Александр Мелихов

Сапфировый альбатрос

Роман

Москва 2023

Художественное электронное издание

Редактор Наталья Рагозина

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

© Александр Мелихов, 2023

© «Время», 2023

* * *

Александр Мелихов, вне всякого сомнения, принадлежит к числу наиболее значительных и влиятельных писателей и эссеистов российской современности. Его романы «Исповедь еврея», «Роман с простатитом» давно стали классикой отечественной прозы; его эссеистика, предъявляющая актуальные проблемы искусства и современной жизни, всегда активно обсуждается в литературных кругах; его публичные выступления неизменно вызывают живой интерес у аудитории.

Его новый роман «Сапфировый альбатрос» не является исключением.

Мелихов совмещает различные эпохи, выводит различные типы художников: классических мастеров-профессионалов, вдохновенных творцов, примитивных резонеров. Он меняет точки зрения, совмещает разные интонации, создавая в романе особую атмосферу сложных парадоксов.

Я считаю этот роман замечательным произведением большого мастера.

Андрей Аствацатуров

С огромным интересом прочитал твоего «Альбатроса»! Написано классно! И роман в романе про Зощенко — это очень сильно!

Павел Басинский

Книги Александра Мелихова всякий раз поражают еретичностью взгляда на то, что большинству читателей представляется незыблемым каноном. Мелихов вообще писатель-еретик в том смысле, какой вкладывал в это понятие Евгений Замятин: еретики нужны, чтобы не обеззубела культура, потчуемая идеями-котлетками, — клыки оттачиваются лишь тогда, когда есть кого грызть. Вот и в «Сапфировом альбатросе», крайне увлекательной истории, он снова умно и вдохновенно «святотатствует» в храме русской литературы, где перетряхивает ковчег времен «советского завета». Несомненно, многим после этой книги захочется поточить свои клыки на Мелихове. Вот только он и сам зубастый.

Павел Крусанов

Александр Мелихов уникален, конечно, пластикой, плотностью мысли и масштабом проблем, которые его занимают.

Дмитрий Быков

Я лично знакома со многими людьми, которые с нетерпением ждут каждую новую книгу Александра Мелихова, спрашивают, когда выйдет, покупают в первый же день, заранее записываются в очередь в библиотеках. Я и сама вхожу в это множество его восхищенных и преданных читателей! Александр Мелихов, прекрасный писатель и яркий мыслитель, не нуждается в представлении, каждая его книга — это редкий сплав интеллекта и иронии, и да, сколько бы раз мы ни открывали романы Мелихова, от чтения невозможно оторваться!

Елена Колина

Роман сильный, болезненный, терзающий. Читать его — работа души и ума. Сильный текст, но и писать об этом как-то… не нужно. Понятно же, что это — высшая лига литературы, и слать тебе хвалы как-то даже неудобно.

Дина Рубина

Три недели была погружена в иронико-философский мир, какой открылся в романе «Сапфировый альбатрос». Манила свобода, с какой автор переплетал выдуманное и реальное, сочиненное и записанное за жизнью, и ты попадал в этот переплет, и уже не мог и не хотел из него выбраться. Радовалась, что приглашена в великолепное пространство мысли и чувства на равных правах с этим оригинальным писателем.

Ольга Кучкина

Гриф и мамонт

Междугородный вызов засвиристел будто обычный городской, но остатками ясновидческого дара я сразу угадал, что звонит из Екатеринбурга моя бывшая невенчанная. Как всегда, без сантиментов типа «здрасьте, как жизнь?». Сразу берет быка за рога, а рогами она меня покрыла с головы до каблуков не хуже противокорабельной мины. Голос по-прежнему надменный с прорывами плотоядных ноток, когда появляется возможность произнести что-то оскорбительное:

— Вам там тоже мозги промывают этим коронавирусом?

— Как везде, я думаю.

— И ты веришь, что нашу власть волнует наше здоровье?

— Я думаю, ей спокойней, когда мы здоровы.

— Ошибаешься, ей выгодно переключить наше внимание на что угодно, только бы отвлечь от своих преступлений. Ты, может быть, и намордник носишь?

— В смысле маску? Ну, в общественных местах…

— Если вас начнут вешать, вы и веревки сами принесете. Ты как был конформист и ватник, так и остался, — в голосе звучит блаженная сытость.

— Ты забыла — я еще и путиноид, — этот сарказм я все-таки проглатываю, чтобы она не бросила трубку, а мне хочется спросить про сына, хоть я и знаю, что ни к чему хорошему это не приведет.

— Подожди, не бросай трубку! Как там… — Мне хочется сказать ласково «Андрюшка», но она оборвет: давай без сюсюканий. И я завершаю нейтрально: —…Андрей?

— Пожалуйста, не делай вид, что тебя это интересует, — слышно, как она облизывается от удовольствия.

Связь прервана. Как всегда, ни здравствуй, ни до свидания.

Но материнское сердце не выдержало упущенной возможности еще раз меня уязвить — тут же повторное свиристенье.

— Как все-таки хорошо, что я не позволила тебе его уродовать! Он политический активист, не пропускает ни одного митинга. Уже четыре раза арестовывался. Может, он все-таки не твой сын? Но вроде бы я в тот месяц ни с кем больше не совокуплялась.

Она у меня утонченная, грубых слов не употребляет.

— Он бы лучше учился…

— Это для тебя важнее всего карьера. И комфорт. А у нас на Урале никогда не было крепостного права.

Врет, поди, судя по Бажову, но проверять неохота.

Снова отключилась, хорошо бы навсегда.

Но нет, так легко не отделаюсь — опять свиристит. Я холоден как лед — не дамся, не откроюсь.

— Привет, это Феликс.

Тоже без сантиментов, будто вчера расстались. Но я не умею не радоваться давним знакомым — лед в груди мгновенно превратился в теплый пар.

— О, привет, привет! Ты из Англии?

— Душой мы все в совке, из него эмигрировать невозможно.

— Но ты же работаешь на…

Я не решился назвать ужасно передовую радиостанцию, опасаясь переврать ее громкое имя, а Феликса всегда раздражало, что я не в силах запомнить то, что должно знать все прогрессивное человечество.

— Я там давно не работаю. Там надо быть лизоблюдом, а мне этого и в совке хватило.

— Но там же все нонконформисты?..

— Можно быть нонконформистом по отношению к своему начальству и лизоблюдом по отношению к чужому.

— Ясно, ясно… А как твоя жена к этому?..

— Только шашка казаку жена, как поет ваш главный казак Розенбаум. Я развелся.

— У тебя же вроде бы еще и дочка была?

— Да, так успешно ассимилировалась, что мой интерес к вашим делам называет инфантильным стремлением вернуться в национальную матку. Но это скучно, я к тебе по делу. Это правда, что у вас Алтайскому собираются ставить памятник? Что чуть ли не конкурс уже объявлен?

— Правда. Моя нынешняя… — я хотел сказать «жена», но мы не были женаты, а слово «подруга» показалось несколько обидным для моей любимицы, и я сказал «муза»: — Моя нынешняя муза даже участвует в этом конкурсе.

— А ты еще служишь музам?

— Не могу найти другого хобби.

— И что, находишь, кого воспевать?

— Да кто попадется. Женщинам всем подряд можно ставить памятники, только вглядись. С мужиками труднее, им апломб мешает. Но каждый десятый тоже годится.

— Да, кто на это подсел… Алтайский же до своих тициановых лет продолжал что-то высасывать из пальца. Новый режим не нуждался в его услугах, так можно, стало быть, расслабиться, пуститься в лирику.

— Да нет, новый режим его тоже почитал. В Кремль приглашали, девяностолетие отмечали в Таврическом…

— Алтайский им был нужен как символ преемственности с совком. А воспитывать новых энтузиастов им ни к чему, от них один геморрой. Нас же с тобой Алтайский завлек в инженеры, а какие из нас инженеры?

Я промолчал: мне казалось, что из меня инженер вышел все-таки получше, чем из него. Все ж таки я работал в цеху, а не придуривался в охране труда.

Кажется, Феликс почувствовал мое несогласие и добавил, что фрезерный станок с ЧПУ в свободном мире он освоил все-таки быстрее, чем его коллеги из Ирака и Уганды.

— Следующая моя книга будет про Алтайского. Алтайский как зеркало… еще не решил чего — просвещенного конформизма или подпольного технократизма. А пока у меня только что вышла книга про ваш Курятник.

Курятником Феликс давно называл наш Дом на канале, он же «писательский недоскреб». Сталин, разъяснял Феликс, собирал писателей в курятники, чтобы они там несли яйца под присмотром — кому сыпануть полбу, а кому шибануть по лбу. Или вовсе оттяпать башку и в суп.

— О, поздравляю! А где можно почитать?

— Для тебя могу экземплярчик оторвать от сердца. Если интересно, подходи через час в Публичку, только ровно через час, я ждать не буду.

Интересно, в моей жизни Феликс и бывшая невенчанная возникли вместе — и возродились из небытия тоже вместе. Они окончательно ослепили бы меня своим всезнанием и всепониманием, если бы их не заслонило явление Алтайского. Разве это не чудо — ты вышел подышать уличной духотой, отдышаться от холода одиночества и заброшенности, и вдруг видишь человека, чьими книгами ты одурманивался с бессознательных лет?!

В заводском парткабинете на книжных фотографиях Алтайский казался усталым производственником вроде моего отца — та же «непокорная прядь», та же простонародная курносинка. А здесь из черной «Волги» выходил седовласый британский лорд с тростью — эбенового дерева, хочется сказать, поскольку этого дерева я никогда не видел, но вот изящно изогнутая рукоять точно была бронзовой.

Алтайский был в чем-то легком и летнем, но явно ненашенском, и я невольно с благоговением ему поклонился, не сообразив, что он-то меня не знает. Алтайский, однако, склонил в ответ свои седины с неспешной любезностью британского лорда, какими их изображали в советских фильмах, — видно, привык, что ему кланяются неизвестные.

Это был не старичок с палочкой, а патриарх, величественно опирающийся на трость. Тогда я, правда, еще не освоил слово «патриарх», просто как завороженный чуть ли не на цыпочках последовал за ним сначала по скучному коридору, потом по роскошнейшей мраморной лестнице, но, поднявшись, Алтайский свернул в ихний секретариат, и мне пришлось снова начать тоскливые блуждания по гостиным писательского дворца, заполненного начинающей плотвой вроде меня.

Роскошные бронзы, мраморы, мозаики, витражи особенно беспощадно подчеркивали нашу плебейскую суть. Новое взятие Зимнего…

Я старался не смотреть по сторонам, чтобы случайно не встретить знакомого. В писатели лезет — что может быть постыднее! Кажется, и все там избегали смотреть друг на друга, словно добропорядочные господа, по слабости завернувшие в публичный дом. И все-таки одиночество, заброшенность были еще более мучительными. Я принялся исподволь посылать туда-сюда искательные взгляды, но они отскакивали от чужой холодности, нанося мне невидимые миру ушибы. Наконец один надменный молодой человек, весь в белом, снисходительным взором позволил мне к нему обратиться. Он был похож на Феликса Юсупова с серовского портрета и даже, как оказалось, тоже носил имя Феликс.

— Какой красивый дворец, — сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал просительно, но он меня не послушался.

— Роскошный писдом отвалили совписам. Мой дед при старых господах здесь бывал на приемах.

— Ого! А я только что видел на Воинова…

— Это Шпалерная улица. Большевистских бандитов пора забывать.

— Ясно. Так я только что на Шпалерной видел Алтайского. Скромный такой…

Алтайский вовсе не показался мне скромным, но меня с детства выучили, что скромность — главное украшение великих людей, начиная с Ленина.

— Мне нравится псевдоним Алтайского — он высокопарен и низкопробен. У него особенно скромно позванивают лауреатские медальки на английском твиде. Умный царедворец, ничего не скажешь. Перед исключением Солженицына заранее удрал в Чехословакию. Но в деле Бродского сыграл открытыми картами: ваш Бродский что, ученый, изобретатель? Почему я должен за него вступаться? Свободу несет только технический прогресс — этим своим липовым технократизмом он когда-то всех и обольстил. Наука, техника — как будто и советской власти нет. Как будто его же отца эта власть не расстреляла.

