Роман Воронов

Икар

Глава 1. Икар и первый апостол

Икар в задумчивости брел по песчаному берегу безымянной реки. Тридцатитрехлетний молодой человек, совершенно не замечая царившей вокруг гармонии живого и неживого, истинного и иллюзорного, шагал босыми ногами по осточертевшей, даже в столь незначительном возрасте, геосфере, нежно лелея давнюю свою мечту — нацепив на спину крылья, покинуть матушку-Землю и, пронзив последовательно слои стратосферы, мезосферы и что там еще имелось у этой наскучившей ему планеты, устремиться к Солнцу, пылающему в огненной славе Дому, неодолимо манящей термоядерной обители, туда, откуда, как хотелось думать Икару, он был родом.

Слепящее пятно в небесах всегда привлекало юношу невозможностью заглянуть за завесу сверкающей пелены, пусть и отраженной в неспокойной воде, оно хлестало по зрачкам искрящимися плетьми, не позволяя пытливому взору зацепиться хоть за краешек будоражащих воображение берегов.

Предаваясь столь не свойственным его возрасту мечтаниям, Икар невольно увеличил шаг, будто бы скорость передвижения по земле приближала его ко встрече с вожделенным светилом, и в ту же секунду, когда он перешел на бег, сухая черная коряга, поставленная сюда не иначе как усилиями самого Врага рода человеческого, безжалостно «схватила» спринтера-фантазера за пятку, отчего Икар, пока еще только готовящийся к своему будущему полету, смог немного потренироваться.

Приземление хоть и было произведено по всем правилам, на четыре точки, но все же начинающий астронавт достал носом до речного песка, что вызвало непроизвольный выброс энергии в виде замысловатой сентенции от вернувшегося из короткого путешествия в объятия родной планеты и тихий смешок от встречающей стороны — обнаженного по пояс мускулистого мужчины с внимательными серыми глазами и короткой клинообразной бородкой.

— Однако, молодой человек, надобно смотреть под ноги, а не грезить девичьим станом, дабы сохранить в целости нос и другие полезные члены, — язвительно заметил он.

Икар не стал обижаться на незнакомца, это вообще было не в его привычках.

— Икар, — просто представился юноша, отплевывая песчинки, прилипшие к губам.

— Рыбак, — так же незатейливо ответил незнакомец и принялся неторопливо вытягивать из воды сети, более не обращая внимания на молодого человека.

— Я собираюсь к Солнцу, — как бы между прочим произнес Икар, потирая ушибленное колено.

Рыбак молча продолжал делать свою работу, стараясь не зацепить снастями за ветки ивы, опустившие свои «руки» до самой воды.

— Не хочешь со мной? — юноша слегка повысил голос, полагая, что собеседник не слышит его.

Рыбак остановился и посмотрел на Икара взглядом лечащего врача:

— Нет.

— Почему?

Любой человек дела не переносит, когда его отвлекают от трудов праведных, тем более если зевака оказался еще и психом, бредящим о межзвездных полетах.

— Там нет ни рек, ни озер, а значит, и мне на Солнце делать нечего, — стараясь быть спокойным, ответил Рыбак. Мускулы на его плечах напряглись, и сети пришли в движение.

— Возможно, на Солнце имеются солнечные реки и даже целые моря… — восторженно начал Икар.

— Если только жидкого гелия, — усмехнулся Рыбак, демонстрируя начальные познания в астрофизике.

— В которых водятся солнечные рыбы, — продолжил, не обращая внимания на усмешки, Икар. — Для того чтобы узнать это, всего-то и надо — слетать на Солнце, превратиться в солнечного рыбака и…

— Сплести солнечные тенета, — Рыбак снова остановился и уже раздраженно добавил: — Видимо, из протуберанцев.

— Давай помогу тебе, — предложил юноша в надежде хоть как-то наладить диалог.

— Не стоит, — грубо отрезал Рыбак. — Каждый должен заниматься своим делом, рыбак — ловить рыбу, мечтатель — мечтать. Иди и мечтай.

— Неужели тебе никогда… — взорвался Икар, хватаясь за сети, но Рыбак клещеобразной рукой «перекусил» его кисть:

— Я счастлив здесь, на Земле, на этом пустынном берегу. Для чего отправляться на поиски неведомого и, весьма вероятно, несуществующего, меняя привычные устои?

— Нравится часами торчать в холодной воде в обществе пиявок и лягушек, ожидая, что сети твои вытянут на берег золотую рыбку? — Икар морщился от боли, настолько сильно Рыбак удерживал его руку: — А вдруг получится, нацепив крылья, взлететь ввысь?

Подобного напора охотник за обитателями речных глубин явно не ожидал, он ослабил хватку, отчего сети остановились посреди потока:

— Крылья рыбака, — несколько озадаченно началось его объяснение, — сплошь из чешуи, перьев на них не сыщешь. Помыслы мои в глубине, а не в вышине, да и Солнце, к которому зовешь, иной раз мешает своим жаром, делая рыбу ленивой до клева и безразличной к прикормке.

Вены снова вздулись на руках, и сети пошли к берегу. Икар не стал мешать Рыбаку, но уходить и не собирался:

— Вытаскивая рыбу из воды, лишаешь живое существо привычной среды обитания, убиваешь плоть через удушение, принимая ее жертву в угоду чреву или на потребу существования, но разве не можешь ты, человек, обойтись без этой жертвы? Бог наделил Землю иной пищей.

Рыбак, не прекращая вытягивать сеть, усмехнулся:

— Вытащив солнечного карпа из солнечного озера, не лишу ли я его среды обитания, к коей он приспособлен, как делаю здесь, на земле? В чем разница? Взгляни, — он вытянул на песок свою сеть примерно наполовину, в ней обреченно трепыхалось с десяток блестящих, упругих тушек. — Безмозглая рыба, зашедшая в мои тенета, просто меняет форму существования, потеряв свободу, она окажется запеченной на углях и растворенной затем моим желудком. Так же и Человек, свободно действующий в своей среде, запутавшись в собственных деяниях, оказывается «вырван» из нее, чтобы через мгновение очутиться в Аду, на тех же самых углях, что давеча сам раздувал для карпа.

Рыбак аккуратно освобождал улов, цепляя каждую рыбину за жабры на веточку оливы, а закончив, опустил трепещущую гирлянду в воду, прижав ветку камнем.

— Я поступаю по отношению к рыбе, как Творец по отношению к человеку — на Земле, как на Небе.

Икар, глядя на подводную тюрьму для несчастных водоплавающих узников, отчаянно шевелящих плавниками, печально произнес:

— А не как Лукавый, расставляющий вокруг человеческих душ сети порока, чтобы затем пожрать их, заблудших и запутавшихся?

— Так жил мой отец и мой дед, дед деда так же ловил рыбу, а кто правил их ремеслом, Бог или Дьявол, мне неведомо, да я и не задумывался, некогда. — И рыбак полез в воду ставить сети снова.

— Возможно, нет, я даже уверен, — вскричал Икар, — на Солнце все по-другому.

— Мы не на Солнце, — деловито пробурчал Рыбак, стоя в речной воде уже по пояс.

— Чтобы узнать, так ли это, я и отправляюсь туда, — Икар взглянул на вожделенную цель, прикрыв ладонью глаза.

— Не боишься разочароваться? — Рыбак вылез из воды, и на песке образовалось темное пятно, напоминающее испуганную каракатицу. — Вдруг там еще хуже, к тому же, долететь до Солнца — потратить время, а оно здесь дорого.

— Меня не страшит потеря времени, когда есть результат, — вспыхнул юноша. — Больше пугает отсутствие результата при избытке времени.

Рыбак отжал намокшие штаны и разложил их на горячем песке сушиться:

— Часами просиживая без движения на берегу, один, в ожидании клева, я перестал замечать время, а возвращения домой с пустыми руками, что далеко не редкость, научили меня не привязываться к результату. Ни потеря времени, ни отсутствие цели давно не имеют для меня значения. Жизнь протекает и в безвременье, и в безрезультатности, но при этом она может быть прекрасна именно там, где ты сейчас.

Огорченный Икар еле слышно спросил:

— Ты не последуешь за мной?

Рыбак вытянул из реки оливковую ветку с нанизанной на нее рыбой и протянул молодому человеку:

— Нет. Слова твои не вдохновляют умиротворенную неспешным течением бытия душу, но всем, кому захочется послушать про Икара, стремящегося к Солнцу, я не откажу в пересказе нашего разговора.

Икар с благодарностью принял из рук Рыбака улов и пересчитал тушки.

— Все правильно, — произнес он, — одиннадцать штук.

— Почему правильно? — удивленно поднял брови Рыбак.

— Одна уже сорвалась, — загадочно ответил Икар и бодро зашагал вдоль реки, не сводя глаз со сверкающего на водном зеркале Солнца.

Глава 2. Икар и второй апостол

Не редкие минералы, затертые в складках каменных одежд, не слюда, переливающаяся всеми цветами радуги на скальных боках, не вкрапления золотых самородков в толще остывшей лавы, но черная, наполненная тучным гумусом, пахнущая мульчей и грибными спорами земля — вот главное богатство человечества, вот истинный дар Богов и жертва матушки-Землицы заселившим ее просторы недоразвитым особям. Так рассуждал Землепашец, закончив обработку надела и притулив ноющую спину к плугу, со счастливой улыбкой на лице вдыхая отдававшее недрами тепло в еще прохладный, утренний воздух. Длинноносые грачи, громогласные его спутники, суетливо вышагивали по вспаханной земле, ловко хватали неожиданно для себя оказавшуюся на поверхности живность, подбрасывали вверх несчастных букашек и червяков, звонко клацая клювами от удовольствия, и бежали дальше, к зазевавшейся мошке или сколопендре. Сколько раз наблюдал за этой картиной буйного пиршества Землепашец и не уставал восхищаться неисчерпаемым богатством земного покрова, приносящего свои плоды уже в первые минуты после того, как его коснется рука человека.

Подвижная, дышащая, копошащаяся перина под жаркими лучами солнца «полыхала» тягучим маревом, и крестьянин, устав отмахиваться от назойливых слепней, уже начал погружаться в долгожданную дрему, как вдруг на краю поля, в трепещущем воздушном полотне возникла одинокая фигура, которая, и не подумав обогнуть вспаханный надел, направилась прямо к утомленному наблюдателю. Сначала Землепашцу даже показалось, что наглец, посмевший надругаться над периной черного бархата, не ступает на нее вовсе, а как бы парит над землей, но стоило незнакомцу приблизиться, как стало ясно — на теле нетронутой, девственной «кормилицы» остаются грубые отпечатки его сандалий.

— Какого черта! — выругался крестьянин, вытирая соленый пот со лба.

— Я Икар, — ничуть не обидевшись, произнес человек, так беспардонно топчущий труды Землепашца. — И я иду к Солнцу.

— Можешь следовать куда угодно, хоть в пасть к Дьяволу, мне наплевать, но только не по моей земле, — крестьянин недовольно поморщился, разглядывая «урон», нанесенный его пашне незнакомцем.

— Но мне хотелось бы пригласить тебя с собой, — Икар лучезарно улыбался, всем своим видом подражая тому «Богу», на которого молился.

— Какого черта, — прозвучало вновь, — мне делать на Солнце, там жарко, там вечная засуха, а она — главный враг моего ремесла.

Икар, ей-богу, странный малый, не переставая скалиться, уселся рядом с крестьянином:

— А может, солнечные семена любят жар, не хочешь проверить?

Землепашец тут же подумал: принесла нелегкая идиота под конец работы, но не стал обижать собеседника и миролюбиво ответил:

— Солнечные зерна, я полагаю, это всего лишь искры, дающие всходы невидимых магнитных волн. Такому земледельцу, как мне, не узреть и не собрать плодов своего труда там, а ведь именно в этом и заключается смысл моей жизни.

Икар внимательно рассматривал крестьянина — мощные плечи переходили в бычью шею, обвитую змеями вен, жилистые руки труженика, сложенные на коленях крест-накрест, подобно двум дубам, сваленным ураганом, тянули за собой сгорбленную, измученную нелегкой жизнью спину, и в этой картине расслабленного упокоения жили только глаза, с любовью впитывающие вид идеально возделанной почвы, слегка испорченной дорожкой следов нежданного пришельца.

— Ты гнешь спину, подготавливая землю к посеву, чтобы потом гнуть спину, укладывая в нее семена, а затем опять будешь гнуть спину, собирая урожай. Когда-нибудь ты сломаешь ее.

— Но ведь это моя спина, — грустно усмехнулся Землепашец. — Считаешь, что солнечные пашни сами втягивают в себя семена, а готовые колосья валятся в солнечные снопы без участия солнечных работников? Послушай, Икар, я не знаю, как ты собираешься попадать на Солнце, но если произойдет чудо и тебе случится оказаться там, ты спокойно сможешь приставать с глупостями к солнечным обитателям, коли таковые имеются, но право слово, тис, согнутый в лук, до того момента росший прямым и стройным, даже стянутый тетивой судьбы, остается верен своему предназначению, будучи и согбенным, он помнит о своей изначальной природе. Вот и я, встав на путь этот еще в отрочестве, не разогнусь и на смертном одре.

Он поднялся на ноги и оперся на плуг:

— Это моя жизнь.

Икар, прищурившись, взглянул на Солнце (здорово, когда мечта всегда под рукой, по крайней мере, весь световой день) и неторопливо заговорил:

— Отчего же лучнику не приходит в голову снять тетиву и, распрямив спину тисовой ветки, преобразить ее в посох странника, несущего в мир вопросы, а не стрелы, и если боль, то душевную, а не телесную?

— А не думал ли ты, — встрепенулся крестьянин, человек грубый и простой, но прямой и честный по натуре, — солнечный романтик, что утомленный своей миссией странник, на закате, прислонив спину к одинокому дереву на вершине холма, сунет руку в котомку и достанет хлебную лепешку для восстановления сил, появившуюся там благодаря обычному, приземленному землепашцу, которому нет дела до вопросов без ответов и пустых ответов на насущные для кого-то вопросы, если Солнце, что манит тебя столь сильно, высушило пашню, растворило облака на небе и выпарило воду в реке и нужно как-то спасать урожай.

Оратор от сохи смачно сплюнул:

— Солнце, надо полагать, есть обитель солнечных людей, и я думаю, их солнечные желудки устроены иначе, нежели наши. Нет в этом путешествии места для меня.

— Не обижайся, брат мой, — неожиданно обратился к крестьянину Икар, — но не страх ли потерять плоды трудов своих по причинам, судия коим сам Господь, говорит сейчас в тебе? Может, засуха или наводнение, уничтожающие многочисленных «детей» твоих, посаженных в возделанную почву, привязывает тебя к ней? И не так ли Господь Всемогущий «трясется» над нами, семенами Его, помещенными на матушке-Земле среди невзгод и неурядиц, и что тебе, а значит и Ему, если одно семечко вырвется ветром из-под кома земли и вознесется в небеса?

Землепашец в задумчивости почесал затылок, высыпав при этом на богатырские плечи сухие соломинки и запутавшихся в густых, вьющихся волосах бедных мух, еле живых от страха:

— Когда в закромах остался старый урожай, нет смысла переживать о потере нового. Так же Господу нашему Богу нет никакого резона лить слезы по поводу толпы идиотов, обряженных с ног до головы в железо, неистово стремящихся навстречу другим, схожим с ними недоумкам в нарядах другого цвета. Итогом подобных встреч бывают разбросанные по ристалищу части тел оппонентов. И дело здесь не в хладности сердца или безразличии ума, а в вечном круговороте семени и плода, посевной и жатвы, рождения и смерти.

Икар несколько смутился философским напором крестьянина:

— Ты не хочешь пойти со мной к Солнцу из желания оставить все как есть?

Землепашец надавил на плуг, и из-под стального клыка выползла наружу черная губа плодородного отвала:

— Мои предки жили так, и в этом бытии я не вижу ничего зазорного. Чтобы последовать за тобой, мне нужно увидеть, каков выйдет результат, если ты хочешь заставить меня прямо сейчас бросить плуг и поле и, нацепив крылья, отправиться к Солнцу, посеяв таким образом зерно новой жизни.

Икар, прекрасно понимая, к чему клонит его собеседник, только и развел руками:

— Солнце — это терра инкогнита для меня, Эльдорадо Кортеса, явь и мираж одновременно. Только прибыв туда, ты сможешь понять, как сажать искры в плазму, а дождавшись «урожая», познать вкус его.

На эти слова Землепашец усмехнулся:

— Перед посевом я нюхаю землю, так учил дед, и я боюсь, что сунув нос в солнечную пашню, я опалю волосы и ослепну раньше, чем увижу урожай. Я не пойду с тобой, тот, чье место определено заранее, должен обладать изрядной смелостью поменять его, мне такой подвиг не под силу.

Икар понимающе покивал головой и снял с прутика рыбешку:

— Это тебе.

— Я не ем рыбу, — Землепашец поморщился.

— Это не еда, это символ, — улыбнулся Икар.

— Символ чего?

— Нашего знакомства, напоминающего ловлю на живца и хоть и короткого, но общего пути, — в голосе молодого человека проскользнуло разочарование.

— Не люблю оставаться в долгу, — проворчал крестьянин и полез в карман. На свет Божий он выудил горстку пшеничных зерен.

— Все твои закрома? — рассмеялся Икар.

— Теперь твои, — Землепашец раскрыл ладонь.

— Спасибо, брат, — сказал Икар и, пересчитал зерна. — Десять, так и должно быть.

— Что должно? — удивился крестьянин, непонимающе глядя на странного собеседника.

— Не важно, хорошего сева, — снова рассмеялся Икар и, спрыгнув с пашни на нескошенную траву, засеменил прочь.

Глава 3. Икар и третий апостол

Сначала Икар услышал приглушенный лязг железа, затем сквозь листву стали пробиваться возбужденные крики людей и уже когда до путника окончательно дошло, что где-то неподалеку происходит вооруженная стычка, явственно прозвучал визгливый голос рожка, призывающего на помощь, после чего две стрелы срезали ветки ясеня над его головой. Икар резко свернул вправо с лесной тропинки, стараясь двигаться так, чтобы шум боя тревожил левое ухо, но продираясь через ореховые заросли, он запутался с направлением, запаниковал, а минутой спустя раздался еще один призывный рог, прямо перед ним, и лес неожиданно успокоился. Все произошло столь быстро, что Икар не глядя ступил на сухую ветку, выдавшую его положение треском, словно оружейная прислуга переборщила с порохом и бомбарда изрыгнула из чугунного чрева ядро вместе с невообразимым снопом искр и громоподобным раскатом. Юноша замер с поднятой ногой, прислушиваясь к последствиям своей беспечности. Три минуты спустя, когда согнутое левое колено затекло настолько, что удерживать его в подобном положении начала отказываться четырехглавая мышца бедра, очнулась сойка, за ней включились клесты, и уже через мгновение лес ожил общим многоголосьем своего пернатого населения.

Икар облегченно опустил ногу, выдохнул и… услышал впереди:

— Если ты друг, выходи на свет, если нет, сделай три шага назад и уходи с миром.

— Я друг, — поспешил уверить невидимого обладателя грозного голоса юноша. — Меня зовут Икар.

И испуганный путник, осторожно раздвинув ветви бузины, вышел на лесную поляну. Его взору открылась типичная картина небольшого, но кровопролитного сражения; в центре открытого места, через которое проходила тропинка, лежало поваленное, и судя по всему, не ветром, раскидистое дерево. На стволе дуба, а это был именно дуб, восседал рыцарь в доспехах, внимательно разглядывающий собственный щит на предмет повреждений, вокруг него в самых неудобных позах застыли солдаты, затеявшие засаду, все они были мертвы.

— Чистая работа, не правда ли? — гордо хмыкнули из-под забрала, указав железным пальцем на тела несчастных.

