхает, – сказал врач-араб с мясистым носом в пол-лица.

Собрал свои пузырьки, ватки, шприцы и ушел.

Дмитрий сбивчиво пустился в объяснения:

– Андрюш, прости, извини меня… Понимаешь, в этом отеле свободные нравы, здесь подлинная свобода… Мы тут друг друга не стесняемся. Политики в городах и странах кричат о свободе личности, об индивидуализме и открытости. На деле же кругом иерархия, травля и фашизм. У нас тут все иначе… Посмотри – сотрудница отеля, Гюль, открыто поклоняется Дьяволу – и ничего. Она прекрасный работник – и мне все равно, во что она верит. Томас – наш постоянный клиент. И у него свои слабости. Он оставляет здесь столько денег, что мне не кажется зазорным иногда поучаствовать в его милых шабашах. Если мир хочет настоящей свободы, пусть готовится к стиранию всех границ.

Андрей смотрел в потолок. Сухость изо рта медленно ползла вниз. Он чувствовал, как высыхают желудок, печень, почки.

Он понимал – нельзя долго думать о том, что произошло у бассейна. Все равно их больше. Все они тут правы, один он не прав. Что и доказал своим нелепым обмороком.

Он положил свою ладонь на лапу Дмитрия.

– Ничего страшного, – прошептал. – Только больше так при мне не делай. Мне это непривычно и жутко. И это издевательство над портретом человека… Каким бы он ни был, но он человек…

Дмитрий накрыл его ладонь второй лапой, заверил:

– Нет, конечно, нет. Я не буду. Не буду.

Помолчал, подумал, произнес:

– И это – не человек. Это вымирающий вид. Засохший много веков назад кусок говна. Он как динозавр, только опаснее. Динозавры сдохли вместе со своим прошлым. А этот – тянет, тянет и тянет все сгнившее, отжившее старье в нашу современность, в наше будущее. Свинья он, хотя и философ. Динозавр он, хотя и свинья.

Андрей чувствовал, как уплывает в тяжелый сон.

Сквозь колыхание серой пелены разобрал:

– Поспи, поспи. Набирайся сил…

Гюль и Эдиз осматривали апартаменты, в которые через два часа должны были въехать двое бизнесменов из Венгрии.

Эдиз с удовольствием наблюдал, как Гюль рассматривает шторы, проверяет подоконник, изучает идеальное натяжение покрывала на кровати. Ее татуировки, в которых он ни черта не смыслил, словно помогали ей – отодвигали, смотрели, вытирали мебель.

Он не знал, как подступиться к ней. Она была как ветер – только что был, и вот уже нет.

Эдиз начинал с невинных подарков – цветов, перстней, шарфиков. Затем перешел на дорогие украшения, браслеты, цепочки.

Она все это принимала с легкой улыбкой, но от объятий и поцелуев всегда уворачивалась. Убегала смеясь. Смеялась убегая.

Легкая, верткая, вся какая-то крученая, точеная – никак не давалась в руки.

Так продолжалось уже полтора года. С тех самых пор, как они устроились в Gizem на работу.

С тех пор как глаза его уже не могли смотреть на других. Но тогда она хотя бы часто говорила с ним, иногда могла по-дружески присесть к нему на колени… В последнее время ушло и это. Все разговоры касались только работы.

Эдиз решил использовать шанс, пока они были вдвоем. И заговорил с ней о том, что она его игнорирует, что перестала обращать на него малейшее внимание.

– Зачем мне обращать на тебя внимание, Эдиз? Мое внимание занято работой. А вне работы – другими мужчинами, – хохотала Гюль.

Проверяла, правильно ли подключен кабель к плазменному телевизору.

Ее глаза, ее бедра, нос, губы, колени, смех… Чертова колдунья, шлюха дьявола…

Эдиз вдруг испытал колоссальный прилив мужской силы. Вместе с ним пришло раздражение. Злоба тихонько поползла по макушке, затем по лбу и юркнула мокрицей в ноздрю, тут же присосавшись к мозгу.

Он больше не мог сдержаться. Короткие волосы на голове его встрепенулись, он закричал:

– Я тебя трахну, когда ты будешь спать в комнате персонала, ясно?! И ничего ты не сделаешь!

Гюль оставалась спокойной.

– Попробуй, – дразнилась она, – если Дмитрию все равно, кто с кем спит, то у нас есть еще другие начальники. Они сразу же все узнают. Выкинут тебя за забор. И пойдешь ты работать доставщиком песка: туда-сюда, на Родос и обратно. Загрузил – разгрузил. И еще. Не забывай про моих родственников на Кавказе. Вставят кинжал в жопу – знаешь, как хорошо будет?

Эдиз понимал, что спорить тут не с чем. Но он не владел собой. Его мозги словно дышали внутри черепа – выдох, вдох – размякли, набухли.

Он подошел, схватил ее за руку и зашипел в лицо:

– Другие мужчины? А может, тебе нравится этот педераст-русский, а? За которым наш Дмитрий ухлестывает, а? Смотри, Дмитрий тебе не я. Сунет ручищу в твою ракушку – и выдерет оттуда все мясо. Понятно?

Гюль остервенело смотрела на него, даже не думая освобождать руку.

Эдиз шипел и присвистывал:

– Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь?! Да он же не мужик! Он же баба, неужели ты не видишь? У него в штанах-то колибри порхает! Зато дыра в заднице небось как горло вулкана!

В коридоре грохнуло, кто-то вскрикнул, что-то разбилось.

Гюль и Эдиз бросились из номера.

Дверь соседних апартаментов была распахнута. В коридоре лежали сколки стекла, чашка, подушка, мобильный телефон. Из комнаты выползала девушка. Белые волосы ее были измазаны рвотой, лицо корежил страх, изо рта клоками падала белая пена. Она кашляла задыхаясь, царапала пол ногтями.

За ней выскочил тощий старик в одних трусах, тот самый ученый из Польши, что заселился четыре дня назад.

– Скорее… доктора… скорее… Эта шлюха, кажется, сильно передознулась… Скорее… Скорее… – трясся он.

Гюль пнула Эдиза:

– Давай быстрее! Сейчас умрет, ты будешь виноват!

Парень ринулся по ступенькам вниз, выкрикивая на ходу проклятья в адрес всего на свете.

Айташ и Эдиз закончили смену и собирались по домам. Эдиз поник: он не видел способа приручить Гюль и мучился тем, что в отеле имеют свободное хождение самые разные наркотики. Очередная передозировка навевала ему печальные мысли, усиливала и без того нараставший страх. Наркотики в любом виде и проявлении вызывали у него омерзение, но сейчас его больше терзало другое.

Он с негодованием сказал Айташу, чтобы с чего-то начать:

– Я понимаю, что Дмитрий такой весь свободный тип, но куда же смотрят остальные владельцы? А если бы эта проститутка умерла? Дурную славу приобрести легко. Только вот изменить потом мнение об отеле – вот это трудно.

Айташ складывал вещи в дорожную сумку. Подумав, он сказал:

– То есть грязные оргии, которые тут периодически случаются, – это тебя не волнует?

Эдиз возразил:

– Оргии не приносят вреда здоровью, и вряд ли от них кто-то умрет. Они, конечно, отвратительны, но таковы современные богачи.

Айташ усмехнулся:

– А Гюль оргии, похоже, нравятся. Она смотрит на все это как заколдованная. Наверное, сама бы не прочь поучаствовать…

Эдиз вспыхнул, раскраснелся:

– Не трогай Гюль. Не твое дело. Она смотрит, потому что не имеет возможности не смотреть. Тут от этого некуда деться.

– Какой же ты наивный, – усмехнулся Айташ. – Ни черта ты эту Гюль не знаешь, влюбленный баран.

Эдиз смущенно промолчал. У него в голове билась только одна мысль: этот русский гомик каким-то образом приворожил Гюль, его принцессу. И разговор про наркотики он начал только для того, чтобы с кем-то поговорить об этом. Айташ сам перевел тему на Гюль, вот и хорошо.

– Айташ, как думаешь, почему Гюль так лезет к этому русскому? Что в нем такого, Айташ? Ведь сюда какие только красавцы не приезжают! И не получают от нее никакого внимания, словно они – пустое место. И вдруг эта девочка с узкой попкой и плечиками… этот Андрей…

Айташ не желал подыгрывать:

– Хочу напомнить тебе, что здесь ты на работе. И еще напомню: Gizem – не место для ревности. Завтра твою Гюль с потрохами купит какой-нибудь миллиардер, что ты тогда скажешь?

Эдиз зарычал, нервно сел на кровать, обхватил голову руками. Он знал, что Айташ прав. Но ревность жрала его – чавкая, глотала куски его мяса.

Айташ присел на кровать напротив Эдиза. Посмотрел на него дружески.

– Если ты хочешь знать мое мнение, – начал он примирительно, – то Гюль – лесбиянка от рождения. И я впервые вижу, чтобы ей понравился мужик. Сколь бы женственным он ни был, но он мужик. Что от него млеет Дмитрий – не удивляет. От него можно ожидать чего угодно. А вот что происходит с Гюль – это для меня загадка.

Они молча сидели, глядя друг на друга.

Эдиз понимал, что его личные проблемы не сильно занимают Айташа. Хотя они и работали в паре и много чего повидали в отеле вместе, они не были друзьями.

– Ладно. Я сам разберусь, – сказал он тихо, но твердо.

Айташ похлопал его по плечу:

– Теперь о главном – и я пойду. Ты же знаешь, что у меня хорошие отношения со службой безопасности? Так что слушай. Никаких других владельцев, кроме Дмитрия, у Gizem больше нет. Он выкупил его полностью. Теперь это его дом, его территория. Насколько мне известно, он намерен здесь жить постоянно. Теперь ему не надо идти на компромиссы. Считаться больше не с кем. Не знаю, чем это грозит всем вам, может, и ничем…

Эдиз поднял на Айташа внимательные глаза:

– Всем вам? Что это значит? А тебе?

Айташ улыбался, покачивая головой, словно разминал шею:

– А мне теперь все равно. Я ухожу. Лучше я буду работать в захудалом отеле для бедноты в Мармарисе или Сиде, но только не под началом Дмитрия. Я не хочу быть свитой такого короля.

Сделал серьезное лицо, придвинулся к Эдизу, шептал:

– Одно дело работать в отеле, другое – быть слугой в доме русского.

Он шумно выдохнул, ударил кулаком в ладонь.

Сказал уже громко:

– Я и раньше не был в восторге от происходящего здесь. Падения гостей с гор, ночные передозировки, грязные предложения алкашей-политиков, коллективные секс-марафоны. Ты и сам все знаешь. Весь этот свободный мир, все это европейское счастье – вот оно здесь. В самом чистом виде. Но теперь… нет, хватит. Теперь точно хватит. А вы тут как хотите. Мой выбор – это мой выбор.

Они обнялись, и Айташ ушел, закинув за плечи огромную сумку с вещами.

Эдиз еще долго сидел в комнате для персонала. Размышлял, что ему делать дальше, как ему жить.

Дмитрий понимал – нужно что-то предпринять, чтобы довести свое кипящее чувство до Андрея и вызвать у него ответное. Но делать он умел только то, за что можно платить деньги.

Рафтинг Андрей перенес на удивление легко. Пару раз ему казалось, что он близок к обмороку, но это больше с непривычки. Дмитрий в красном шлеме, с желтым веслом, хохотал, что-то кричал сквозь всплески воды. Андрей пару раз весло чуть не выронил – вовремя помог инструктор.

Дайвинг удался хуже. При первом же погружении Андрей почувствовал, что уплывает не туда, куда Дмитрий и инструктор. Он не встретил под водой морских красот, сразу попав в густую мглу своего беспамятства. Попытался об этом сказать, но вместо этого выпустил в воду лишь три маленьких пузырька и медленно пошел ко дну. Очнулся лежа на яхте. На него смотрел Дмитрий – печальный, обутый в дурацкие ласты. Инструктор перепуганно молчал.