Этот Феликс чеканил, как с трибуны.

— Извините, а кто это Бродский?

— Ты что, Алтайского знаешь, а Бродского не знаешь? Бродский — единственный сегодня великий поэт.

У нас в парткабинете его не было, хотел ответить я, но решил не выставлять себя еще большим дураком.

Тем временем я заметил компашку, которая чувствовала себя как дома, — перебегали друг к другу, перекидывались шуточками, деловыми вопросами о чем-то им одним известном: «Ты уже подал в „Молодой Ленинград“? Кто в этом году составляет „Точку опоры“? Сколько там платят за лист?»…

Но их броуновское кружение завивалось вокруг чуждой суете троицы, неподвижно стоящей у огромного окна на сверкающую Неву. Всем троим было хорошо за тридцать, хотя сборище наше называлось конференцией молодых, а одному, похоже, перевалило аж за полтинник. Он был одутловатый и слегка бомжеватый, только взгляд его для бомжа был слишком печальный и ушедший глубоко в себя. Время от времени он очень тяжело и продолжительно вздыхал, даже отдувался. Хотя второй — бравый, черноусый, смахивающий на веселого Чапаева, подравнявшего завитки усов, — рассказывал что-то забавное, поглядывая на публику с юмористическим любопытством, как будто выискивая повод еще чему-то посмеяться. Он был в летнем костюме цвета мороженого крем-брюле явно из индпошива — я таких лацканов и погончиков ни на ком еще не видел. Третий же, худой и отглаженный, с индейским лицом, вырезанным из твердого дерева, слушал и смотрел сквозь толпу непримиримо, словно последний из могикан, готовящийся бесстрашно встретить смерть от рук бледнолицых собак.

Я вгляделся в веселого Чапаева и, как это иногда со мной еще бывает, начал внутренним слухом разбирать его рассказ. Он повествовал о каком-то колхозном Кулибине, соорудившем из швейной машинки и сепаратора реактивный самолет.

Надтреснутый глас из динамиков прервал его рассказ и наконец-то пригласил нас в Белый зал. Здешние хозяева жизни уверенно двинулись куда следует, остальные потянулись за ними. Я старался не отставать от Феликса — для него я все-таки существовал.

Белый зал поразил меня изобилием не то ангелочков, не то амурчиков под высоченным потолком. Что-то слышится родное — я сам такой же хорошенький, как ангелочек-амурчик-купидончик, и почти такой же маленький. Я почти не вырос после моего детского предательства, о котором речь впереди. Утешаюсь я тем, что все-таки я не карлик и пробуждаю в женщинах материнские чувства — им сразу хочется взять меня на ручки и дать грудь.

— Какой красивый зал, сколько всяких фигурок! — сказал я Феликсу, желая, чтобы он хоть что-то похвалил, выказал какое-то тепло, от которого бы и я мог чуточку согреться.

— Если вспомнить, сколько писателей здесь было замучено, то с этих амуров закапала бы кровь, — Феликс был неподкупен.

Я заткнулся.

На сцене появился Алтайский. Ему бешено аплодировали не такое уж короткое время, пока он неспешно шествовал до белой громоздкой трибуны и пристраивал под нею свою трость. Наконец он поднял голову, и зал мгновенно затих. Сейчас Алтайский снова был похож на усталого производственника. В отличие от Феликса, он не чеканил, а говорил утомленно, как будто ему уже осточертело повторять одно и то же.

Когда мне приоткрывается чья-то душа, что-то внутри меня начинает пересказывать ее мысли моими словами, и мне запомнился примерно такой пересказ:

— Наверняка многие из вас мечтают быть великими. Девушки, впрочем, чаще мечтают о любви. И правильно делают. Только любовь дает счастье, а уж всяким-разным величиям я наслужился! Всегда есть какой-то дух времени, который молодых и тащит за собой. Сейчас тоже есть такой дух, куда ж без него! Частная собственность, рынок, выборы, еще какая-то дребедень… Дух времени — это всегда что-то плоское и вульгарное.

— Жлобское! — с места выкрикнул Феликс и пустил по рядам записку, на которой вкривь и вкось начертал на весу: «Алтайск».

На него заоглядывались, но Феликс оставался надменным, как на серовском портрете. Алтайский же будто и не расслышал.

— Тех, кого сейчас носят на руках, через двадцать лет будут оплевывать. С высоты новой пошлости. В литературе останутся только те, кто выразит что-то лично свое. Нам-то вбивали в голову, что нельзя уходить в личные переживаньица… Я вот тоже старался идти в ногу со временем, как тогда выражались. Тем более что с отставшими обращались просто: пиф-паф, и пошагали дальше. Но от пули-то еще можно было спрятаться. А вот если отстанешь от колонны, то пропустишь что-то великое, проживешь жизнь впустую. И я ужасно боялся отстать, остаться один. Хотя сам-то обожал одиночек, чудаков. Которые делают свое дело, хоть бы весь мир на них поднялся. Изобретателей, ученых — в производственные романы таких можно было протаскивать. Если не касаться того, что главным нашим производством было производство страха.

Феликс впоследствии утверждал, что Алтайский этого не говорил, но я-то иногда слышу и тайные мысли.

Алтайский не спеша развернул доскакавшую до него записку Феликса, так же не спеша достал и насадил на нос очки, окончательно превратившись в пожилого инженера, и прочел, не выказав ни малейшего смущения: «Вы секретарь Союза советских или талантливых писателей?»

Зал замер.

Алтайский не торопясь избавился от очков и заговорил так, словно опять-таки рассуждал сам с собой:

— Среди советских писателей есть талантливые, есть бездарные, а антисоветские бездарны все поголовно. Поскольку советские выражают полудохлый дух времени, с ним где-то можно и не считаться. А антисоветские выражают растущую, голодную пошлость. Она-то уже сожрет любой талант. Интеллигенция именно сейчас должна использовать советскую власть в своих целях. Власть дышит на ладан и хватается за нас как за соломинку. Все, что она десятилетиями по своему жлобству… (Хорошее словцо было сказано.) по своему жлобству давила, теперь публикуется и превозносится. Помню, с какими интригами приходилось пробивать какого-нибудь Хлебникова — крошечный объем, мизерный тираж… А теперь ахнули огромнейший том двухсоттысячным тиражом, только читать уже никому неохота. Мы ведь уже победили, зачем же еще и читать? Мы можем одолеть свое жлобство только наперекор власти. А если власть нам перестанет досаждать, вот увидите, через двадцать лет всех Пастернаков и Ахматовых будут сдавать в макулатуру. Власть должна постоянно загораживать нам свет и при этом быть достаточно слабой, чтобы ей это не удавалось. Только тогда мы будем тянуться к свету. Сейчас она дает нам дармовую печать и приличные гонорары, а мы на ее же бумаге кроем ее в хвост и в гриву. Новые хозяева с этим покончат. Сегодня власть оплатила вам дорогу, гостиницы, а половина из вас защищает от нее простого честного труженика, как выражалась советская критика. При новых хозяевах с этим народничеством будет покончено. Простому честному труженику не будет места ни в экономике, ни в политике, ни в литературе.

Феликс потом говорил мне, что всю эту речь Алтайского я сочинил, позаимствовав какие-то мыслишки у него, у Феликса, но я все слышал своими внутренними ушами. Помню, даже и слово-то «народничество» я тогда не вполне понял.

На белой трибуне возвысился немолодой Гриф — зачесанный назад желтый пух, нос, пригнутый к седеющим усикам, пронзающие зал глаза, вмиг отбросившие мою попытку в них проникнуть… Поэтому я мало что запомнил из его слов — что-то про страшную несправедливость, которую сотворили с крестьянством, на чьем труде и доброте всегда стоял и будет стоять русский мир…

— В Европе давно крестьянства уже нет, а она как-то стоит, — пробормотал Феликс, явно стараясь, чтобы я услышал, что меня немножко согрело.

— Это кто? — осторожно спросил я, не расслышав имени оратора.

— Доронин.

— А он кто?

— Антисемит, — это прозвучало у него как профессия. — Антисемиты любят хвалить друг друга за доброту.

— Он тоже писатель?

— Ты действительно такой валенок? Хорошо живется в Мухосранске!

Анекдот про Мухосранск я знал. Абитуриента спрашивают про Маркса, Энгельса, а он даже имен таких не слышал. «Вы откуда такой приехали?» — «Из Мухосранска». — «Эх, хорошо бы пожить в Мухосранске…» Но я не обиделся. За апломбом и резкостью Феликса я с первых его слов расслышал затравленность.

Ее же я расслышал в скрежещущей обиде Грифа:

— Уже и сейчас видно, что никакая перестройка русскому мужику ничего не даст. Кто сейчас Горбачева окружает? Московский интеллигентский кагал!

Моим «творческим семинаром» командовали Алтайский и Доронин. Доронин обращался к Алтайскому очень почтительно, Алтайский же отвечал всего лишь любезно, держа руки на бронзовой рукояти своей эбеновой трости. Вся солидная троица оказалась тут же — я только потом понял, что для меня была большая честь попасть в их избранное общество: у них уже готовились первые книги. Я пристроился поближе к Феликсу, который тоже сидел в нашем кружке на готическом стуле с высокой стрельчатой спинкой, заложив одну белую длинную ногу за другую, — весь кабинет был темный, средневековый, и наши мэтры уселись как бы во главе кружка напротив стрельчатого витража с черным готическим столом за спиной: за столом они бы выглядели инквизиторами, только черных капюшонов недоставало.

Здесь же присутствовала молодая женщина, которую невозможно было назвать ласковым словом «девушка», — слишком уж невидящим взглядом она смотрела перед собой. Вот ее-то пышные огненные волосы действительно походили на капюшон. Я говорю «огненные» не ради красоты слога: они пылали на темном готическом фоне. Я неосторожно проник в ее огромные остановившиеся глаза цвета весеннего сизеющего льда и… и еле выбрался обратно из этой ледяной пустоты: там весной и не пахло.

И страшно ее зауважал — у меня-то, у валенка, внутри даже на морозе всегда что-то теплится.

Как и у всех, мне казалось. Ан нет же.

Снежная Королева…

Рукописи наши стопками лежали на готическом столе, и мэтры сами выбирали, кому чего читать. (Я с трудом называю рукописями то, что отпечатано на машинке, — слишком уж трудно мне дались поиски машинистки, да и деньги на нее от сердца пришлось отрывать — не совсем понятно было, ради чего.) Заблудившись в ледяной пустыне, я пропустил начало рассказа, который, отдуваясь, принялся читать вслух Печальный Бомж, и слов почти не успел расслышать: я сразу оказался в каком-то аду — страшная жара, духота, вонь дымящегося шлака, в лицо бьет гудящее пламя, в которое нужно швырять слежавшийся уголь лопату за лопатой, а пол уже не просто дрожит, а прямо-таки прыгает, и в этом пекле меня обдает ледяным ужасом — не стравливает клапан, сейчас взлетим на воздух!

Я не вижу, где он там клапан, какой он из себя, но я колочу по нему тяжеленной, выворачивающей плечи кувалдой. Надо драпать, но я все колочу и колочу, и вдруг взрыв радости — и тут же мой вопль: высвободившаяся струя пара обваривает мне лицо. Боль страшная, но мне не до нее — глаза, глаза, я ничего не вижу!!!

Мне что-то кричат, что-то спрашивают, но я не понимаю. «Мне выжгло глаза!» — кричу я. «Подожди ты с глазами!» — кричат мне и что-то спрашивают снова и снова, но я по-прежнему ничего не понимаю. А только твержу: «Мне выжгло глаза, мне выжгло глаза…» Кто-то подводит меня к трапу: «Пойди продышись, сейчас докторшу пришлем, сам дойдешь?» «Дойду», — отвечаю я и немного успокаиваюсь, поняв, что передо мной стоит четкая задача — добраться до палубы и ждать докторшу. Трапы знакомые, карабкаюсь на ощупь, боль невыносимая, но мне не до нее. Солнечный жар на обваренном лице ощущается совсем не так, как жар из топки, — я пальцами растягиваю веки и с трудом различаю капризную даму в широкой шляпе.