— Да, сэр, — ответил озадаченный Икар. — Вы только что умертвили… — юноша пошевелил губами: — полдюжины душ.

— Душа бессмертна, — рявкнул Солдат и поднял забрало. — А это… — он кивнул на тела нападавших: — Им просто не повезло.

— Не повезло встретить более сокрушающий меч, чем их оружие? — насмешливо произнес Икар.

— Они солдаты, как и я, — воин отстегнул ремни и снял шлем.

Перед Икаром был скорее его ровесник, нежели человек старше по возрасту, но длинные прямые волосы его были седы, а глаза тлели, как лучина, а не блестели, как полагается очам в молодые годы. Икар не без опаски приблизился к Солдату, все время поглядывая на тяжелый меч, забрызганный горячей, еще не запекшейся кровью.

— Не согласится ли бесстрашный воин составить мне компанию в путешествии на Солнце? Уставший от боев, ран, лишений и злобы в сердце наверняка захочет снять тесные доспехи и примерить невесомые одежды Света.

Стерев пот со лба пучком травы, Солдат задрал голову вверх:

— Солнечный воин, коли там царит мир и никто не помышляет о распрях, скорее пародия на солдата, лубок, подделка, дешевая театральная декорация, меч из дерева, а его удары имитируют за кулисами вооруженные кастрюлями статисты. Стать в строй с таковыми, плечом к плечу мне не хочется совсем, это позор для рыцаря, падение статуса, бесславная сдача бастиона, сожжение мужественности у позорного столба.

Икар, дав бравому вояке отдышаться, улыбнулся:

— Смена разящей стали на животворящее пламя, где же здесь стыд, падение и сожжение? Солдат живет мечтой о силе, разве не так? Там, на Солнце, ты обретешь силу огня, но не превращающего в угли и пожирающего на своем пути все и вся без разбора, а несущего Свет и Любовь.

Рыцарь молча потянулся к ближайшему поверженному им врагу и резким движением оторвал клок кожаной куртки, торчащей из-под кольчуги, после чего положил меч на колени и начал стирать с него кровь.

— Как мне убедить тебя? — заторопился Икар, раздраженный безразличием занятого своим делом Солдата.

Ратных дел мастер поднял на юношу усталые глаза:

— Тот огонь, что ведом мне, смертоносен, его безудержная сила, заключенная в мелкие серые гранулы, отправляет тяжелые каменные ядра в противника, без разбора дробя кости, его языки, накрепко связанные со смолой, беспощадно пожирают плоть, будучи излитыми на головы осаждающих, его жар выпаривает глаза несчастных, когда стеной до небес наваливается на их убежища. Мне знакомы мощь и величие огня, отправиться на Солнце — что самовольно забраться в жерло мортиры, заменив своей задницей пыж.

Икар расхохотался, живо представив себе эту картину:

— Возможно и так, но солнечные доспехи изменят понятия земного вояки на осознания Воина Света. Стрелы в руках твоих обретут скорость солнечного ветра и точность прохождения сквозь игольное ушко. Их энергия — жизнь и просвещение через опыт и преодоление.

— Друг мой, — совсем по-отечески, несмотря на равенство возрастов, обратился рыцарь к Икару, — доводилось ли тебе хоть раз оказаться в пустыне? Свет солнца, о котором бредишь ты, превознося его качества, несет в тех местах смерть и отупение, через медленный ее приход посредством обезвоживания. Я осквернил эту землю кровью многих людей, достойных и не очень, коварных соперников и благородных врагов, тех, кто заслуживал смерти семикратно и тех, кто ни в чем не был повинен. Крест могильный давно ждет моего тела, ибо меч, что пронзит меня, уже выкован и пребывает в умелых руках.

Солдат закончил со своим оружием и принялся изучать вмятины на щите, не забывая беседовать с Икаром:

— Не будет ли выглядеть экспедиция на Солнце как побег? Воин, покинувший ратное поле, трус, а я не хочу прослыть таковым, и посему мой ответ тебе — нет.

Икар грустно посмотрел на ивовую ветку с рыбой и нащупал в кармане горстку пшеничных зерен, подарок Землепашца:

— Сердце солдата отвердевает и становится подобно броне, защищающей тело, оно становится нечувствительным к чужой боли тем сильнее, чем чаще испытывает ее само, сердечное пламя застывает ледяным языком, ибо воин хоронит братьев по оружию быстрее, нежели успевает узнать имена новобранцев. Солнце растопит этот лед, вернет чувствительность, и сердце твое воспылает заново.

Рыцарь, определив самую крупную вмятину, положил щит на камень и стал топтать его железным башмаком. Убедившись, что плоскость более-менее выпрямилась, он повернулся к Икару:

— Все, как ты выразился, пылающие сердца, коих мне довелось знать, лезли на стены впереди первых и подставляли свои тела, когда не оставалось целых щитов, дабы прикрыть товарищей, все до единого лежат в сырой земле. Воин должен, а вернее, обязан иметь вместо сердца кусок скалы, только в этом случае у него есть шансы прожить больше тридцати лет. Там, куда ты зовешь меня, пребывают самые беззащитные существа, готовые подставить под удар обе щеки. Встать в их ряды — обладать непостижимым мужеством и невиданной отвагой.

Солдат ловко подхватил лежащий на траве меч и сделал несколько эффектных выпадов, напоследок аккуратно срезав синюю головку полевого цветка:

— Таких качеств у меня нет, я страшусь каждый раз нового боя, а в конце благодарю Всевышнего за то, что остался жив. От того-то ставлю клепки на щит и точу без устали меч, а не цепляю на спину крылья, ведь для полета мне придется избавиться от оружия и доспехов.

— Так в этом весь смысл! — вспыхнул Икар. — Начать новую жизнь — отказаться от атрибутов старой, устал бояться — не бойся.

Солдат, поддавшись порыву, отложил в сторону щит и меч, отстегнул нагрудник, сбросил налокотники и поножи. Солнце осветило его сильное, но бледное, измученное тело, покрытое паутиной шрамов. Рыцарь на секунду задумался, а затем резко сказал:

— Нет, Миру не стоит «любоваться» такой картиной, — и нацепил свое железо обратно. — Отправляйся один, чистый и непорочный сознанием и деяниями. Слишком много света там, на Солнце, для таких, как я. Мне удобно прятать глаза под забралом здесь, на Земле, а Солнце просто растопит сталь, и спрятаться мне будет негде.

Икар понимающе покивал головой, снял с ветки одну рыбу и достал зернышко.

Рыцарь горько усмехнулся:

— Слишком щедрое угощение.

Икар улыбнулся в ответ:

— Сохрани зерно, оно — символ Истины, пусть и малой, но ради которой ты идешь на смерть.

— А если нет в войне правды, — возразил Солдат, — правды с моей стороны и гонит в бой чужая воля?

— Тогда рыба напомнит тебе об изворотливости скользкого ума, что, оставшись вне океана Истины, протухает до зловония.

Они обнялись как братья, и Икар продолжил свой путь по лесной тропинке, оставив за спиной озадаченного встречей Солдата.

Глава 4. Икар и четвертый апостол

Красно-коричневая бесформенная масса, стоило ему коснуться мягких, влажных ее боков, начинала дрожать, извиваться, изгибаться и даже, как казалось Гончару, стонать, но не сопротивляться, и ее податливое тело постепенно обретало форму; какой ей быть, он еще не знал, сейчас, в начале пути, рождалась только заготовка, объем, степень стройности и изящества. Мастеру требовалось время, чтобы решить, мысленно осязать и увидеть, где и как пойдет изгиб, каков будет радиус, задающий выпуклость, и сколько галтелей чудесным ожерельем украсят горлышко, нет-нет, конечно же, шею будущей вазы. Пальцы ремесленника слегка подрагивали, но тем не менее оставались сильными и требовательными, глина, вечная его любовь, превращалась тогда в безропотную наложницу и позволяла, позволяла, позволяла, а он не спрашивал и делал с ней все, что хотел.

Попади в раннем детстве ему в руки музыкальный инструмент, наверняка нынешний гончар стал бы великим музыкантом; длинные, тонкие и невероятно цепкие пальцы способны были с легкостью освоить любой струнный, и приструнить всякий клавишный инструмент. Но мальчику суждено было родиться в семье гончара, и судьба ждала его возле печи и за кругом, в окружении мешков, заполненных глиной. Однако внутренняя тяга к музыке и врожденный слух не оставляли мастера ни на секунду, за работой он постоянно мурлыкал под нос, иногда завывая оперной дивой или срываясь на визгливый фальцет субтильного юноши-идола, и тогда заготовка под неловким движением ломала стройный позвоночник, вмиг возвращаясь в бесформенное ничто.

Едва Гончар в это дождливое, неласковое утро принялся замешивать розовую глину, одновременно соображая, во что превратить хлюпающую под руками массу (заказов давненько не поступало), как дверь мастерской скрипнула и внутрь опасливо протиснулся молодой человек приятной, по мнению хозяина, внешности.

— Здравствуйте, — сказал он негромко. — Я Икар.

Гончар приветливо кивнул в ответ, старательно пытаясь припомнить этого заказчика, незнакомого ему на лицо.

— Ты что-то хотел? — наконец уступил мастер своей никудышней памяти после долгой паузы. Гость, с секунду помявшись у порога, ответил:

— Да, идем со мной к Солнцу.

Глаза у Гончара удивленно округлились. Несомненно, он был о себе высокого мнения, гончарный круг, говаривал хозяин мастерской в кругу старых дружков за кружкой темного пива, подобен Вселенной, ибо, когда раскручиваю его, запускаю ход Времени. Собутыльники хохотали и кричали на все заведение:

— Уж не возомнил ли ты себя Создателем?

На что раскрасневшийся от возмущения или спиртного гончар возражал:

— В некоторой степени, господа, ведь из подручной глины создаю проявленную форму мира.

Товарищи по столику переходили на откровенный гогот, да так, что вышибалы выводили компанию наружу, но при этом все были довольны.

— Там имеется жар для обжига, — профессиональным языком начал мастер, — и не понадобится печь, но вряд ли на Солнце найдется глина. Да и чаши, вазы, горшки и кувшины, все то, что делаю я, предназначается для хранения воды, которая уж точно на Солнце в дефиците.

Он, довольный собой, покрутил густые усы, поглядывая на посетителя — что, мол, скажешь.

Икар не растерялся:

— Рыбак тоже сетовал на ее отсутствие, но как знать, возможно, Солнце — это один огромный океан Света.

— Океан огня, но не воды, — коротко заметил Гончар, примериваясь, какое количество глины взять на круг.

Молодой человек не собирался сдаваться:

— Быть может, земной мастер, ваявший творения из глины, сподобится, обернувшись Солнечным Гончаром, на создание амфор, хранящих пылающую жидкость.

Гончар со все возрастающим изумлением уставился на гостя:

— То есть, удерживать плазму? Нет, Икар, Бог вылепил Человека из глины, чтобы Человек попробовал создать что-то из нее же. Если и есть на Солнце гончар, то Бог сотворил его из Света.

Икар лучезарно улыбнулся:

— А не думал ли ты, что мы все из света, только для земного существования облеплены глиной, и по прибытии на Солнце нужно просто снять ненужные одежды.

Гончар встал из-за круга и, подойдя к полке с утварью, взял в руки изящной формы кувшин:

— Как думаешь, Икар, потребуется ли посреди океана эта вещица для воды, когда кругом одна вода? Ты зовешь меня в Океан Света делать амфоры для Света, но кто из обитателей Солнца пожелает удерживать Солнце взаперти?

Гончар поставил кувшин на место, но снял стоящую по соседству миску и предложил Икару зачерпнуть ею воздух, чтобы потом как-нибудь вдохнуть из нее:

— Это бессмысленная ноша, обременение, оковы, возможно, прекрасные, но ненужные, как и ваяющий их Солнечный Гончар.

— Амфора — это аллегория, — Икар пошарил взглядом по полкам, хранящим многочисленные изделия мастера. — Там ты сможешь создавать любые, самые смелые и неожиданные формы, ведь в твоих руках будет не глина, а солнечная материя.

— Мой друг, — Гончар снова вернулся к своему рабочему месту, — Солнце мне представляется как пространство, не обремененное лишними формами, кроме единой сферы, излучающей Свет. Это место Свободы, а оно не требует улучшений, ибо совершенно. Свобода прекрасна сама по себе, в своей простоте и отказе от излишеств в искривлении или намеренном заполнении самое себя, как пространства. Небо радует глаз, когда оно исполнено исключительно синевой, всякое, даже не великое облако или намек на тучу, уже навевают тревогу и грусть или, как минимум, вызывают беспокойство.

Полагаю, в солнечных жилищах нет даже солнечной мебели, чтобы выставить на ней солнечные вазы.

Икар воспринял логику отказа мастера, но тем не менее имел в запасе еще аргументы:

— Бог создал мир чистым, ибо безупречно чист сам, но дал Человеку свободу заполнять его собственными творениями.

— За сим я здесь, — резко ответил Гончар и принялся разминать слегка подсохшую за время полемики глину.

— Но почему ты не хочешь перенести эту парадигму на Солнце, — отчаянно воскликнул Икар, — и заполнить солнечный мир своими произведениями?

Мастер, не прерывая размягчения материала, с улыбкой обратился к упорствующему путешественнику в никуда:

— Возможно, именно из-за таких идей и появляются пятна на Солнце. Не станет ли Солнце хуже греть и меньше светить, когда солнечные гончары начнут захламлять его своими горшками?

Икар покачал головой:

— Но ведь и твои чаши люди могут наполнять ядом, ответственен ли творец за судьбу своего творения? Кузнец одинаково добротно подковывает и крестьянскую кобылу, и боевого коня.

— На то Бог и поделил воду на Живую и Мертвую, — усмехнулся Гончар, — чтобы наливающий ту или другую брал на себя ответственность, а куда наливать, я обеспечу. И не забывай, мой юный друг, как я ограничен в творчестве, сколь ни искусны мои пальцы, но если заготовка не вертится, да и когда круг исправен, я «зажат» в творчестве несколькими движениями и могу создавать только фигуры вращения, ровно так же я ограничен и в возможности отслеживать использование «чад» моих, ну прямо как родитель, сказавший все, что хотел, и выпустивший «птенца из гнезда».

Икар немного помолчал, переваривая услышанное, а затем предположил:

— Быть может, степеней творчества на Солнце больше и иначе осознаются последствия трудов своих?

— Да знаешь ли ты, мальчишка, — неожиданно взорвался мастер, с силой шваркнув розовый ком на гончарный круг, — как усмиряется огонь такой силы, что есть на Солнце? Нет? А тебе стоило бы поинтересоваться, ибо крылья, коими собираешься воспользоваться для своего романтического путешествия, должны уметь выдерживать испепеляющий жар.

— И как же усмиряют Солнце? — как можно спокойнее произнес Икар, приглушая таким образом пыл Гончара.

— Плазму удерживают магнитным полем, — нравоучительным тоном ответил мастер, — это известно каждому земному гончару.

Икар, выслушав, сложил руки на груди и парировал:

— Речь, в общем-то, не обо мне, если решишь отправиться со мной, вопрос крыльев я решу.

Гончар тяжело вздохнул:

— И хотел бы я поверить тебе, но не верится, слишком долго работаю я с глиной, самым земным материалом. Через руки, чувствующие ее тепло и холод, влажность и сухость, пластичность и зернистость, связан я с планетой, крепко-накрепко. Слова твои не будоражат воображение человека, ограниченного сознанием цилиндрических форм. Нет для тебя более ненадежного спутника, чем я, смотрящий вечно под ноги в поисках идеальной глины.

Икар понимающе покачал головой:

— В память о нашей встрече прими от меня зерно и рыбу.

Молодой человек положил на гончарный круг свои дары.

— И как мне читать эти символы? — тихо проговорил догадливый Гончар, человек, проживший жизнь и напитавшийся от нее мудрости.

Икар улыбнулся:

— Ты решил, что я бросил красивую приманку про Солнце, это зернышко, и не проглотил ее вместе с крючком, а я, на самом деле, давал тебе Зерно Истины, но в страхе неверия ты не испробовал его.

Гончар, вытерев тряпицей пальцы от высыхающей глины, взял зерно и спросил:

— А рыба?

Но мастерская уже погрузилась в тишину.

Глава 5. Икар и пятый апостол

Молодая женщина одним точным движением вынула заколку, прятавшуюся под шелковыми лепестками ярко-красной розы, и густые черные волосы рассыпались по обнаженным плечам. Полупрозрачная ширма, скрывавшая до времени от заинтересованного взора Художника привлекательные формы выбранной им натурщицы, скрипнула, и дева, к слову сказать, не самый дешевый вариант, нисколько не смущаясь собственной наготы, «выплыла» на середину мастерской. Удовлетворенный выбором, служитель Форнарины жестом, не лишенным изящества, указал на кривоногую кушетку возле окна, и небесная грация, бросив многозначительный взгляд на мужчину, медленно улеглась на нее, запрокинув руки за голову, в свободной позе властелины и соблазнительницы.

Художник открыл было рот подсказать натурщице более выгодное положение тела относительно освещения, но медный колокольчик, висящий на двери мастерской, весело звякнул, и в тон ему голос вошедшего произнес:

— Здравствуйте, я — Икар.

— Да будь ты сам Аид, в дыму и молниях, окруженный свитой из чертей и грешников, — выругался Художник, — ты не вовремя.

— А мне нравятся зрители, — проворковала с кушетки обнаженная нимфа, с интересом разглядывая незнакомца.

— Твое дело — неподвижное тело, это же относится и ко рту, — рявкнул Художник на покрасневшую модель и повернулся к Икару. — Чего надо, говори скорее.

— Пришел позвать тебя с собой, на Солнце, — лучезарно улыбнулся Икар, с трудом сдерживаясь, чтобы не взглянуть на деву.

Художник лукаво посмотрел на странного посетителя:

— Что ты видишь, глядя на нее? — он кивнул в сторону натурщицы, застывшей в оговоренной позе. Солнечный свет, с трудом пробивавшийся сквозь запыленное окно (Художник намеренно не протирал стекла, полагая, что таким образом выходило наиболее мягкое освещение мастерской), озарял изумительные изгибы молодого женского тела, ничего не утаивая от восхищенного взора.

— Вазу, — не задумываясь, выпалил разрумянившийся Икар.

— Господи, ну почему такая пошлость? — простонал Художник.

— Я недавно был в гончарной, — смутился юноша. — Возможно, поэтому.

Художник шумно выдохнул:

— Ты видишь только форму, а я — суть, но не в отрыве от оболочки. Скажи, Икар, на Солнце существует ли вообще форма? И еще, пока думаешь, мне, для творчества нужны краски и кисти, а там один чистый белый цвет. Для чего мне туда, коли нет палитры?

— Белый — цвет невинности, — раздалось заигрывающе с кушетки, на что Художник, усмехнувшись, заметил:

— Ты бы прикрылась пока.

— Нечем, — парировала натурщица. — И потом, сам велел не шевелиться.

— Друзья, не ссорьтесь, — взмолился Икар. — Попробуешь поработать с белым.

Художник покачал головой, глядя на гостя, как смотрит отец на неразумное дитя:

— Знаешь, в чем заключается мое творчество? Я воспроизвожу на холсте прежде всего отражение света от предметов мира в собственном сознании. На Солнце свету отражаться не от чего, ибо Солнце — это мир Света, взяв мена с собой, ты просто уничтожишь меня.

Икар сложил ладони в молитвенном жесте:

— Белый цвет — ахроматический, синтез всех цветов, идеальный среди идеальных. Неужели нет желания раскрыть его?

— Неужели нет желания раскрыть меня? — возмутилась, передразнивая Икара, позабытая на кушетке натурщица. — Ты платишь не только за мою неподвижность, но и за время. Я не собираюсь работать скалой бесконечно, через час я встану и уйду.