С полетом на воздушном шаре получилось не лучше. После того как шар взлетел достаточно высоко, чтобы можно было обозреть с высоты далекие деревушки и горы, покрытые дымкой, Андрей повернул не в ту сторону. Он единственный, кто полетел в бесформенную черноту наподобие гигантской кляксы вместо бездонного синего неба. Кое-как досидел до конца полета, не потеряв сознание.

Дмитрий все понимал. Не радовался, не кричал, не комментировал полет. Просто хмуро смотрел вниз.

Дальше был параплан. Дмитрий долго спрашивал Андрея – готов ли он лететь? Андрей не был готов, но понимал, как состоятельный и важный человек старается ради него, словно он ему сын, племянник, крестник. И сказал, что готов. А когда понял, что летит не по обычным, а по каким-то своим иссиня-черным небесам, летит один среди коричневых облаков, просто заснул.

Когда проснулся – лежал на траве, укрытый тенью параплана. Рядом сидел озадаченный инструктор и грустный Дмитрий в шлеме.

В поездку на джипе по горам и лесу Дмитрий Андрея не взял. Ехал один, давил руками руль, словно хотел смять его, как газету с дурными новостями.

Скалился, кричал, хохотал…

Будто случайно ударил идущую впереди машину. Словно нечаянно зацепил джип слева. Обогнал всех. Уехал дальше всех. Свернул с маршрута, потерялся. Долго выбирался на нужную дорогу. Приехал на базу уже поздно ночью, злобно послал подбежавших с вопросами инструкторов. Даже не посмотрел на Андрея, давно уже спавшего в гостевом домике мини-отеля.

Сознание Дмитрия постепенно расщеплялось. Мечта превращалась в тухлятину.

Плюс-минус та же история повторилась на следующее утро с квадроциклом. Дмитрий пихал и толкал рядом идущие машины. Наезжал на кочки, съезжал на обочины, отстегнул ремень безопасности. Рвал сердце машины, продираясь сквозь кусты. Хохотал в небо. Специально свернул не туда, разогнался. Орал, перекрикивая рев мотора. Въехал на пригорок, подпрыгнул, полетел вбок, потом выровнял ход и снова набок. Лежал на земле, наблюдая, как крутится колесо перевернутого квадроцикла на фоне неба и солнца.

Пришел в гостевой домик с порезом на лице. Смотрел на спящего Андрея. Тот лежал будто труп – матовое лицо его не было живым. Руки были сложены на груди, как у покойника.

Дмитрий вдруг ощутил себя мертвым, смотрящим на мертвого. А если оба они покойники, то и ничего страшного: тихонько подошел и, еле касаясь, три раза поцеловал Андрея в губы. Тот ожил, простонал что-то, повернулся на другой бок.

Утром решили уехать подальше от джипов и парапланов. Поехали на север. Рыбачили на маленьких речках и озерах. Руки Андрея тряслись, он то и дело ронял удочку. Прогуливались на яхтах тихими вечерами – Андрея тошнило. Ели хачапури и яичницу с помидорами – Андрея рвало. Совали горным козлам куски ядовито-соленого сыра – козлы воротили морды, высокомерно улыбаясь.

Океанариумы, дельфинарии, аквапарки – все это вертелось и кружилось в голове Андрея. Большие и малые, зубастые и губастые, перламутровые и черные рыбы носились по кругу, выстраивались в ряды, хлопали белесыми ресницами. Неслись потоки воды по бесчисленным разноцветным горкам. Горки закручивались в спирали, взмывали вверх, опускались вниз, поворачивали вправо и влево. Рыбы, дельфины и осьминоги катились по ним друг за другом. Они хохотали визгливо-бурлящим хохотом.

Уехали прочь от океанариумов и аквапарков. Приплыли на далекие острова, ходили по безлюдным маленьким бухтам, забирались в древние пещеры, натирались солью и грязью, купались в холодных и горячих источниках, пили целебную воду, ели фрукты, овощи, орехи, омывались в священных водах.

Вечерами Дмитрий мешал коньяк с вином, надолго уходил в горные пещеры, ухал там, как филин, стонал и рычал. Ползал на животе, бился головой о камни, совал пальцы в костер.

Андрей в это время спал в отелях – больших и маленьких, дорогих и не очень. Спал в домиках, бунгало и коттеджах. Спал под открытым, закрытым, звездным, солнечным, утренним, вечерним небом.

Спал, притворившись мертвым. Был мертв, притворившись спящим.

Ему снилось золотистое море. И рыбы, которые выплывали оттуда уже готовыми блюдами – вареные, жареные, копченые… Ему снился памятник какому-то человеку. Он стоял прямо на дне океана, опутанный водорослями. Статуя указывала рукой вверх.

А потом море становилось бескрайним ржаным полем, по которому издалека шел Дмитрий. Порывистый ветер примял рожь к земле, солнце иссушило ее. Проходил час или больше, пока Дмитрий подходил на достаточное расстояние. Он целовал Андрея в губы и проваливался куда-то вниз…

Через три недели, разбитые и уставшие, они вернулись в Gizem.

Сидели в беседке на берегу моря. К Дмитрию по очереди подходили работники отеля, вежливо задавали вопросы, переспрашивали, уточняли. Он на кого-то рявкал, с кем-то вообще не говорил, кому-то просто кивал…

Наконец, все ушли.

Дмитрий пил бурбон из горла. Море колыхалось рядом, навевая сон и дурные мысли.

Андрея разъедало чувство вины.

Благодаря времени, проведенному вместе, он ощущал Дмитрия как родного человека, близкого родственника, словно он всегда был рядом, будто он и мать, и отец – все вместе.

Он понимал также, что Дмитрий относится к нему… как-то неестественно. Но не совсем так. Было в его отношении что-то и родственное, но было и чужое. Было искреннее, но было и лживое. Было близкое Андрею, но было и чуждое.

Разлом, раскол, открытая язва, а в ней – пуд морской соли.

От этой непостижимости и рождалось чувство вины. Раздвоенность мешала Андрею как следует собраться, сложить все в единую картину.

Он закрывал глаза и видел жуткие морды рыб. Они колотились носами о стекло с той стороны гигантского океанариума. Они хотели растерзать и сожрать Андрея, затащив сперва к себе, в протухшую мутную воду.

Андрей поджал ноги, посильнее натянул на них плед.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил тихо, не открывая глаз.

Дмитрий полулежал. Он наклонился в сторону и обмяк, как тающий на солнце снеговик. Еле поднял руку, чтобы сделать еще один глоток бурбона. Отшвырнул бутылку в сторону – в песок, в сухие кусты.

Ответил, еле разлепив пересохшие губы:

– Я хочу… слиться с тобой. Стать с тобой не рваным, не разодранным целым. Мы оба не должны быть рваной тряпкой, пойми… Моя жизнь возможна лишь в единстве с тобой… Я немыслим без тебя. А ты без меня.

Все, чем жил агент Шахин, – это безопасность отеля и его владельцев. И когда хозяин остался лишь один – все стало куда проще. Больше не нужно смотреть сразу в несколько сторон. Можно смотреть только в одну – от этого глаз зорче, а опасность можно увидеть гораздо раньше. Он даже собирался предложить боссу чуть уменьшить штат службы безопасности, но Дмитрий пустился в развлечения и поездки на целых три недели, пришлось подождать.

Шахин, полурусский-полутурок, в девяностые охранял в Москве теневых хозяев первых российских банков. В нулевые был «крышей» крупной сети эскорт-услуг в Восточной Европе. И вот сейчас он – глаза и уши одного из самых знаменитых отелей для сверхбогатых. И он болеет своей работой. И ради нее он готов на все. Он не раз уже это доказал, легко и просто заминая даже самые темно окрашенные скандалы.

Его величество Gizem Palace всегда оставался чист, цел, невредим. Виноватым всегда был кто-то другой.

Именно за этот потрясающий дар Дмитрий сделал Шахина относительно богатым и влиятельным.

И это был единственный человек в мире, которому Дмитрий доверял больше, чем самому себе. Агент Шахин был предан ему больше, чем главарь любой террористической группировки Аллаху.

Они сидели друг напротив друга в кабинете Дмитрия.

Босс молчал. Потому что знал – все вопросы и ответы на них агенту известны.

И он рассказал ему все, что требовалось в этот момент.

Шахин рассказал, что слишком много знавший доктор уничтожен Алексеем. А слишком много знавший Алексей уничтожен собственноручно им.

Он сообщил, что по России прокатилась волна протестов, которая не утихла и до сих пор. Бастовали и устраивали мини-революции обманутые дольщики сразу десяти крупных городов, включая Москву и Санкт-Петербург. Они требовали призвать к ответу мерзавца и обманщика Михаила Ромина, который вместо того чтобы строить дома построил громадных размеров пирамиду и исчез с их деньгами.

Он поведал, что девелопера-гиганта «СвойСтройПроект» рвут на куски чиновники, стараясь ухватить побольше.

Он рассказал, что главный акционер компании объявлен в международный розыск. И попросил Дмитрия больше не кататься бездумно на яхтах и не летать на воздушных шарах, а тихо сидеть в отеле.

И добавил:

– Хотя Михаила Ромина больше не существует, а вместо него живет на белом свете гражданин Великобритании Дмитрий Егоров, на которого ничего не записано и официально он ничем не владеет, осторожность соблюдать все же строго необходимо.

Шахин сидел сложив руки перед собой и смотрел Дмитрию прямо в глаза. Он один имел на это право. И не потому, что официально был теперь владельцем Gizem. И даже не потому, что скинул тело сотрудника службы безопасности Эмира и работника отеля Айташа, который недавно уволился, в море. А просто потому, что он один имел на это право. Так ему говорило сердце, которое днем и ночью метало искры в поиске врагов, ожидая нападения, которого могло никогда и не случиться.

– Эти еще… за что ты их в море-то? – с усмешкой спросил Дмитрий.

Шахин твердо, не моргая, смотрел маленькими черными глазами на Дмитрия.

Он сказал, что Эмир узнал о сделке, услышав разговор, который ему не предназначался. И хотя он не сказал своему другу Айташу главной правды, о том, кто по бумагам теперь владелец, он все равно слишком много сказал. Ну а тот, второй, нахлебался соленой воды просто потому, что ему об этом стало известно.

– Ты ведь прекрасно знаешь, Дмитрий, настоящий профи не тот, кто не допускает оплошностей. А тот, кто, допустив их, не дает им развиться в реальную проблему. Я себя за утечку не оправдываю. Но тот, кому о чем-то знать не положено судьбой, – не узнает.

– Успокойся, – Дмитрий подмигнул ему. – Ты всегда играешь на грани, но всегда выигрываешь. Все нормально.

Если б сейчас с ними находился кто-то третий, пусть даже мать Шахина, этот третий бы поклялся, что лицо его оставалось мрачным монолитом. И только Дмитрий распознал, что агент еле заметно улыбнулся: это была благодарность за неизменно высокие оценки его трудов и талантов.

– Смотри дальше. Наблюдай. Сотрудников тряхни. Не реже раза в месяц летай в Россию. О забастовках дольщиков сообщай постоянно и подробно. О поисках Михаила Ромина – тоже, – помолчав, он устало зевнул в кулак.

Чуть разозлился, сказал в окно – горам, небу:

– О том, как дербанят мою компанию толстомордые пингвины, что греют жопы в высоких кабинетах, – тоже сообщай. Поименно… Пофамильно…

Агент Шахин улыбался. Стучал по столу пальцами, похожими на стебли бамбука.

– Да, и еще, – вспомнил Дмитрий. – Тот парень, что делал новый паспорт… Мне и…

Шахин улыбнулся шире, став похожим на ожиревшую к старости фотомодель.

Сказал мечтательно:

– Наверняка ты слышал эту историю? Не так давно прямо в католическом храме аэропорта Даламан от сердечного приступа умер некий украинец… Какая жалость, правда? Прямо на молитве Господь забрал… Станет святым…

С самого утра Дмитрий ушел разговаривать с подчиненными.

Андрей сидел за столиком перед отелем – солнце было еще не таким жарким.