Дальнейшее происходило уже не со мной — я слышал только слова.

Я потрясенно покосился на Феликса, и он пробормотал:

— На палубу вышел — сознанья уж нет. Империалистов сменили экзистенциалисты.

Меня чуть не передернуло, но я тут же понял, что Печальный Бомж сам подставился. Измученный пролетарий, только что спасший жизнь пресыщенным дармоедам, выбирается на палубу перевести дух и, с трудом расклеив спаявшиеся веки, видит даму в широкой шляпе, беседующую с каким-то хмырем об экзистенциализме. Дама с отвращением смотрит на обваренное лицо спасителя и кричит прислуге: «Кто его сюда пустил? Уберите его сейчас же!» Дама была списана не то из советского фильма про проклятый старый режим, не то из парткабинетской книжки, разоблачающей буржуазию, зато слово «экзистенциализм» было стянуто из какой-то враждебной современности, о которой Печальный Бомж имел еще меньше понятия, чем я. Я знал, что где-то такими непонятными словами перекидываются, — ну так и пускай себе перекидываются, а вот Печального Бомжа это как-то уязвляло. Он и приплел ни к селу ни к городу этот дурацкий экзистенциализм. Феликс его за это и подколол. И, увы, было за что.

На обсуждении Доронин Феликса обошел взглядом и вместе с Чапаевым и Индейцем как-то очень уж по-казенному расхвалил автора за знание жизни. Тот сидел, печально отдуваясь, но, когда я начал восторгаться жаром топки и угольной вонью, посмотрел на меня со смесью благодарности и подозрения, отчего я тоже обхожу главное — мерзкую тетку с ее мерзкой шляпой и мерзким экзистенциализмом. А потом еще и Алтайский добавил, что экзистенциализм и паровые двигатели принадлежат разным эпохам, тут бы требовался скорее дизель.

При слове «дизель» все почтительно притихли, только Феликс продолжал скучающе смотреть мимо начальства в витражное окно, а Снежная Королева, казалось, не отрывала взгляда от внутренней ледяной пустыни.

Непримиримый Индеец непримиримо прочел рассказ про абсолютно живого заполярного шоферюгу, которому приснилось, что он гонит на «газоне» по тающему зимнику, только за баранкой сидит не он, а его младший братишка. И не такой, как сейчас, — серьезный доцент в очках и в шляпе, образованностью которого шоферюга очень гордился, а тот пацанчик, которого он когда-то подымал вместо пьяницы-папаши, загулявшего по тюрьмам. Лед уже тает, «газон» лупит по воде, что твой торпедный катер, вот-вот можно влететь в полынью, он кричит братишке: «Ты чего творишь, тормози!» — а тот еще пуще жмет на газ…

Проснулся в ужасе: с брательником чегой-то стряслось! Добирался на попутках, потом на самолете, а брат встретил суховато — он как раз читал Тирсу де Молину.

— Еще один атрибут социальной чуждости после шляпы, — пробормотал Феликс.

Тирсо де Молина и правда был притянут за уши. А вот то, что жена брата во время разговора не садилась, чтобы не создавать ощущения родственных посиделок, мне показалось точной подробностью. Из-за этого шоферюга даже не решился попроситься на ночлег, только начал поспешно выпрастывать из вещмешка шкуру нерпы — это-де и на шапку, и на куртку годится…

А жена зажала нос: «Фу, какая вонь, уберите сейчас же!» Еще и на «вы»!

Шоферюга, потерянный, вышел на улицу и побрел, не разбирая дороги. Дошел до реки и хотел зашвырнуть мешок в Неву, но увидел целующуюся парочку и отдал шкуру им: берите, молодежь, — и на шапку, и на куртку годится. Девушка брать постеснялась, а парень принял по-свойски: «Спасибо, отец».

И шоферюге малость полегчало: хоть кто-то отцом назвал!

На обсуждении Доронин Феликса и Снежную Королеву уже подчеркнуто не замечал, а остальные хвалили автора в основном за доброту. Только Алтайский отметил, что старший брат раскрыт лучше, чем интеллигентная парочка. «Чего там раскрывать — пустельги», — непримиримо ответил Индеец. Мне хотелось возразить, что внутри все в чем-то правы, но слишком уж было жалко Индейца, чью душу я угадал в обиженном шоферюге. У меня даже голос слегка сорвался, когда я вспомнил это «спасибо, отец». После чего Снежная Королева впервые взглянула на меня с легкими признаками любопытства.

У веселого Чапаева тоже вернулся с северов совсем уж забулдыга, которого носило и по Севморпути, и по Ленским приискам, и пару раз даже по зонам по бакланке, так что телеграмму о смерти матери он получил с большим опозданием, а пока добрался до своего Усть-Залупинска, мать уже схоронили. Он расшвыривал на пропой соседям атомные бабки, рыдал и разбивал пустые бутылки о собственный лоб, а протрезвев, надумал поставить на ее могиле памятник: печальная старушка смотрит в окно, ждет сына, а его все нет, — он не был дома как раз четвертной.

В Усть-Залупинске отыскался исхалтурившийся скульптор, неплохо зашибавший на недолговечных гипсовых пионерах, рабочих и колхозницах, а главным образом — на бюстах Ильича, которые постоянно требовались для школ и канцелярий. Усть-Залупинский Вучетич был счастлив наконец-то изваять настоящую скорбящую мать, вложив в нее всю свою скорбь о собственном промотанном таланте.

Он работал днями напролет, отрываясь только для того, чтобы снова и снова вглядываться то в одну, то в другую фотографию той, чей образ он должен был увековечить. Он даже ночью, случалось, вскакивал с постели и бежал в мастерскую, чтобы что-то подправить. Но когда он торжественно снял с надгробия покрывало, у скорбящей матери оказалась ленинская бородка. Забулдыга чуть его не пришиб, но, к счастью, при мастере оказались и резец и молоток, и дефект был ликвидирован в присутствии заказчика.

Печальный Бомж и Непримиримый Индеец похвалили укороченного Чапаева за знание жизни, но нашли, что смерть матери не повод для стеба. «Мы ведь должны читателю что-то сюда вложить», — скорбно прибавил Индеец, положив руку на сердце, а бомж посоветовал поискать и вычеркнуть лишние слова.

— Маленькая черненькая собачонка — какое тут лишнее слово? — обратился он ко всем нам, не исключая Доронина и Алтайского.

— Собачонка, — ответил Чапаев, и обстановка разрядилась.

Снежная Королева, однако, к выражению холодного безразличия присоединила едва заметный оттенок презрения. А Феликс проступившее было благодушие снова сменил на маску надменности, когда Доронин принялся расхваливать Чапаева за то, что под грубой оболочкой русских людей он различает их порыв к правде.

Алтайский же попенял Чапаеву за избыток соленых выражений.

— Впрочем, сейчас это, кажется, модно, — саркастически прибавил он.

Чапаев слушал почтительно, но старался все запомнить, чтобы когда-нибудь пересмеять.

А когда начал читать я, он уже дал себе волю и хохотал в голос. Хотя я ничего особенно смешного в своей повести не видел. Я просто описал жизнь нашего цеха, только каждого героя изобразил и снаружи и изнутри — какой он внутри себя. Мне хотелось показать, что всякого внутреннего человека можно пожалеть. Парторг произносит долдонские речи про партию и правительство, а внутри себя он просто дурак. Да еще и подкаблучник. Его жена из отдела технического контроля, жилистая жердь, длинноносая и ядовитая, живет в неотступном страхе, что все против нее что-то замышляют. Циник с утра до вечера озабочен, как бы нечаянно не сболтнуть что-то трогательное. Он через силу спрашивает парторга, как его угораздило жениться на такой бабе, а тот чуть ли не со слезами на глазах отвечает: «Она очень хороший человек». А сам боится, не прознал ли этот злыдень про их сына-алкоголика.

Я и про станки написал так, будто они были живые, каждый со своим нравом, — по их мелким выходкам я и угадывал, какую поломку кто из них скоро выкинет: меня и держали за дефектолога.

Изобретателя я тоже обрисовал изнутри и снаружи. Он предлагал находить скрытые трещины в броневых плитах через заморозку. Обычно такую плиту станок-богатырь пытался ломать через колено, а изобретатель предлагал ее заморозить, чтоб она покрылась инеем. Тогда, если плиту перенести в тепло, на ней в местах скрытых трещин проступят темные полосы. Заводское начальство отговаривалось тем, что таких холодильников нет в природе. «Можно изготовить», — отвечал изобретатель. «Их некуда будет поставить». — «Можно выбросить старые машины». — «Вы не провели убедительных опытов». — «Давайте проводить их вместе». Отвязаться было невозможно — он был и не очень умен, и упрям как тысяча ослов. Но было в нем и трогательное — он через слово мысленно подкреплял себя цитатами из Алтайского. Хотя в реальности цитатами из Алтайского подкреплял его я — чтобы он не повесился или кого-нибудь не убил.

Доронин специально выбрал для меня отрывок с Алтайским, и я опасался, что Алтайский обидится. Троица искоса поглядывала на него, а Феликс открыто потешался, но Алтайский посмеивался вполне снисходительно. Он был где-то даже польщен.

Доронин же лучился нежностью, словно любящий папаша, — надо же, какими добрыми бывают грифы! Надменный лик Снежной Королевы тоже выражал ледяное торжество.

— Что скажет наша критикесса? — наконец счел возможным обратиться к ней Доронин с некоторым даже мурлыканьем в голосе.

— Я критик. Феминитивы в моей профессии неуместны, — со светской ледяной улыбкой ответила она, и Доронин лучиться перестал: он, как и я, не знал этого слова.

После этого я зауважал ее окончательно: удовольствие от чужого унижения я тогда еще принимал за принципиальность, в существование которой теперь уже не верю.

— Что же до прочитанного отрывка, то это блистательная пародия на советский производственный роман.

В контрасте с ледяным презрением, вложенным ею в последние слова, снисходительная улыбка, которой она меня одарила, показалась мне прямо-таки растроганной.

— А все остальное было до такой степени старомодно, старорежимно… Как будто я снова сижу на уроке литературы и мы проходим какую-то бесконечную горьковскую «Мать».

Мое уважение превратилось в подобострастие: я бы никогда не мог произнести столь обидные слова с таким спокойствием.

— С вами ясно. А что скажет независимый журналист? — взгляд Доронина снова сделался пронзительным. Он хотел произнести слово «независимый» насмешливо, но в его голосе прозвучала ненависть.

Как всегда, я последним узнал, что Феликс со Снежной Королевой представляли здесь первую в городе «независимую» моднейшую газету, о существовании которой я в своем ленинградском Мухосранске не подозревал.

— Я бы хотел тоже прочитать отрывок прозы. — Не дожидаясь разрешения, Феликс достал из заднего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, точно такой же, на какой он отправлял Алтайскому свою колкость, расправил его на колене и принялся читать довольно громко, но так отстраненно, будто его это и вовсе не касалось.

Ничего подобного я никогда не видел и не слышал.

Ни одно слово, казалось, не осталось нетронутым, все было чем-то усилено или оживлено. Не «под цветущей липой», а «под шатром цветущей липы» обдало не просто «благоуханием», а «буйным благоуханием», ветер был не какой-нибудь, а «слепой», и промчался он по улице, «закрыв лицо рукавами», и над парикмахерской блюдо не закачалось, а «заходило», и ветер в комнате, когда герой закрыл дверь, не затих, а «отхлынул», и не из какого-нибудь, а из «глубокого» двора, где сияли «распятые» на светлых веревках рубашки, взлетали «печальным лаем» голоса старьевщиков…

— Просто каждой фразе хочется аплодировать! — вырвалось у меня, когда — слишком рано, я бы еще слушал и слушал! — Феликс замолчал и начал снова складывать свой листок вчетверо.