Художник гневно сверкнул глазами на деву и обратился к Икару:

— Видишь, ты задерживаешь меня, я даже не начал делать наброски, а половина оплаченного времени уже прошла.

— На Солнце времени нет, — улыбнулся Икар, разглядывая акварельный пейзаж с изумрудной рекой, нависшими над ней пышными шапками ив и девушкой, грациозно выходящей на берег после купания с очень узнаваемой фигурой.

— Одна из моих первых, — с гордостью подсказал Художник, заметив, куда смотрит гость.

— Да, — отозвалась нимфа с кушетки, — и моя тоже, помню, я страшно волновалась тогда.

Художник постарался не заметить последней реплики:

— Живописец смотрит на вещь, но видит суть и именно ее переносит на холст.

— Ты уже говорил, — вставил Икар, но мастер, казалось, не расслышал и продолжил: — Суть Солнца — Свет, находясь там, внутри самой сути, я, как медиатр, соединяющее звено, потеряю смысл своего творчества, а значит, и бытия.

Он подошел к акварели и промурлыкал под нос:

— Вот здесь надобно поправить. — После чего продолжил изливать душу: — Так же, как белый цвет растворил в себе все цвета, так и Солнце расплавит солнечного художника, сделает бессмысленной попытку нанести белый на белое, цвет на холст, что уже белый сам по себе.

Художник, не отрывая взгляда от картины, вытянул вверх большой палец, «прицеливаясь» к чему-то на картине, а затем перевел палец на натурщицу:

— Ты предлагаешь мне войти в рай и рассказывать тамошним обитателям, как прекрасно пребывать в… Раю. Да, ноги тебе я несколько укоротил.

Икар тоже сплющил большой и указательный пальцы и в образовавшуюся щель посмотрел на купальщицу, после чего перевел прицел на кушетку. Дева, по всей видимости, оскорбленная таким беззастенчивым разглядыванием, нет, не ее ног, а всего лишь пропорций, показала Икару язык. Юноша не смутился, но бросил это пустое занятие и обратился к Художнику:

— Рожденным в Раю неведом Ад. Не так ли произошло с Адамом, а окажись подле него не Змий, но Солнечный Художник, возможно, прародитель Человеков не стал бы грызть запретное яблоко.

Повелитель красок горько усмехнулся:

— Думаю, Адаму было бы наплевать на зануду Художника, с его моделями и сутью, этим, кстати, занимался тогда Сам Бог, когда рядом оказалась Ева. Ты сам, — Художник подмигнул Икару, — беседуя со мной, нет-нет да и бросишь вожделенный взгляд на кушетку.

— Здесь, на Земле, — парировал юноша, — сложно удержаться, поэтому и зову на Солнце.

— А ее возьмем с собой? — хохотнул Художник. — Вместе с кушеткой, она вон, уже готова к полету; без одежды, не вспотеет на солнышке.

На шутку Икар среагировал неожиданно серьезно:

— Я приглашаю тебя, Мастера, а она — даже не инструмент.

— Грубиян! — фыркнула дева и снова замерла, отрабатывая обещанное вознаграждение.

— Кто же, по-твоему? — с интересом спросил Художник, перебрасывая взгляд с Икара на натурщицу и обратно.

— Она — степень твоего неверия в себя и в Бога, — Икар развел руками. — Удивлен?

— Как это? — изумился Художник.

— А ты думал, я просто голая, неподвижная девка? — язвительно вставила натурщица и послала воздушный поцелуй Икару. — Спасибо, красавчик.

Икар картинно поклонился деве:

— Вера в Бога подтверждает твое мастерство во всем, не обязательно именно в живописи. Вера в себя не требует подсказок в виде формы и цвета, можно не утруждать себя походами на пленэр или покупкой прекрасных натурщиц, весь мир и так внутри тебя.

— Полегче, красавчик, — возмутилась модель и даже привстала на кушетке, — с такими речами я останусь без работы.

— Заработаешь по-другому, — огрызнулся Художник, — с твоими-то формами.

— Я зову тебя на Солнце, — продолжил Икар, поскорее пытаясь успокоить зарождающуюся перепалку, — где обе Веры есть принцип существования в Свете, иначе пребывания там не получится.

— Вера убережет от испепеления мое тело? — усмехнулся Художник, сделавший жест, вернувший натурщицу в прежнее положение.

— Вера переведет твое сознание в состояние соответствия вибрациям света. — Икар подошел к окну и провел ладонью по стеклу. Через образовавшееся пятно солнечные лучи яркой полосой пролились на плечо натурщицы.

— Видишь родимое пятно? — Икар коснулся пальцем небольшого коричневого кружочка на коже.

— Теперь вижу, — ответил, не понимая в чем дело, Художник.

Икар вернулся к акварели.

— Здесь его нет.

— Ну и что? — Художник потянулся к краскам, макнул кисть в нужную и выверенным движением поставил точку на плечо купальщицы. — Я художник, а не фотограф.

— Ты сам сказал, что зришь суть через форму, — Икар улыбнулся. — Свет позволяет тебе видеть больше форм.

Художник задумался, он молча поглядывал на натурщицу, сравнивая ее с акварельной купальщицей, кряхтел, снова «стрелял» оттопыренным пальцем, проверяя выдержанные пропорции. Наконец, наигравшись, он спросил:

— Странно, что упор на Веру ты сделал в разговоре с художником, а не, например, священником?

Икар словно ожидал этого вопроса:

— Возможно потому, что священник, пусть и на словах, представляет себе Путь Веры, а художник, реши он отправиться на Солнце, попробует преобразить ее (Веру).

— Ты настоящий фантазер, Икар. — Художник устало присел на кушетку, осторожно отодвинув тонкую лодыжку натурщицы. — Я изображаю суть формы, а ты хочешь, чтобы я сотворил картину сути самой сути, нечто бесформенное изначально. Это утопия, хоть и чертовски заманчивая. Я не могу дать тебе согласие, слишком прекрасны и притягательны для меня земные формы, — он указал на обнаженную натуру, — для земного сознания, чтобы променять их на эфемерное нечто. Я просто не готов к этой жертве.

— Трус, — хлесткой пощечиной прозвучал женский голос, натурщица поднялась с кушетки, гордо перенесла свое тело через мастерскую мимо Икара и скрылась за ширмой, откуда донеслось: — Мое время закончилось, рассчитайся со мной.

Когда дверь мастерской захлопнулась за девой, Икар, вздохнув, сообщил Художнику, что и ему пора, после чего протянул зерно и рыбу:

— На память.

— Я не любитель натюрмортов, — грустно произнес Художник. — Да и еда никогда не удавалась мне.

— Куда бы ни оказалось брошенным зернышко, оно всегда стремится к Свету, — Икар сунул в ладонь собеседника свой дар, — а рыбе проще плыть по течению. — Он положил поверх зерна блестящую тушку: — Может, еще не поздно решить, где ты, а где я в этой композиции.

Икар развернулся и направился к двери.

— Где найти тебя? — крикнул вдогонку Художник. — Если что.

— На пути к Солнцу, — прозвучал ответ.

Глава 6. Икар и шестой апостол

Конечно не приведи Господи, хотя кто застрахован в этом мире, да и всякое случается иной раз вопреки, посетит вас вдруг изжога, встряхнет ненароком заворот кишок или наградит невзначай бедой распутная девка, сразу отправляйтесь к Целителю, тому самому, что почитай уж три десятилетия ползает по болотам в поисках чудо-травы, ловит пиявок в тухлых прудах прямо на сухие, тощие ноги и более всех предпочитает в качестве пациентов молодых, доверчивых девиц. Где его найти? А тут и стараться немного, когда кольнет под сердцем или заскрипит колено, а то еще страшнее — заноет выматывающей болью зуб, не глядя под ноги примчишься аккурат к его порогу.

Сегодняшний день Целитель провел в одиночестве, редкий случай, но, по всей видимости, люди решили повременить с хворобой и недугами или набрались терпения, сжали зубы, дабы сохранить свои и без того не тугие кошельки в целости и сохранности.

Близился вечер, Целитель лежал на кровати и с грустью поглядывал на шкаф, за стеклянными дверцами которого без дела пылились баночки, миски, пробирки и пузырьки с настойками, микстурами и порошками его собственных, хранимых в тайне, рецептур.

Давеча имел место аншлаг, думал скучающий лекарь, вспоминая день вчерашний и целых трех пациентов; бабку под сто лет, притащившуюся с прыщиком на крючковатом носу, ей, видите ли, не пристало так выглядеть, деревенского мальца с разбитым локтем, из которого хлестала кровь, и его крикливой мамаши, готовой удушить Целителя, пока он лепил пострадавшему на рану лист подорожника, и девицу на сносях, заблевавшую все вокруг — ей он вручил настойку одуванчика, толку от которой было чуть, но глядя в глаза будущей матери, убедил ее в чудодейственных свойствах горькой зеленоватой жидкости.

Целитель уже засобирался отойти ко сну, как в дверь постучали.

— Хм, поздний гость, — с энтузиазмом проворчал лекарь, поднимаясь с кровати. — Входи, открыто.

Икар, а это был, естественно для повествования, он, протиснулся в узкую приемную-операционную:

— Здравствуйте.

— С чем пожаловали? — перед юношей возник мужчина средних лет, лысоватый, с большими, навыкате глазами и пухлым, чувственным ртом.

— С предложением отправиться на Солнце, — бодро отчеканил Икар, — вместе со мной.

Псих, быстро определил лекарь и сразу же направился к шкафу за успокоительным сбором, бросив:

— Минуточку.

— В своем призыве, дорогой друг, я более нормален, нежели настой одуванчика для исцеления тошноты, — произнес негромко Икар. Целитель остановился, рука его, потянувшаяся за зельем, замерла в воздухе.

— Лечить во Свете, без обмана — не это ли мечта всех, дававших клятву Гиппократа? — голос не-пациента стал еще тише.

— Я не давал, — лекарь повернулся к посетителю, во все глаза разглядывая молодого человека.

— Будет ли на Свету жить порок, который и рождает болезнь? А ежели не спрятать под светящимися одеждами (ведь именно такие в ходу на Солнце) камня за пазухой, да и сам камень — раскаленная лава, и не сокрыть в тени помысла задуманный грех, ибо тени нет вовсе, так и лечить некого. Очень сомневаюсь я, странный пришелец, что на Солнце надобен солнечный целитель.

Икар, уже привыкший получать земные отказы, аргументированные земным же сознанием, спокойно ответил:

— Ты имеешь в виду недомогание телесное, но на Солнце обитатели подвержены болезням иного рода, душевным. Пороки пятен и затмений — к их лечению призываю тебя.

Лекарь слыл любителем поговорить и не гнушался высокого штиля в общении с пациентами даже во время хирургических операций, тем паче что последние, подвергнутые экзекуции наркоза, не могли возражать:

— Но навыки мои и знания касаются устройства человеческого тела, хотя и в привязке к его незримой конституции, где помыслы составляют скелет, деяния как мышцы, облепившие костяк, а вереницы слов, бросаемых не глядя в пространство, собою представляют кровь, несущую в себе и жизнь, и смерть, здоровье и болезни, мрак и свет.

Икар восторженно захлопал в ладоши:

— Мне кажется, ты прозрел достаточно, чтобы не боясь навредить, как это принято в вашей среде, взять в руки солнечный скальпель и солнечные микстуры назначать своим светящимся пациентам.

Покрасневший от похвалы Целитель размешал какой-то порошок и сам же залпом выпил его:

— Прозрение мое, на которое, как на трамплин, пытаешься затащить меня, чтобы прыгнуть с тобою вместе, всего лишь жизненный опыт, — лекарь почмокал губами, — в коем не счесть ошибок, неправильно поставленных диагнозов, неизлеченных опухолей и великое множество смертей по Воле Божьей и недоразумению вашего покорного слуги. По прибытии на Солнце вместе с моим халатом сгорят и знания земного лекаря, тогда мне самому придется обратиться к солнечному коллеге за помощью. — Он горько усмехнулся. — Может, научит чему-нибудь?

Икар заулыбался, он вообще любил это делать, несмотря на текущее настроение:

— Там, куда зову, не нужен опыт, как и знания. Солнечный целитель пользуется всего одним инструментом, единственным навыком.

— Что же это за чудо-клистир? — лекарь недоверчиво смотрел на странно рассуждающего юношу: — Философский камень, эликсир молодости, живая вода?

Молодой человек явно был подготовлен к быстрому ответу:

— Это энергия любви, она есть все, что перечислил ты.

Целителю нравился собеседник, он вообще с симпатией относился к пациентам, особенно к душевнобольным. То, что перед ним чокнутый, лекарь не сомневался с самого начала, но аргументы психа были интересными, а вел он себя спокойно, посему Целитель, незаметно приготовивший шприц со снотворным, пока не прибегал к его помощи и продолжил беседу.

— Мне не понадобится саквояж с инструментами, настойки трав, стетоскоп и клизма? — лекарь изобразил на физиономии наивно-удивленную мину.

Псих не заметил подвоха и спокойно ответил:

— Нет, только собственное сердце, способное вместить в себя любовь ко всему живому, ко всем вокруг.

Целитель продолжил в том же духе:

— И как, по-твоему, мне лечить солнечные недуги, пусть даже под одеждами моими болтается распухшее до размеров верблюжьего горба сердце, наполненное до краев любовью к миру? Жалеть их, лить слезы вместе с ними и разговорами страдания душевные смягчать, тампоном нежного взгляда стирать пот с воспаленных лбов?

Лекарю, как представителю древнейшей профессии, позволяющей, а иной раз и требующей забираться внутрь человеческого тела, неоднократно приходилось видеть обнаженное, дышащее, такое нежное и незащищенное сердце. В эти моменты его собственная сердечная мышца была холодна, это требовалось для остроты внимания и точности движения рук. Пусти он в себя любовь, а вместе с ней зайдет и жалость, его работа, качество и результат будут под большим вопросом. Лекарь бросил на психа вопросительно-обвинительный взгляд, а тот и не думал сдаваться:

— Когда наполняешь сердце любовью, как ты сказал, до размеров верблюжьего горба, сам становишься солнцем.

— Солнцем на Солнце? — Целитель был поражен изворотливостью незнакомца.

— Да, именно так на Солнце выглядит Солнечный Целитель, — в словах Икара не было и тени сомнения. — Он ярче своих «больных» пациентов и лечит их, делясь своей повышенной светимостью.

— Так в чем работа? — начал раздражаться Целитель, не находя «бреши в обороне» ума ненормального гостя.

Тот, в свою очередь, начал новую атаку:

— В том, чтобы достичь более высокой яркости, нежели остальные. Ну что, решил пойти со мной?

Лекарь жил один, женщины считали его человеком умным, но странным, и второе качество, видимо, превалировало над первым в их сознании, семьи у Целителя не было. Кроме практики здесь, на Земле, его ничего не держало. Лекарь долго молчал, а потом, кашлянув, заговорил:

— Я сотни раз взирал, в буквальном смысле, внутрь человека, вмешивался в работу его организма, удалял «лишнее» и привносил «новое», резал ткани и пилил кости, наблюдая их генезис, пытался понять замысел Творца, сотворившего такое чудо. Через некоторое время Человек перестал быть для меня Божественной загадкой. Я слишком подробно изучил устройство человеческого существа и я… боюсь пойти с тобой, зная наверняка, что произойдет с моим «мирозданием», когда мы приблизимся к Солнцу. Я страшусь смерти, Икар, и не пойду с тобой.

Икар улыбался во время всего диалога лекаря и, казалось бы, шире уже некуда, но тем не менее он расплылся в улыбке снова:

— Я не зову тебя на смерть, я приглашаю тебя отправиться в жизнь, да, несколько иную, чем эта, земная, но жизнь.

Целитель, слушая Икара, разглядывал череп на полке, пустые глазницы взирали на жилище лекаря как-то насмешливо и бесстрастно.

— Это ребенок, который утонул по весне в лесном озере. — Целитель не мог оторваться от молчаливых, бездонных глазниц утопленника. — Он, не подумав, нырнул в незнакомом месте. Ты еще молод, и тебя не пугает неведомое, мне, напротив, достаточно лет, чтобы остаться на месте и не бросаться в омут. Прости.

Икар, вздохнув, произнес:

— Понимаю, — и подойдя к полкам, положил на нижнюю зерно и рыбину. — Это тебе.

— Зачем? — удивился лекарь.

— Тебе ли не знать? — загадкой ответил Икар.

Целитель взял зернышко:

— Клетчатка очищает кишечник, но у меня взамен есть прекрасное средство на травах, а рыба приносит пользу и сосудам, и костям, и глазам, вот только ей у меня имеется замечательный конкурент — корень… — лекарь замялся. — Вот только не скажу чего и с чем перетертый, это секрет.

Икар покачал головой:

— Ты остался, как и хотел, в парадигме старого сознания. Это зерно — символ дремлющего начала, в нем заперта энергия новой жизни, не проросшее, оно не представляет ценности, как и ты, запертый самим собой в шелухе страхов. Рыба же, когда протухла, яд, высыхая здесь, перед глазами, она покажет тебе скоротечность твоей нужности. Надо успевать приносить пользу, а задерживаясь на одном месте (в статичном положении), придерживаясь привычной дороги, можно и навредить.

— Кому? — воскликнул возмущенный Целитель, а Икар, уже закрывая за собой дверь, опять лучезарно улыбнулся:

— Себе.

Глава 7. Икар и седьмой апостол

Читатель наверняка удивился, узнав, что следуя к Солнцу с благородной и возвышенной целью исследования самого себя ради счастья окружающих, иногда крайне необходимо, конечно же набравшись необходимой степени храбрости, свернуть с пути истинного к придорожному заведению с кричащей вывеской, не соответствующей содержанию, и полностью оправданной дурной репутацией.

Ведь только там, в клубах табачного дыма и винных паров, продравшись сквозь заросли грубого мужского хохота и нервного женского визга, едва не распластавшись в луже портвейна, можно найти Поэта, завсегдатая подобных неприятных, но притягательных мест.

Икар определил его по характерной расслабленной позе, полупустой бутылке самого дешевого зелья и отсутствующему взгляду, свойственному ветреным и творческим натурам.

— Я Икар, — представился он молодому человеку, возможно, чуть старше его самого, и протянул руку.

— Но я не Дедал, — скривился Поэт, быстро взглянув на подошедшего и пододвинул к протянутой кисти бутылку. — Пей.

— Травить тело, чтобы одурманить разум — вредная глупость, — коротко доложил свою позицию по вопросам потребления спиртосодержащих жидкостей Икар.

— О чистый разум, быть тебе в беде,

Когда в бокалах Вакха угощенье,

И замыслов своих плетенье

Не спрячешь ты уже нигде.

Поэт всегда остается поэтом, даже под воздействием алкоголя.

Икар оценил талант собеседника:

— Недурственный экспромт.

Поэт расплылся в улыбке.

— Я направляюсь к Солнцу, — Икар посмотрел на Поэта, реакция его была традиционна для выпившего, он не отреагировал никак, — и приглашаю тебя с собой.

Теперь Поэт, понятное дело, не замедлил с ответом:

— Испепели сей грешный мир

С его страстями и пороком.

Пусть пламя — жаркий эликсир

В него прольется страшным соком.

Пусть беспощадным языком

Огонь пожрет сталь, как бумагу,

Укрыв все пепельным песком…

Но пощади меня, беднягу.

Словесный жонглер прильнул к бутылке и сделал пару крупных глотков, заливая, по всей видимости, внутренний пожар, после чего выдохнул на Икара резкий купаж вина и табака:

— Зачем я тебе, мне хорошо и здесь?