Он наблюдал за движением солнечного луча в стакане с водой. Такой свободный и легкий, он двигался туда, куда хотел. Луч знал, кто он и откуда взялся. Он все понимал и помнил, в отличие от Андрея.

Луч застыл на поверхности воды. Словно пытался что-то сказать. Андрей улыбнулся, но не понял его послания.

Мимо столика, за которым он сидел, прошел парень: скорее всего, заехал он недавно, Андрей видел его впервые.

Он оглянулся на Андрея, замедлил шаг, еще раз обернулся…

Остановился, посмотрел пристально, подошел.

– Здравствуйте. Дайте угадаю: вы русский? – спросил и засмеялся.

– Да, – ответил Андрей. – Это что, так заметно?

Парень представился. Его звали Георгием. Подсев за столик Андрея, он рассказал, что часто бывает в разных странах и на русских у него особое чутье.

– Это мы в России друг друга не замечаем. А в других странах наших видно издалека. Не знаю, с чем это связано, но это факт.

Андрей не знал, что ответить. Общение с людьми с каждым днем давалось ему все хуже. Но в этом Георгии было что-то простое и приятное. Он не был похож на хамоватых обитателей отеля, которые, напившись и нанюхавшись, сорили деньгами и пошлостью.

– Ничего, что я без спроса к вам подсел? – опомнился Георгий. – Это как-то само получилось…

– Ничего страшного, – ответил.

Георгий заказал себе пива. Неспешно пил его маленькими глотками, глядя на Андрея. В его взгляде было что-то важное, теплое, почти родное. Андрей пытался схватить это ощущение, рассмотреть его получше… Но оно ускользало. Затем появлялось снова, но лишь на краткий миг.

Солнечный луч исчез из стакана, оставив Андрея один на один с этим Георгием.

В чертах его лица было нечто знакомое. Что именно, он понять не мог. Сосредоточиться на этой мысли было трудно. Голова разболелась, тяжесть повисла на веках.

Георгий украдкой вглядывался в Андрея, будто вспоминая что-то важное.

– Вы похожи на одного человека, – начал он. – Сходство просто поразительное. Откуда вы? Из какого города в России? Я не видел этого человека много лет, но он до сих пор не оставляет меня. Преследует, будто неуспокоенный дух… Я много раз пытался забыть его – ничего не выходит. Память поддается лишь на короткий миг, но потом все возвращается. Так откуда вы?

Все, что касалось вопросов, откуда он, кто он, что было в его прошлом, Андрея злило и ставило в тупик. Подобные вопросы он позволял задавать только Гюль – он сам не знал почему.

Не хотел рассказывать про аварию и потерю памяти. Жизнь поставила ему условие – существуй в настоящем, остальное отбрось. Так он и жил. Да и мало ли, кто кому и кого напоминает…

– Я не люблю обо всем этом говорить, – коротко и зло отрезал.

Георгий совсем не ожидал такой реакции. Глаза его округлились, лицо напряглось.

– Ладно… хорошо… извините… – бормотал он, выставив ладони вперед, – мне всегда казалось, что это самый невинный вопрос на свете.

– Извините, – сказал Андрей, сообразив, что переборщил. – У меня не совсем обычная ситуация, я бы не хотел говорить обо всем этом…

Георгий кивнул, засобирался, пожал вялую ладонь Андрея.

– Хорошо… хорошо… Подошел тут незнакомый человек… и все такое… я пойду на море… увидимся позже, – как можно веселее сказал он.

Андрей остался за столиком. Он ощущал, что этот человек ушел физически, но его невидимое присутствие все равно осталось. И это ощущение пугало.

Нечто, оставленное Георгием, наклонилось прямо над ухом – и задает, задает, задает свои проклятые вопросы. И едко смеется после каждого из них. Вопросы, ответом на которые может быть лишь холодная мгла, притаившаяся у Андрея внутри.

Он перевел взгляд на стакан с водой – луч снова был там, только стал тоньше и не таким ярким.

…внезапно перед глазами Андрея взорвалось и загорелось солнце. Молниеносная боль прокатилась по всему телу. Он закрыл глаза ладонями, но это не помогло. Показалось, что от удара внутри головы под давлением вылетел маленький кусочек черепа и полетел в небо. А следом за ним – струя раскаленной жидкости.

Вспышка, потом тьма, и Андрей видит маленькую девочку, которая смотрит на сумку, полную окровавленного мяса. Она стоит на полу босиком, Андрей чувствует холод, который поднимается по ее ногам. Женские руки поднимают сумку и уносят. Саму женщину не видно, она скрыта серой дымкой – есть только руки.

Рядом стоит кто-то еще. Его совсем не видно, но он давит своим кошмарным присутствием. Это его сумка, его мясо. И кровь на полу, что натекла из сумки – принадлежит ему. Кровь доставляет ему радость. Девочка знает это и дрожит от ужаса.

Тьма, потом вспышка, и Андрей видит девочку постарше. Она медленно тянет руку к худому человеку в желтом свитере. Она чувствует отвращение. Лицо его скрыто от нее, как во сне. Она давится его желанием, лишь оно реально. Он хочет, чтобы девочка коснулась его свитера. Зачем? Для чего?.. Она касается, сразу отдергивает руку, словно свитер горит.

На секунду видения отпустили. Он открыл глаза – вокруг музыка, пальмы, цветы…

…и вдруг новый удар, еще сильнее.

Вспышка, потом тьма, и перед взором Андрея спортивный зал. Девушка лежит на гимнастическом мате, смотрит вверх. Между ногами она ощущает мерные движения, пульсацию, будто самое главное на свете сердце находится у нее там, внизу живота. Андрей не видит, кто и как заставляет девушку пульсировать. Он лишь чувствует ее раскаленную страсть и видит всполохи огня, которые становятся все ярче, сильнее – и вдруг все вокруг кренится набок, мир лопается, как пузырь жевательной резинки. Андрей стонет, сжимает у себя между ног…

– С вами все в порядке? – голос пришел снаружи – ненужный, глупый.

Как не хочется его сейчас слышать. Впервые за долгое время – да, с ним все в порядке.

Медленно разлепил веки.

Сотрудник отеля смотрел на него с удивлением. Руки Андрея так и лежали на собственном паху.

– В порядке, иди дальше, – вложил в ответ всю свою злость.

Посмотрел на стакан с водой. Солнечного луча там уже не было.

Глотнул. И просто сидел глядя в небо.

Что было с ним? Он хотел еще. Он хотел этого навсегда…

За три недели Эдиз довел себя до исступления и тряски. Он понимал, что стал гораздо хуже работать. И пока этого никто не замечал, гнал эти мысли.

Что ему могут сделать? Уволить? Ерунда. Он сразу же найдет Айташа, тот ему точно поможет устроиться. Пусть он лучше будет беден, зато душа станет спокойна и вновь оживет.

В той задумке, что пока лишь только мелькала на краешке сознания, была одна проблема: Дмитрий почти не расставался со своим мальчиком-девочкой – по крайней мере, когда выпадали смены Эдиза.

За последние несколько недель это случилось только дважды: один раз Дмитрий напился так, что просто уснул за столиком на улице. Его аккуратно отнесли в апартаменты. Этот Андрей посидел немного в одиночестве и тоже ушел спать.

Второй раз наступил сейчас…

Дмитрию срочно нужно было куда-то уехать. И Андрей просто сидел один в фойе, глядя на пальму за окном. Именно этот момент использовала Гюль.

Гюль…

Она ходила вокруг него туда и сюда, изображая какие-то дела, хотя все они были уже сделаны. Потом, вопреки правилам отеля, присела рядом с ним.

Эдиз видел, как она смотрела на него. Как улыбалась. Как говорила.

Он обошел диван, на котором они сидели, сзади. Делал вид, что осматривает витраж: трогал раму, приглядывался к стеклу, сметал пыль со шторы…

Он слушал, о чем они говорят.

Сначала говорила только она. Его Гюль. Предательница.

Она спрашивала, кто у него родители, где он родился и вырос, какие знает языки, в каких бывал странах, сколько девушек у него было.

Этот вечно сонный Андрей молчал не отрывая глаз от пальмы за окном.

Гюль то и дело проводила рукой по волосам – они рассыпались в солнечном свете.

Она рассказывала ему о своем отце – каким он был тираном, уродом, скотиной. Как он обижал всех в семье. Как выдрал ей однажды клок волос, как ударил в живот, как топил в ванной. И как лишь у одного Сатаны она нашла защиту. Как лечилась от выходок отца тяжелой музыкой, заглушая боль. Как убегала из дома и подолгу жила на берегу моря в шалаше, в расщелине гор. Как разводила там костры по ночам и молилась в одиночестве своему рогатому богу.

Жаль, Эдиз не видел их лиц. Он хотел эти лица ударить – оба.

А она снова допытывалась, интересно ли было учиться в школе, как часто Андрей бывал на Красной площади, занимался ли спортом…

«Зачем тебе все это, Гюль? Зачем он тебе?..»

И вдруг этот полуобморочный тихо ответил:

– Ничего больше не спрашивай… Я не знаю… Я не помню…

Эдиз, рискуя, подошел совсем близко к ним. Он видел, как нежно она положила ладонь ему на колено.

И слишком отчетливо услышал, что она сказала:

– Позволь мне побыть с тобой вдвоем хотя бы раз. Только прошу, ничего не говори Дмитрию. Он меня не просто убьет. Он придумает какой-нибудь страшный способ… Видишь, как я рискую, когда говорю с тобой? Позволь мне побыть с тобой наедине. Мы сможем найти время. Мы сможем. Посмотри же на меня. Неужели я совсем не нравлюсь тебе?

И он сказал ей, оторвав наконец глаза от пальмы:

– Гюль, ты мне нравишься. Но с тобой рядом я чувствую себя… словно бы женщиной. Не знаю почему. Ты мне нравишься как подруга, как человек. Большего к тебе я не ощущаю. И дело тут вовсе не в Дмитрии. Его я вообще неизвестно как и кем для себя ощущаю… Ты не обижайся. Ты нравишься мне, Гюль…

И добавил весело, чтобы разрядить момент:

– Расскажи мне лучше про своего Сатану. Чем он отличается от других богов. Я вот слово «Бог» знаю, но почти не понимаю, что конкретно оно означает.

Гюль резко встала с дивана. Эдиз как можно тише отпрыгнул за штору. Хорошо, что в холле больше никого не было и никто не видел этот спектакль.

Гюль сказала громким, приветливым голосом:

– У тебя все хорошо? Как отдыхается? Говорят, сегодня отличное море – сходи.

Андрей подался к ней, она отступила.

– Гюль, прости…

Она сказала тем же дурацким тоном:

– Если что понадобится, я на ресепшн, прекрасного отдыха!

И ушла, унося с собой горькую злость.

Эдиз так и остался за шторой. В голове его рвались снаряды, летали копья. Он не мог понять – тонет он или сгорает, задыхается или, наоборот, сейчас взорвется, раздутый яростью.

Гюль…

Он тихо, но сильно ударил себя по голове, чтобы немного оклематься.

Незаметно вышел из-за шторы, прошел между колоннами и подошел к ресепшн сзади.

Гюль спокойно занималась там своими делами.

Он долго смотрел на ее руки, которые перекладывали документы из стопки в стопку. И пока он смотрел – все решилось окончательно.

– Гюль, ты чего это делаешь? – приветливо спросил.

– Да вот разбираюсь… карточки, бейджи… порядок навожу.

Эдиз, как заговорщик, наклонился к ней, прошептал:

– А чего это наш мальчишечка один сидит? Где же босс?

Она ответила, что хозяин уехал по делам в Стамбул и будет только завтра, а чего Андрей сидит один, она не знает и ей не интересно.

Эдиз ухмыльнулся, сглотнул горечь.

– Ладно, я пошел на кухню, проверю, что там с ужином, – сказал как мог равнодушно.

– Иди…

И он пошел на дрожащих ногах-пружинах. Чувствовал, как раскаленный докрасна паяльник выжигает у него внутри разные узоры. Такая красивая, смешная боль. Он шел и топтал свою жизнь, специально со всей силы ударяя ногами по полу.