Но в том, что никто меня как будто не расслышал, я уже уловил неодобрение. А потом началось.

Печальный Бомж после нескончаемого выдоха сказал, что ничего не понял — кто это рассказывает, про что?.. Индеец непримиримо произнес, что такая проза ничего не вложит читателю вот сюда — и снова положил руку на сердце. Усеченный Чапаев порадовался, что, по крайней мере, было коротко. Снежная Королева молчала с презрительной холодностью, неизвестно к кому из нас относящейся, а Доронин, кажется, что-то все же оценил:

— Штукарство. Выпендреж. Из разряда «такое мастерство, что и смысла не надо». Но у русского писателя на первом месте должна стоять правда. Не может быть большого писателя без большой темы!

— Русский писатель — это прежде всего праведник, — непримиримо рубанул Индеец.

— Мастерство только средство, — после подобающей паузы подытожил Доронин и повернулся к Алтайскому: — Вы согласны?

— В двадцатые годы так писали… — уклончиво ответил Алтайский. — Тогда тоже считалось… далеко не всеми, правда… что каждая фраза должна заслуживать отдельных аплодисментов. Потом это обозвали формализмом, искоренили… Зря, конечно. Но я сейчас слушал и думал, — Алтайский довольно дружелюбно посмотрел на меня, — если хочется аплодировать каждой фразе, то это действительно отвлекает от сути. Этакое рококо, за узорами вещи не видно.

— Искусство это не что, а как. Это был, между прочим, Набоков. Вершина русской литературы двадцатого века. — В голосе Феликса звучала торжествующая насмешка, мне такой невозмутимости никогда не выучиться.

— Может, чья-то и вершина, только не наша, не русская! Как ни опиши выеденное яйцо… — Гриф пронзал Феликса орлиным взором, но Феликса это только забавляло.

Алтайский же разглядывал его с неподдельным любопытством.

— Если для вас это вершина, то в литературе вам делать нечего, — наконец подвел он итог в своей манере размышления вслух. — К этой вершине вам наверняка не приблизиться. А в виртуозности свои опасности: чуть только менее блестяще, так тут же претенциозно. Нормальный писатель интересен тем миром, который он открывает. А форма, если она его хотя бы не портит, уже неплохо. А если отвлекает… С Набоковым у меня ощущение, что я пришел к кому-то поговорить о каких-то важных вещах, а хозяин начал жонглировать десертными ложечками. Я повосхищался, поаплодировал, а он все никак не остановится — то сделает шпагат, то сальто… Но я же не в цирк пришел! А он, бедняжка, не понимает, что тоже может быть смешон. Как всякий нарцисс.

Феликс отказался от ресторанного обеда на первом этаже: ему противно смотреть, как жлобье устраивает кабак «Грибоедов» там, где пировали его аристократические предки, занесенные в какую-то бархатную книгу. Я торопливо улыбнулся, давая понять, что хотя бы «Мастера и Маргариту» я читал, и предложил пойти в пирожковую на Петра Лаврова: там пекли очень вкусные слоеные пирожки с творогом. «На Фурштатскую», — поправил меня Феликс, но от пирожков не отказался.

В темноватом коридоре, ведущем к выходу, я искоса увидел в большом зеркале наши силуэты — прямо Дон Кихот и Санчо Панса. Но если вглядеться в лица, один — падший ангел, а другой — купидон.

— Интересное здание, — на выходе со Шпалерной показал я на серый дом напротив, похожий на чертеж.

— Ты про Большой дом?

— Они тут все довольно большие…

— Ты что, не знаешь, что такое Большой дом? Хорошо у вас в Мухосранске! Это Кагэбэ. Говорят, у него и в глубину столько же этажей. Когда в тридцать седьмом здесь расстреливали в подвалах, то Нева вокруг сточных труб была красная, ее торпедными катерами разгоняли.

Так что бледно-золоченые пирожки с творогом я жевал безо всякого аппетита. А Феликс, похоже, вообще не знал, что такое аппетит. На каждый пирожок он смотрел так, как будто не мог поверить, что ему осмеливаются этакое предлагать.

— Додуматься же — булькающий кофе из бачка. Можно сказать «булькающее», — подытожил он, вытирая свои румяные саркастические губы оберточной бумагой.

Для аристократа он вообще был слишком румяный. И раскраснелся еще больше, когда, невзирая на постепенно слабеющую жару, мы долго бродили по прилегающим улицам и Феликс то и дело поправлял меня: не Пестеля, а Пантелеймоновская, не Белинского, а Симеоновская (Белинский — чахоточный убийца русской литературы, красоту заменил социальностью), не Радищева, а Преображенская (здесь, кстати, жил Гумилев, слава богу, хоть Гумилева знаешь, даже доску не повесили, краснозадые сволочи), не Восстания, а Знаменская, не Маяковского, этого продажного гэпэушника, а Надеждинская, но когда-нибудь будет улица Хармса, вот его дом, это был первый абсурдист, другие держали кукиши в кармане, а он открыто строил власти рожи, уморили в психушке, твари, юмор самое опасное оружие, пафос возвышает…

Я не спрашивал, почему он сам не использует это опасное оружие: ему это шло — негодовать и вразумлять. Тем более что он был выше меня на голову и, хотя довольно тощий, в своей белоснежной фирменной безрукавке походил на теннисиста. Я же, вообще-то скорее крепыш, рядом с ним смотрелся колобком, а потому тем более охотно не претендовал на равенство — я видел, что он сам униженный и оскорбленный.

Оттого и не склонный возвышать других.

— Здесь, кстати, на Сергиевской, жил Зощенко. Когда еще был при славе и при деньгах. А к нему подселили каких-то жлобов. Он пожаловался Горькому, а тутошний ЖЭК или там кооператив носил как раз имя Горького. Горький им написал, они забегали, гегемонов хотели выкинуть на улицу, но Михал Михалыч вдруг устыдился. Как же так же, писатель не должен претендовать на исключительное положение! И эти жлобы превратили его дом в помойку. И за дело — не заискивай перед жлобьем! Претендуй на исключительное положение! Хотя бы когда есть возможность.

— Но Зощенко же в своих книжках был смелый?..

— Ну да. Молодец против овец. А против волков ни разу даже не пискнул.

Попутно Феликс показывал мне то одно, то другое роскошное здание, обросшее львиными и человечьими мордами, русалками и кентаврами, ангелочками и купидончиками, венками и гирляндами, атлантами мужского и женского рода — кариатидами, разъяснил мне Феликс. По поводу каждого здания Феликс повторял, что умелое подражание великим стилям лучше откровенного советского убожества. Имена архитекторов как на подбор были иностранные: Сюзор, Боссе, Гемилиан, Ван дер Гюхт, Гоген…

Я бы не запомнил столько новых имен, если бы в эти часы не подключился к их душевному источнику.

Феликс сам подвел итог своему уроку:

— Самое ценное в России — ее порыв в Европу. Начала его аристократия, а потом и чумазые примкнули. Но краснозадая свора им объяснила, что они и так лучше всех — проталериат, блин! Трудовое хренстьянство! И они из дикарей превратились в жлобов.

На раздачу слонов мы, разумеется, опоздали, но тут уже Феликс соизволил заглянуть в ресторан послушать сплетни для газетной заметки. Ресторан меня поразил даже после зимнедворцовых гостиных — сплошное черное дерево, видимо, знаменитый мореный дуб, которого я тоже никогда не видел. Над этой сказочной роскошью светился разноцветный герб с латинским девизом про какие-то консервы. Скорее всего, обещание что-то хранить, чего сохранить явно не удалось. Гудеж стоял, как в моей заводской общаге. Все уже перезнакомились, галдели, хохотали, а кто-то даже совсем недурно надрывался над разбитой любовью несчастного паяца. Но среди этого мельтешения, словно утес посреди ветреного озера, покоился сдвоенный стол, за которым царил Доронин, лучащийся добротой дедушка среди лучащихся любовью внуков. Только знакомая троица особенно не лучилась, это были навестившие отца самостоятельные сыновья.

Снежная Королева леденила взгляд презрительной отрешенностью, но, кажется, никто, кроме меня, этого не замечал.

— Поздравляю, ты лауреат! Будем делать книгу, принимать в Союз! — громко приветствовал меня Доронин и хлебосольным жестом указал на стул рядом с собой.

Стул был занят, но в тот же миг оказался свободным. Борясь с неловкостью, я принялся усаживаться, подыскивая глазами, куда бы пристроить Феликса, но не нашел ни свободного места, ни, через полминуты, самого Феликса — он уже вращался в обществе, что-то записывая на сложенном вчетверо листе бумаги: это была его записная книжка.

Я что-то выпивал, чем-то занюхивал, не отрывая взгляда от Феликса и ощущая только холод, исходивший от Снежной Королевы, особенно ледяной под пожаром волос (у нее даже ногти были голубые), — мне казалось, я совершил предательство, приняв приглашение отдельно от него. Доронин наконец отследил мой взгляд и, склонившись ко мне, очень по-доброму посоветовал:

— Зачем тебе этот еврей? Ты держись от них подальше. Ты наш парень — русский, из глубинки, рабочий… А они тебя научат презирать землю, по которой ты ходишь, презирать людей, с которыми живешь… Мне давали на рецензию нынешнюю молодую прозу: если парня какая-то правда волнует — значит, русский, если начинается сюрреализм, абсурдизм, еще какой-то выпендреж — значит, еврей. Сто процентов! Ни одного исключения!

— Нет-нет, он из дворян! Его дед, что ли… Или прадед… Здесь бывал в гостях.

— Они расскажут… Может, правда, обслуживал по финансовой части. Или долги приходил клянчить. Будь уверен, он и на тебя смотрит как на дерьмо — работяга, гегемон, черная кость… А вот мы тебя двинули именно как рабочего.

Рабочий я был довольно условный. К пятому курсу я понял, что изобретатель из меня никакой, хотя в студенческом научном обществе порядочно отмантулил слесарем без зарплаты, — такие вот творческие задания мне давали на кафедре. Зато на заводской практике мне сразу предложили лимитную прописку как рабочему, а реальную работу — как инженеру с незаконченным высшим.

Феликс, как раз шествовавший к выходу мимо нашего сдвоенного стола, как будто телепатически угадал наш разговор и приостановился, узенький теннисист во всем белом.

— Хочу еще раз напоследок предостеречь. Вы ненавидите интеллигенцию, а ведь только она любит народническую литературу, самому народу она не нужна. Уничтожите интеллигенцию — уничтожите собственную кормовую базу.

— Кто вам сказал, что мы ненавидим интеллигенцию?! — вскинулся Гриф. — Мы сами интеллигенция. Народная интеллигенция.

— Оксюморон, — с поразительным хладнокровием (даже румянец с него не сошел) бросил Феликс незнакомое мне слово, которое, видимо, не один я принял за оскорбление.

— Можно, я дам ему по морде? — воззвал к Доронину кто-то из его шестерок.

— Я в твои годы разрешения не спрашивал, — презрительно бросил Гриф и, демонстративно отвернувшись, заговорил о чем-то другом.

Народный мститель начал высвобождаться из тесного застолья, а Феликс поджидал его с выражением приятной удивленности, держа в правой руке какую-то короткую полированную палочку из черной, мне показалось, пластмассы. Когда мститель наконец выбрался и шагнул в его сторону, Феликс изящно, как фокусник, встряхнул свою палочку, и из нее вылетело новенькое сверкающее лезвие.

Все замерли. С усилием опрокинув чугунный стул, я бросился между ними в позе распятого Христа:

— Всё, мужики, погорячились, и хватит!

Мститель, не сводя с Феликса глаз, ощупью вернулся на свое место, а я начал пятиться к выходу, ласково приманивая Феликса ладошкой, будто маленького: пойдем, пойдем… Он, однако, не тронулся с места, пока на свое место не опустился его противник.