Поэт осоловелым взором провел по мизансцене; вся труппа, прямо скажем, выглядела неважно, мятые лица и платья, грязные помыслы и лацканы, дырявые души и карманы, декорации закопченные и провонявшие, плохое освещение и мебель, сломанная по большей части, под стать актерским судьбам.

— Блажен слепец, живущий в вечном мраке,

И глухота есть дар, а не напасть,

Когда спускаешься в изодранной рубахе

Из райских кущ в твою земную пасть, — пробормотал он уныло.

Икар, единственный из всех посетителей заведения выглядевший прилично, перегнувшись через стол, похлопал несчастного словоблуда по плечу:

— Ты нужен, чтобы описать путешествие к Солнцу коротко и точно, как это умеют только поэты.

— Мне «Одиссеи» слога не достичь,

Как не постичь порхания Психеи, — заплетающимся языком продекламировал Поэт.

— Не спеши отказываться, — Икар силой отобрал бутылку у стихоплета, смотрящего неподвижным взором в одну точку. — Что держит тебя в этом болоте?

— Нет порока, о чем писать? — икнул раскрасневшийся бедолага. — Где рвущаяся нить на Солнце, где боль и страх, коль мрака нет?

«Что-то подобное я слышал в палате Целителя», — подумал Икар и усмехнулся, решив, что профессии лекаря и поэта налицо.

— А что смешного? — прорычал изрядно вспотевший от возлияний мастер слова, заметив ухмылку на устах «собутыльника». — Некого там жалить и резать, включая и себя. Что делать мне, устроенному Богом так, слово — глаза мои, едва завидят в мире нечто, тотчас дают приказ устам об этом говорить в особой форме и по сути?

Он потянулся за вином, но Икар отодвинул почти пустую бутылку подальше, и Поэт в изнеможении растянулся на столе.

— Ты смотришь на свое перо, как на жало. — Икар погладил опьяневшего по сальным волосам. — Так смотрит воин на копье, готовясь к бою. На Солнце же это один из лучей, что проливает свет на все, нуждающееся в нем.

Голова резко оторвалась от грязной, замызганной слюной и винными пятнами столешницы:

— Настоящий поэт страдает, это его амплуа и смысл самого принципа поэзии. Воспевающий радость и красоту банальный рифмоплет всего лишь пошлый халтурщик, двуличная бездарность.

Икар помог Поэту усесться:

— Может быть, просто в мире страданий страдает и поэт, чувственно отражая его. Оказавшись на Солнце, пообщаешься с солнечными коллегами, думаю, их творчество не страдает в поэтическом плане от того, что наполнено искренней любовью вместо выдуманной смерти, и воспевая Свет, а не полуслепые блуждания в мутной пелене бытия. Что скажешь?

— Мать приголубит, Бог направит, научит Жизнь, а Человек обманет, — едва разборчиво пробубнил Поэт.

— Я не расслышал, — пожаловался Икар.

— Так, ерунда, — махнул рукой Поэт, — вдруг в голову пришло, и знаешь что, — неожиданно протрезвевшим голосом произнес стихоплет, — я откажу тебе, Икар. Не потому, что не верю, хотя хотелось бы, не из-за страха перемен, хотя и он во мне силен, и не потому, что там, — Поэт ткнул пальцем в закопченный потолок, — на Солнце, перестану употреблять, хотя давно пора. Боюсь, поэт — это земное состояние, стихи рождаются печалью и вскармливаются иной раз необоснованной тоской с добавлением сильнейшей жалости к себе, а это верный признак несовершенства. Я черпаю из зловонной ямы и пропускаю через сито собственной души в надежде на то, что просочившееся станет пригодным для питья.

У «исповедующегося» бедняги слезы проступили на глазах:

— Ты зовешь меня к Солнцу, где наверняка чистая вода, точнее, непорочный Свет, и его сиянию добавлять чего-то — только омрачить, затенить, упростить, осквернить. Так поступает садовник, состригая своими длинными ножницами лишние ветки, придавая деревьям и кустарникам правильные формы, не понимая, что идеальное растение то, которое раскрывалось навстречу солнечному свету по замыслу Божьему.

Поэт всхлипнул, снова потянулся к бутылке, но опомнившись, одернул руку и продолжил:

— Нам, уплощенным в сознании, только кажется, что туя, постриженная в форме шара или пирамиды, есть верх совершенства, а это всего лишь физиология человеческого глаза. Мы, трехмерные существа, — Поэт постучал себя в грудь, а затем указал пальцем на Икара, — в трехмерном же мире бездумно запускаем свои беспокойные пятипалые руки в Божественное многомерное.

Он покачал головой:

— Я здесь, в этом притоне, по причине нежелания видеть то, на что способно мое воображение, ибо приоткрывая завесу, начинаю сходить с ума. Господь определил мое место на Земле, и я намерен согласиться с Ним.

Вывалив все, что тяготило его душу, Поэт жестом священника, отпускающего грехи, махнул рукой. Внимательный официант, истолковав его по-своему, подлетел к столику:

— Чего изволите?

Икар дернул работника общепита за белоснежный в прошлой жизни рукав:

— Пожалуй, голубчик, счет.

Погрустневший Поэт извиняющимся тоном пролепетал:

— Денег у меня нет. Здесь я обычно расплачиваюсь стихами, но сейчас вдохновение… — он порыскал взглядом по углам, забрался под соседний столик, — куда-то делось.

— Я помогу, — сказал Икар и с улыбкой выложил на стол зерно и рыбу. — Что видишь, напиши о сути.

Поэт просветлел и, недолго думая, начал:

— В те дни, когда Адам бродил

Грустя меж древ благоуханных,

Собой любуясь беспрестанно,

Поскольку был совсем один,

И свет, идущий сквозь забор,

Пылал любовью и заботой,

И даже Змий свои остроты

— Припрятал до известных пор.

В пруду садовом, не страшась

Ни сети, ни крюка с «приветом»,

Откуда ж знать в Раю об этом,

Жил скользкий любопытный язь.

Вот как-то раз, в один из дней,

Точней не скажешь, много лет

Минуло, очевидцев нет,

А Бог молчит, ему видней.

Зашел Адам, прельщенный плеском

Спокойной до того воды,

В том были все его труды –

Слоняться райским перелеском

И изучать Эдем рутинно,

Пока Отец творит всерьез

Вселенную из ярких звезд,

Умишком первого мужчины.

Язь, высунув башку наружу,

Сказал: — Адам, растет бутон

В саду, мне очень нужен он,

Я без тебя один не сдюжу,

Ни рук, ни ног не дал мне Бог

И поселил поглубже, в тину.

Поверь, унылая картина…

Я не живу, мотаю срок.

— Я не могу сорвать цветок,

Запрещено Отцом Небесным.

Сказал Адам: — Но интересно,

Какой тебе, карасик, прок?

— Я не карась, жующий тину,

Безвольно ждущий щучью пасть

Тебе, Адам, что за напасть?

Не надорвешь бутоном спину.

Неси меня, коль преступить

Боишься ты закон отцовский

Характер у меня бойцовский,

Ни дать, ни взять, не отступить.

— Подохнешь, рыба, вот мой сказ,

Не донесу тебя обратно.

Возиться с трупом неприятно,

Щекочет нос, слезится глаз.

— Мне опостылил пруд с затоном,

Судьбу свою твоим рукам

Я предаю, а ты ногам

Дай волю, чтоб успеть к бутону.

Адам, не мешкая, схватил

За жабры страждущую рыбу,

Как будто сдвинул с места глыбу,

И побежал что было сил.

Бутон заветный вдалеке,

Желтея в травах неприлично,

Явился колоском пшеничным,

Качавшимся на ветерке.

— Вот твой цветок, язь, посмотри! –

Кричит Адам молчащей рыбе. –

Кто страждет, тот свою погибель

Отыщет сам на раз, два, три.

— Браво! — воскликнул официант. — Этого достаточно и благодарю за чаевые.

Поэт картинно поклонился всему залу, из которого донеслись редкие, но искренние хлопки.

— А как вам? — повернулся он к Икару.

— Можно было и получше, — угрюмо пробурчал молодой человек и направился к выходу.

Глава 8. Икар и восьмой апостол

Армия моих сторонников, думал Икар, не успев собраться, стремительно сокращалась. Желающих отправиться в незабываемое путешествие к Солнцу не находилось, но верующий в собственную правоту молодой искатель истины не унывал. Он бодро шагал по улице, украшенной невиданных размеров гирляндой из кустов мальвы, с редкими вкраплениями молодых каштанов и пихтовых свечек, раздававших прохожим волшебные ароматы собственного парфюма просто так, и улыбка на его лице сияла всеми оттенками превосходных эмоций абсолютно счастливого человека.

Встреча с Поэтом не принесла нужного результата, хотя каков он, нужный результат Здесь и Сейчас, вопрос весьма и весьма спорный. Занятый подобными мыслями, Икар незаметно сам для себя ускорил шаг и, двигаясь таким манером, то есть быстро и ничего не замечая вокруг, налетел со всего маха на человека в черном одеянии. Слава Богу, столь неожиданная встреча обошлась без критических последствий благодаря внушительной комплекции незнакомца.

— Осторожно, сын мой, так вы можете покалечить служителя церкви, а это, уж поверьте, занятие скверное и недостойное верующего, надеюсь, коим вы и являетесь.

«Я вознамерился снести саму церковь», — подумал Икар, но вслух извинился за невнимательность, не столько как верующий, сколько как вежливый человек: — Простите, Святой Отец, я так торопился, что не заметил вас.

Священник, обладатель маленьких хитрых глаз и пухлых щек, отчего здорово смахивал на хомяка, полностью удовлетворенный извинениями, собрался двинуться дальше, но, сам не понимая почему, спросил у юноши:

— Какое же дело заставляет вас перемещаться столь безрассудно?

— Я спешу на Солнце, — просто сказал молодой человек и улыбнулся. — Я Икар.

Приход у пастора был немаленький; люди разных сословий, возрастов и умственных возможностей. Не наделал бы глупостей, идиот, подумалось Священнику, надо бы его приостановить, и он, придержав Икара за рукав, успокаивающим тоном предложил:

— Не хотите ли, молодой человек, перед столь дальним путешествием исповедаться?

— С удовольствием, — неожиданно быстро согласился юноша, и удивленный пастор указал рукой в сторону собора, возвышающегося над густо разросшимися каштанами, взявшими «в круг» обитель Господа.

Священник маленьким медным ключом открыл пропахшие ладаном двери притвора, и они вошли внутрь, храм был пуст. Они следовали через главный неф в южный трансепт, где и приютился конфессионал, гулкие шаги их, отражаясь от стен капельной колоннады, создавали эффект присутствия потусторонних существ, перешептывающихся, подглядывающих, внимающих и… осуждающих. Икару стало не по себе, но привычный к подобной обстановке пастор, скрипнув резной дверцей, облегченно плюхнулся на стул внутри исповедальни и преспокойно спросил:

— В чем грех твой, сын мой?

Икар подошел вплотную к решетке, неровное дыхание его выдавало тревогу и беспокойство:

— Г-грех мой, — заикаясь начал он, — в том, что я не нахожу греха в своем желании отправиться на Солнце.

За решеткой конфессионала поперхнулись:

— То, что не видишь в себе греха, есть гордыня, а это — великий грех.

Храм погрузился в тишину, более приличествующую склепу, нежели Дому Господню. Икар размышлял над словами Священника, а тот, в свою очередь, тихо злорадствовал, пусть этот ненормальный переваривает слово Истины, глядишь, одумается.

Узкое окно, собранное из разноцветных стекол в мозаику, неохотно пропускало видоизмененный свет внутрь, бросая к ногам Икара сине-бурые пятна.

— Но я думаю, святой отец, — начал было юноша, обдавая жарким дыханием резную перегородку исповедальни, но пастор резко перебил его:

— Не ищи, сын мой, солнца на Солнце, ищи солнце на Земле.

Сделанное усиление голосом на последнем слоге, запрыгало эхом по храму — е… е… е…

— Да разве такое возможно, святой отец? — изумился Икар, дослушав последние «е, е», сгинувшие за иконостасом, в дальних приделах пресвитерия.

— Всякое «не может быть» есть плод твоего разума, — нравоучительно заметил пастор, — запертого от света, но Господь Бог дал человеку ключи, заповеди. Приложи их к тайне своей жизни и обретешь Солнце на Земле.

Теперь Икар догадался, куда клонит Священник, и парировал его выпад:

— Может быть, на Солнце имеются свои, Солнечные Заповеди?

Пастор хмыкнул и вытер вспотевший лоб шелковым платочком:

— Интересно, сын мой, было бы ознакомиться с таковыми. Тебе, случайно, не ведомы они?

При этом служитель церкви подумал, что фантазер-недоумок, вопреки его ожиданиям, продолжал настаивать на собственной глупости.

— Отчего же, пожалуйста. — Икар почесал затылок и радостно выдал: — Вместо «Не воссоздай себе кумира» — «Не возомни себя кумиром».

«Хват, хоть и придурок», — чертыхнулся про себя пастор, поправляя воротничок сутаны:

— Тянет тебя, Икар, все-таки на гордыню. Но предположим, заметь, я настаиваю на «предположим», солнечные люди существуют, и поскольку они располагаются ближе к Богу, нежели мы, земляне, то имеют, конечно же, иные заповеди, но первая должна быть нерушима везде. Как же ты проинтерпретируешь ее иначе, по-солнечному?

— Ты есмь только часть Бога, — не задумываясь, отчеканил юноша и подивился сам себе.

— Это богохульство, сын мой, — сердито заметил пастор, — и лучше нам прекратить разговор.

— Святой отец, — возбудился Икар, чувствуя прилив сил и страстное желание продолжать беседу. — Вас страшат мои слова или сама возможность услышать их еще раз, на Солнце, куда я вас и приглашаю, практически в гости к Богу?

— Не произноси имени Господа без надобности — вот мой ответ на твои придумки, — парировал Священник, покрасневший до состояния человека, измученного многодневным запором. Икар, абсолютно спокойно, намеренно понижая градус диалога, произнес:

— Это земной ответ, ваша Светлость, на Солнце же, думается мне, соответствующая заповедь прозвучала бы так — Собственной тенью не ослабить Свет, но еще более оттенить себя.

— Об этом же и сказано в Писании, — уже спокойно возразил Священник, — но иными словами.

— Только не указано, почему, — вставил Икар, пытаясь через перфорацию разглядеть собеседника.

Тот ответил на замечание исповедующегося праведным гневом:

— Икар, не смей подтачивать Древо Веры лукавым червем.

Юноша хохотнул:

— Мне не требуется извивающееся тело рептилии или зубы лохматого бобра, я ищу крылья орла, что унесут меня к Солнцу, и я обрету их, с вами или без, но лучше с вами, святой отец.

Священник, пораженный таким напором психа-одиночки, воскликнул:

— Зачем на Солнце пастор, не ведающий тамошних Заповедей?

— Ну, это дело поправимое, — по-свойски успокоил его Икар, — я вас сейчас научу. «Помни день субботний» на Солнце, вокруг коего вращается Земля, нет ни понедельников, ни вторников, ни суббот, но исключительно Сейчас, звучит следующим образом — «Забытое тобой Сейчас несет Пустоту».

Пастор поправил затекший на стуле зад и скептически заметил:

— Смахивает на пустословие и попахивает крамолой. Воздержись, говорю тебе еще раз, Икар, от продолжения лукавого мыслеблудия. Законы писаны не тобой, не тебе их и править.

Юноша облизал пересохшие губы, в храме становилось душно:

— Подозреваю, святой отец, что те Заповеди, о которых вы столь рьяно ратуете, переделывались не раз, и к занятию этому прибегал всяк, кому не лень, лишь бы сутана болталась на плечах, да крест на груди.

Разгневанный пастор привстал с седалища:

— Ежели солнечный разум устроен вот так, не желаю иметь ничего общего с тамошней паствой, да и с их солнечным пастырем, коли оный вовсе есть.

Икар, довольный реакцией собеседника, щелкнул пальцами:

— Святой отец, не ступили ли вы сейчас на скользкий путь лжесвидетельства? На Солнце, кстати, эта заповедь может трактоваться так — Не гаси волной своей вибрацию ближнего намеренно, помни — отсутствие Света есть Тьма.

Пастор резко поднял шторку, отделявшую беседующих друг от друга:

— Работы достопочтенного доктора Юнга известны мне, молодой человек, но применять его теории к духовности я бы не советовал.

После этих слов шторка с грохотом вернулась на место. Икар потер нос, чтобы не чихнуть от клубов пыли, озадаченный неоднозначной реакцией святого отца:

— Но ведь солнечные люди — это прежде всего энергии, а не телеса, присущие нам. Впрочем, и на Солнце, даже в отсутствие у аборигенов костей, обтянутых кожей и заполненных кровью сосудов, актуальна заповедь «Не убий», вот только в ином изложении, что-то вроде «Не погаси».

— Вы снова, молодой фрондер, втягиваете меня в спор о принципах суперпозиции, — пастор нервно поерзал на стуле. — Я не желаю, о чем говорил ранее, погружаться в него, как впрочем, и в тонкости солнечного бытия.

— Но позвольте, святой отец, — Икар постучал ногтем по шторке. — Вы, как яростный поборник церкви, просто обязаны пребывать на переднем крае философских баталий. Пожалуйста, вот вам более «удобный» закон — «Почитай родителей». Не станете же вы возражать против того, что солнечный человек есть дитя Бога в самом чистом виде, некий, еще не вкусивший Яблока, первозданный Адам. «Отвернувшись от Истока, окажешься перед Не-истоком» — вот вам вариант почитания родителя.

— Сын мой, — раздражаясь все больше, произнес Священник, — твоя настойчивость поражает, но я не физик и подобными точно-научными выкладками убедить меня отправиться в предлагаемое путешествие невозможно. Я до сих пор слушал речи твои безбожные по одной причине, во мне еще жива надежда переубедить тебя, уберечь от грехопадения, усмирить бесов, захвативших сознание и ослепивших очи вымышленным солнцем.

Икар, выработавший за время своего путешествия недюжинное терпение, преспокойно ответил оппоненту:

— Я готов покинуть вас, святой отец, но хотел бы сказать пару слов о той заповеди, нарушение коей вы частенько обсуждаете в этих фанерных стенах, о грехе прелюбодеяния.

— Ну-ка, ну-ка, — тут же, потирая вспотевшие ладони, взбодрился пастор, — ваши варианты, юноша.

Икар, не видимый Священнику, довольно улыбнулся:

— Тело света да не сольется с тем, что имеет чуждый ему Код Луча, иначе собственная ткань распадется.

— Что за код? — разочарованно выдохнул пастор. — Что за выдумки, сумасшедший фантазер?

— Код Луча — код резонирующей волны, составляющей «костяк» солнечного существа, — промурлыкал с озаряющей храм лучезарной улыбкой на устах Икар.

— Ты, сын мой, в своих грезах либо пересмотрел на светило, отчего мозги стали плавиться и теперь их следует остудить, либо Лукавый сверкнул в очи твои своим факелом, а для порядка, еще и ткнул им в загривок. Здесь выход один — торжествовал Священник, — всенощное моление и покаяние.

— Святой отец, — Икар сохранял полное спокойствие ума, свойственное уверенному в своей правоте человеку, — мы говорим о Солнце, иной материи, нежели земная твердь, а рассуждаете вы, оставаясь в привычной парадигме. Грезы же мои, как вы, Ваше Святейшество, изволили выразиться, приводят меня всего лишь к отличному от привычного восприятию одних и тех же законов.

«Не кради» на Земле — «Не кради» и на Солнце, но здесь речь о материях физического мира, а там — огненного, и посему, смею предположить, что написано будет так — «Не пере-воспламеняйся из чужого источника».

— И «Не приближайся к чужому Свету», вместо последней, — буркнул Священник, поддаваясь игре Икара.