Шаг – взрыв, шаг – злость, шаг – тьма.

Маленькая Гюль внутри него, как русская матрешка, выпрыгивала сама из себя. Но он не мог, он не знал, как сделать, чтобы она выпрыгнула из него, чтобы оставила его. Не знал и не хотел знать.

На каждом этаже располагались технические комнаты. Эдиз незаметно взял ключи от той, что была на этаже, где жили Дмитрий и Андрей.

Вошел в комнату, прикрыл дверь, прислонился к ней спиной, ждал.

…вспоминал, как впервые увидел Гюль. На том большом собеседовании. В отеле тогда было несколько начальников. Все они сидели за столом на улице словно приемная комиссия. И подолгу беседовали с каждым из почти сорока кандидатов. Гюль стояла чуть поодаль в ярко-розовом платье, волосы красиво зачесаны назад. Уже тогда он увидел в ней то, чего нет в других людях. Этому не было имени и названия. Оно просто сияло изнутри. Ее темная кожа и серьезные глаза источали это сияние. Черпали его внутри и выливали в окружающий мир.

Эдиз схватил себя за волосы и стал раскачивать голову из стороны в сторону. Он тихонько стонал.

Со стороны коридора послышались звуки – это поднялся лифт. Он приоткрыл дверь, смотрел в щелочку. Из лифта вышла пара – старая немка и ее молодая любовница. Эдиз облегченно выдохнул.

Стоял и вспоминал, как два года назад двоюродный брат обучал его медитации и осознанности. «Это трудно, – говорил брат, но ты должен каждую секунду пребывать в состоянии „здесь и сейчас“ – иначе тебе не бывать счастливым. Прошлое и будущее, мысли о них, отнимают твое счастье, обворовывают тебя».

Знал бы брат, что сейчас происходит с Эдизом. Именно сейчас его не заботило прошлое и будущее. Только настоящее.

Оно было злым, и сам он был злым и темным.

И никакого «света внутри нас самих», о котором говорил брат, не существует. Есть только тьма и ненависть. Весь свет поглотила Гюль. И делиться с ним не собиралась. А раз так – не бывать прошлому и будущему. Все должно решиться здесь и сейчас.

Андрей не любил оставаться один. Ему было неловко наедине с собой. Мысли в голове скакали – одна глупо налетала на другую. Громоздились образы, но ничего конкретно понятно не было. Это одна мысль, это другая – нет. Все в куче, все вибрирует, но не дает смысла, не сообщает сути.

Мысли тянутся, словно жевательная резинка. И в каком месте одна порвется и начнется другая – неизвестно.

Все, что сказала ему Гюль, удивляло. Но самой главной и большой части сказанного он не понял. Он знал, что часть эта есть, он даже представлял ее себе, но не мог ее осмыслить, сделать видимой для себя.

Да, Дмитрий много раз просил его не вступать в общение с персоналом, но он не ощущал Гюль как просто сотрудницу. Она была больше своей работы. Он точно знал, что она на равных со всеми, кто здесь гостит. Нечто ценное внутри нее ставило ее в этот ряд.

Но то, чего она от него хотела, не укладывалось в пустоту его жизни. Сегодня она поняла это – и что-то в ней надломилось.

…Андрей устал слоняться по отелю, ходить вокруг бассейна.

Ему надоели смеющиеся люди, их красивые прыжки в воду, их поздравления друг другу, этот бьющий по мозгам салют, эти глупые девушки с блестящими губами, эти шейхи с наглыми улыбками, политики, дельцы…

И хотя он боялся неясных теней, которые то и дело носились по стенам номера, все равно решил пойти спать.

Вызвал лифт, ждал его, зевая.

Вошел в комнату, включил свет.

Удивиться или испугаться он не успел – получил сильный толчок в спину, упал на пол и покатился.

Быстро встал, бросился на кровать, пытался кричать.

Но Эдиз зажал ему рот рукой. Другой рукой он неловко закрыл окно.

Этот турок со злыми глазами сказал Андрею в ухо, чтобы молчал, иначе будет хуже.

Тот судорожно закивал. Внутри него попеременно вспыхивали и гасли маленькие лампочки. Андрей физически чувствовал это. А еще он ощущал жгучую боль в голове.

Эдиз убрал ладонь от губ Андрея. Кричать уже не хотелось. Андрей послушно сидел, словно игрушка, которую выключили.

Турок нервно метался по комнате, украдкой смотрел в окно, заглядывал в шкафы, в ванную.

Потом сел прямо на пол и затараторил:

– Слушай, я не хочу тебя убивать, но у меня нет выхода. Только так я освобожу от тебя Гюль. Я люблю ее, она только моя. У меня не будет никакой жизни, если ты будешь здесь. А ты здесь, как я вижу, надолго, если вообще не навсегда.

Андрей дернулся, голову прокололо болью.

Он никогда не думал – как долго здесь пробудет и куда денется потом. Его жизнью всецело управлял Дмитрий. И если еще три-четыре недели назад Андрея это нисколько не заботило, то сейчас, именно в эту минуту, он ощутил что-то вроде злости на Дмитрия. Слова этого мускулистого турка будто нажали какую-то кнопку, дернули спусковой рычаг.

– Подожди, давай поговорим, – Андрей хотел сказать что-то важное, оно рвалось из глотки, но слова бились внутри о черепную коробку, с тяжестью отлетали назад и пропадали где-то в темноте сознания.

– Не о чем говорить, – турок был одержим. – Мне плевать, чем все это закончится. Но втроем нам тут не бывать, – он вытащил из рукава рубашки обычный кухонный нож и бросился на Андрея.

Один удар пришелся в плечо. За ним сразу последовал второй – под ребра. Оба удара лишь немного расцарапали кожу и легко ушибли мышцы – мало того, что нож был абсолютно тупым, сама его форма не была предназначена для нанесения ударов.

Эдиз глупо и удивленно смотрел на нож, будто пытался прочитать на нем знаки судьбы.

Андрей закрыл голову руками, упал на кровать. Молча стонал.

Турок отшвырнул нож, грубо схватил Андрея за руку, повернул к себе.

– Есть тут нож другой, а? Отвечай, русский. Есть нож?!

Андрей закричал:

– Да не знаю я! Там посмотри, – он указал рукой в сторону ванной.

– Сиди тихо, – приказал Эдиз и побежал в ванную.

В тот самый момент, как он понял, что дверь в апартаменты не закрыта, из коридора до него донесся шум шагов и голос Дмитрия, который что-то беспечно напевал.

Дмитрий вошел в апартаменты в тот момент, когда Эдиз выходил из ванной – ужасный, взъерошенный, потный.

Андрей полулежал на кровати, хватая ртом воздух.

Эдиз и Андрей как полоумные смотрели на Дмитрия. Он встал посреди комнаты. С гадким каким-то удивлением смотрел на них поочередно.

Дмитрий заулыбался, закивал головой, будто до него дошло что-то неизвестное им обоим.

Он медленно уселся на кровать, изобразил раздумье, весело переводя взгляд с одного на другого.

– Дайте-ка угадаю, – смешно облизнулся, – вот значит, что тут у вас, да? Пока меня, значит, нету, у вас тут такой вот мальчишничек приятный, да? А чего же дверь не затворяем, ребятки? Ну чего вы, в самом деле?

Внутри Андрея завертелась карусель. Какие-то бешеные машины и паровозики понесли его в темное пространство, в черные небеса. Скрипели качели, двигались механизмы, летали лодочки. Он тяжело осознавал, что Дмитрий усмотрел в присутствии здесь полоумного турка нечто совсем другое.

Сквозь лязгающую круговерть в голове он услышал свой слабый голос:

– Он хотел меня убить, Дима! Он ворвался сюда, чтобы убить меня!

Эдиз вращал глазами, топтался на полусогнутых ногах, будто обезьяна училась танцевать.

Дмитрий лениво поджал ноги под себя, уселся в позу лотоса. Глаза его блестели, он медленно моргал. Он был под веществами и алкоголем – так он ежедневно латал дыры в разуме, которых появлялось все больше.

– Ну-ка сел к нему на постель, – приказал Эдизу.

Турок повиновался.

Они сидели с Андреем сложив руки на коленях, словно школьники в кабинете директора. Оба всматривались в Дмитрия, каждый видел и думал свое.

Дмитрий, казалось, засыпал: голова его наклонилась, бейсболка сдвинулась набок. Но вдруг встрепенулся, громко кашлянул.

Еле разлепил губы:

– Меня сейчас в Москве проклинают тысячи людей, представляете? Я лишил их квартир. Я украл их деньги. Я нахожусь в международном розыске.

Он еще раз прокашлялся. От этого глаза его закрылись. Ему стоило большого труда открыть их снова:

– Но я здесь. И я здесь хозяин. А люди всегда найдут выход из положения. Особенно нищие люди. И глупые люди. Они покупали квартиры, которых нет в природе. Покупали в погоне за дешевизной. Нищие всегда гоняются за дешевизной, даже если она мнимая, призрачная. Нет еще дома, а квартиры уже продаются! Это кем надо быть? Представляете? Какой-то дядя вроде меня купил всех чиновников. И те позволили пообещать людишкам квартирки. Стали гарантом официальности намерений. Раструбили через прессу, какой дядя хороший. Как дешево он отдает квадратные метры.

Дмитрий запнулся, выдохнул.

– А теперь, – он поднял палец вверх, – они дербанят мою компанию, а меня объявили в розыск. Это после того что все их родственники до пятого колена живут в подаренных мною квартирах… Ах, свинорылые паскуды! Жирномордые пингвины… Я еще подолью солененького на ваши могилы.

Он встрепенулся, повеселел:

– И после того, что происходит, вы думаете, я расстроюсь, что вы тут хотели поиграть в любовь, пока меня нет? Вы серьезно? Да вы просто два дебила. Просто два тупорылых мудака.

Он расхохотался, откинувшись на кровать, вяло раскинув руки.

В этот момент Эдиз бросился на него, вцепился в горло.

Дмитрий захрипел от неожиданности, дернулся, пытаясь сбросить его с себя.

Эдиз был крепким турком среднего роста и веса. Дмитрий был намного крупнее, тяжелее и выше.

– Ах ты вонючая турецкая рожа… – сквозь хриплый смех заорал Дмитрий.

Андрей вжался в стену, поджав ноги.

Дмитрий обхватил Эдиза, резко дернул его в сторону. В таком положении они упали с кровати на пол. Дмитрий медленно встал, улыбнулся Эдизу. Тот молча лежал на полу.

Дмитрий показал жестом – вставай, мол.

Эдиз приподнялся, встал, глядя Дмитрию в лицо.

– Дай руку, – скомандовал Дмитрий.

Эдиз послушно вытянул руку.

Дмитрий дернул с такой силой, что Эдиз еле успел переставить ноги, чтобы не упасть, описывая полукруг. Он с такой силой врезался головой в стену, что звук от удара был похожим на лопнувшую шину и треснувший арбуз сразу.

Зрачки Эдиза задергались, сгрудившись в верхней части глаз, из носа хлынула кровь.

Андрей попытался проскочить в коридор, но Дмитрий легким толчком отбросил его назад – и он, пролетев через комнату, заковырялся в кровати, путаясь в одеяле…

Дмитрий приподнял Эдиза, прислонил его к стене, по которой сползала вниз кровавая клякса.

Он с тем же ленивым выражением сказал:

– Здесь все мое.

Удар головой о стену. Руки Эдиза затряслись, лицо утонуло в крови.

– И он мой, – Дмитрий повернул кровавую голову Эдиза на Андрея, который всхлипывал и дрожал.

Удар головой об стену. Эдиз хлюпал. То ли кашлял, то ли чихал. Маленькие капельки крови попадали на лицо Дмитрия – ион этому улыбался.

Один зрачок Эдиза уполз куда-то внутрь головы. Второй беспомощно смотрел на Дмитрия, окруженный кровавыми прожилками.

– Прощай, мой мальчик. Хорошего тебе местечка в твоем турецком раю…

Последний удар головой о стену.