— Ты что, мог бы ударить его ножом? — только за резными дворцовыми дверями решился я спросить.

— Если ты готов убить и погибнуть, тебе, скорее всего, не придется ни убивать, ни погибать, шпана это чувствует, — уклончиво ответил Феликс. — Так меня учил мой дед-дворянин, а он знал толк в этих делах. Четвертак оттянул по совокупности. На Колыме с Шаламовым общался.

Я понял, что Шаламова тоже надо запомнить.

— А почему про тебя говорят, что ты… ну, это самое, еврей? Извини, конечно…

— Не извиняйся, это не ругательство. Да, у меня один дед был столбовой дворянин, гвардейский офицер, а другой — еврей, чекист. В тридцатом именно он офицеров брал. Тогда сажали и стреляли за любые проявления офицерской чести. Жлобье в ней видело для себя оскорбление, оно ведь само на такое не способно. Сохраненный клочок полкового знамени, панихида по погибшим товарищам — все считалось заговором. Правда, в тридцать седьмом мой второй дедуля тоже получил свои девять грамм.

— Ты как, поговорил с нашей братией? С молодыми? Как они тебе?

— Нет величия замысла. Никто даже не догадывается, что писатель — орган языка.

— Разве не язык орган писателя?

— Читай Бродского. Или мою рубрику в газете. Там я от советских священных коров оставляю одни рога и копыта. Эй, эй, нельзя ли повежливее?

Мы так увлеклись, что перешли Литейный напротив улицы Каляева — пардон, Захарьевской — на красный свет, и мужчина с алой повязкой перекрыл нам дорогу полосатым милицейским жезлом. Дружинник. Рядом с ним стояли еще несколько с такими же повязками. Они были смущены своей миссией и сразу же меня отпустили, чуть только я заизвинялся: простите-де, увлеклись, заговорились…

Но когда я оглянулся, коротенький, вроде меня, милиционер уже сопровождал длинного узенького Феликса к воронку, до тоски пыльному и унылому в контрасте с его теннисной белоснежностью. Феликс держал руки за спиной, видимо желая и в этом уподобиться своему легендарному деду. Не знаю, чего он им наговорил, но на попытку вступиться за Феликса старшина или там сержант лишь предложил мне присоединиться к нему.

Я бросился в писдом, но за сдвоенным столом сообщение об аресте Феликса ни малейшего сочувствия не вызвало, а добрый Гриф даже ненадолго посуровел:

— Пусть посидит, ему полезно. А ты наконец посиди с нами, что ты все время куда-то убегаешь?

Мне досталось место рядом со Снежной Королевой. Меня принимали уже на равных, но это меня не особо потрясло — книга, Союз писателей… Повесть свою я сочинил забавы ради, а Союз писателей — на черта он мне вообще сдался?

Разговор уже шел обычный тогдашний: наивный Горбачев или похитрее нас, на пользу рынок литературе или во вред… Чапаев считал, что херово будет херовым писателям, Индеец рубил, что рынок потребует торговать совестью, а Доронин призывал объединяться, иначе не только совесть, но и все государство распродадут. Оставшаяся за столом мелюзга не смела высказываться в присутствии мэтров, а Печальный Бомж тяжело и подолгу вздыхал, словно предчувствуя, как через десять лет в обвисшем, будто с помойки, пальто он будет объяснять мне, что надо дождаться нормальной жизни. Уж не знаю, какую жизнь он считал нормальной, но он ее не дождался.

Чапаева же я примерно тогда же встретил у Спаса на Крови над ледяным каналом. Осанистый, в нагольном полушубке, он клал просторные кресты поверх роскошной волнистой бороды, перемежая их земными поклонами. Я попытался разглядеть всегда таившуюся в уголках его губ усмешку, однако ни малейшей несерьезности не углядел — образцовый православный писатель, лауреат премии святого благоверного Александра Невского, честно выслуживший архиерейское благословение. А кажется, ничто не предвещало… Нет, елейности и тогда проскальзывали — крутолобые камни, величавые воды, смиренная бабуся, робко и незаметно проходившая бескрайней русской землей, — но, казалось, ничто не предвещало проповедей, что русский язык доступен только православным.

Непримиримый Индеец мне пару раз попадался с красным бантиком на лацкане на немногочисленных митингах какой-то истинно сталинской компартии. А куда и как исчез Доронин, я даже не заметил. Наш «Грибоедов» к тому времени сгорел, извещения о кончинах стало вешать некуда — некрологи с большим разбором принимали только газеты. Доронина, однако, удостоили, правда, без фотографии. Некролог напирал на его доброту к людям колхозной деревни и непримиримость к тем, кто использует доброту русского крестьянина в своих гнусных корыстных целях. Последние годы Доронин и провел среди русской природы, которую страстно любил. Он и растворился в ней — ушел на охоту и не вернулся. Феликс о таком его конце упомянул по радио с полным одобрением: писатель-де был посредственный, а кончил как граф Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери.

Грифа и графа Феликс сопоставил, разумеется, с подковыркой. Сам я передачи не слышал и даже представления не имею, как их слушают, но мне пересказали, перепутав, разумеется, многочисленные графские имена. После некролога мне стало совестно, что я так и не заглянул в доронинские сочинения, но ведь если писателя хвалят за доброту, значит, остальное вообще никуда не годится. Я бы бедного Грифа и не вспомнил, если бы не звонок Феликса и Снежной Королевы. Которая как раз на том застолье меня и захомутала.

Метод Снежной Королевы я постиг, когда она уже отправила меня в заморозку и больше не считала нужным передо мной таиться. Я не раз наблюдал весь цикл охмурения, всегда в какой-то компании, увлеченной общим разговором. Вначале у нее бывало аристократическое лицо с огромными, остановившимися на каких-то своих мыслях глазами, которым мир безразличен (и ярко-рыжие волосы, разлитые по ее плечикам, кажутся чем-то для нее посторонним). А к финалу ее глаза понемногу прищуривались и вместо безразличия начинали выражать брезгливость. Когда интересная дама достаточно долго сидит с таким выражением, но почему-то не уходит, всем, кроме самых толстокожих, становится неловко. И самый чувствительный и деликатный (вы поняли, на кого я намекаю) начинает перед ней заискивать. И радоваться самым скромным знакам снисхождения.

А уж когда на улице я осознал, что ужасно хочу есть (за сдвоенным столом все было не до того), и она предложила меня накормить, я был растроган так, как если бы она ради меня бросилась под поезд. По дороге к ее дому — на Рылеева, то бишь на Спасском — она поделилась, что родом она из Свердловска, то бишь Екатеринбурга, а здесь пребывает в докторантуре, изучает Серапионовых братьев (это был решительно день открытий), но они ей уже неинтересны. Обыкновенная история — сдача и гибель русских интеллигентов. Это признание показалось мне верхом интимности.

В комнате у нее был жуткий бардак — на косо сдвинутом стуле пионерским галстуком пылали алые трусы, на столе валялся обломок батона, но об угощении разговор больше не заходил, ни тогда, ни в будущем. Я все-таки попытался что-то от обломка отгрызть, но лишь поранил губы. А когда Снежная Королева прильнула к ним нескончаемым поцелуем, я заледенел. Хотя ростом она была примерно с меня, так что я не ощущал той неловкости, которую всегда испытывал рядом с женщинами выше меня. Какая-то небольшая частица меня внизу — не хочу прибедняться, она-то ростом не обижена — немножко все-таки пульсировала, но, когда Снежная Королева взяла ее в рот, превратилась в ледышку и она. Ледышку необыкновенно твердую и всегда готовую к бою по первому зову владычицы, только полностью утратившую чувствительность. С нею я не только побил все личные рекорды, но наверняка бы вошел в Книгу рекордов Гиннеса, если бы каким-то образом зафиксировал свои достижения. Она изнемогающе стонала, виясь в моих объятиях змеей, да еще и при каждой новой встрече мимоходом упоминала про нового любовника; Феликс тоже был пару раз упомянут, так что мы с ним еще и побратались таким оригинальным способом (она и сейчас может мне позвонить среди ночи и с рыданиями сообщить, что у ее партнера порвался презерватив). Меня в моей заледенелости это не трогало — так, стало быть, положено у передовых личностей, — я не очень даже удивился, когда она однажды призналась, что во время секса решительно ничего не ощущает: я ведь тоже абсолютно ничего не ощущал — что может ощущать сарделька из морозильника! Я только поинтересовался, зачем она тогда извивается и стонет. «Хочу убедить себя, что я нормальный человек».

Видимо, для этого же она всегда носила чрезвычайно короткие юбки, до такой степени обтягивающие, что молния на них была всегда готова вот-вот лопнуть, а иногда и лопалась. Возможно, и это, по ее представлениям, было атрибутом нормальных женщин.

Объяснение меня устроило — я утратил способность чего-то ждать, а потому и чему-то удивляться. Правда, когда она мне рассказала про ее недавний секс втроем — один в рот, другой в вагину (она всегда выражалась чрезвычайно культурно), — я все же, больше из вежливости, спросил, зачем ей это надо. «Назло таким ханжам, как ты», — ответила она.

Уж и не знаю, как она распознала во мне ханжу. Видимо, мне не удавалось скрыть легкую брезгливость, когда я видел окровавленную вату в мусорном ведре. По крайней мере, она каждый раз начинала с гадливостью обличать романтическое отношение к женщине как изощренную форму ее подавления: такое отношение обрекает женщину на непреходящее чувство вины из-за того, что она не может сделаться неземным созданием, к чему ее вынуждает маскулинный эгоизм. Так что она повсюду разбрасывала свои трусы и лифчики не только из презрения к плебейским (маскулинным) условностям, но и по глубоко принципиальным мотивам.

Возможно, при всей своей отрешенности она еще и замечала, что я избегаю смотреть на нее, когда она при мне ходит голая, — не случайно она всякий раз напоминала мне, что походит на женщин Кранаха. Но тогда я еще не знал, кто такой Кранах, я тогда только и уселся за книги. В нашей заводской библиотеке чего только не было: советская власть не жалела денег на старых классиков, чтобы с их помощью душить новых. Добрался я и до женщин Кранаха. Да, она была такая же квелая, но еще и чересчур белая, словно выросла в каком-то подполе. Пылающая рыжина ее волос это только подсвечивала. Я с большим опозданием понял, почему Феликс называл ее огненной Ундиной.

Кстати, моя одержимость чтением нисколько ее не умиляла. «Мартин Иден, молодой Горький», — роняла она презрительно, заставая меня за какой-нибудь серьезной книгой.

И все-таки я посчитал своим долгом выказать некое огорчение, когда она известила меня, что возвращается в родной Екатеринбург. Насколько, правда, она могла хоть что-то ощущать родным… Как-то упомянула, будто о чем-то само собой разумеющемся: ведь главная задача советской школы — убить в учениках чувство собственного достоинства. Я начал припоминать своих учителей, так даже и самые противные не ставили перед собой каких-то глобальных задач, только личные. Даже жутковато становилось, когда я пытался вообразить, в каком мире она живет. Иногда на улице она вдруг впивалась мне в руку своими голубыми ногтями — мимо прошмыгнула кошка: они якобы почему-то внушали ей ужас.

В совке ведь все жили в страхе — это тоже был общеизвестный факт, и я не смел признаться, что в моем Мухосранске все всегда совершенно спокойно прохаживались по адресу любого начальства, а Брежнева называли исключительно Леней или даже Ленькой.

Правда, у нее отец был какой-то партийной шишкой — их, может, и правда запугивали? В ее семье считалось страшной тайной, что ее дед когда-то отсидел, а я был страшно горд, когда узнал, что мой отец тоже успел потоптать зону, — немедленно отправился хвастаться перед дружками: наконец-то и мой батя оказался настоящим мужиком. Зато если кто-нибудь возмущался, когда какой-то мудак глубокой ночью будил народ, с адским грохотом гоняя на мотоцикле, она со скорбным презрением роняла: «По-вашему, все должны ходить строем…»

Из Екатеринбурга она впервые позвонила мне с иронической новостью:

— Поздравляю, ты стал отцом.