— Приблизительно так, — миролюбиво согласился юноша.

— Сын мой, я не последую за тобой, ибо разум мой и вера не вмещают Новых Заповедей. На Солнце мне, обряженному в сутану, будет нестерпимо жарко читать проповеди, потому как придется метать не бисер, но стебли сухой травы, и не перед свиньями, а прямехонько в огонь.

Пастор распахнул калитку и вышел в зал:

— Я остаюсь здесь, на погрязшей во грехе Земле, с тем Словом, что призвано очистить ее, в том вижу свой Путь и не сверну с него, даже если появятся на спине крылья.

Икар поклонился Священнику и сказал в ответ:

— Принимаю с благодарностью это решение и прошу вас, святой отец, взять эту рыбу и зерно. — Он достал из кармана дары.

Пастор, казалось, не удивился подношению, даже такому странному:

— Я передам это нищим на ступенях храма. Зерно не накормит, но обнадежит, как покаяние, пусть и крохотное, после согрешения, а рыба утолит голод потребности, но возбудит жажду познания.

— Лучше и не скажешь, спасибо, святой отец, — воскликнул Икар растроганно, — с вашего позволения я сочту эти слова как благословение на Путь.

Глава 9. Икар и девятый апостол

Каменщик готов был завершить кладку арочной бойницы, замковый камень, обтесанный до нужной формы еще вчера, заждался торжественного акта своего уложения, именно так определял мастер сие действо, но на дне корыта не набиралось нужного количества раствора, и Каменщик с негодованием бросил внутрь черпак:

— Дьявол, как всегда.

Подмастерье, хлипкий рыжеволосый мальчуган, сжался от испуга, мастер был суров на язык и скор на руку.

— Дуй за известью, три… — он бросил взгляд на пустоту в кладке, а затем на мальца, — нет, пять пригоршней, и смотри, не перепутай, тащи гашеную.

Помощник, по-обезьяньи ловко скатился с лесов и в самом низу, уже на земле, крикнул, задрав рыжую башку вверх:

— А костной муки?

Каменщик оттопырил жилистый указательный палец, что означало одну пригоршню, и мальчик помчался за материалом. Еще не старый, крепкого телосложения, но уже успевший облысеть мужчина присел на доски подмостей и потянулся к кисету за табаком. Возводимая им башня располагалась с западной стороны замка, прямо на краю крутого обрыва, густо поросшего можжевельником и неизвестным ему колючим кустарником. Внизу сине-зеленой змейкой пробивала себе путь среди белых валунов узенькая речка, скорее даже, ручеек. Мастер поглядывал окрест, пуская желтые клубы дыма на поле, перемежающееся пятнами дубовых рощиц, насаживал табачные кольца на горную гряду и перемешивал причудливые облака на горизонте со струями собственных мутных потоков, процеженных сквозь полусгнившие зубы.

Прошло уже больше часа, а мелкий гаденыш не возвращался. Камень нужно поставить непременно сегодня, дабы завтра поутру можно было начинать новый венец.

— Поймаю, оторву ухо, — вслух произнес рассерженный Каменщик и, подумав, добавил: — Правое.

После чего кряхтя начал спускаться вниз. Последняя перекладина лестницы давно просилась в ремонт, он помнил о ней еще утром, но то было много часов назад, и вот теперь, оперев на беднягу все свое грузное тело, забывчивый Каменщик поймал ногой воздух. Земля встретила незадачливого «акробата» приветственной кочкой в копчик.

— Убью! — прорычал раненый мастер, обращаясь то ли к лестнице, то ли юному помощнику.

— А стоит ли? — услышал он насмешливый возглас и увидел протянутую руку: — Давайте помогу.

— Благодарю, — хмыкнул Каменщик, поднимаясь самостоятельно. — И кто же ты, спаситель?

— Икар, — ответил, как уже догадался читатель, с улыбкой на лице, молодой человек.

— Не знаю, куда ты направлялся, Икар, — продолжил ворчать Каменщик, — но тебе лучше продолжить свой путь.

— Мне бы хотелось сделать это вместе с тобой, — ответил Икар, стряхивая с кожаного фартука мастера приставшие к нему взъерошенные головки репейника.

— Если речь о ближайшем кабаке, тебе придется подождать, пока я закончу работу, — захохотал Каменщик, — во всех остальных случаях нам не по пути.

— Что за работа? — поинтересовался молодой человек с удивительно открытым и располагающим лицом.

— Я возвожу стену, — с гордостью доложил Каменщик и указал рукой на башню.

— Не кажется ли тебе эта работа, возводить стены между людьми, странной? — Икар задал вопрос совершенно серьезно, но Каменщик принял его за сарказм.

— Нет, — желваки его играли под загорелыми скулами, — я защищаю людей с помощью стен.

— От кого? — искренне удивился Икар.

— Как правило, — философски заметил мастер, разминая пальцы, — людей нужно защищать от людей.

— Только не там, куда я тебя приглашаю, — молодой человек указал в сторону заката. — На солнце.

Каменщик покачал головой и ухмыльнулся:

— Неужто надобно строить Город Солнца? Увольте, мил человек, я не поклонник радужных взглядов Кампанеллы, хоть они и не лишены очарования.

Икар отцепил последнюю колючую головку репейника, спрятавшуюся под застежкой:

— Совсем нет желания научиться работать с плазмой и возводить световые стены?

— Это занятие не для рук, а я привык работать ими, — мастер сунул мозолистые кулаки под нос собеседнику.

Икар поморщился от кислого запаха извести, но не отпрянул:

— Боишься обжечься?

Каменщик спрятал руки в карманы фартука и язвительно заметил:

— Боюсь потерять навык, не все стены еще сложены здесь, на Земле.

Икар подошел к лесам и, задрав голову вверх, стал рассматривать будущую башню:

— Сколько построил ты крепостей, бастионов и прочей фортификационной чепухи, но рано или поздно приходит солдат и ломает творения твои. Не наскучило? На Солнце световые стены не разделяют обитателей и их некому разрушать.

Поглядывая в сторону навеса, где несносный подмастерье давно уже должен был закончить свою работу, Каменщик удивленно ответил:

— Для чего же тогда они? Стена из огня будет прозрачна для солнечного ветра, для взора солнечного человека, да и вообще, зачем там сооружения, если естество обитателей и самой среды обитания одно и то же? Свет пребывает в Свете, огонь пылает в огне, светящиеся ткани «живут» в светящемся пространстве. Какова потребность в новых формах у бесформенного мира, да еще и находящегося во всеобщей гармонии. Мой друг, стоит ли намазывать тонким слоем масло на внушительного размера кусок масла?

Икар несогласно закачал головой:

— Солнечный Каменщик обтесывает несовершенство помыслов, оттачивает и шлифует шероховатости эмоций и укладывает приближенную к идеалу заготовку Слова в огненную стену Предопределяющего Текста Замысла.

У мастера от услышанного глаза полезли на лоб:

— Ты сейчас о чем?

— О любви, конечно, — заулыбался довольный произведенным эффектом Икар. — О работе с высокими энергиями, подвластными солнечным жителям, давно прошедшим свои кремниевые и углеродные формы существования.

Каменщик изумленно воззрился на незнакомца, своими полусумасшедшими разговорами он смог заставить мастера позабыть о работе, нерадивом помощнике и замковом камне.

— Здесь, — начал он неторопливо, — меня ждут те, кто мерзнет и мокнет, кто пытается защитить свою жизнь. А кто те, что призовут меня там, — Каменщик указал на заходящее солнце, — в мире Света и Огня? Найдутся ли желающие строить воздушные, о, простите, дорогой фантазер, огненные замки с идеальным архитектурным замыслом, дабы блаженно проживать в них?

— Гармонично, — поправил Икар собеседника.

— Разве гармония не блаженство? — мастер укладывать камни в стены хитро улыбнулся.

Икар не смутился:

— Вытесанное из камня и идеально отшлифованное пушечное ядро вызывает у тебя чувство гармонии?

— Да, определенно, — кивнул Каменщик.

— И испытаешь блаженство, когда узришь, куда врезался плод твоего труда после выстрела? — молодой человек чуть повысил голос.

Мастер пожал плечами:

— Я не обязан знать это.

— Но можешь подумать об этом, — со скоростью опытного фехтовальщика «кольнул» оппонента Икар.

Каменщик, сдаваясь, плюнул с досады:

— Какое отношение слова твои имеют к моей работе, да и к твоему приглашению?

Молодой человек скрестил руки на груди:

— Ты, как и многие, делаешь свою работу, не задумываясь о последствиях оной. За стенами, коих ты нагородил предостаточно, не только вкушают хлеб и рожают детей, но и мучают, обманывают, убивают и, чем толще кладка, тем чернее память о тайнах, ею хранимых, и с этим ничего не поделаешь. Ты прав, но я зову тебя на Солнце, где прозрачны не только стены, но и последствия их использования. Каждый огненный камень, уложенный тобой там, будет нести в теле своем только тот код, который ты задумаешь, разница в этом. Пожелав возвести Дом Счастья, ты точно выполнишь свою работу, не имея желания строить крепость, не возьмешься за нее.

Каменщик тяжело вздохнул, возможно, этот надоедливый молодой человек говорит правду, но какое мне дело до всех его увещеваний, ко всему прочему негодяй подмастерье, теперь уже понятно, не собирался возиться с раствором и просто сбежал, а значит, завтрашнее утро потеряно. Мастер задумчиво поцокал языком, пора заканчивать этот бессмысленный разговор:

— Я доверяю глазам, рукам и инструменту, а также всему тому, чему научил отец. Я чувствую холод камня лучше, чем тепло женского тела, мне проще договориться с осколком бездушного базальта, чем с бессовестным напарником. Мир, в котором присутствуют длина, ширина и высота, мне понятен и близок. Ты же предлагаешь мне все это выбросить из своей судьбы и погрузиться в пространство движущихся с невообразимой скоростью атомов, чтобы, хватая их обожженными пальцами, как собирает рассыпавшиеся бусы ребенок, пытаться сложить их в воображаемую аркаду. От одних таких мыслей, — мастер вздохнул еще раз, — я начинаю потеть.

Он стянул с себя фартук:

— Нет, Икар, я останусь на Земле, в привычных рамках соблюдения вертикали и горизонтали и отсутствия необходимости понимать, как будут вести себя те, кто заказал мне работу.

Икар совершенно спокойно выслушал отказ. Он подумал, это становится доброй традицией, но вслух произнес:

— Тогда возьми зерно и рыбу.

Глядя в непонимающие глаза Каменщика, юноша пояснил:

— Зерно положишь в основание первого здания, которое возьмешься строить после нынешней башни. Пусть новый хозяин сделает в нем мельницу, дабы перемалывать не только пшеницу, но и закостеневшее, привычное и удобное человеческое сознание.

Каменщик улыбнулся, первый раз за встречу:

— А рыбу под таверну, чтобы не переводились у хозяина закуска и выпивка?

Икар сунул дары в карман фартука, лежащего на траве:

— Нет, рыба ляжет в основание Храма, наполненного подвижной, как морская среда, религией, в которой каждый, как рыба в воде, будет свободен в своей вере.

— Как на Солнце? — уже сердечно спросил Каменщик.

— Я верю, что так, — согласился с ним Икар.

Глава 10. Икар и десятый апостол

Местную пекарню, серенькое двухэтажное здание при трех арочных окнах и единственной двери, лишенной козырька и какой-либо мало-мальской вывески, например с загорелым калачом или колоском пшеницы небывало-желтого цвета, пылкое воображение юноши, увлеченного морскими баталиями, злобными пиратами и прекрасными дамами, томящимися в темных трюмах в качестве приза, спокойно могло принять за легкую каравеллу, зажатую, с одной стороны, нависающим над ней в качестве многопушечного линейного корабля доходного дома, выполненного в викторианском стиле, с колоннадой и широченной парадной лестницей, а с другой — заходящей на залп всем бортом каменной аркадой городского парка, утопающего в листве пожилых лип, стройных кипарисов среднего возраста и набирающих силу молодых дубов. Полное же сходство отчаянному «сражению на море» придавали белесые клубы муки, периодически выдергиваемые порывами ветра из окон, простите, пушечных портов, безнадежно сопротивляющейся, но не сдающейся пекарни. Именно эти не несущие в себе никакой угрозы по причине отсутствия ядер выдохи, наполненные ароматом свежевыпеченного хлеба, заставляли беспризорников со всей округи седлать ближайшие лавки и заборы, как в жаркий полдень смоченную водой губу колодца облюбовывают беспокойные осы, и вынашивать безумные планы взятия на абордаж вожделенной каравеллы, а слабонервных дам, сидящих на изнурительных диетах ради желанного объема талии, падать без чувств в голодные обмороки и бледнеть еще более, нежели их накрахмаленные воротнички.

Впрочем, природная скромность и поддерживаемое грозного вида полицейским послушание закону не позволяло горожанам, даже самым обделенным, совершать неправомерные действия, на языке пиратов именуемые абордажем, и посягать на прилавки едва держащейся на плаву, в финансовом отношении, пекарни.

Однако паршивой овце всегда есть место в стаде, и именно такой экземпляр был отловлен Икаром, ловко и намертво зацепившего за ухо выскочившего из двери без козырька и вывески, но с румяным коржиком под мышкой вихрастого представителя беспризорной братии.

Пекарь, зазевавшийся у печи, и глазом не успел моргнуть, как в его «трюм» вошел молодой человек, волочащий за собой оборванца, всего в слезах, но со свежей булкой.

— Ах ты… — выдохнул хозяин пекарни, обладатель красной физиономии, густо припудренной, словно собрался на прием во дворец, мукой.

— Какова цена? — спросил вошедший и кивнул на коржик.

— Три монеты, — Пекарь погрозил огромным кулачищем воришке.

— Держите, — Икар одной рукой протянул пригоршню блестящих медяшек Пекарю, а другой отпустил «пирата», который не преминул воспользоваться счастливым случаем, редким фактом его биографии, да улыбнувшейся ему (наконец-то) удаче и мгновенно испарился.

— Ваш родственник? — усмехнулся довольный хозяин пекарни.

— В некотором роде, — уклончиво ответил молодой человек. — Меня зовут Икар, зашел пригласить вас в путешествие.

Пекарь, засовывая деньги в карман, рассмеялся:

— Сколько себя помню — никуда не выезжал, печь требует горения, а тесто — внимания моих рук. Нет, не поеду.

— Даже не спросишь, куда зову тебя? — удивился Икар, разглядывая посыпанные сахарной пудрой плюшки на прилавке.

— Куда бы ни приглашал, тебе понадобится повозка для пекарни и еще уговорить мельника отправиться с нами, а значит, и повозка для мельницы, ну а тот, в свою очередь, потребует…

Икар не стал дожидаться продолжения:

— Повозки для засеянного пшеницей поля.

— В точку, — подтвердил Пекарь и, смахнув крошки с прилавка, язвительно поинтересовался: — Так и куда отправится наш караван?

— На Солнце, — в точности скопировав его интонацию, ответил Икар. — И для этого нужны только крылья.

Хозяин пекарни хмыкнул:

— Платишь за нищих и предлагаешь туры на ближайшее светило? Как думаешь, что я думаю о тебе?

— Вероятно, или даже скорее всего… — Икар закатил глаза к потолку. — Мой посетитель — идиот.

— Снова в точку, — хохотнул Пекарь, но, подойдя к чану, в котором томилось тесто и, по всему, удовлетворившись ходом процесса, он вдруг задал короткий вопрос: — Что делать мне там?

— Жить, работать, все то же, что и здесь, — Икар расплылся блаженной улыбкой.

— Выпекать на Солнце солнечный хлеб? — Пекарь стряхнул с фартука муку. — Заманчиво и… экономно, ни тебе дров, ни печей, вываливай тесто прямо на… — Он хотел сказать, на землю, но поправился: — под ноги, как на противень, и всех дел. Вот только незадача, из чего замешивать само тесто?

Хлебопек вопросительно посмотрел на Икара, как бы говоря, ну, фантазер, отвечай, ка видишь себе эту проблему. Молодой человек облокотился на прилавок и доверительным тоном сообщил:

— Солнечного землепашца я тебе обеспечу, и есть кому построить солнечную мельницу. — Здесь Икар, конечно же, слукавил, памятуя о полученных намедни отказах.

— Это хорошо, — согласился Пекарь, раскладывая готовые изделия в ряд. — А едят ли солнечные люди тамошние лепешки? Не потребляют ли они на завтрак и обед просто Свет, коего на Солнце в избытке? И коли так, кому нужен я, солнечный и безработный?

Икар совершенно не был смущен его возражениями (мы помним, уже не впервой приходилось страстному поклоннику ближайшей к Земле звезды отстаивать свою правду):

— Печь хлебы на Солнце не то, что на Земле.

— Догадываюсь, — буркнул Пекарь, направляясь к кадке с тестом, полюбоваться, как пыхтит, набухает и тужится его сдобное творение.

— Солнечный хлеб — это энергия, — Икар и не собирался сдаваться, хотя и не планировал уговаривать. — Да-да, энергия света, но приготовленная особым образом, на подобие того, как ты смешиваешь промолотое зерно с водой, а затем обрабатываешь жаром печи.

— Не приложу ума, — Пекарь аккуратно закрыл кадку крышкой. — Пусть посидит еще. Что же можно сделать с энергией Света, как запечь огонь в огне? — Он, удовлетворенный своей западней, подмигнул Икару: — Не подскажешь?

Молодой человек с энтузиазмом кивнул головой:

— Ровно за этим и зову, стать Солнечным Пекарем возможно только на Солнце.

Пекарь, как всякий человек, тяжело работающий руками, имел хоть и простоватый, неказистый ум, но был мудр общением со множеством людей и цепок выживанием в непростом мире:

— Скажи, Икар, чтобы достичь такого мастерства, нужно умереть?

— То есть? — сделал круглые глаза Икар.

— Залезть в печь и сгореть в огне, — Пекарь печально усмехнулся. — Как птица Феникс. Я угадал?

Икар поразился такой точности восприятия сути его предложения:

— Разве мука является смертью для пшеничного зерна, а готовая лепешка — склепом для теста?

— Ты говоришь о вознесении? — в словах Пекаря появились нотки заинтересованности.

Икар утвердительно кивнул:

— Да, меняется форма или агрегатное состояние, суть остается неизменной. Ну что, решаешься?

Пекарь устало опустился на низкий стульчик возле кадки, его огромные, развитые руки, крест-накрест легли на колени:

— Знаешь, всю жизнь работая у жаркой печи, я перестал бояться огня и даже порой не замечаю его острых языков, может, поэтому меня не пугает само Солнце, но вот…

Он замолчал, а Икар, слушавший его со вниманием, деликатно спросил:

— Что останавливает тебя, друг мой?

Дверь хлопнула, в пекарню вбежала юная особа, судя по накрахмаленному переднику и белоснежному чепцу, прикрывавшему пшеничного цвета копну волос, служанка в чьем-то богатом доме. Она поздоровалась с Пекарем, бросила быстрый взгляд на Икара, густо покраснев при этом, и срывающимся голосом пролепетала:

— Как обычно.

Уложив два французских багета и сахарный коржик в корзину, она выпорхнула на улицу испуганной птицей, правда, не забыв на лету улыбнуться молодому человеку.

— Хрустящая, загорелая корочка, — прозвучал в тишине голос Пекаря, — что стала не просто моей любовью, но и поработила разум, бесподобный аромат свежевыпеченного хлеба, как смысл жизни — мои оковы. Я не в состоянии сбросить их. Огонь Солнца отнимет у меня способность чувствовать и осязать, жонглер, лишенный рук — вот моя участь там, куда зовешь меня.