Дмитрий размашистым жестом отпустил волосы Эдиза. И тот, вибрируя, словно к нему подключили ток, медленно сполз по стене. Зрачок его продолжал смотреть на Дмитрия. Рот открылся, выпуская небольшие струйки крови на подбородок.

Дмитрий навис над трупом, с интересом его разглядывал.

– Хороший был работник. Исполнительный, – проговорил даже как-то ласково.

Повернул сонное лицо к Андрею:

– Не волнуйся, я уже добрый… Сейчас позовем Шахина. Он все тут уберет…

Что-то внутри Андрея взметнулось от ног к голове. Словно поток сильного ветра подхватил его. Он быстро встал, отодвинул штору, раскрыл окно – и прыгнул в него, врезавшись в москитную сетку – она полетела вниз.

Сзади его схватили крепкие руки, пахнущие кровью. Они уложили его на кровать, лицом вниз. И держали, крепко прижав к одеялу. Воздуха не хватало, но дышать было можно – эти руки все рассчитали.

– Ну что ты, что ты, – шептал Дмитрий, – успокойся, веди себя хорошо. Это же был просто червяк, ему пора домой, в землю. Ты должен себя беречь, надо себя беречь…

Дмитрий поцеловал Андрея в шею и ободряюще прошептал:

– Давай забудем об этом. Забудем вместе…

В большом ослепительно-белом помещении рассаживались по местам восторженные гости отеля Gizem Palace.

Открытие органного зала держалось в секрете ото всех.

Уже год за основным корпусом отеля велось строительство, но что конкретно строят, было скрыто за стенами специального временного саркофага – органный зал Gizem Music должен был стать неожиданным подарком для гостей – и стал им: богатые и знаменитые люди со всего мира с изумлением рассматривали потолок, стены, лепнину, гадая, из сочетаний каких материалов все это сделано, кто архитектор, кто же дизайнер этого чуда.

Когда все расселись по местам, на сцену вышел конферансье в ослепительно-белом костюме и обратился к гостям:

– Уважаемые гости отеля Gizem! Мы надеемся, что сюрприз вам понравился, – он обвел зал обеими руками, – теперь в нашем отеле есть настоящий концертный зал, в котором еженедельно самые лучшие музыканты мира будут исполнять шедевры классической и современной музыки. Но королем здесь, несомненно, всегда будет этот орган, – конферансье показал на инструмент.

Все в зале захлопали.

Ведущий продолжил:

– Спасибо дирекции отеля за столь изящный и вместе с тем фундаментальный подарок! – Он уважительно указал на Дмитрия, который сидел вместе с Андреем в центре первого ряда.

Послышались одобрительные возгласы и снова аплодисменты.

– Для того чтобы достойно открыть нашу концертную площадку, мы пригласили органиста с мировым именем. На сцене маэстро Гюнтер Рост!

Под овации и восторженные возгласы на сцену вышел высокий симпатичный человек, поклонился и сел за инструмент.

Конферансье дал утихнуть шуму, продолжил:

– Мы не были оригинальными, когда решили, что первая концертная программа в истории этого зала должна состоять из произведений великого Иоганна Себастьяна Баха, – и пошутил, красиво улыбаясь: – Кто же еще, если не старина Бах, правда?

По залу прошел одобрительный шепот.

Гюнтер Рост напряженно сидел за органом, будто манекен.

Конферансье снова стал серьезным, взглянул в планшет, что был закреплен на стойке перед ним.

– В первом отделении прозвучат два произведения для органа, которые называются почти одинаково – это «Токката и фуга ре-минор „дорийская“» и «Токката и фуга ре-минор». О дальнейшей программе я сообщу после того, как они прозвучат.

Он поклонился и удалился за кулисы.

Несколько секунд тишины сменились восторгом волшебства: «Токката и фуга ре-минор „дорийская“» заспешила, побежала, полетела по залу, словно стая сияющих птиц по только что обретенной дороге домой – в наивысшую точку рая.

Глаза Андрея закрылись сами собой. Все, что было вокруг, в одну секунду сгинуло из его сознания. В нем был только этот звук, радостно-печальный бег. По мере того, как произведение продвигалось вперед, перед закрытыми глазами Андрея вырастал из ниоткуда океан, словно сотканный из воздуха: он жил, дышал, и волны его танцевали.

В следующий миг Андрей ощутил печаль столь глубокую, что слезы полились из глаз. Он осторожно прикасался к воспоминаниям о том, что в его жизни произошли события, которые переломили ее пополам, словно промокшую сигарету.

Токката и фуга неслась вперед, просто и легко прокладывая себе дорогу, как лунный свет сквозь облака.

…И фуга Андрея отступала.

Он чувствовал, как все внутри него трещит, бьется и крошится, освобождая все больше причудливых воспоминаний-призраков. Они накатывали, словно бредовые сны, будто безумная фантасмагория. Он тонул в этом хаосе, не в силах отличить реальность памяти от ужаса настоящего.

– С тобой все нормально? – шепнул Дмитрий.

– Не знаю, – выдавил Андрей, – я подожду тебя на улице, душно здесь, – соврал.

Когда концерт закончился, гости вышли из зала, стали рассаживаться за столики, всех ждал праздничный банкет.

Гюнтер Рост стоял с бокалом шампанского среди восторженных поклонников и улыбался, принимая похвалу.

Дмитрий смотрел на Андрея пристально. Он понимал, происходит то, о чем он и думать не хотел, о чем предупреждал его доктор – состояние фуги у Андрея стремительно уходит. И скоро все, что он с таким трудом построил, может рухнуть.

Дмитрий остервенело пил виски и нюхал кокаин, будто спешил разорвать свой разум, как туалетную бумагу, до момента, когда Андрей все вспомнит и поймет…

К столику, где они сидели, подходили гости, жали Дмитрию руку, благодарили за чудесный вечер и сильное творческое решение – создать в отеле органный зал. Дмитрий жал их ладони машинально, не отводя пьянеющих глаз от затуманенного взора Андрея.

– Андрюш, – пьяно хрипел Дмитрий, – сейчас все наладится… сейчас мы позовем доктора, все будет хорошо. Ты только не волнуйся. Память сейчас может подсунуть тебе ложные воспоминания… Ты им не верь, это все бред. Это последствия аварии…

Андрей зарыдал. Отвернулся, чтобы гости не видели, закрыл лицо руками. Сквозь слезы он видел, как напряженно наблюдает за ним Гюль, убирая что-то со столика чуть поодаль.

Понемногу стало темнеть.

Казалось, что Дмитрий сходит с ума все больше с каждым выпитым глотком виски. Взгляд его блуждал, будто выискивал кого-то в сумерках.

К ним подошел мужчина с огромными глазами.

Андрей не сразу узнал Георгия, с которым беседовал несколько дней назад. Ему сейчас было не до того.

Георгий неотрывно смотрел на Андрея. Тот судорожно вытирал слезы, пытаясь показать, что все нормально.

– Я владелец отеля, какие вопросы? – развязно сказал Дмитрий в надежде, что незнакомца удастся быстро спровадить.

Георгий присел на свободный стул, не спрашивая разрешения.

– Как странно, – сказал он задумчиво и, чуть кивнув на Андрея, добавил: – Этот парень напоминает мне одного человека… И я уже говорил ему об этом… Сильно напоминает, но…

Дмитрий удивленно перебил:

– Так вы знакомы? Ого! Послушай, тут тебе не дом ностальгических грез. Приехал отдыхать – отдыхай, все к твоим услугам.

Андрей с тревогой и надеждой смотрел на Георгия. Сейчас он ясно осознал – в нем спасение.

Волчье чутье не подвело Дмитрия: он почуял неладное даже сквозь алкогольно-кокаиновую муть.

Улыбнулся. Сказал как можно дружелюбнее:

– Пойдем, прогуляемся в горы. Поговорим, познакомимся. А ты, Андрей, иди в номер. Я скоро.

Вышли из отеля, пошли по тропе вверх.

Понимая, в каком сейчас Дмитрий состоянии, Шахин окликнул его:

– Дмитрий, может, не надо сейчас в горы? Темнеет уже…

– Не волнуйся, дорогой. Хочу показать нашему новому гостю красоты этих мест в вечернем одеянии, – выкрикнул Дмитрий, зачем-то похлопав в ладоши.

Они двинулись вверх по тропе.

Дмитрий спросил:

– И кого же тебе напомнил мой друг Андрей, а? Как тебя зовут? Ничего, что я на «ты»? В Gizem мы все друзья…

Георгий говорил несколько удивленно:

– А вы и правда владелец? Не знал, что тут хозяйничают русские, очень приятно.

– Говорю же, парень, можно на «ты»… – икнул Дмитрий, покачнулся, но тут же нашел точку опоры.

– Меня зовут Георгий Ордановский.

Дмитрий оступился, схватился за камень. Дышал шумно, думал, лихорадочно искал что-то в закоулках памяти. Но быстро нашел опору, выпрямился:

– Приятно… Дмитрий Егоров… – он страшно посмотрел на Георгия, но тот не видел.

– …у меня крупный сельскохозяйственный бизнес в центральном Черноземье с головным офисом в Воронеже. Но речь не об этом… Просто сегодняшний концерт пробудил во мне давно забытые воспоминания… И лицо вашего друга… Оно такое знакомое… Оно как раз из тех воспоминаний…

Подниматься становилось труднее. Камни словно специально лезли под ноги. Тропа была еле различима. Где-то внизу о валуны разбивались волны, создавая напряженный фон их разговору.

Дмитрий остановился. Посмотрел в небо, которое постепенно затягивало облаками.

Он глубоко вдохнул через нос. Шумно выпустил воздух.

– Осень пришла, – сказал обреченно. – Зачем же ты, Георгий Ордановский, приехал именно осенью…

Двинулись дальше. Тропа стала чуть шире, и они могли идти рядом. Сухие кедровые шишки трещали под ногами.

– Так вот, – продолжил гость. – В девяностые, еще ребенком, я жил в Москве. И был влюблен в одноклассницу. Ее звали Кира Ромина по прозвищу Токката: смешной случай был с этим прозвищем, из-за меня оно к ней приклеилось. В России сейчас крупный скандал: ее отец, девелопер Михаил Ромин, обманул огромное количество дольщиков по всей стране и скрылся. Он объявлен в розыск по линии Интерпола. Его дочь Кира тоже исчезла…

– Присядем, – сказал сквозь одышку Дмитрий. – Что-то меня вконец разморило.

Георгий говорил не переставая:

– Много лет назад Кира жила у меня в Воронеже, скрывалась от отца. Но потом уехала, не сказав, куда и почему… И я давно уж все забыл, простил… Но вот сегодня… Этот Бах, эта музыка… Моя любовь никуда не ушла за эти годы… Просто этот твой друг, Андрей, словно брат-близнец на нее похож… В общем, все так наложилось… Больно… снова стало нестерпимо больно… Извини, Дмитрий. Прости за эти глупости… Мы даже не знакомы, а я тут откровенничаю…

Дмитрий невесело рассмеялся: долго похихикивал тихо, потом все громче, затем уже гремел, задрав лысую голову к ночному небу. Его бороду рвали в разные стороны порывы внезапного ветра.

Сквозь смех и ветер сказал:

– Ошибаешься, маленький Жорик. Знакомы мы с тобой, знакомы. Упал, отжался…

Георгий внимательно посмотрел на Дмитрия.

Борода, лысый череп и возраст прекрасно замаскировали Ромина…

Прежде чем Георгий успел сказать хоть слово, Дмитрий приподнял его и отшвырнул с тропы. Он покатился сквозь колючий кустарник вниз по склону, но скоро врезался в кедр. В спине что-то легонько хрустнуло.

Он слышал шуршащие шаги Ромина. Тот подходил к краю склона.

– Упал, отжался, сопляк, – Ромин захохотал с жутким присвистом.

Откуда-то сбоку послышался надрывный, болезненный голос:

– Жора!

И тот же голос закричал Ромину:

– Что ты сделал со мной, мразь?! Что ты натворил?!