Я начал растерянно задавать обычные вопросы: мальчик или девочка, сколько весит, есть ли молоко, как назвали?

— Пожалуйста, не делай вид, что тебе это интересно.

Она всегда ненавидела слово «совесть» и тех, кто делал вид, будто она у них есть.

Но потом все-таки снизошла: назвали Андреем, как ее отца.

— Давай я буду что-то на него высылать…

— Неужели ты думаешь, что я возьму у тебя хоть копейку?

Видимо, она все-таки не голодала — из партийных шишек, кажется, никто не пропал.

В дальнейшем она звонила мне только для того, чтобы сообщить, что с Андрюшкой случилась какая-то неприятность, — и гордо отказаться от помощи. Я старался не привязываться к сынишке, которого никогда не видел, понимая, что это не принесет мне ничего, кроме, мягко говоря, огорчений, но после каждого ее звонка образ мечущегося в жару или стонущего после прооперированной грыжи малыша повергал меня в мучительную нежность. Как-то бреду, оскальзываясь, по гололеду и плачу самыми настоящими горькими слезами. Хотя до этого не плакал черт знает сколько лет.

Это при том, что заморозка моя так до конца и не прошла. Сближаясь с женщинами, я каждый раз начинал ощущать в душе нарастающее холодное недоверие, а первый поцелуй превращал меня в ледяную статую. Я предпочитал иметь дело с красотками из порнографических журналов, которыми при обретенных свободах стало разжиться необычайно просто. С ними не нужно было притворяться, изображать чувства, на которые я сделался не способен. Требуется тебе от женщины какая-то часть ее тела — ты ее и берешь без всяких ужимок и прыжков. Разрядился, и можно спать.

Спальное место у меня теперь было вполне комфортабельное. Все устроилось как по писаному: издали книгу, заключили договор на следующую, дали выморочную квартиру в писательском Доме на канале, или, как именовал его Феликс, в Курятнике на Канаве. Вторая книга не вышла — мода на народничество действительно оборвалась, но квартира осталась. Маленькая, но двухкомнатная. В ней до меня жил какой-то спившийся критик, имени которого я никогда не слышал, но Феликс и его знал: «Партийная сволочь. Писал печатные доносы на соседей — на Зощенко, на Олейникова, на Корнилова, на Заболоцкого, — всех-то он помнил! — на Слонимского, на Козакова… На Ко́закова, не Ка́закова, это отец артиста, порочного красавчика, Педро Зуриты».

Все они когда-то тоже жили в этом доме. Я знал только Зощенко, но и к другим проникся почтением: доносы на кого попало писать не станут, тем более печатные.

Вот в эту-то квартирку, словно сговорившись, мне и позвонили один за другим бывшая Снежная Королева и… чуть не сказал «бывший», Феликс. Они оба в моем воображении как-то поскучнели, опростились, хотя оба, можно сказать, даже преуспели. Бывшая Снежная Королева сделалась главным теоретиком вагинальной поэзии: преодоление символического репрессирования вагины через ее индивидуализацию, портретизацию и субъективизацию, революция через вагину, геополитика через биополитику…

Буря в стакане помоев. Все-таки их не очень много — тех, кто ненавидит чистоту и красоту. Тех, кто желает быть чище всего земного, намного больше — для них-то и работает Феликс. Он заделался популярным в передовых кругах радиоведущим, обличителем темных пятен советского прошлого, но мне все это давно уже представляется какой-то отработанной скучищей — ну, вагинальной, ну, почечной, ну, темные, ну, серо-буро-малиновые, ну, советского, ну, турецкого…

С какой же голодухи можно все это занудство пережевывать?.. Прямо анекдот про партизан: война уже кончилась, а они все эшелоны под откос пускают. Памятник Алтайскому — это для грифов еще, можно сказать, свежатинка. Неужели Феликс только для этого и прилетел? В последний раз я его видел во время похорон Алтайского. Меня в Таврический не впустили — было две охраны: снаружи питерская, а внутри московская, воинский караул с церемониальным шагом, — а Феликс там побывал в качестве собкора или кем он тогда звался и вышел потный во всем черном со скорбным выражением «Что ж, ничего другого и ожидать было нельзя».

— Ни читателей, ни писателей — одно высшее начальство. Что ж, и тут преуспел. Он до последних дней готовил себе такую смерть.

— Он в последние годы не раз говорил, что о смерти не желает думать: «Ну ее в жопу, хочу ощущать каждый новый день как подарок».

— Да, пора валить. Совок победил.

— Что, уже экспроприировали экспроприаторов? У нас в Мухосранске они жируют как жировали.

— В почетном карауле вся партийная когорта. Уж сколько писали про нового Алтайского — все разоблачил, все осудил, во всем покаялся! — а эта свора все равно держит его за своего. Нас вырастил Алтайский на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил.

— Так значит, это он победил, а не они. Они всегда примазываются к победителям.

К этому времени я уже перестал лебезить перед Феликсом.

— Я понимаю, он для тебя отец родной. Дал путевку в жизнь, в гроб сходя, благословил…

Благословлять он меня не благословлял, но всегда говорил растроганно: «Как это приятно!» — когда я решался ему позвонить. Потому что все остальные звонили ему только по делу. Возможно, за пределами его семьи я был единственным человеком, которому он доверял, верил, что я не собираюсь чего-нибудь на нашей дружбе выгадать. А я и впрямь совершенно бескорыстно сострадал ему за те ужасы и утраты, через которые он прошел за свой мафусаилов век. И был настолько благодарен ему за ту форточку, которую он когда-то, сам того не зная, открыл для меня, что, даже разговаривая с ним по телефону, я невольно вставал со стула.

Он и сам уцелел лишь благодаря бесконечной веренице чудес, да и мое сближение с ним тоже вполне может сойти за чудесную цепочку. Правда, гораздо более скромную. То, что в сортире нашей заводской общаги за ржавую трубу была заткнута газета, приглашающая молодые дарования на конференцию молодых писателей, это, конечно, еще не чудо. То, что мне вдруг стукнуло в голову написать про наш цех, тоже не чудо. То, что я попал на семинар к Алтайскому и получил квартиру в Доме на канале, в котором жил Алтайский, — почему бы и нет. То, что он, встречаясь со мной в нашем закрытом дворе, отвечал на мои почтительные приветствия, тоже естественно для воспитанного человека, если даже ему надоели приветствия полузнакомых. То, что он дал мне свой телефон и пригласил звонить и заходить, а потом еще и начал приглашать меня с собою на прогулки, — даже и это на чудо еще не тянет.

Но если рассмотреть всю цепочку с самого начала…

Чудеса начались, когда мне открылось, что мой отец — Гитлер.

Мне так полюбилась моя тряпочная мышь, которую я сшил на уроке рукоделья, что я решил изготовить еще и мышь для дома. Выкройки принес из школы и разложил на пороге нашей квартиры, более удобного места почему-то не нашел. Мордочка была уже готова, а глазками-бусинками вообще было невозможно налюбоваться. И я обмер от ужаса, когда отец наступил на нее своим уличным ботинком. А когда на мой отчаянный вопль он не упал на колени, не рассыпался в извинениях, но только резко оглянулся, сначала испуганно, а потом зло и мрачно буркнул свое обычное: «Делом бы лучше занялся», — я был так потрясен, что меня озарило: он мне не отец! Родной отец никогда бы так не поступил! Да и вообще человек так поступить бы не мог, так поступить могло только какое-то чудовище!

Но единственным чудовищем, какое я знал, был Гитлер. Так значит, это и был он, больше некому! Как-то ухитрился ускользнуть от наших солдат и теперь как ни в чем не бывало работает на заводе. Из любимых книжек про войну и про шпионов я с детского садика знал, что шпионы больше всего любят проникать на советские заводы.

Про детский садик я не приврал — я уже тогда умел и обожал читать, это у меня врожденное. А в первом классе я уже самостоятельно ходил в заводской парткабинет и, приподнимаясь на цыпочки, выбирал самые распухшие от зачитанности книжки, на последней странице которых какой-то добрый человек написал: «Эта книга очень хорошая».

Ага! Вот как я его разоблачу! Я начну ругать Гитлера. Если он не Гитлер, он тоже начнет его ругать, Гитлера все ругают. А если он Гитлер, то начнет увиливать.

Отец в своем обычном мрачном одиночестве на кухне пил чай из вагонного стакана в подстаканнике.

— Папа, — с невинным видом спросил я его, — кто такой Гитлер?

— В политруки готовишься?

Ага, увиливает.

— Он был гад, да?

— Тебе заняться больше нечем?

Попался! Теперь следить за ним, пока он где-то не проколется.

Я принялся в одних носках ходить за отцом на цыпочках, не отрывая от него глаз и невольно повторяя все его движения. И с какой-то минуты вдруг почувствовал, до чего меня все в нашем доме сердит. Кухонное полотенце висит не на растопыренных металлических пальцах, а на спинке стула — я и об этом должен позаботиться!.. В раковине стоят два пустых стакана — трудно, что ли, сполоснуть?.. На моем учебном столике раскрыта посторонняя растрепанная книжка про войну — нет, чтоб учить уроки! И что из него из такого выйдет?..

До меня не сразу дошло, что я вижу мир отцовскими глазами.

Все в нашем доме было не так.

И тут я увидел в зеркале свое собственное отражение. Обычно я на него не смотрел, ну, разве что иногда корчил ему мимолетную рожу. Но на этот раз меня вдруг пронзило такой нежностью и болью, каких я никогда еще не испытывал. «Что же из него получится, как он будет жить?!» — такими вопросами насчет себя я никогда не задавался, а тут вдруг почувствовал нешуточную тревогу. И понял, что отец мучительно меня любит. А сердится только потому, что ему страшно за меня.

И я раз и навсегда его простил.

Когда это до меня окончательно дошло.

Но в тот раз я заторопился на улицу испытать обретенный дар.

Это была хоть и окраина, но еще городская — улица пыльная, но асфальтовая, дома деревянные, но двухэтажные, во дворах трава, но не картошка, и через двор вразвалочку, загребая ногами, брел наш главный блатарь по кличке Ящер с гитарой, а не с гармошкой за спиной, в сапогах, но не кирзовых, а хромовых, уже укороченных отголосках ковбойской моды.

Король квартала. Небрежно поплевывающий на весь мир и попинывающий угодливые банки, стараясь задеть плечом прохожих. Которые сторонились его, издалека угадывая его финку за голенищем и готовность ее применить.

В нашем квартале ни один уважающий себя пацан не выходил из дому без финки, как в былые времена дворянин без шпаги, но всадить ее, не раздумывая, был готов только Ящер.

Я не понимал, что такому клопу, как я, всерьез не рассердить этого великого человека, и повторял его движения на безопасном расстоянии и с крайней осторожностью. Но оказалось, их достаточно было только намечать. Буквально через минуту я почувствовал себя напряженным до боли в мышцах. Сохраняя небрежный вид, я старался незаметно зыркать туда-сюда, изо всех сил вслушивался, не проверещит ли чего оскорбительное какая-нибудь придурочная баба, не разыскивает ли меня кто из королей других кварталов, из ментовки, из родни или из дружков кого-то из обиженных, которых и не упомнить, не выкрикнет ли из-за угла или из форточки какая-нибудь трусливая гнида: «Ящерица, ящерица!»

Я перестал завидовать королям и знаменитостям, обреченным неотступно оберегать свою власть и славу, когда прочувствовал этот их вечный страх.

Правда, прочувствовал далеко не сразу — в тот летний вечер я увязался за бродячей собакой, их по берегам нашего лога всегда отиралось порядочно. Шелудивые, с отставшим войлоком грязного меха, униженные и пришибленные, они шныряли, что-то вынюхивая, в ожидании торжественного часа, когда из бойни на том берегу лога мужик в оранжевом клеенчатом фартуке вынесет в почерневшем дюралевом тазу и плюхнет на мусорный откос кровавую требуху.