Икар немного опечалился, Пекарь нравился ему и был, как могло показаться, наиболее готовым к путешествию:

— С энергиями работают мыслью, а сила ее безгранична, светящееся тесто готовится намерением, трансформирующим его ткани через любовь, ну а запекание есть таинство творчества Высших сил. Так создавалась Земля, так выпекался Адам, так замешивалась Ева. Будешь отказываться от этого?

— Ты говоришь о Солнечном Хлебопеке как о Боге, — вдумчиво произнес Пекарь.

Икар просиял:

— Это утверждение очень близко к Истине.

Снова скрипнула дверь, за покупками зашла пожилая дама, она почтительно поприветствовала всех, поговорила с хозяином о погоде, предстоящих праздниках, внуке, не дающем покоя ее старому коту, во время разговора недоверчиво оглядываясь на Икара. Затем, выполнив свою миссию, или решив, что с нее достаточно общества молчаливого незнакомца, она, распрощавшись с Пекарем и ничего не купив, удалилась.

Пекарь, чертыхнувшись про себя на надоедливую бабку, обернулся к Икару:

— Я храню все рецепты в памяти, и если мельник с мельницей уже там… — он кивнул в сторону окна, ярко озаренного солнцем, — то мог бы отправиться с тобой без промедления, но что-то останавливает мой порыв и не дает сказать твердое «да».

Икар тяжело вздохнул:

— Что же за якорь бросил ты у порога этой пекарни, какие корни пустил сквозь забеленные мукой половые доски в земное чрево, или переборщил с яичным белком и не можешь оторваться от скалки, прилипнув к ней всей душой?

Пекарь, поводил носом, как старый охотничий пес и, рванувшись к печи, выудил из жаркой пасти ее готовую лепешку:

— Возможно, вот эта самая, чтоб ее, пахучая корочка, да маленькая смешная девчушка, с черными длинными косичками и любопытным, как у лисички, носиком, что прибегает сюда каждое утро за своим любимым крендельком. Отправься я с тобой сейчас, что будет с ней завтра?

Икар в который уже раз тяжело вздохнул:

— Я почти поверил, что ты, друг мой, станешь первым из тех, кто согласится примерить крылья и отправиться на Солнце. Видно, и впрямь крепки объятия мира грешного и плотного, коли всяк находит в нем нечто особенное и важное для себя, более ценное, чем любой полет, пусть и всего лишь мысленный.

Пекарь с извиняющейся миной на лице протянул молодому человеку свежую лепешку:

— Не обижайся, Икар, но чем больше я откусываю от земной булки, тем меньше мне хочется испробовать вкус солнечной.

Икар взял еще горячий хлеб:

— Понимаю тебя, Пекарь, и принимаю твой отказ с благодарностью. Возьми зерно и рыбу, — юноша положил на прилавок свои дары. — Запеки рыбу в тесте и укрась ее нетронутым зернышком.

Пекарь согласно кивнул и тут же спросил:

— Как мне назвать это блюдо?

— Крохотная истина, венчающая скованной собственной, но видоизмененной, сутью скорость осознания самой себя, — не задумываясь выстроил многоярусную фразу странный посетитель пекарни.

— Сложновато для человека, — Пекарь понюхал рыбу, — но я так и сделаю, прощай.

Закрыв за собой дверь, уже на улице, Икар почти шепотом произнес:

— Но не для Пекаря.

Глава 11. Икар и одиннадцатый апостол

Икар неторопливо шагал вдоль кованой ограды городского парка. Солнце, его мечта, любовно ласкало загривок, все еще теплая лепешка под мышкой, даже через ткань его накидки, создавала ощущение грелки, приложенной к больному месту, а послевкусие беседы с Пекарем было терпким, по причине своей глубины, но с горчинкой отказа последнего составить компанию юноше. Местная парковая ограда, в отличие от ее собратьев, обычно представляющих собой скучное зрелище в виде прямых, вертикально установленных прутьев-копий или больших львиных голов с зевающими пастями, висящими на железной паутине меж каменных столбов, отличалась разнообразием сюжетов и точностью выполненных деталей.

Вот мастер согнул металл в гибкую лиану, наградил ее изящными листьями и навесил гроздья плодов, напоминающих тую и виноград одновременно, а сотворив из множества таких лоз заросли, заселил из обезьянами, корчащими лупоглазые физиономии и «ломающими» собственные конечности абсолютно безобразным образом.

Следующая секция уводила зрителя в Египет, к пирамидам, сфинксам и странного вида существам при человечьих телах, но с головами собак или птиц и непропорционально длинными ступнями. Сюжетов было множество, мимо Икара проплывали замки с печальными принцессами, ожидающими своих возлюбленных, рыцари, лежащие недвижимо на земле, из лат которых торчали мечи и стрелы их врагов, парусники, неистово стремящиеся к прячущемуся в кованых витках волн солнцу, и дельфины, безуспешно пытающиеся предупредить моряков о грозящих им опасностях, царские пиры, где столы ломились от червленых яств, и владыки, указующие своим рабам пальцами с громадными перстнями на что-то вдалеке.

У «картины», на которой кормилица с благородным лицом держала на груди младенца, а к ее плечам подбирались аспиды, скорпионы и твари, с лисьими хвостами и рыбьими мордами, Икар, завороженный искусством кузнеца, остановился.

— Мне тоже она нравится, — услышал он за спиной и резко обернулся. Перед ним оказалась миловидная молодая женщина со смелым, открытым взглядом и очаровательной, полублаженной улыбкой. Золотое кольцо на безымянном пальце говорило о ее замужестве, а выпирающее вперед платье раскрывало тайну ее положения.

— Это и понятно, — улыбнулся в ответ Икар, — готовитесь стать мамой.

Женщина кивнула и протянула руку:

— Я Роженица.

— Интересное имя, — изумился юноша. — А я — Икар.

— Это не имя, просто последнее время все так кличут меня, — будущая мать развела руками, — вот и прилипло. Ты, кстати, можешь называть меня так. Городок у нас небольшой и незнакомца видно сразу, — Роженица слегка смутилась. — Местные никогда не останавливаются рассмотреть узоры на ограде, только приезжие.

Икар рассмеялся:

— Я, скорее, проезжий.

— И куда путь держите? — вырвалось у женщины, но она тут же спохватилась: — Простите мое любопытство.

— Все дамы, по натуре и без исключения, любопытны, вспомните хотя бы Еву, — великодушно произнес Икар. — А уж в вашем положении чувства обостряются неимоверно. Я следую к Солнцу.

Блаженное выражение лица Роженицы после этих слов сменилось на удивленно-заинтригованное:

— И каким же образом молодой мужчина из мяса и костей планирует осуществить свой, надо признаться, весьма дерзкий вояж?

— Выдумывать здесь нечего, как птица, с помощью крыльев, — просто ответил Икар.

Дева на сносях с секунду разглядывала собеседника, видимо решая, шутник он или обычный самодовольный болван, а затем быстро сказала: -

Идите за мной.

И довольно прытко для беременной направилась вдоль забора, Икар безмолвно следовал за ней. Пробежав несколько секций, Роженица, тяжело дыша, остановилась и, вытянув руку, воскликнула:

— Смотрите.

Здесь художник, прячущийся в халате кузнеца, изобразил беспощадное уничтожение разгневанным Богом, восседающим на облаке, Содома и Гоморры, извивающимися коваными стрелами праведного Огня.

— Стены домов расплавлялись под лучами света, падающего с Небес, а ты, безумный фантазер, прицепишь на себя перья ворон и щеглов, обвязав их, в лучшем случае, жилами быка. Тебя ждет лютая смерть еще на подлете…

Икару показалось, будто женщина задыхается, ланиты ее покрылись красно-белыми пятнами, а ладони вспотели так, что бедняге пришлось вытереть их о подол. Молодой человек подошел вплотную к ограде и ткнул пальцем в фигуру Лота, сгорбившегося в самом углу:

— Он остался жив.

— Как угодно, — немного успокоившись, выдохнула Роженица. — Рай для сумасшедших.

Икар улыбнулся:

— Я как раз хотел позвать тебя туда.

— В Рай? — Роженица на всякий случай сразу же покачала головой. — Без меня.

— На Солнце, — радостно уточнил юноша, — и с тобой.

— Но я на сносях, — женщина покосилась на живот. — Мне и ходить-то тяжело.

Икар нисколько не смутился:

— На Солнце не нужно идти, надо лететь, там и родишь.

Роженице показалось, что стальное лицо Лота исказилось на миг кривой усмешкой. Зря вышла на прогулку, подумала она, теперь от этого ненормального просто так не отделаешься.

— Солнечного ребенка? — вырвалось у женщины через нервный смешок.

— Нет, — неожиданно серьезно возразил странный юноша, — земного, но ты станешь Солнечной Матерью, девой, родившей во Свете земное существо.

Роженицу покоробило слово «существо», но из любопытства, ох уж эта слабость, она вежливо спросила:

— Разве это не опасно? Сможет ли мое дитя существовать там? Делал ли кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь подобное?

Икар, как полоумный (возможно, таковым и являясь), закивал головой и скороговоркой затараторил:

— Да, только зеркально наоборот. Ты знаешь ее, это Мать Мария, родившая солнечного Иисуса на Земле.

— Но мне также известна и судьба ее ребенка, — взволнованно произнесла женщина, невольно обняв ладонями свой живот. — И я не хочу такой же для своего.

Икар сложил руки в молитвенном жесте:

— Ты полагаешь, что житие Иисуса и его смерть трагичны? Для солнечных людей, чья кровь текла в его венах, Христосознание — прекрасное, даже восхитительное сияние, а Иисус принес его людям. Это подвиг.

— И все же меня пугает возможность превратиться в Мать Мессии. — Роженица начала жалеть, что «клюнула на наживку» незнакомца и ввязалась в скользкий разговор. Теперь надо было придумывать, как выбираться из теологических бредней.

Тем временем Икар гнул свое:

— Ну-ну, не страшись того, чего не может произойти. Мать Мария пропустила через себя Свет, будучи во Тьме, в этом состоял ее душевный подвиг. Я же, наоборот, предлагаю тебе осветиться и вынести на Чистоту свой более темный плод. Подвигом здесь будет его жизнь там.

Женщина снова поморщилась на «более темный плод»:

— А нужно ли моему «цветочку» покидать удобную, родную почву, пусть и грязную, среди червей и сорняков, но привычную среду обитания, чтобы, оказавшись в хрустальной вазе, заполненной кристально чистой водой, завянуть со временем раньше срока?

Икар лукаво, как показалось его собеседнице, ухмыльнулся:

— Вода в вазе может оказаться Живой, и пребывание цветочка в ней станет вечным.

— Для чего? — неожиданно жестко спросила Роженица.

Молодой человек пожал плечами:

— Цветы созданы ласкать взоры людей и лапки пчел.

— Беременные плохо понимают юмор, да и мне сейчас не до смеха, — вышла из себя женщина. — Отвечай серьезно.

Икар перестал улыбаться:

— Изволь. Уверена ли ты, что дитя твое сможет прожить свою жизнь тут в любви и согласии, хотя бы с тобой? Я предлагаю тебе стать челноком, во чреве коего, как в трюмах Ковчега, сын твой, а возможно, и дочь, достигнет Солнца, не проживая на Земле собственные пороки для вознесения.

Роженица, носившая под сердцем плод любви от случайного в ее жизни мужчины, закатила глаза:

— Куда же они денутся-то, пороки?

— Никуда, — Икар облокотился на фрагмент ограды, изображающий одну из башен Содома, покосившуюся после удара Божественной молнии. — Но на Солнце, на всеобщем Свету, справиться с ними будет легче.

Женщина подошла к Икару и с надеждой в голосе спросила:

— Я, согласившись на твое предложение, могу облегчить жизнь своему ребенку? Но ведь за все нужно платить, что ждет меня в обмен на такое счастье?

Юноша поводил пальцем по фигурам грешников, вываливающихся из башни и летящих вниз головами:

— Я не знаю, понять это возможно только там.

— В таком случае предложение твое сомнительно, — Роженица скривилась от боли и схватилась за живот.

— Какая судьба уготована тебе и твоему чаду на Земле? — Икар поддержал за локоть пошатнувшуюся (словно башня города грехов) женщину: — Солнечная Роженица — это энергия в энергии, процесс осознания процесса созидания. Земная женщина рожает в муках, запускающих насильственно, через боль, чувство любви к новорожденному, собственную жертвенность, понимание обретения его как части себя.

Глаза юноши озарились тем светом, что идет изнутри, рождается в воображении, пробивается сквозь непролазные дебри лесов Эльдорадо и приоткрытые крышки сундуков из мореного дуба, набитых золотом пропавших рас:

— Солнечная Роженица являет миру Луч Света, чистого настолько, насколько у нее получится пропустить через пуповину Идеальное Сияние и не омрачить его. Для нее вынашивание плода — радость творчества.

Женщина (боль в нижней части ее живота тем временем уже отпустила) гордо вскинула припухший нос:

— Я не страшусь родовых болей, зная, что женщины проходили через них до меня от начала времен и будут испытывать муки до наступления Конца Света. Я сама пришла в этот мир таким образом, но подвергнуть свое дитя, доверившее свою жизнь моей заботе, — она с любовью погладила выпуклый живот, — риску появления на свет в самом свете, на Солнце, в чуждой ему, человеческому существу, юдоли я не хочу. Приглашая меня на Солнце, ты приглашаешь и его, ведь я не одна.

Женщина неожиданно тяжело задышала, Икар было хотел спросить ее, но она жестом показала, что все в порядке:

— Согласиться без его ведома я не могу. Моя ответственность сейчас не далее границ этой сферы, — Роженица снова погладила живот. — Я говорю «нет» в надежде, что поступаю правильно, и мое дитя поймет меня, когда придет время.

На упругой коже, под тканью накидки, чуть выше пупка, образовался бугорок. Прекрасно все слышащее существо, уж неизвестно, понимающее или нет, обозначило свое согласие с матерью, а возможно, и возразило ей, ткнув пяткой изнутри. Женское лицо озарилось счастливой улыбкой:

— Ну вот, видишь, я права.

— Вопрос спорный, — недовольно буркнул Икар. — Но аргументация матери — обнаженные клыки львицы подле детеныша, вряд ли найдется смельчак сделать хоть шаг навстречу, не стану спорить и я. Для твоего ребенка у меня есть подарок — зернышко и рыбка. — Молодой человек достал обещанное: — Зернышко — это и дитя, посеянное в тебе, и ты сама, носящая в себе код будущего Человека, как и зерно, что хранит внутри образ будущего колоска.

— А рыба? — снова блаженно улыбаясь, кокетливо поинтересовалась Роженица.

— А рыбу просто скушай и фосфор, коим богато ее гибкое тело, укрепит кости драгоценного младенца.

Икар развернулся и быстро зашагал вдоль ограды парка, уже не всматриваясь в замысловатые сюжеты руки неизвестного мастера. На углу он обернулся и помахал своей новой знакомой, а сделав шаг, обратил внимание на последнюю секцию кованой картины — большеротая, зубастая рыбина, изогнувшись полумесяцем, тянулась из объятий пенящейся волны к солнцу, здорово смахивающему на пшеничное зернышко.

Глава 12. Икар и двенадцатый апостол

Откуда берутся мечты? Вопрос этот, на первый взгляд незамысловатый и давно набивший оскомину всему человечеству, вторгся в голову Икара, громко хлопнув «входной дверью» где-то в районе солнечного сплетения и, бесцеремонно отпихнув кадык, отчего молодому человеку пришлось судорожно глотнуть воздуха, то ли струйкой табачного дыма через ноздри, то ли щекочущей змейкой меж шейных позвонков, заявил о себе миролюбиво дремлющему сознанию.

Взять, например меня, думал он, хожу, пристаю к людям с идеей полета на Солнце, а им, погруженным в земные заботы, просто жалко времени даже на разговоры со мной, не говоря уже о самом путешествии. Наверное, пора заканчивать эти бесплодные попытки набрать команду крылатых астронавтов и смириться с мыслью о том, что задуманное придется осуществлять в одиночестве.

Рассуждая подобным образом, Икар перемещался в пространстве, полагаясь исключительно на подсознание, проще говоря, шел куда глаза глядят, не отвлекаясь при этом на то, что лежало под ногами. И когда отрешенный от мира путешественник услышал писклявый голосок: «Дяденька, дай монетку на хлебушек», — то, все еще пребывая в ментальном тумане, потянулся за кошельком, автоматически развязал его и не глядя протянул страждущему горсть того, что тот выпрашивал. Видимо, подсознание, изрядно подивившись такой беспечности, послало нужный сигнал, и Икар неловко дернул рукой, отчего кошель раскрылся полностью, и все его содержимое высыпалось на мостовую.

— С деньгами так обращаться не стоит, — встряхнул за плечо юношу невысокого роста мужчина с маленькими карими глазами, глубоко засевшими на землистого цвета физиономии.

— Кто вы? — возвращаясь в реальность, спросил Икар.

— Казначей, — гордо произнес, уже сидя на корточках и подбирая с земли монеты, добрый человек.

Когда все до единой монеты были собраны и ссыпаны в кошелек, юноша горячо поблагодарил незнакомца и, пожав его вспотевшую ладонь, добавил:

— Меня зовут Икар, я отправляюсь в путешествие к Солнцу, и если вы пожелаете составить мне компанию, буду рад и признателен вам.

Казначей, человек, как оказалось, не лишенный чувства юмора, лукаво посмотрел на солнечного зазывалу:

— Полна ли тамошняя казна, будет ли что считать? Если все так, то я готов хоть сейчас.

И он задорно подмигнул слегка растерявшемуся юноше.

«А этот, похоже, весельчак», — подумал Икар, решая, как себя вести в дальнейшем с новым знакомым.

— На Солнце хватает и монет, и банкнот, и векселей, и всяких иных драгоценностей в разном виде, — подыграл он казначею.

— Стало быть, есть, что посчитать, — мужчина с хитрым прищуром радостно потер руки.

— Но имеется одна загвоздка, — быстро вставил реплику Икар, дабы собеседник не облизывался чересчур активно.

— Какая? — перестал скалиться Казначей.

— Там невозможно украсть, — отчеканил сухим, судейским тоном молодой человек.

— В таком случае мне на Солнце делать нечего, — обиженно пробормотал Казначей, усмехаясь про себя на предмет наивного мнения юноши о невозможности чего-нибудь где-нибудь стянуть, если только это что-то где-то существует.

И Икар попался на крючок пройдохи. Он возбужденно, даже излишне страстно, начал убеждать:

— Совсем наоборот, там, на Солнце, вы сможете избавиться от этой зависимости.

— А если я не хочу? — вылил ушат холодной воды Казначей на горячую голову зазывалы: — Если зависеть от денег, быть рядом с ними, трогать их и разговаривать с ними, просто видеть, пересчитывать и есть моя любовь, самая сильная на свете?

— Но в таком случае, — изумился Икар, — ты их раб.

Казначей дружески обнял юношу и начал объяснять:

— Каждый человек чей-то раб. Разве ты не находишься полностью во власти своей идеи? Ты настоящий слуга желания взлететь к Солнцу, ты одержим, и это видно, своей мечтой не менее моей тяги к золоту. Меж нами нет никакого принципиального различия, как и учил Христос, проповедуя всеобщее равенство.

Икар ловко выскользнул из объятий счетовода:

— Он имел в виду совсем другое.

Казначей ухмыльнулся:

— То, что имел в виду Христос, каждый имеет в своем виду и по своему видению. Повторюсь, если на Солнце есть что считать, я дам тебе согласие.

— А имеет ли смысл вхождение в рай ради счета? — Икар театрально развел руками.