Ромин закашлял, засмеялся, заорал:

– Что я сделал с тобой?! Я подарил тебе целую жизнь! Всю жизнь! Обе жизни! Твою и мою! Вот что я сделал! Я бросил все, слышишь, все швырнул к твоим хорошеньким ножкам! Вот что я сделал!

Георгий с трудом вылез из низины. Тело нестерпимо болело, стук собственного сердца оглушал его.

Он бросился на Ромина сзади – оба рухнули, ударившись о камни. Волны хлестали где-то внизу, словно желали смыть всех троих с лица земли.

Ромин плаксиво рассмеялся, сдаваясь безумию. Мимика его стала вычурной и жуткой.

Георгий влез на него, бил кулаками по лицу, по голове, в грудь и живот. Но он лишь хохотал и не думал сопротивляться.

Андрей упал на колени. Он задыхался. Надрывный вдох – и он Андрей, судорожный выдох – и он кто-то другой. Он сходил с ума, ощутив себя фонарем, который включает и выключает чья-то страшная воля.

Ромин перестал смеяться, с удовольствием слизывая кровь с губ.

Один небольшой толчок – и Георгий отлетел в сторону. Он чудом снова не укатился в овраг.

Андрей бросился к нему, схватил его за футболку, смотрел в лицо с жадным сумасшествием:

– Жора, я знаю тебя. Ты – Жора, тот самый Жора. Скажи, скажи же – что со мной, кто я? Что я? Кто мы все?..

Ромин прислонился спиной к камню, сел поудобнее. С удовольствием размазывал кровь по лицу, облизывал пальцы. Один глаз его превратился в округлую шишку.

– Мой папа, – он говорил хрипло, спокойно, – страсть как любил мертвецов. Он и меня приучал к этому. Говорил, что мертвецов не нужно бояться, надо их любить и уважать. Друг у него в морге работал. С пяти лет отец водил меня в морг, заставлял там ночевать. Два раза в неделю я ночевал там, слышите, сопливые? А если мне не спалось – там же свет круглые сутки, – я смотрел, как этот его друг, дядя Гена патологоанатом, разделывает трупы. Залезает к ним в рот, нос, в зад, в брюхо. Я бы посмотрел на вас, двоих опарышей, в такой ситуации…

Море взревело. Заскрипели деревья.

– Слетев в один миг с катушек, – продолжал, – этот дядя Гена взялся за живых людей, но успел немногое: разделал у себя в подвале двух близняшек из параллельного моему класса. Его расстреляли, тогда еще можно было. С тех пор мой добрый папа не реже раза в месяц водил меня ночевать на кладбище. Заставлял ложиться на свежие могилы и спать. А сам сидел всю ночь рядом и смотрел на меня. Просто смотрел… Иногда пил при этом портвейн.

Шум волн казался Андрею нестерпимым. Он точно знал, если сейчас же всему миру не придет конец, будет только хуже. Волны поднимутся снизу, как страшные водяные существа, протянут свои мокрые лапы из серых водорослей к нему…

– Нам нужно бежать… – шепнул Георгий на ухо Андрею.

Они поднялись с земли, взялись за руки, чтобы бежать вперед по тропе, как их окликнул властный женский голос:

– Далеко вы собрались, уважаемые гости отеля Gizem Palace?

Уже совсем стемнело, но на Гюль был надет белый балахон, поэтому ее было видно. Она медленно приближалась, наставив пистолет на Андрея и Георгия.

– Подняли руки и сели на землю, – скомандовала Гюль.

– Я здесь, – весело сказал Ромин, махнув рукой из-за камня.

Она кинулась к нему, не сводя дула с Андрея и Георгия.

– Мой господин, что они с тобой сделали? – запричитала она притворно плаксивым голосом.

Ромин засмеялся:

– Да ничего особенного. Это просто кровь, видишь? Наш с тобой любимый напиток. Правда, надо признаться, своя не так сладка…

Гюль медленно провела пальцем по щеке Ромина и так же медленно измазала кровью свое лицо. Она исподлобья смотрела на Андрея, улыбаясь.

– Этот твой милашка Андрей не позволил мне с собой трахнуться. Какой стойкий рыцарь! Так что ты, мой господин, проспорил мне мессу, на которой я буду госпожой над всеми жрецами, а конкретно над тобой – пять раз…

Ромин захрипел:

– О моя жрица, можно даже шесть раз… семь… сто раз… Положи пистолет, они никуда не денутся. Подойди ко мне, поцелуй меня…

Гюль медленно положила пистолет, села на Ромина сверху, расставив крепкие ноги в стороны, стала целовать его. По лицам их размазывалась кровь.

В этот момент Георгий дернул Андрея за руку, и они побежали вверх по тропе, то и дело натыкаясь на острые камни, падая, ударяясь. Андрей разбил лицо, поранил руки, ударился грудью.

Они быстро поняли, что убежать далеко не удастся. Свернули с тропы, влезли на большой камень, который нависал над ней, сели за ним. Все, что им нужно – это дождаться рассвета.

– Шахин рассказал мне, что Эдиза зарыли прямо под новым органным залом. Будет помогать музыкантам – греметь костями в такт исполнению, да? – Гюль улыбалась окровавленным ртом, нежно массируя Ромину промежность.

Ромин не ответил, просто смотрел на звезды, прикрыв веки. Его мир крошился и осыпался. Его заливало кровавое безумие.

Он медленно встал, посмотрел вниз, туда, где чернело озлобленное море. Обхватил голову Гюль, поцеловал в лоб.

Торжественно и тихо говорил:

– О Гюль, моя черная жрица! Твое время пришло, час настал. Наш темный владыка ждет тебя…

Гюль раскрыла глаза и рот. Поняв все, она дергано замотала головой – нет, нет, нет…

Ромин взревел:

– Час настал, тупая сука, шлюха, ряженая ведьма! Час тебе сдохнуть давно уже пробил! Ты уволена из отеля Gizem! Отправляйся к своему сраному князю тьмы!

Ромин толкнул Гюль с такой силой, что она, будто подстреленная птица на сильном ветру, долго летела в своем белом балахоне сначала вперед и лишь потом – вниз.

Ромин улыбаясь слушал, будет ли всплеск воды, но его не было. Вместо этого раздался гулкий шлепок – не долетев до воды, Гюль разбилась о камни.

Его оглушительный рев слышали Андрей и Георгий, притаившись за валуном.

– Он убил ее… Столкнул вниз… – шепнул Георгий, то ли предполагая, то ли зная точно.

Ромин закричал сквозь хохот:

– Эй, вы там! Маленький пугливый Жорик и ты, мой милый Андрюшенька! Я иду-у-у. Я иду за вами! Там некуда бежать, деточки мои хорошие…

Он, хромая, пошел по тропе, выкрикивая громко, чтобы они слышали:

– Андрюшенька, слышишь? Конечно, слышишь. А ведь доктор говорил: фуга – болезнь коварная. Никто не может точно сказать, когда к больному вернется память. На что я рассчитывал? Я тебе скажу: на то, что она не вернется никогда! Вот такой я глупый мудак, Андрюшенька. Нет, я, конечно, предполагал, что, если память вернется, ты можешь быть ошеломлен всем этим… но ведь я устроил нам с тобой такую жизнь, о которой большая половина человечества может только мечтать! Я был уверен, даже если память вернется – ты все поймешь правильно. Но приехал этот глазастый выблядок Жорик, и память твоя вернулась неправильно! Нет! Нет! Нет! Все должно было быть не так, не так! Выблядок! Сопливая вошь! Ты все сломал, ты все испортил!..

Георгий что-то быстро шептал Андрею, глядя ему в глаза. Андрей ничего не слышал, кроме еле уловимых ударов губ Георгия одной о другую. Волны плескались в его голове, там же болталась из стороны в сторону луна и хаотично летали звезды. Он чувствовал, как из ноздрей его струятся облака вместе с кровью, поднимаются высоко вверх и расползаются по небу – серо-красные, колючие, твердые…

Ромин встал у камня, с другой стороны которого притаились Георгий и Андрей.

Теперь каждый выкрик его слышался отчетливо и неотвратимо:

– Слышите?! Мне нравилась кровь, мучение животных, их смерть в конвульсиях, их трепыхание. Это длилось ровно до тех пор, Андрюшенька, пока у меня не появился ты. Все это мне опротивело в один час. У меня появился ты! Ты был нужен мне с самого моего рождения. Как только на свет появился я, за мной вослед должен был из розовых недр моей мамки вылезти и ты. Но нет! Этого не случилось. И я ждал… Я столько лет ждал тебя! И потом это… беспамятство… болезнь… Это был подарок мне за столько лет мучений! Жорик, ты будешь молить меня… Будешь молить… Упал и отжался, сука, упал и отжался!

И заорал, пугая пространство:

– Будешь моли-и-и-ить!

Они слышали, как Ромин дышит – хрипло, натужно.

Издалека послышался взволнованный голос агента Шахина:

– Дмитрий, ты что тут творишь…

– Не называй меня Дмитрием… Дмитрий кончился, подох…

– Что тут происходит? Господи, ты весь в крови, что они с тобой сделали? – Его фонарик освещал камни, кедры, жуткого, опухшего от ударов Ромина.

Шахин приближался, чертыхаясь:

– Да тут ночью все ноги переломать можно…

Ромин с неохотой отозвался:

– Да выключи ты этот свой фонарь! Тут у нас все хорошо, чего ты приперся? Заступник нашелся…

Агент выключил фонарь, быстрым движением достал пистолет, прицелился по всем сторонам. Опасности не было.

Наклонился к Ромину:

– Миша, тебе срочно нужна помощь. Пошли отсюда, пока ты еще можешь идти, – назвал его настоящим именем.

Ромин хихикал тихо, полоумно:

– Нет, агент. У меня тут есть незаконченное дельце. Двое маленьких червячков спрятались от меня где-то тут. Где-то рядом. В навозной куче. Эй, где тут у нас навозная кучка, а?! Большая, теплая. Где, а?! Представляешь? Они думают перехитрить меня здесь, на моей тропе.

Перевел дыхание, сплюнул:

– Вообще хорошо, что ты пришел. Есть у меня к тебе задание. Сколько ты их для меня уже выполнил? Сто, двести? Есть еще одно – самое главное.

– Твою мать, Миша, пока я буду выполнять задание, ты умрешь от потери крови! Сейчас я отведу тебя в отель, к врачу. Потом вернусь сюда, найду и убью их, ты слышишь?! Зачем тебе будет нужно задание, если ты сдохнешь?! – Шахин наклонился к Ромину, орал в самое лицо.

Ромин заорал в ответ:

– А кто сказал, что их надо убивать?! Ты кто такой, а?! Ты говно, понял?! Вонючее говно! Отошел от меня на три шага, быстро!

Агент по-девчачьи захлопал глазами, отскочил в сторону.

– Слушай теперь, – сказал Ромин спокойно, – включи фонарь и иди прямо по тропе метров пятнадцать. Там увидишь другую тропу, она идет чуть влево от основной. Дойдешь по ней до лаврового дерева. Прямо перед ним между камнями проем. Под ним пещера. Спустишься в нее. Они там, оба. Из пещеры выход на тропу, которая выведет к нашему пляжу, с другой стороны. Приведешь их в отель живыми, ты понял? И чтоб никто не видел. Служебной дорогой веди. А я потихоньку пойду назад здесь, как пришел. Действуй, агент, давай же.

Андрей сидел и смотрел в темноту деревьев. Густая тьма танцевала меж стволов, показывая свой жуткий спектакль ему одному. Тени выглядывали то тут, то там, скалясь на него. Он слышал и ощущал внутри себя хруст, будто кто-то разрывал мясо. Это рвалась надвое его жизнь внутри и мир снаружи. Ушибы болели, саднили раны, в голове стоял нестерпимый гул.

– Все будет хорошо, дождемся здесь рассвета и спокойно уйдем… – успокаивал Георгий, вытирая кровь с лица Андрея.

Глаза его наполнились надрывной болью, он сбивчиво зашептал:

– Я не Андрей… Я никакой не Андрей… Не Андрей… Не Андрей…

Тело его затряслось, закатились глаза.