Взрослых наш лог не поражал ни шириной, ни глубиной, но мне он казался чем-то вроде пропасти, отделяющей человеческий мир от диких джунглей, из которых иногда даже доносилось коровье мычание, но самих коров за худосочными деревьями было не разглядеть. Я никогда не видел, чтобы их и приводили к дощатой сараюшке, именуемой грозным словом «бойня». Но требуха откуда-то бралась. И собаки каким-то чудом сразу о ней узнавали и мчались на тот берег по вздрагивающему мосту, подвешенному над помойным ручьем на ржавых тросах. Доски на мосту были прогнившие, да и тех половины не хватало, и люди по ним не ходили, да и незачем было. Однако собак это не страшило, и я не видел, чтобы хоть одна из них когда-нибудь провалилась. Они мчались, почти не касаясь настила, и с разлету врывались в рычащий, шевелящийся шелудивый ком. Неясно было, кому там что достается, но, когда псиная орава начинала пресыщенно разбредаться, морды у всех были окровавленные, а особо ненасытные волокли за собой довольно длинные обвалянные в земле кишки.

Только тогда меня наконец передергивало, и я мог одолеть оцепенелость омерзения и, мотая головой, изо всех ног лупить домой смотреть по телику что-нибудь героическое, про войну.

А назавтра даже странно было встречать тех же самых собак — пришибленных, шарахающихся от каждого резкого звука или движения, — невозможно было представить, что это они же так бесстрашно мчались по еле живому мосту и рвали друг у друга кровавую добычу.

Вот за одной из них я и увязался.

Понуро опустив голову, затравленно кося и прислуши… нет, уже принюхиваясь. И сколько захватывающих запахов потащило меня в разные стороны! Из форточки ударяло жареными котлетами, с помойки тянуло протухшим сыром, а за пересохшей собачьей мочой я уже готов был ринуться хоть через детскую площадку, которую я только что с опаской обходил: это была, скорее всего, моча суки, но тогда я это слово считал неприличным, да и сейчас считаю.

И вдруг я забыл обо всем. Неодолимый запах свежей крови — я сразу понял, что это она, — захватил меня и понес через раскачивающийся щербатый мост, через свалку на откосе к свирепому собачьему клубку. Пробиться сквозь сплетение войлочных спин я не сумел, но проползти меж скребущих лап мне удалось, и я в последний миг успел ухватить зубами что-то восхитительно склизкое.

Собачий клубок, урча, распался, и я начал карабкаться на четвереньках вверх по откосу, не обращая внимания на помойный хлам, стараясь только не выпустить из зубов упоительную добычу.

— Эй, ты что там делаешь? — мамин крик разом вернул меня в человеческую душу — я с содроганием вытолкнул языком осклизлую кишку и начал отчаянно отплевываться.

Меня не вырвало только потому, что это содрогание было разом вышиблено новым содроганием:

— Иди телевизор смотреть, там про войну показывают!

Ибо я понял, что война — это не подвиги и не красивая смерть с раскинутыми руками, а такая же свалка собак за кровавую требуху.

На следующий день я переселился в Пешу, в нашу учительницу пения. Очень высокая, выше других учителей, она проходила по школе, словно к чему-то прислушиваясь в своей вышине, всем отрешенно кивая и словно бы не замечая, кто перед ней. Я передаю свое теперешнее о ней представление, но даже и тогда мы ощущали какую-то ее нетутошность, — в ее музклассе даже озорничать не хотелось. Она садилась за натруженный рояль лицом к нам, и мы разучивали всякие бойкости типа «Взвейтесь кострами, синие ночи», хоть мы и не все были дети рабочих, или «Кустраки, ты над рекой». Нравился нам и бравый кубинский гимн: «За правду сражается наш народ!», и если Пеша оставалась нами довольна, она доставала из портфеля и ставила на рояль цветной портрет — сейчас бы я сказал, растрепанного полного господинчика в крошечных очечках, — и приглашала меня к роялю:

— А сейчас наш Робертино Лоретти исполнит серенаду Шуберта.

Я становился вполоборота к классу и разворачивал портрет так, чтобы видеть его глаза, хоть он и смотрел мимо меня, и — я сам цепенел от невероятной красоты не только музыки, но и своего голоса. И когда я завершал, угасая: «Приди… скорей…» — я замирал и опускал глаза, чтобы не разрыдаться. А Пеша строго клала мне на голову свою холодную ладонь, как бы намекая на неуместность столь примитивных реакций перед лицом великой музыки.

Вот за Пешей-то я и увязался после урока. Повторять ее движения я мог не смущаясь: в коридорной толкотне никому до меня не было дела. И я почти сразу ощутил никогда еще не испытанное одиночество. Мне ужасно хотелось с кем-то перекинуться шуткой, с кем-то остановиться и поболтать, но я не представлял, как мне это сделать. Навстречу нам промчался целеустремленный физик, и я почувствовал, до чего это глупо — румяный мужчина, но и как же мне хочется погладить его по этой румяной щеке…

В растерянности я забежал вперед, чтобы заглянуть Пеше в глаза, и она, как обычно, строго положила мне ладонь на голову, — и я прочел в ее глазах горечь: ведь он мог бы быть моим сынишкой…

Я это рассказал пацанам совсем не для того, чтобы поржать, просто не смог не поделиться своим потрясением. Но их это развеселило. И дар проникновения в чужие души навсегда меня оставил. Иногда только что-то неясное начинало шевелиться, если долго вглядываться.

Шуберт тоже отвернулся от меня навсегда. Песнь моя улетела от меня с таким петухом, что весь класс попадал со скамеек. А Пеша грустно вздохнула:

— Ничего не поделаешь, ранняя мутация.

С тех пор в парткабинете я даже не приближался к полкам с табличкой «Военная проза» — я уже понимал, что это та же грызня за кровавую требуху. И не ловите меня на слове, что ребенок-де не знает таких слов: ребенок понимает в миллион раз больше, чем может произнести. Но не читать же мне было про недоперевыполнение плана или про каких-то невыносимо скучных женихов-невест, отцов-детей… Мне по-прежнему и даже еще сильнее хотелось подвигов, и вот тогда-то я открыл Алтайского.

Моя драка с шелудивыми псами и мое предательство Пеши заставили меня стремительно повзрослеть. Еще пару дней назад слово «энергосистема» заставило бы меня поспешно захлопнуть книгу, но ведь она стояла на полке «Героические будни»! И в ней за незнакомыми скучными словами — горком, партком, новатор, консерватор, трансформатор, конденсатор, локатор (у нас все сложные устройства называли сиксиляторами) — я учуял одну из тех вечных сказок, которыми зачитывался с незапамятных, точнее, беспамятных пор.

* * *

В некотором царстве, в тридесятом государстве жил-был прекрасный город-лес, в котором дома вырастали из земли, будто деревья. Питались дома от бесконечного переплетения волшебных корней. От них в домах сиял свет, на улицах горели фонари, на заводах крутились станки, по улицам раскатывали повозки. Городом правил мудрый добрый царь, и все в нем жили-поживали и добра наживали.

Мешали людям жить только подземные полчища кротов. Они находили в корнях нежные места и их перегрызали — корни были для кротов любимым лакомством. И чтобы найти перегрызенное место, иногда приходилось перерывать половину города. К счастью, это случалось редко, корни были очень крепкие.

Но однажды на город напал свирепый дракон. Он летал над городом и швырял вниз раскаленные глыбы и огромные чугунные стрелы.

Дракона удалось прогнать, но многие дома и даже подземные корни оказались разрушенными и перерубленными. Строители, работая день и ночь, дома отремонтировали, земледельцы вырастили новые, но с подземными корнями дело пошло не так складно да ладно. Многие корни получили коварные подземные раны. Такой раненый корень мог питать себе да питать фонари и повозки, а кроты его тем временем грызть да грызть: сочащиеся раны корней — это для них было самое вкусное лакомство. А чтобы найти, сшить и забинтовать перегрызенное место, нужно было раскапывать ужасно длинные и глубокие траншеи, как на фронте. Для этого приходилось держать целую армию землекопов и бинтователей, и все равно то там, то сям гаснул свет, останавливались фабрики, в больницах умирали люди.

Поэтому отряды копальщиков и бинтовальщиков очень всеми уважались. И в одном таком отряде служили и дружили два смышленых паренька и одна девчонка — они копали, она бинтовала, а они оба за ней ухаживали. Потому что она была на свете всех милее, всех румяней и белее. Оба паренька очень ловко работали кайлом и лопатой, оба хорошо соображали, где чего можно нарыть. Их уже собирались сделать бригадирами, но тут один из них, на свою беду, решил придумать волшебный глаз, который видит сквозь землю. Чтоб можно было сразу находить раненое место без осточертевшего рытья.

Он засел в пещеру, обносился, отощал — все чего-то чертил, пилил, ковал, варил, шептал… Все решили, что он спятил с ума, и только верная подружка навещала его и подкармливала, роняя слезы в кастрюльку. Но он и на нее не обращал внимания, он ни о чем не мог думать, кроме своего волшебного глаза.

А тем временем второй парень вышел в большие генералы, у него появился свой дом, слуги, лошади, и однажды он предложил их общей подружке выйти за него замуж. Зачем-де тебе этот нищий и сумасшедший пещерный житель? Годы идут, он так и помрет в своей пещере, а ты и останешься ни с чем. А со мной будешь кататься как сыр в масле. Она подумала-подумала, поплакала-поплакала да и вышла за него замуж. И стали они жить-поживать и добра наживать.

И тут к ним в дом явился ободранный и обросший изобретатель: его волшебный глаз наконец-то видит сквозь землю! Давайте пробовать. Я покажу, где раненое место, а вы раскопайте и проверим. Но бывший друг за это время сделался самым большим начальником землекопов. Он подумал: если этот псих и правда умеет находить разрывы без траншей, так на что тогда я буду нужен со своими землекопами? И он всем объявил, что волшебный глаз его бывшего друга ничего под землей не видит, а он просто противопоставляет себя коллективу.

Изобретатель начал везде ходить и жаловаться: вы, говорит, душите новаторство и поступаете не по-партийному. Но он был ободранный, заросший и похожий на сумасшедшего, а его бывший друг был всеми уважаемый, и с ним лучше было не ссориться. Изобретатель постепенно до того всем надоел, что его посадили в тюрьму за подрывание авторитета передовой техники.

Он бы там так и просидел до самой своей смерти, но тут к их царю приехал погостить соседний царь. Они пировали в роскошном зале, и соседний царь удивлялся, до чего тут во дворце ужасно светло! У нас, говорит, приходится зажигать керосиновые лампы и свечки. Они ужасно коптят, воняют, и денег страшно много на них уходит. А здешний царь только посмеивается: видишь, как, мол, мне повезло с этой подземной энергосистемой!

И тут бац! — погасли все фонарики и огоньки. Где-то кроты перегрызли нужный корень. Придворные забегали со свечками, а гость начал хихикать: дескать, и вам свечки понадобились! Тут царь-хозяин ужасно разозлился. Вызвал главного копальщика: немедленно найти разрыв, или мой меч — твоя голова с плеч. Вся копательная армия забегала: роют-роют, а открыть не откроют. А царь тем временем шлет к главному генералу гонца: если через полчаса не исправите, отрубаю голову без разговоров. Тут уж тот с перепугу вспомнил своего бывшего друга-изобретателя: вдруг этот сумасшедший и правда что-то сделает?

А тот со своим волшебным глазом только перемигнулся и за каких-то пять минут нашел перегрызенное место.

Тут же всё разрыли, перебинтовали, и свет во дворце загорелся как ни в чем не бывало. Только главный генерал из-за своей подлости сначала поседел, а потом тут же облысел.

А когда царь узнал, что этот лысый жулик в свое время еще и посадил своего спасителя в тюрьму, он сказал изобретателю: отдаю его тебе в твое полное распоряжение, и можешь делать с ним что захочешь.