— Вот-вот, — встрепенулся Казначей, нравоучительно подняв указательный палец вверх. — Где ты мог прочитать, сколько фруктовых древ и ягодных кустарников имеется в Эдемском саду, не считано поголовье тамошнего скота всех мастей, не указаны объемы водных ресурсов, включая источники с Живой водой и Фонтаном Вечной Молодости. Известно лишь о людях в количестве двух особей, бывших там до определенного момента. Это непорядок.

— Все статистические данные у Бога, этого вполне достаточно, — перешел на бухгалтерский язык Икар.

Довольная улыбка слегка озарила серое лицо Казначея:

— Зачем тогда зовешь меня в путешествие к Светилу? Глаза мои более привычны к полумраку депозитариев и хранилищ, что хранят сокровища, недоступные людям, там мое место.

Икар улыбнулся в ответ:

— Зову к Свету, ибо там, где мешки и сундуки с «добром», застряла и твоя душа.

Казначей почему-то весело похлопал себя по внушительных размеров пузу:

— Ей там удобно и тепло, сытно и уютно. Ты заинтересуй ее так, чтобы она перегрызла бечевки, коими связаны пачки банкнот и горловины мешочков с золотом.

Весельчак снова подмигнул Икару.

— У любой души один интерес, — молодой человек смотрел прямо в глаза Казначею, — сбросить оковы, дабы воспарить и вернуться в лоно Света. Даже у твоей, почерневшей, как каменный свод подвала, в котором проводишь дни напролет, души он такой же.

Казначей крякнул от неожиданности и обиженным тоном возразил:

— Между прочим, это моя работа, не стану делать ее я, придется кому-нибудь другому засучивать рукава и поплевывать на пальцы. Возможно, я жертвую собой ради другого.

Легкая ухмылка тронула его уста. Икар покачал головой:

— Слова твои пропитаны ядом известной и, кстати, посчитанной рептилии. На Солнце он (яд) выгорит и испарится.

Когда вам немногим более тридцати лет от роду, то окружающие в основной своей массе представляются зажатыми в собственных скорлупах недоумками и попусту растратившими собственные жизни себялюбцами. Другое дело лично вы, может, и не слишком хороши собой, без ярко выраженных талантов и способностей, со своими маленькими слабостями и кое-какими грешками, но мудрость, коей наполнено ваше сознание, впечатляет и видит Бог, Он, Всемогущий, не зря трудился над вами. Что-то в этом духе наполняло сейчас ментальное тело Икара, «уговаривающего» этого неуклюжего человека на прекрасную смену его никчемной судьбы обычного счетовода против блестящего астронавта, он же, глупец, привыкший ковыряться в желтой шелухе наштампованных медяшек, явно не осознавал своего счастливого шанса.

И тем не менее Казначей смог удивить юношу:

— Подозреваю, что скажешь, будто на Солнце деньги — энергия, а не жалкий металл, не говоря уже о хоть и причудливо раскрашенной, но все же бумаге, и одно дело копаться в дорогостоящей грязи, а другое — учитывать бесценный Свет. Угадал?

— Угадал не то слово! — воскликнул потрясенный Икар. — Очаровал, пригвоздил, раздавил, ошеломил. На Солнце все энергия, включая и само Солнце. Солнечный Казначей скорее распорядитель, нежели счетовод. Направлять Свет, а это есть любовь, тем, кто в нем более нуждается, — нет работы прекрасней. Что скажешь?

Казначей слыл человеком неглупым и весьма проницательным, что тут же и доказал:

— Сколько людей успели отказать тебе?

— Одиннадцать человек, — не стал скрывать правды Икар.

Казначей горько усмехнулся:

— Вряд ли ошибусь, если предположу, что их резоны были следующие: сила привычки к устоям, сила притяжения Земли, страх перед новым миром, страх перед собственным преображением через возможную гибель тела, неуверенность в приобретении новой-старой профессии и, что немаловажно, жаркий климат.

Икар облегченно рассмеялся:

— Все точно, слово в слово.

Казначей театрально поклонился, и его роскошный живот едва не коснулся земли:

— Тебе отказало более девяноста процентов респондентов, с таким разгромным результатом ни одна финансовая организация не профинансирует экспедицию на Солнце, ни один банк, ни один частный инвестор, даже под самый беспощадный процент не даст ни гроша. Не решусь и я на «душевную ссуду», начни ты свою рекламную кампанию с меня, возможно, я и поверил бы в смелость и чистоту замысла, но увы, передо мной статистика, которую, кстати, ты не потрудился сокрыть, и она явно не в пользу этого предприятия. Прости, Икар, за то, что приходится отказывать тебе, ты понравился мне.

Казначей постарался изобразить на пухлой физиономии разочарование и одновременно сожаление.

Икар, благо не первый, а теперь двенадцатый раз услышав «нет», совершенно не обиделся:

— Числом двенадцать создавалась Вселенная, этим же числом, как я вижу, она будет и разрушена.

Его шарообразный собеседник уловил загадку в последних словах.

— Господь сотворил Мир за семь дней, насколько я помню, где же ты, троечник от арифметики, потерял еще пятерку?

— Я не блистал на уроках математики, это верно, но складывать целые числа обучен, — спокойно ответил Икар. — После каждого дня сотворения части Мира наступала Ночь, в течение коей Творец создавал ответную сторону, часть Анти-Мира, для равновесия.

Казначей растопырил пальцы на левой ладони, окованные перстнями и кольцами, а правым мизинцем начал «прыгать» с ногтя на ноготь и между ними, усиленно морща лоб и шевеля губами в ускоренном темпе. Наконец лик его просиял, словно бы несчастный путешественник, заплутавший в чащобе, вдруг увидел сквозь тучи спасительный солнечный луч, указующий верный путь.

— Постой-ка — завопил он: — но промежутков, тьфу черт, ночей, меж семи дней шесть, а не пять.

Счетовод с победным видом воззрился на юношу, вопросительно задрав густые брови.

Тот, как и подобает молодости, не дрогнул:

— В свой выходной Бог отдыхал и Ночью.

Казначей восторженно хлопнул в ладоши и неожиданно легко подпрыгнул на месте:

— А знаешь, Икар, ты убедил меня, я вижу, что ты знаешь, о чем толкуешь, и я готов отправиться с тобой, уж больно хочется пощупать солнечные деньги.

— Ну что ж, — Икар полез в карман за кошельком, — в таком случае нужно купить две пары крыльев. Возьми, — он протянул деньги Казначею, — и пересчитай.

Скорость, с которой неуклюжий тучный бухгалтер выхватил кошелек из рук Икара, была сравнима с атакой кобры. Едва прикоснувшись к монетам, Казначей погрузился в знакомую и горячо любимую атмосферу, отчего тут же позабыл обо всем на свете. Он перепускал звенящий ручеек из ладони в ладонь, напевая какую-то сочиненную им мелодию, и глаза, маленькие и невзрачные, вдруг осветились пылающим огнем, готовые выпрыгнуть из глазниц и влиться в чарующий поток.

— Ты идешь? — спросил, улыбаясь, Икар.

— Погоди, погоди, — услышал он ответ, и шоу одинокого счетовода продолжилось с новой силой.

Через четверть часа Икар предпринял еще одну попытку оторвать компаньона от захватившего его целиком занятия:

— Ты идешь?

— Я не закончил, — дребезжал нескончаемый ручеек. — Еще минутку.

Дав обезумевшему бухгалтеру поиграться еще полчаса, Икар, заранее зная ответ и улыбаясь шире обычного, спросил последний раз:

— Ты идешь?

— Подожди… — начал было Казначей, но юноша просто положил рядом с ним зерно и рыбу:

— Когда закончишь счет, это зерно окаменеет, а скелет рыбы отпечатается на этих камнях солнечным светом.

Глава 13. Икар и двенадцать апостолов

Судьба, если, конечно, вас не вынесло на золотой пьедестал сразу же после оставления лона потрудившейся на славу при родах матушки, когда со страхом разлепив розовые веки, душа, облаченная в телесный кокон, определилась с местом прибытия, как правило, ведет себя удивительно бесцеремонно; то вверх, то вниз, то согрешение, то подвиг, и опять грех, и снова грех, и еще грешок, а подвиг в единичном исполнении удаляется все дальше и дальше по мере перелистывания своей Великой Книги Памяти.

Икар, юноша безобидный и добродушный, вот уже несколько дней посвятивший безрезультатным поискам крыльев, способных доставить его худющее, изможденное тело на Солнце, был грубо схвачен прямо на улице, посреди белого дня и доставлен к местному Судье на самый настоящий допрос. Столь неожиданный для молодого человека поворот колеса Фортуны объяснялся довольно просто: намедни под носом задремавшей няньки бесследно исчез семилетний мальчуган, сын весьма достойных и уважаемых родителей. Интрига заключалась в том, что дверь в детскую была заперта на ключ, многочисленная домашняя прислуга ничего не видела и не слышала, а на клумбе, засаженной розами и пионами, под открытым настежь окном (к слову сказать, на втором этаже) не обнаружилось никаких следов, вообще. Единственной уликой, хоть как-то подсказывающей следствию направление поисков, оказался оставленный мальчиком на столе рисунок солнца и человеческая фигурка, тянущая (или указующая) руку к нему.

Горожан потрясла эта загадочная история, и многие вспомнили о молодом человеке, недавно появившемся в городе и зазывавшем отправиться вместе с ним к небесному светилу.

Незнакомца вычислили быстро, и вот теперь несчастный Икар со связанными за спиной руками стоял перед высокой кафедрой красного дерева, за которой удобно устроился облаченный в мантию и ловко накрученный пепельный парик Судья.

— Прежде чем приступить к рассмотрению дела, я намерен пригласить свидетелей, — грозно оттарабанил Судья и, высморкавшись в платочек лилового цвета, добавил уже более мягко: — Они же выполнят роль и присяжных.

Боковая дверца распахнулась, и на длинную дубовую скамью справа от судейской кафедры один за одним уселись старые знакомые Икара: Рыбак, Землепашец, Солдат, Гончар, Художник (без натурщицы), Целитель, Поэт, Священник, Каменщик, Роженица и Казначей.

— Итак, — торжественно произнес Судья, когда все шорохи, кряхтения и вздохи затихли. — Приступим к опросам. Вызываю первого свидетеля.

Охранник, застывший за спинами присяжных, ожил и коснулся плеча Рыбака. Тот вразвалочку, оставляя на каменном полу зала заседаний мокрые следы, добрался до кафедры и предстал перед Судьей.

— Известен ли вам этот человек? — рукав мантии указал в сторону Икара.

— Да, Ваша честь, — кивнул головой Рыбак, пряча глаза от взгляда юноши.

Ответчик явно волновался, руки его дрожали, и, чтобы успокоиться, он мял свою провонявшую рыбой шляпу судорожными движениями сильных пальцев, привыкших к плетению сетей.

— Я ловил рыбу, Ваша честь, в разрешенном месте, у меня и бумага от бургомистра имеется, — он полез в карман, но Судья остановил его:

— Суд верит вам, продолжим. Призывал ли вас этот человек к чему-либо?

— Д-да, — вдруг начал заикаться Рыбак, и его голова запрыгала на широченных плечах, как поплавок при хорошей поклевке, — н-на Солнце.

— И как вы отреагировали? — Судья приподнял напудренный, пропахший меловой пылью парик и вытер вспотевший лоб.

— Я сопротивлялся, Ваша честь, полагая, что передо мной умалишенный, — Рыбак вконец изуродовал свой головной убор, превратив его в бесформенный матерчатый ком, после чего быстро засунул остатки шляпы в карман бушлата. — И относился к его речам несерьезно.

Судья нахлобучил парик обратно:

— Мог ли этот человек уговорить вас?

— Нет, — отчаянно замотал башкой-поплавком свидетель.

— А ребенка? — выкрикнул Судья, разбрызгивая слюну на бумаги, лежавшие перед ним.

Повисла пауза.

— Суд ждет, — опытный Судья знал, как настоять на своем.

Рыбак не знал, что ответить, и бросил взгляд на Икара, но подсудимый, сидя на своей скамейке, увлеченно разглядывал собственную обувь.

— Да, несомненно, — вдруг произнес, не выдержав тяжелого взора вопрошающего, свидетель. — Он мог настоять на посещении Солнца.

— Теперь, — многозначительным тоном прогремел довольный Судья, — я спрашиваю вас как присяжного. Виновен?

Под сводами зала заседаний негромко, но четко прозвучало: «Да».

Судья с ухмылкой сделал пометку в своих бумагах и, жестом отпустив Рыбака на место, повернулся к Икару:

— Что скажете в свое оправдание по данному свидетельству?

Икар, не поднимаясь со скамьи и не отрывая взора от собственных ног, тихо проговорил:

— У рыбака должны быть ловкие пальцы и изворотливый ум, ведь он плетет сети и ловит скользкую рыбу.

Судья криво усмехнулся:

— Значит, признаете свою вину?

— Нет, — последовал ответ.

Судья кивнул и сделал запись, как того требовал протокол. По сути, дело было плевое, никаких доказательств у обвинения не имелось, а вот судейский зуб мудрости не давал покоя с ночи и желательно не мешкая отправиться к зубодеру, но впереди маячили опросы еще одиннадцати свидетелей, и этот факт превращал ситуацию в катастрофу. Надо ускоряться, решил Судья:

— Следующий свидетель.

Со скамьи присяжных, прокашлявшись, поднялся Землепашец и неторопливо направился к кафедре.

— Знаком ли вам этот человек? — поморщившись, начал Судья.

— Да.

— При каких обстоятельствах?

Пригладив рукой непослушную шевелюру, крестьянин протяжно, напирая на букву «о» ответил:

— Я отдыхал после работы.

Судья понимающе кивнул:

— Предлагал путешествие на Солнце?

— Да.

Судья снова кивнул, из парика при этом вывалилось несколько крупинок пудры, и представитель закона громогласно чихнул:

— Вы согласились?

Землепашец испуганно выкатил глаза:

— Нет, Ваша честь, что вы, мне некогда заниматься глупостями вроде поисков Эльдорадо или погоней за миражами в пустыне.

Законник потер ладонью распухший нос:

— Мог ли этот человек склонить кого-либо к путешествию, — тут он усмехнулся и поглядел на Икара, — на Солнце?

— Да, Ваша честь, — крестьянин с готовностью и подобострастно вытянулся в струну. — У него определенно дар забалтывать собеседника.

— Обращаюсь к вам как к присяжному, — голос Судьи зазвучал поставлено торжественно. — Виновен?

И во второй раз за сегодня каменные своды зала заседаний отразили — «Да».

Весьма довольный собой Судья повернулся к подсудимому и, открыл было рот, но Икар начал сам:

— Землепашец живет циклами, от посева до сбора урожая, немудрено, что его сознание зациклено на своей работе.

— Стало быть, «нет», — пробурчал Судья и, сделав паузу, выкрикнул: — Следующий!

Для дачи показаний строевым, чеканным шагом вышел Солдат и, не дожидаясь судейских вопросов, честно и коротко доложил:

— Познакомились в бою. Я, разгоряченный сражением, под действием адреналина, плохо соображал, о чем речь. Ваша честь, для воина нет преград, есть только приказ, и когда ставится задача, первое, что приходит на ум солдату — как ее выполнить. Остыв от горячки боя, я сказал «нет».

«Все бы так отвечали, — подумал Судья, — закончили бы за четверть часа, и можно поспеть к зубодеру».

— Мог уговорить? — так же коротко спросил Солдата обладатель парика и мантии.

— Мог, — цокнул каблуками вояка. — Хотя и не умеет приказывать, но, весьма вероятно, обладает гипнотическими способностями.

— Виновен? — Судья решил укоротить процедуру до неприличных размеров.

— Так точно! — гаркнул Солдат, и зал наполнился звенящим эхом его голоса.

Судья, не дав затихнуть отраженным волнам, с ехидной улыбкой обратился к подсудимому:

— Слушаю вас.

Икар наконец распрямил спину и поднял глаза на законника:

— Солдат, по сути своей завербованный судьбой на убийство, вынужден любыми способами оправдывать себя, дабы не разорвалась его душа, оставаясь при этом непримиримой и беспощадной к другим.

Судья понимающе прикрыл веки и пригласил на кафедру следующего свидетеля.

В замызганном глиной фартуке, непрерывно разминая чувствительные пальцы, перед Судьей предстал Гончар.

— Знаете этого человека? — начал допрос служитель Фемиды.

Гончар кивнул:

— Он зашел ко мне в мастерскую, я как раз готовил глину, знаете, розовую, ту, что привозят из долины, где стык…

— Не знаю! — рявкнул Судья, зуб начинал диктовать ему свою волю все сильнее. — Отвечайте по существу. Предлагал ли этот человек вам путешествие к Солнцу?

Гончар затрясся от обиды:

— Доводы его на предмет сохранения моих навыков и талантов показались неубедительными, и я отказался от продолжения знакомства.

Судья задумчиво постучал костяшками пальцев по столу:

— Мог ли он убедить и принудить к путешествию?

Гончар кашлянул, отводя взгляд от Икара:

— Мог, представив деятельность на Солнце как более утонченную и возвышенную, но я не поверил.

— Виновен, спрашиваю вас как присяжного?

Икар совсем не удивился, когда по залу пронеслось «да», и произнес с горечью:

— Постоянное разглядывание вращающегося круга приводит к головокружению, и тогда единственной опорой в жизни становится табуретка, к которой прилипает вспотевший зад трудяги Гончара.

В зале послышались редкие смешки, а Судья, улыбнувшись, сделал запись и отправил покрасневшего мастера на скамью присяжных. Следующим свидетелем был вызван Художник, существо расхлябанное во всем, в том числе и в походке. Вихляющимся, неверным шагом, более подходящим портовой девке, творческая личность добралась до кафедры, представ перед законником с бровями, изогнутыми в два вопросительных знака.

— Вопрос ко всем один, — поморщившись, сказал Судья, осторожно прикасаясь к эпицентру становившейся невыносимой боли.

— Я был с дамой, — манерно начал Художник и хохотнув, добавил: — Нет, нет, в рабочей обстановке. Мне кажется, он мог легко уговорить любую творческую натуру, ибо картина Солнца, описанная им, была прекрасна, свежа и призывна, я едва удержался от согласия.

— Что же остановило вас? — с улыбкой поинтересовался Судья.

— Прелести моей натурщицы, — парировал Художник и, заметив полезшие на брови глаза законника, хохотнул: — исключительно с художественной точки зрения.

А обернувшись к Икару, подмигнул:

— Помнишь ее?

Надо было бы пригласить ее как свидетеля, мелькнуло в судейской голове, но вслух он произнес:

— Виновен?

Художник сделал жест, словно нанес финальный мазок на холст:

— Думаю, да.

Судья, взявшись за перо, обратился к Икару:

— А вы?

— Не секрет, — ответил подсудимый, — тот, кто смело переносит краски мира на полотно бытия, страх как боится изменить его. Чтобы художнику запечатлеть бабочку на цветке, ей нужно замереть, а она этого не желает.

— Стало быть, — язвительно заметил Судья, — вины за собой не признаете?

— Нет, — просто сказал Икар.

Иного я от него и не услышу — Судья поставил галочку в нужной строке и устало вздохнул:

— Дальше.

— Ваша честь, — перед Судьей предстал занятного вида господин, нечто среднее между профессорскими очками и шаманскими побрякушками лохматого ведуна, — от зубной боли есть прекрасная настойка.

Как он понял-то, черт нечесанный, подумал законник и одарил Целителя ледяным взглядом:

— Прошу по существу.

— Виделись в моей лавке, здесь, неподалеку, под вывеской…

— По существу, — напомнил Судья.

— По существу, — залепетал Целитель, — допускаю, что либо сам принимает усиливающие речь пилюли, либо мог окуривать пациентов, одурманивая их сознание и приглушая волю к сопротивлению.

— Ваш диагноз? — Судья намеренно перешел на врачебный сленг, перекосившись при этом от очередного приступа.