Он заорал так пронзительно и громко, что Георгий в ужасе откатился в сторону:

– Я не Андрей! Кто я?! Кто?! Кто?! Кто?!

– Вон вы где, – буднично произнес Ромин, сидя с другой стороны камня.

Несмотря на все свои раны и ушибы, он в два прыжка добрался туда, где они прятались, выволок обоих на тропу.

Он с ужасающей силой, но совсем без злости ударил Георгия два раза по лицу справа и слева. Первый удар лицо как-то выдержало, лишь тихонько хрустнув, но со второго оно сломалось, правая часть его осунулась и повисла, лишенная каркаса.

Георгий лежал на тропе, впившись пальцами в землю, по нему одна за другой прокатывались судороги.

Ромин спокойно смотрел на него, сидя у камня словно в удобном кресле.

– Маленький Жорик, с кем ты решил воевать, дурачок? Теперь никакие отжимания тебе не помогут.

Андрей сидел на коленях и, словно сломанный робот, повторял:

– Я не Андрей… Я не Андрей… Не Андрей…

Ромин привстал, нежно взял Андрея за подбородок, смотрел в его опустевшие глаза…

Глядел и печально улыбался разбитыми губами.

И стал медленно говорить, снова прислонившись к камню:

– Нет, ты не Андрей… Конечно, не Андрей… Ты – Кира, моя дочь. Ты – Кира Ромина.

Волна где-то внизу шибанулась о камни с такой силой, что Ромину показалось, будто от скалы отломился огромный кусок и рухнул в пучину.

Ромин длинно и сипло выдохнул:

– Ты должна была родиться мальчиком, вот так все просто. Именно ты, только ты. Я мог бы наделать еще хоть сто детей, но мальчиком всей моей жизни должна была стать ты. А боженька, этот коварный боженька посмеялся надо мной, плюнул мне в лицо, стер в порошок всю мою жизнь. И моя жена родила мне девку. Ее нутро было проклято, черно, покрыто плесенью. Я бы и сам убил ее поздно или рано, но террористы меня опередили – взорвали суку в метро.

Пойми… я до последнего надеялся, что это пройдет. Это жуткое, кошмарное, тяжелое безумие, когда ты намертво влюблен в своего ребенка, но только в ту его версию, в которой он – мальчик. Представь, а? Когда ты родилась, я всем знакомым на полном серьезе говорил, что у меня мальчик. Говорил и действительно в это верил. И ждал, что боженька исправит свою ошибку… И я однажды проснусь, а в кроватке мальчик вместо девочки… Мальчик! Мальчик! Мальчик всей моей жизни.

Друзья смотрели на меня, будто я безумец. Они-то знали, что у меня девочка… Вся… вся моя жизнь изгажена, растоптана, вывернута и выпотрошена. Этой самой девочкой. Тобой, Кира. И добреньким бородатым боженькой…

Взгляд того, кто еще двадцать минут назад был Андреем, стал вдруг осмысленным. Существо тряслось, вздрагивало, но слушало Ромина внимательно и напряженно.

Ромин возвысил голос. Заговорил мучительно:

– Но это не проходило, а только росло, захватывая целиком. Каково тебе, когда на твоих глазах растет ребенок и вся твоя жизнь принадлежит только ему… Ты влюблен в своего ребенка, но только в мальчика, тогда как он родился девочкой. И ты хочешь его… Да, хочешь его… Ты любишь его как отец, как вселенная, но и хочешь его больше всего на свете – как обычный мужик, самец… Его! Но только мужского пола…

Ромин запнулся. Он сам ужаснулся тому, что сейчас впервые в жизни высказал вслух. Собственные слова настолько потрясли его, что он на минуту ослеп и оглох, потерял ориентацию в пространстве, не чувствовал боли…

Говорить ему становилось все тяжелее.

Справился с одышкой:

– И когда моя дочь жила рядом со мной – я еще как-то мог терпеть, что она не мальчик. Но когда ты, гадина, сбежала… решение пришло не сразу. Но оно было единственным, что могло помочь мне просто жить, жить, жить! И я разыскал тебя…

Казалось, Ромин собирается заплакать. Но он, погримасничав, вернул обычное выражение распухшего своего лица, проговорив несколько раз одно и то же:

– И я решил сделать тебе операцию по смене пола. Операцию. По. Смене. Пола. Я решил сделать из тебя мужика. Ты слышишь?! Да! Медицинским путем! Преступным путем!

Я понял, что если ты останешься бабой – не будет жизни ни мне, ни тебе, вообще ничего не будет, и я просто всех поубиваю, всех вокруг, включая себя и тебя. И мой добрый доктор-коррупционер все сделал в своей подпольной операционной. Вопреки тому сделал, что никаких показаний к смене пола у тебя не было. Но он все сделал… Он понимал – иначе ему конец. Хотя конец ему и так пришел…

Я убивал тебя этим? Возможно. Но я оживлял себя! И больше ничего меня не волновало. От страха и шока, что тебе насильно колют уколы и кладут на операционный стол, ты впала в состояние фуги…

Я принял это как дар свыше! Боженька наконец опомнился, думал я. Ведь я получал тебя в мужском исполнении, да еще и с обнуленной памятью! Доктор мне говорил, что радоваться нечему – это состояние может пройти в любой момент…

Тогда я об этом не думал. Я мечтал лишь о том, что вскоре сделаю нам новые паспорта – и мы навсегда уедем из России, навсегда исчезнем. Я ликовал! Я праздновал! Я уходил от правосудия и от той жизни, в которой у меня была дочь. Я хотел подарить тебе рай, себя, всю жизнь! Но Жорик, Жорик, Жорик… приехал сюда, твареныш. Будто больше ехать в мире некуда… И все разрушил, все испортил…

Порывистый ветер забился в конвульсиях. Где-то сзади затрещали кедры, заплакали сосны, жидкие облака спустились на горы, будто подслушивая Ромина, но не веря ушам своим. В тяжелой панике от услышанного, они желали улететь как можно дальше от этого места, но намертво зацепились за верхушки деревьев, и теперь от них отрывались лишь маленькие клоки. Из рваных ран облаков закапала на землю мутная кровь.

Внутри Киры закрутилась центрифуга, завизжал вихрь, заплясала кровавая чернота.

– А-а-а-а… А-а-а-а-а-а-а-а… А-а-а-а-а-а… – орала она, извиваясь по земле. Она билась лбом о каменистую тропу, царапала ногтями булыжники…

Георгий из последних сил прошепелявил сломанным лицом:

– Подлая… Больная… Сволочь… Кира… Т… Ток… Моя Ток… ката… моя родная… Моя… Я… Я люблю… Люблю… Т… Тебя… И плевать… какого ты… пола… Поедем… Уедем… Вместе…

Ромин лениво поднялся, наклонился над Георгием.

– Ну что, Жорик, помнишь, как я вас отжиматься заставлял, а? Помнишь, как ты отжался меньше девчонки, – он кивнул на Андрея, который в тот момент внутри себя превращался обратно в Киру. – А теперь все, Жорик. Время отжиманий безвозвратно ушло.

Ромин обрушил ногу на голову Георгия. Затем второй и третий раз. В широко раскрытые глаза его попадали капли дождя, наполняя их. И когда они уже были переполнены – ручейки вытекали из них, струясь по тому, что осталось от лица.

Ромин аккуратно взял Киру на руки и, шатаясь, пошел по тропе, приговаривая:

– Ничего… Вот теперь все хорошо… Нам больше никто не мешает… Нет больше лжи… Есть только мы вдвоем… Вот теперь все правильно… Пусть ты теперь опять Кира… Но тело-то мужское… Конечно… Конечно, мужское…

– А-а-а-а… А-а-а-а-а-а-а-а… А-а-а-а-а-а… – заорала Кира еще громче, в горле ее клокотало, она забилась, завертелась в руках Ромина, пытаясь вырваться.

Капли дождя сделали их лица еще более страшными, безумными, кроваво-грязными. Холодный горный ветер сбивал ослабевшего Ромина с ног. Он глупо улыбался, то и дело высовывал язык.

С большим трудом он донес Киру до лаврового дерева, где была пещера, куда Ромин отправил Шахина.

И только они подошли к этому месту и Ромин положил на траву полутруп Киры-Андрея, он увидел, что внутри пещеры, глубоко внизу, агент хаотично светит фонарем по всем сторонам.

Ромин крикнул весело:

– Агент, ты как там? Нашел чего?

Тот закричал взволнованно:

– Господи, Миша, слава богу, что ты не ушел! Да нет тут никого. И выхода отсюда тоже нет. Я спрыгнул вниз и оказался в пещере, из которой нет выхода, кроме как через верх. Но мне туда уже не долезть. Давай, вытаскивай меня. Их тут нет, с чего ты вообще взял, что они тут? Вытаскивай меня, Миша…

Ромин сказал как можно более дружелюбно:

– Да ладно тебе? Неужели нету? Ты посмотри получше. Может, они там где-нибудь за камнями прячутся, а? Ты же опытный агент, а не можешь найти в небольшой пещере двух ма-а-а-а-леньких ребятишек?

– Да говорю тебе, нету здесь никого! Ты меня за идиота держишь?! Ты говорил, что тут есть выход на тропу, которая ведет к пляжу. Где он, этот выход? Тут сплошная стена – и все.

Ромин рассмеялся, закричал:

– Да хватит тебе, агент Шахин. Есть же там выход, посмотри получше. Ты у себя под ногами смотрел? Разгреби немного камни, посвети фонарем. Внизу там выход, я тебе говорю точно.

Какое-то время Шахин молчал. Потом надрывно закричал:

– Миша, что это?.. Это череп?! И кости… Ромин?!

Кира неподвижно лежала. Смотрела на отца с блуждающей полуулыбкой.

– Как же тебя земля носит… Как же ветер на тебя дует… Как же солнце может светить на тебя… – она шептала, шептала, шептала…

Ромин хохотал, склонившись над проемом:

– Похоже, ты не справился с заданием, агент Шахин? Похоже, тебе больше нельзя доверять, да? Ну, так смотри на этот череп – это и есть выход из пещеры. Сознаюсь, я немного преувеличил, что он ведет к тропе. Я, прямо скажем, не совсем в курсе, куда ведет этот выход. Может, спросишь у костей? Или у Господа? Поищи, не прячется ли там где-нибудь Господь, а? Наверняка закопался в песок и только и ждет, когда же агент Шахин его обнаружит. Череп этот, чтобы ты знал, принадлежал довольно умному и оборотистому человеку. Он хотел отжать у меня отель на первых порах, пока я был еще неопытен. И тебя со мной еще не было. И вот. Я нашел для него отличный выход из положения! И выход из пещеры.

Шахин умолк. Затем выхватил пистолет и выстрелил вверх – туда, откуда говорил с ним Ромин. Тот отшатнулся, хотя пуля в проем даже не попала.

Ромин заорал:

– Шахин, ты совсем идиот?! Кто же будет тебя вытаскивать, если ты меня убьешь?

Агент начал стрелять во все стороны. Когда патроны закончились, заорал высоким голосом:

– Ромин! Ты что делаешь?! Ты без меня никто! Вытащи меня отсюда! Ты что творишь, Миша? Ты… Да все документы сделаны на меня! Я же по бумагам владелец отеля! Ты что делаешь?

Ромин понимал, что патроны в обойме закончились, но сел чуть подальше от проема.

Заговорил, словно оправдываясь:

– А что я делаю? Я ведь не убил тебя, агент? Прими это как благодарность за твою работу. Ты посиди там, подумай. Наберись сил. Скоро придет утро – начинай кричать. Вдруг кто мимо пойдет, услышит и спасет тебя.

– Миша! Я прошу тебя! Кто тут пойдет?! Этого поворота с главной тропы никто не знает! Миша, Миша!

Ромин больше его не слушал.

Опустился перед Кирой на колени, смотрел ей в лицо. Попытался оттереть ей лоб и щеки, но кровь уже засохла и кончился дождь.

– Я смотрю на тебя и не понимаю, кто ты. Кирюша… Токката… Андрюша… Ты просто существуешь, ты просто есть – как ночь, как кровь, как смерть… Ты неведомое существо. И это моя вина… Моя мечта обосралась…

Он схватил Киру за горло, медленно сдавил. Она хрипела, не сопротивляясь.

Ромин закричал изо всех сил. От постоянного крика голос его стал сиплым и низким:

– Но мне был нужен мальчик, слышишь ты?! Я это говорил и твоей мамаше, и этой шлюхе тете Лене, помнишь ее? Помнишь? В дурке дни свои доживает. Когда ты сбежала, я устроил ей такую жизнь… м-м-м-м… такую жизнь! И я сделал все, чтобы ты стала мужиком, я всех купил, я сделал новые паспорта, я украл у населения России огромные деньги – и все это для того, чтобы нашу любовь ничто не омрачало до конца наших дней… И что я получил? Вот это существо, которое сидит сейчас передо мной?! Которое ничего не может, ничего не хочет, ничего не видит, не слышит?! На это я положил всю свою жизнь?!

Кира задыхалась, глаза медленно закатывались кверху.

Ромин понял, что переусердствовал, быстро отпустил руку. Он подался вперед, схватил Киру, притянул к себе, обнял, стал качать, будто младенца.

Он вдруг заревел в небо, наклонил голову и стал покрывать лицо Киры быстрыми поцелуями.

Встал с ней на руках, нашел равновесие и стал медленно спускаться по известной лишь ему одному тропе. Он тщательно ощупывал ногой каждый камень – только после этого наступал. Они оба могли сорваться с горы в любой момент.

– Ничего, вот так… Вот так, все хорошо… – шептал Ромин.

В его голове гудело, зрение упало, стало нестерпимо холодно, его трясло.

Кира вдруг широко открыла глаза и с изумлением посмотрела на Ромина.

Сказала слабым голосом:

– Дима, что происходит? Почему ты несешь меня на руках? Почему у меня по всему телу такая боль? Что случилось с нами? Что с твоим лицом?!

Ромин понял, что Кира вновь ушла и пришел Андрей.

– Ничего. С нами произошел несчастный случай… скоро все будет хорошо… ты молчи… тебе сейчас нельзя говорить, – сочинял на ходу.

Ромин попытался идти быстрее, но ничего не вышло: камни по нескольку штук выпадали из-под ног, скатывались вниз. А те, что засели в земле намертво, были скользкими и острыми.

Существо на его руках открыло глаза. На этот раз он не понял, кто это был. Но чем бы оно ни было – это было его творение.

Оно жалостно и глупо смотрело на Ромина.

Он нащупывал путь, а оно повторяло монотонно и сладко, словно больной ребенок:

– Папа… Дима… Папа… Дима… Папа… Дима…

Ромин усмехнулся. Он понял, что всему на свете приходит конец. Из того, что он сделал, не вышло ничего, кроме тупой бесполой куклы, которая умирает сейчас у него на руках.

Все сжалось у него внутри. Он лихорадочно искал, чем бы напоследок добить существо, этот никчемный кровавый кусок… Остановился посреди горы. Шатался, вращал глазами, клацал зубами.

И крикнул как можно отчетливее прямо в кроваво-кукольное лицо:

– Того каратиста, Володю Йокогери – я убил! Помнишь его?! Ха-а-а! Думаешь, я не знал, что он тебя трахал?! Да он сам пришел с бутылкой, повинился, все рассказал! Я сделал вид, что простил. Голову ему я отпилил лично. Уже на следующий день. А ты, тварь, пыталась меня убить из-за него. Тварь! Тварь!..

Андрей-Кира все говорил, угасая:

– Папа… Дима… Папа… Дима… Папа… Дима…

Ромин долго смотрел в сонные глаза существа, чье тело обмякло у него на руках.

Существо вздохнуло последний раз, улыбка осветила лицо его неземным светом.

Оно ласково сказало:

– Папочка, прости… – и затихло.

Ромин еще долго держал тело, вглядываясь в преображенное потусторонним светом лицо. Пытался, но уже не находил в нем знакомых человеческих черт.

Затем аккуратно положил тело на камни. Сжимал остывающую ладонь. Убирал слипшиеся волосы со лба…

Просипел:

– Токката… Что за прозвище?.. Идиотизм… Я взорву органный зал завтра же…

Далеко в небе забрезжил рассвет. Остаток пути до пляжа Ромин полз – идти он уже не мог. Одна нога отказала полностью, вторую он почти не чувствовал.

Подполз к пляжу. Со стороны Родоса вдалеке плыл корабль – это везли новую порцию песка на пляж.

Он с трудом встал на колени на границе песка и воды. Небольшие волны мерными движениями уносили его кровь в море.

Ромин задрал голову, смотрел в небо. Ночные облака потихоньку расходились, хотя до полного восхода было еще далеко.

Новый день обещал быть жарким, несмотря на осень.

Он выдохнул в последний раз, медленно завалился набок, уткнулся лицом в сырой песок…

В отеле тремя громкими залпами прогремел салют.

Засыпая навеки, Ромин слышал аплодисменты, крики, смех.

Эпилог

Прошло три года

По притихшему в жаркий полдень морю медленно плыл двухпалубный корабль с туристами. На корме его стоял огромный деревянный пират и зорко наблюдал в бинокль. Туристы только что пообедали и теперь отдыхали, наслаждаясь видами.

Гид проверила, как работает микрофон, и стала рассказывать:

– Обратите внимание. Слева от нас сгруппированы не очень высокие скалы. А за ними – высокие и труднопроходимые горы. Там, между скалами и горами, как раз и располагается тот самый печально известный отель Gizem Palace. Отсюда основное здание не видно – так и было задумано. Проектировщикам было дано задание – отель не должны видеть с моря. Знаменитостям, приезжавшим туда на отдых, это нравилось. Кстати, попасть в отель можно было только на вертолете. В дальней части территории есть вертолетная площадка. Отсюда ее, естественно, тоже не видно.

Суть вот в чем: папарацци не могли достать знаменитостей здесь никаким образом. И действительно – много кто пытался найти в сети фотографии звезд, которые были бы сделаны в окрестностях отеля или на его территории, но таких фото нет, можете проверить.

Гид глотнула минералки, продолжила:

– После той трагедии, что здесь произошла, отель сразу закрыли и передали на баланс правительства Турции. Здание и прилегающие территории просто пустовали. Но через некоторое время сюда повалили паломники, разные сталкеры, путешественники-экстремалы. Это приняло фантастический размах. Никакая Припять не сравнилась бы.

– Это как же народ сюда попадал? Если можно только на вертолете. По скалам что ли с моря лезли? – усмехнулся обгоревший старик в красной бейсболке.

Гид пояснила:

– Это отдельный вопрос. На территории провинций Мугла и Айдын, как вам, наверное, уже рассказали гиды в отелях, пролегает Карийская горная тропа. Она опутывает почти весь юго-запад страны. Ее общая протяженность около восьмисот километров. Это старый охотничий маршрут. Порой он совершенно непроходим, порой тропа напоминает чуть ли не аллею в городском парке – она весьма разнообразна. Основной маршрут помечен специальными метками: крестик – туда не ходить, стрелочка – путь открыт. Но! От основной тропы, по которой ходят туристы-экстремалы и охотники, есть множество ответвлений. Они почти не заметны на первый взгляд, но если запастись временем и терпением, эти скрытые пути можно найти. Один из второстепенных путей как раз и выводит к горам, у подножия которых расположился Gizem. Более того, основная часть кровавой драмы разыгралась именно там, на тропе, которая ведет из отеля в горы. Правительство пробовало тропу перекрыть – ничего не вышло. Обходные пути всегда находились, даже если были крайне опасными. В общем, сейчас здание круглосуточно оцеплено, а на территорию никого не пускают.

Она перевела дыхание:

– И последнее. Обратите внимание – слева чуть вперед выдается скала. Если подплыть ближе, можно рассмотреть совсем небольшой кусочек территории пляжа, который действовал при отеле. Уникальность этого места обеспечила сама природа – нужно хорошо постараться и подплыть под необходимым углом, чтобы увидеть хотя бы маленькую часть пляжа, скрытого за скалами. Кстати, песок на этот пляж регулярно возили с острова Родос, он тут совсем недалеко. Последние данные по отелю такие: ходят слухи, что какой-то именитый режиссер собрался снимать фильм о событиях, которые тут произошли. И только поэтому здание до сих пор не сносят. Поговаривают, правительство США лично вмешалось, чтобы часть съемок состоялась именно здесь, в месте, где все случилось. После съемок легендарный, но печально известный Gizem точно снесут. Ну а теперь поговорим о древних постройках, которые сейчас откроются за поворотом. Внимание на правый берег.

Прошло еще два года

Квентин Тарантино в смешной белой панаме бегал по пляжу взад и вперед. Он осматривал берег и так и этак. Была бы возможность, он приподнял бы пляж рукой и заглянул под него. Ассистент режиссера носился за ним. Песка на поверхности почти не было, в основном – крупная галька.

Тарантино кричал:

– Так. Значит. Нам нужно срочно переделать сценарий. Начало этой истории снимем тут, а не в Москве. Начнем там, на тропе. Крупным планом дадим ноги Ромина и его дочери. Ноги должны выглядеть трагически – снимем крупно камни, на которые падают маленькие капельки крови, и ноги ступают по ним. Потом Ромин останется один. Дочь умерла. Согласно заключению полиции, он положил ее тело на камни еще на тропе – там, чуть выше, как я понимаю. И еще! Посчитайте мне, сколько всего людей убил Ромин – лично или по приказу. Поднимите газеты, сайты, сверьтесь с полицией. Вероятно, эта цифра войдет в название фильма.

Тарантино задумался, затем крикнул кому-то из персонала:

– Нам нужен песок. Его же весь смыло за то время, пока отель закрыт, пять лет прошло. Но мне это надо, надо, слышите? Вы читали СМИ? История Ромина начиналась с песка. Мы дадим конец в качестве начала – его ноги должны остановиться на песке, завязнуть в нем. Остальное доснимем в Москве, слышите? Кто занимался вопросом? Почему никто не сказал мне, что на пляже не будет песка?

– Квентин, – взволнованно обратился к Тарантино помощник, – это же все ерунда. Давайте снимем здесь все, что нам нужно именно от здания отеля, снимем сцены на тропе, в горах, а песок и ноги Ромина доснимем в любом другом месте. В Турции полно пляжей с песком…

– Кому сейчас принадлежит это здание и этот пляж? С кем вы согласовывали съемки? – Тарантино не слышал доводов. Песок ему нужен был здесь и сейчас.

Ассистент выпалил:

– Правительству. С ним и согласовывали.

– Ладно, я понял, – махнул Тарантино рукой и снова забегал взад и вперед, раздавая указания:

– Ищите мне песок где хотите. Откуда сотрудники отеля его брали? Связывайтесь, узнавайте. Я хочу снимать песок именно на этом пляже! И еще: вы связались со Стингом? Он даст интервью перед премьерой фильма?

Миловидная девушка-ассистент крикнула с другого конца пляжа:

– Нет, сэр. Стинг отказывается говорить о своем знакомстве с Роминым с кем бы то ни было. Интервью исключено.

– И ладно, – режиссер совсем не расстроился.

Тарантино присел в тень рядом с исполнителем роли «Михаила Ромина, когда он предстал в ипостаси Дмитрия» (так и было записано в сценарии!), который потягивал минералку, готовясь к нанесению грима.

Тарантино посмотрел на него, довольный своим выбором, спросил:

– Ну что, ты готов сыграть самого больного сукиного сына из всех, что когда-либо знал этот мир? Это, вероятно, единственный случай в мировой психиатрии. Ты представляешь, кем тебе придется стать?

Дуэйн Джонсон грустно улыбнулся в ответ, дружески обнял режиссера.

– Ох уж эти русские, – сказал он и задумчиво посмотрел в небеса.

Content

Роман Богословский
Токката и фуга

Пролог

Часть первая. Токката

Часть вторая. Фуга

Эпилог