— У вас сгнил корень, однозначно удаление… — заискивающе пробормотал Целитель.

— Я о подсудимом, — оборвал Судья.

— Виновен, вне всяких сомнений, — прозвучал вкрадчивый ответ.

— Частенько случается так, что легче излечить другого, нежели себя, — гулко отразился от стен голос Икара.

— Значит, нет, — поставил точку Судья в текущем свидетельствовании.

Сразу же после Целителя для дачи показаний вышел Поэт, старательно прилизанный, причесанный и даже выбритый, но все еще пьяный.

— Обстоятельства нашей встречи помню с трудом, — заплетающимся языком начал он отвечать на вопросы Судьи, — возможно, это был кабак, какой… — он развел руками, — в иных местах найти меня проблема…т. тично, — через икоту закончил Поэт фразу. Мысли свидетеля путались по вполне понятным причинам, он то мычал, вроде «а чего, нельзя?», то выдавал экспромты типа «Поэту для высокого творенья нужны не сны, а потрясенья».

— Мог ли он убедить меня? — мурлыкал слуга Мельпомены. — Меня убедить мог, ибо сила Слова, уж поверьте, подчас острее обнаженной шпаги.

Судье очень быстро надоело слушать бессвязную болтовню стихоплета-пьянчужки, и он раздраженно спросил:

— Виновен?

— Да, — столь же нервно икнул Поэт и, глубоко вдохнув, сказал, глядя на законника мутным взором: — Могу быть свободен?

— Как свидетель — да, как присяжный — нет. — Судья отогнал от себя облако винных паров и вновь повернулся к Икару: — Снова «нет»?

Подсудимый качнул головой:

— Мечта поэта привязана к диванным подушкам и обнаженному телу, а не к крыльям за спиной и бесстрашному сердцу.

Зубная боль, искусная воительница, перекинулась уже на всю челюсть, и правая судейская щека «поползла» в сторону. Законник сдвинул локон парика таким образом, чтобы это несанкционированное увеличение плоти осталось незаметным. Он недовольно пробормотал:

— Следующий, и побыстрее.

Со скамьи присяжных поднялся Священник.

— Я исповедовал этого человека, — служитель церкви взял с места в карьер. — Конечно же, да и как могло быть иначе, я не поверил откровенно крамольным речам юного господина, хотя, надо признать, Лукавый весьма заманчиво выстроил повествование через своего проводника, — тут он указал пальцем на Икара, — связно и логично.

— Ваше Преосвященство, — уважительно обратился к священнику Судья, — мог ли уговорить подсудимый на отправку к Солнцу слабую, неокрепшую душу?

— Очень даже возможно, в народе о таких говорят «охмурил», ровно так же, как Змий обманул Еву.

— И, стало быть, как присяжный, вы говорите…

— Виновен! — громко ответствовал Священник и истово перекрестил Икара, на что сидящий за решеткой молодой человек возразил по-своему:

— Церковные догматы давно стали схожи с воинским уставом, а сама церковь походит на казарму; все прилизано, приглажено, вычищено и покрашено при полном отсутствии свободы, особенно в осмыслении предлагаемых (предписываемых) отношений, хоть к сержанту, хоть к Богу.

Священник чистосердечно плюнул под ноги, а Судья сделал соответствующую запись.

Каменщик давал показания основательно, собирая слова в предложения, как камни в кладку:

— Я уже было готовился поставить замковый камень, — он почмокал пухлыми губами, — самый ответственный момент, когда сооружаешь арочный проем. Он говорил, я слушал. Вообще, Ваша честь, я привык работать руками, а здесь мне почудилось, больше просматривалась работа языком, его языком, — Каменщик ткнул пальцем в сторону Икара: — Заказчики частенько надували меня, и я вижу обманщика сразу.

— А что, подсудимый похож на такого? — задал коварный вопрос Судья, которому надоело дожидаться медленного течения мыслей свидетеля.

— Этот, да, мог представить труд там, на Солнце, как более ценный, чем здесь.

— Ну, а ребенка, коему трудиться пока рано, возможно убедить совершить такой шаг? — Судья пять покривился от нового зубного «укола».

— Ребенка? Не знаю, — пробурчал задумчиво Каменщик.

— Значит, — Судья привстал в кресле, — невиновен?

В гробовой тишине зала заседаний Каменщик, похоже, снова потерял свой «замковый камень», он обернулся в поисках мальчика-подмастерье, но увидел вопросительные глаза зевак, с нетерпением ожидающих приговора.

— Виновен, — сказал после небольшой паузы мастер и облегченно выдохнул.

Судья, оперев подбородок на ладони, перевел многозначительный взгляд на Икара. Тот спокойно произнес:

— Простота восприятия мира через упрощенную форму параллелепипеда — неодолимая стена между его (мира) истинной формой додекаэдра и линейным сознанием каменщика.

— Вины не признаете?

— Нет.

Судья понимающе, как ему казалось, покачал головой:

— Дальше.

В облаке мучной пыли, наполняя зал ароматами корицы и ванили, к кафедре вышел Пекарь.

— Ваша честь, — начал он свою речь. — Я ожидал подхода теста, когда в пекарне появился он, — белый палец указал на Икара. — Скажу честно, мне очень хотелось бы попробовать солнечного хлеба, и… я почти сдался на уговоры, но… — Пекарь шумно втянул воздух носом, — корочка свежего хлеба и одна юная особа не позволили мне сказать «да».

Судья хмыкнул и, осторожно потрогав разбухающую щеку, язвительно спросил:

— Мог ли подсудимый уговорить кого-нибудь еще, например того, у кого не было под рукой свежей корочки и юной соседки? — при этом начиная догадываться, что ему придется осудить невинного, ибо все присяжные, как заведенные, твердили «виновен».

— Мог, — радостно бросился отвечать Пекарь, — в рассказах его сквозила привлекательность сказки, даже для взрослого, не говоря уже о ребенке.

— И вы, как присяжный, скажете… — Судья потянулся за пером.

— Да! — твердо ответил Пекарь, хлопнув ладонью по поручню, отчего мучная пыль легким облачком взметнулась к серым суровым сводам.

— Пища через желудок, — прокомментировал со своего места Икар, — отягощает и тело, и разум, посему пекарь становится неспособным к полету, даже мысленному.

Судья опустил перо на бумагу и очередная «галка» обрела свое целлюлозное гнездо.

После Пекаря для дачи показаний вызвали Роженицу. Живот подрос, отметил про себя Икар, вспомнив их встречу у городской ограды. Молодая женщина отвечала на вопросы Судьи неторопливо и негромко, присутствующим в зале приходилось напрягать слух.

— Я встретила этого человека у парковой стены, из разговора с ним я поняла, что он может убить мое дитя, и я испугалась, — при этих словах Роженица погладила свой «шар», — за его жизнь.

— Он угрожал вам? — встрепенулся засыпающий, несмотря на зубную интервенцию, законник.

— Своими речами, Ваша честь.

— Поясните.

Женщина всхлипнула:

— Он рисовал картины лучшей жизни, прежде всего для ребенка, а что может быть важнее для матери? Он, как опытный врач, давил на нужные точки. Согласись я на его предложение, мы могли бы погибнуть, я и мое дитя.

Роженица разрыдалась, ей принесли воды, и, не переставая икать, она отправилась на скамью присяжных, выдавив из себя — «виновен».

— Что скажете теперь, подсудимый? — Судья красноречиво указал взглядом на безутешную женщину, уткнувшуюся в плечо Каменщика.

— Одна из сложнейших задач для осознания человеческим существом — понять, что нет ответственности за кого-то, есть только ответственность за себя.

По залу пробежала волна негодующего рокота, Судья рявкнул «Тихо!», и воцарилась подобающая этим стенам тишина. Последним свидетелем был Казначей, в блестящем костюме, лакированных штиблетах и с лоснящейся от крема и удовольствия физиономией, он выгодно отличался от его предшественников.

— Я всего лишь помог этому человеку собрать рассыпавшиеся монеты, — он угодливо улыбнулся Судье. — Ваша честь, это мой гражданский долг. И да, я согласился отправиться с ним, если бы он сам не сунул мне свои деньги обратно в руки, я забылся в счете, и он ушел. Это вся моя история, — Казначей развел руками в белых перчатках.

— Судя по всему, он вас уговорил, — законник строго посмотрел на свидетеля.

Тот не стал отнекиваться:

— Да, Ваша честь, меня он убедил рассказами о несметных сокровищах тамошнего мира, но тем не менее я здесь.

— Виновен ли? Спрашиваю я у присяжного, — прогремел Судья.

— Увы, да, — последовал ответ. Весь зал синхронно повернулся к Икару.

— Тридцать сребреников, скольким векам не смениться, останутся тридцатью сребрениками, пока сознание человека не отречется от доктрины все покупать и всех продавать, вместо все любить и всем прощать.

— Не признаете? — уже обыденно поинтересовался Судья.

— Нет, — как всегда ответил Икар.

— Суд не будет удаляться на совещание, поскольку все двенадцать присяжных признали подозреваемого виновным. — Судья прокашлялся, отчего зубная боль с верхней челюсти «свалилась» на нижнюю. — Подсудимый приговаривается к сожжению на костре, так как самолично призывал к полету на Солнце, а огонь — единственные крылья, способные отнести человека в мир огненный, коим и является Солнце.

Он наклонился ближе к Икару:

— По сути, это исполнение твоего желания.

На весь зал же он произнес:

— Подсудимому предоставляется последнее слово.

Икар поднялся со скамьи и, пристально глядя ему в глаза, сказал:

— Полетишь со мной?

Когда осужденного вывели из зала, а помещение суда опустело, Судья, уже на выходе, обернулся к помощнику:

— Напомни, как его имя?

— Икар, — ответил клерк, аккуратно складывая бумаги в стопку.

— Да нет, — чертыхнулся законник, — я о пропавшем мальчике.

— Секунду, — отозвался клерк, порылся в листках, вытащил нужный и, округлив глаза, прошептал: — Икар, Ваша честь, они оба Икары.

Глава 14. Воспарение

Ночь перед полетом, который все почему-то называли казнью, выдалась у Икара бессонной. Луна, порезанная тюремной решеткой на квадраты, выглядела как хорошо пропеченная вафля, ну прямо взгляда не оторвать, возможно, именно по этой причине узнику никак не удавалось сомкнуть уставшие глаза. Сердце юноши полнилось предчувствием перемен, ожиданием свершения задуманного, приближением долгожданного миража, что не растает в раскаленном мареве, а принесет прохладу и умиротворение. Ближе к полночи, когда город окончательно погрузился в звенящую тишину, а тюремные обитатели сменили осторожное, еле уловимое перестукивание на дружный, громоподобный храп, неожиданно звякнул дверной засов, и в камеру вплыла высокая фигура в черном балдахине и надвинутом на лицо капюшоне.

Икар приподнялся на досках, заменявших и стол, и кровать, тараща от изумления в черноту пространства воспаленные глаза.

— Я Палач, — низким грудным голосом представился вошедший. — Твой завтрашний проводник на Солнце.

— Рад знакомству, — пробормотал Икар, не совсем осознавая происходящее.

— Зашел посмотреть на приговоренного, за которого просят целых двенадцать персон, — усмехнулся черный человек. — Впервые в моей практике, хотя был еще один, очень похожий случай.

— Догадываюсь, кто это, — не сдерживая зевоты, проговорил Икар.

— Ты о схожем фигуранте или о просителях? — блеснул белоснежными зубами Палач.

— Я обо всех, — коротко и безразлично ответил юноша.

— Не хочешь узнать их предложения? — Палач присел рядом с Икаром.

— А стоит ли? — пожал плечами узник. — Свою партию они уже исполнили.

— Иной раз постскриптум гораздо важнее основного содержания, — подзадорил голос из-под черного капюшона.

— Убедил, — рассмеялся Икар. — Тем более что все равно уже не заснуть, так хоть время скоротаю.

— Первым ко мне пришел… — начал черный рассказчик.

— Рыбак, — быстро вставил Икар, — и предложил рыбу.

Палач кивнул капюшоном:

— За год вперед, а взамен — мокрых дров в костер, чтобы несчастный, то есть ты, задохнулся в дыму и не испытывал мук опаленной плоти.

— Не захотел лететь сам, зачем мешать мне? — удивленно покачал головой Икар.

— Вторым, — продолжил Палач, — меня посетил Землепашец. Он притащил на горбу мешок пшеницы, вместе с предложением удушить тебя в тот момент, когда буду стягивать кожаные ремни вокруг горла у позорного столба.

— И этот туда же! — возмутился Икар, от досады начав грызть ногти.

— Третьим по счету притопал Солдат, — Палач усмехнулся, — болван первостатейный. Упрашивал позволить ему до казни пустить стрелу тебе в сердце, фу, какая мерзость, чтобы не мучиться в огне, в обмен предлагая любой подвиг в мою честь. — Палач мелко затрясся от смеха. — Наивный, он делает это постоянно и бесплатно.

— Все желают моей смерти, — скептически заметил Икар, выплевывая очередной отгрызенный ноготь.

— Что ты хочешь, зависть, — похлопал ледяной ладонью по плечу черный собеседник. — Вослед за воякой прибегал смешной человек.

— Гончар! — воскликнул Икар.

— Угадал. — Палач изобразил руками работу мастера за кругом: — Как ты их всех помнишь? Этот оказался более изобретательным, припер с собой глиняные башмаки для тебя, чтобы не обожгло пятки, и всякую дрянь — вазочки, тарелки, горшки — в оплату услуги.

— Хороший мужик, — улыбнулся Икар и взглянул на свои ступни. — Интересно, откуда он взял мой размер? Потом, наверное, у тебя побывал Художник, я их встречал в таком порядке.

— Да, — Палач выдохнул облако ледяного пара, — Художник. Очень уж хотел написать твой предсмертный портрет, за услугу, шельмец, предлагал визит своей натурщицы.

— Да как он мог?! — возмущенно вскричал Икар.

— Наш человек, — довольно хохотнул Палач. — Когда появился странный персонаж, величающий себя Целителем, я уж, грешным делом (тут черный человек облизнулся непомерно длинным языком) подумал, что будет предлагать для тебя обезболивающее, ан нет, яд, быстродействующее зелье, но из гуманных соображений.

— Подлец, — констатировал Икар.

— Хотя, если подумать, — Палач покачал головой, — то же обезболивающее. Взамен предлагал одурманивающие настои, кого хотел удивить.

Палач протер глаза под капюшоном, видимо, от слез умиления.

— Дальше — больше. Вваливается ко мне в самом непотребном виде существо, именующее себя, ни много ни мало, Поэтом, Властителем Слова, с двумя бутылками дешевого портвейна, одна — вам, мой друг, для храбрости, вторая мне, залить отчаяние и стыд. Я выгнал скотину, так он, животное, выпил обе тут же, да еще и нагадил возле двери.

— Какой ужас… — прошептал Икар, словно он сам помочился на пороге у собеседника.

— Ужас ждет его впереди, — философски заметил Палач, и под капюшоном красными огоньками сверкнули его глаза.

— Вообще, вчера у меня был проходной двор. Стоило оттащить подальше бездыханное тело стихоплета, как возник Священник, вот уж кого меньше всего хотелось видеть у себя дома. Как водится у всех церковных крыс, с ходу начал продавать воздух — за разрешение отпустить грехи осужденному пообещал простить все шалости палачу, то есть мне.

Черный человек снова противно хохотнул.

— После церкви я встретил Каменщика, — вспомнил Икар.

— Верно, он-то и сменил святошу на посту просящих за тебя, — подмигнул Палач. — Очень упрашивал показать тебе, где в кладке тюремной стены замковый камень (вечно он носится с ним) — вытащи его, стена рухнет и узник на свободе.

Палач повертел головой по камере:

— О, вижу его. А взамен обещал построить для меня все, чего не пожелаю.

— Мне он тоже понравился… — задумчиво пробормотал Икар.

— Едва Каменщик хлопнул дверью, — продолжил Палач, — как в комнате запахло сдобой, и на пороге появился Пекарь с корзиной булок, кренделей прочей кулинарной белибердой, которую я не потребляю вовсе. Предлагал для Икара самые сухие дрова, чтобы полыхнуло так же, как и на Солнце.

— А я бы съел сейчас булочку, — мечтательно произнес осужденный.

— Ну да, — хмыкнул черный человек, — ногтями-то не наешься, держи, — и он протянул неведомо откуда возникший аппетитнейший кренделек с маком и в сахарной пудре: — Знал, что захочешь.

— А что будущая мать? — не успевая проглатывать, спросил Икар, припомнив последовательность своих встреч.

— Пока еще носит, рыдала у меня на плече битый час, — вздохнул Палач, — ничего не просила, ничего не предлагала. В общем, одна вода, да и только.

— Бедная женщина, — закончив с булкой, подвел итог Икар.

— Ну и последний проситель, — потер руки Палач, — Казначей, человек дела, с порога предложил подкупить стражу и организовать побег, мне же, в качестве компенсации, как заведено, тридцать сребреников.

Черный человек захохотал на всю тюрьму:

— Бедняга и не понял, что это мои деньги. Ну что, — он повернул черное лицо к лунному свету, — догадываешься, что выбрал я для тебя?

— Думаю, Каменщик уговорил, раз ты знаешь, где его хитрый камень, — Икар пошарил в темноте взглядом по стенам. — Но мне не нужен побег, мне нужен полет.

— Чтобы определить, где слабое место, мне не требуется Каменщик, — прогремел Палач. — Я выгнал их всех, никто не указ Черному Человеку. За стенами города, в западной части гнилых болот растет кустарник, что стороной обходят звери и облетают птицы, да и редкая гадюка заползает под его сень. Хворост из его ветвей не дымит, но горит медленно, и ты на таком ложе будешь умирать очень медленно. Вот каков мой выбор.

— Ты не палач, я знаю, кто ты, имя твое ведомо мне, — торжественно произнес Икар.

— Здесь нет секрета, — взвыл Палач. — Я Враг рода человеческого.

— Я назову тебя иначе, — возразил Икар, — имя твое Дедал. Человек, стремящийся к Солнцу, желающий вернуться в Рай, но остающийся на месте, просто глух к голосу своей души, ее величает Дедалом всяк, кто рожден Икаром. Вернуться домой, подняться к Солнцу возможно только на крыльях Любви, а люди пытаются сделать это на крыльях Эго.

— Завтра ты получишь свои крылья, — сказал Палач, и засов громыхнул с другой стороны тюремной двери.

…Палач не обманул, дыма действительно не было, сквозь дышащее стекло раскаленного воздуха Икар явственно видел в толпе зевак, пришедших проводить его на Солнце, своих апостолов, не поднимавших в его сторону склоненных голов. Когда объятия Огня стали нестерпимыми для его сердца, Икар совсем рядом с костром из кустарника с гнилых болот увидел маленького мальчика, протягивающего ему руку.

— Икар? — прошептали трескающиеся от жара губы.

Ребенок одарил несчастного самой лучезарной улыбкой на свете и весело кивнул. Юноша схватился за детскую ладошку, и пламя соединило Икара с Икаром, чтобы искрами, быстрыми и живыми, добраться до Солнца.

Content

Роман Воронов
Икар

Глава 1. Икар и первый апостол

Глава 2. Икар и второй апостол

Глава 3. Икар и третий апостол

Глава 4. Икар и четвертый апостол

Глава 5. Икар и пятый апостол

Глава 6. Икар и шестой апостол

Глава 7. Икар и седьмой апостол

Глава 8. Икар и восьмой апостол

Глава 9. Икар и девятый апостол

Глава 10. Икар и десятый апостол

Глава 11. Икар и одиннадцатый апостол

Глава 12. Икар и двенадцатый апостол

Глава 13. Икар и двенадцать апостолов

Глава 14. Воспарение