Но изобретатель был добрый и только забрал у него жену.

А тот подлец еще и сказал ему вдогонку: забирай, не жалко, раз она от меня отвернулась в трудную минуту. И отправился, наверно, в бригадиры землекопов. Все-таки его лопато-кайловый опыт еще мог пригодиться.

А изобретатель с женой, наоборот, стали жить-поживать и добра наживать своим волшебным глазом.

* * *

У меня и на отца приоткрылся своего рода волшебный глаз: у них ведь на заводе тоже были какие-то трансформаторы-изоляторы.

— Папа, — почти благоговейно спросил я его, — ты у себя на заводе чего-нибудь изобретаешь?

— Я план выполняю, — как всегда раздраженно, ответил отец.

Он всегда старался обратить меня от небес к земле, изображая ее царством уныния и скуки.

А у Алтайского клубились сплошные героические будни. Про его следующую книгу, попавшую мне в руки, так с самого начала и писалось, что это роман о комсомольцах наших дней, о молодых инженерах и рабочих. Жизнь-де влечет их в неизведанные дали и пути-дороги, сталкивает с непредвиденными трудностями, ставит перед ними неожиданные задачи, которые надо решать самостоятельно и честно. У главных героев только-только начинает налаживаться семейная жизнь, выпало невиданное счастье — дали комнату, молодой муж трудится над усовершенствованием нового станка, и вдруг на́ тебе: по комсомольской путевке его направляют на укрепление сельского хозяйства, там-де не хватает итээров. Неужели же он должен бросить родной завод, любимые чертежи, родимый город?.. Перед героями романа возникает очень много непростых вопросов. И писатель старается проследить, как, какими путями они придут к пониманию своего места в жизни. Они встречаются с трудностями, порой совершают ошибки, но понемногу исправляют их и вырабатывают правильное отношение к товарищам, к труду, к общественному долгу.

За эти недели я настолько вырос духовно и уверовал в Алтайского, что даже сквозь эту тягомотину прозрел некий высший смысл. Тем более что герои проявляли явные признаки жизни: новобрачная по утрам бегала переодеваться за шкаф, молодые ссорились, чего купить — стол или простыни. Или, может быть, миску.

Прямо как мои отец с матерью. Правда, отцу всегда и все старое годилось, а герою Алтайского стол был нужен, чтобы чертить какие-то фиговины для резцов. В резцах Алтайский знал толк, он и первые свои рассказы напечатал в журнале «Резец» в тридцать седьмом году.

Папин завод был царством забот, — от скуки я даже стихами заговорил. А у Алтайского вон он был какой! Там наслаждались уже тем, что в проходной доставали новенький пропуск из кармана спецовки, замирали от восторга, когда фреза вгрызалась в металл, — как будто это твои собственные руки вырезают из разляпистой заготовки сияющую шестерню. Герою Алтайского было в радость даже оттирать песком под струей горячей воды замасленные, пропахшие сталью усталые руки среди бодрого гама умывальни, стиснутому плечами товарищей по общему делу.

И все равно он едет помогать колхозам, хотя всякие кулацкие дезертиры, наоборот, бегут из колхозов в город. И пускай он вместо любимой фабрики окажется в дырявом сарае, куда сквозь крышу залетает снег, где из всей техники одна кувалда, — он все преодолеет, из замызганного бардака сотворит заводской порядок, ремонтный сарай превратит в маленький завод.

Все это живописалось с такими безжалостными подробностями — их тогда называли смелыми, — что не поверить было невозможно!

Чем мне особенно полюбились у Алтайского борцы за резцы и локаторы — их в детстве тоже ругали, называя обалдуями и обормотами, за то, что они пялились мимо будничной дребедени в какую-то высокую суть мира. Разумеется, я тогда таких слов не ведал и тем более не произносил, но, клянусь, усвоил уже тогда: прибабахнутые чудаки и есть соль земли. А без этой соли она мне на фиг не нужна.

И открыл мне это, хотите верьте, хотите нет, именно лауреат и кавалер Алтайский. Именно он открыл мне форточку из отцовского унылого завода, где с утра до вечера выполняют какой-то тоскливый план, в царство борьбы за высокое Дело, именно так. И это не было совсем уж аптечное царство безжизненного чистоплюйства, нет — кто-то выпивал, кто-то сквалыжничал, мухлевал, кого-то там даже несправедливо арестовывали, но сквозь любые тучи там всегда пробивалось солнце. Арестованные коммунисты в самые ужасные минуты спрашивали себя: неужели ты хочешь отступиться от партии, не веришь в свой Центральный Комитет? Если так, то дрянь ты, а не коммунист. Нет, я останусь коммунистом, а это вы враги нашего строя, нашей идеи, нашего Центрального Комитета! Поддаться вам — значит предать все, чему я верил, во имя чего жил, предать Ленина!

В этом мире все, кто чего-то стоил, выходили из испытаний несломленными. Там и комсомольские активисты любили горячку комсомольской работы, упивались волнением ответственности. Разумеется, я довольно скоро понял, что ничего этого в жизни нет, но дни моего собственного недолгого прозрения открыли мне, что внутри себя люди совсем не такие, какими стараются казаться, и Алтайский вовсе не врет — просто ему на какой-то небесной раздаче достались такие счастливые глаза. В обычных буднях, негероических, у него же самого все люди как люди — кто трогательный, особенно женщины, кто противный, особенно не самые высокие начальники, которых непременно поправляют высокие, но все примерно такие же, как вокруг меня. Зато когда доходит до Дела, тут-то и открывается, кто бесстрашный новатор, кто мещанин, кто карьерист, кто очковтиратель… Как будто мы все видим скучную поверхность мира, а Алтайский чей-то о нем высокий замысел.

Для молодости нет более манящих слов: ты нужен! Разумеется, ни мне и никому другому не то что произнести — подумать такое было бы сгореть со стыда. Но когда я читал нечто подобное у Алтайского, это тут же становилось волшебной правдой. Для этого-то молодежь и рвется на войну, на целину, в космос, в жерла вулканов — Алтайский, кажется, ни одну стихию не обошел. Да, первотолчки у каждого свои, личные, но за ними у всех прячется желание совершить что-то большое и красивое. Может, другие по своему унылому занудству этого и не понимают, но мы-то с Алтайским знаем, что это правда! Только я боюсь сказать об этом вслух, а он не боится.

Так уж ему повезло: где обычные глаза видят занудную совковую брехню, глаза Алтайского прозревают высокий замысел.

И я его тоже прозревал, покуда смотрел на мир глазами Алтайского.

Даже раннего Алтайского, которого я нарочно не перечитывал очень много лет, чтобы не созерцать наготы отца своего. А зрелый Алтайский был даже и неплох, вкусил Хемингуэя, курсивных вставок, разговоров с подтекстом, внебрачного секса, но самым сладостным для влюбленных все равно оставалось общее Дело, особенно рискованное. У зрелого Алтайского наметился даже кое-какой героический пессимизмик: герой мог и потерпеть поражение — чтобы только при этом было ясно, что Дело его будет жить.

Это я сейчас такой умный, а я ведь плакал самыми настоящими горькими слезами, когда малость прибабахнутый курносый простяга погиб в жерле вулкана, испытывая предсказатель землетрясений. Своей гибелью он еще и посрамил блестящего красавца, в момент подземного взрыва бросившего трос, — на блестящих красавцев полагаться нельзя, надежны только простые курносые парняги. Это Феликс меня так просветил, высветил идейную порочность Алтайского. Еще и прибор уже из адских бездн все равно послал правильный прогноз. Творец погиб, но Дело его живет! Этот оптимизм больше всего и бесил Феликса.

Алтайского при всем при том постоянно поругивали — поругивали и награждали. Я-то и до сих пор недостаточно повзрослел, чтобы отслеживать подобную муру, но Феликс с первых же дней нашего знакомства перечислил мне Алтайские госпремии и ордена. Феликс так желчно их презирал, что помнил все до единого. Меня они тоже впечатлили, хоть и ненадолго, взрослости мне и сегодня не хватает. Злые языки язвили, что Алтайский всю жизнь бесстрашно говорил вечером то, что будет дозволено лишь завтра утром, но я-то знал, что удачу ему принесла не хитрость, а волшебные глаза, которым за скукой, сором и болячками будней всегда открывался высокий замысел. А сколько этого сора и болячек пропустить в очередную книгу — дело десятое. Сколько можно, столько и пропустить — главное, чтоб замысел просвечивал, все делается ради него.

Именно в спорах с надменным Феликсом мне и открылось, что все герои Алтайского это люди Дела. И если любимая женщина потребует от них во имя любви отступиться от Дела, они скорее отступятся от любви. Будут сколько угодно страдать, но бросят не Дело, а любимых. И тогда-то брошенные возлюбленные поймут, что именно за преданность Делу они их и любили.

Эти люди Дела, презрительно хмыкал Феликс, всегда укрепляли вечный российский деспотизм. А у всякого благородного мужа в России дело должно быть одно — ослаблять этот деспотизм, точнее, жлобократию.

Нет, я не совсем прав, за одну из поздних его советских книг кто-то из литературных надзирателей — имена их, ты, Господи, веси, — прямо обозвал Алтайского мусорщиком: Алтайский на старости лет вдруг начал припоминать и описывать забытые вещи своего детства. Ну, то есть обозвал-то тот поганец, конечно, не самого Алтайского, при зрелом деспотизме прямое хамство не допускалось, а его героя. Впрочем, и мусорщик этот служил не мелочам, а Музею мелочей — дьявольская разница.

Правда, о людях Алтайский и впрямь никогда не писал с такой проникновенностью, как о бренчащих сосковых рукомойниках, вонючих керогазах, инквизиторских раскаленных щипцах для завивки, о чугунных утюгах-буржуйках, которые для раздувания пламени нужно было раскачивать на весу, а то и раскручивать, как пращу, прислушиваясь к стеклянному позваниванию угольков…

Пожалуй, у Алтайского все-таки были задатки художника, с неохотой признал Феликс, но его раздавила идеология.

Алтайский и в этой музейной книжке «протаскивал идейку», которую и унюхали партийные ищейки: герой Алтайского собирал по помойкам и барахолкам никому не нужный хлам не просто из любви к «культуре быта», это барахло ему было дорого как память о наших папах-мамах-дедушках-бабушках. Это бы еще полбеды, любить пап-мам — это можно, это разрешается. Но столь нежно воспетое это барахло напоминало не о подвигах наших героических предков, а о нищете, среди которой они эти подвиги творили…

Это и означало мелкотемье, мещанство и прочие ереси, вечному певцу Дела прежде не свойственные. Однако чуть только сторожевые шавки развернули свое нестройное тявканье, как с неведомых высот снизошла гуманизация, и Алтайский снова вышел в первые апостолы социализма с человеческим лицом. Важно-де не только Дело с большой буквы, но и будничные делишки рядовых людишек.

Опять он всех одурачил, уже почти восхищался Феликс. Но роман Алтайского о военной авиации до того всех потряс своей откровенностью, что даже Феликс сумел пришить Алтайскому только одно: почему же он раньше об этом не писал? И хуже того — писал совсем не так!

А как — помнили только Феликс, прокурор-дознаватель, да я, провинциальный валенок из всероссийского Мухосранска.

В нашем парткабинете давняя книга Алтайского про летчиков тоже была распухшая от зачитанности, и я так в нее вжился, что запомнил все волшебные заклинания: «турель», «стабилизатор», «от винта!», «есть контакт!»…

На первой странице Алтайский отчеканил: «Посвящаю моему отцу, русскому авиатору». И книга буквально распухла от отцовских подвигов.

Отец Алтайского вырос в сыром подвале, и папаша, пьяница-дворник, чуть ли не с семи лет отдал его на выучку в слесарную мастерскую. Где смышленый мальчуган обратил на себя внимание знаменитого русского авиатора Курочкина. Летчиков тогда было так мало, что каждый был знаменит. Курочкин выучил мальчишку на специальных курсах и взял себе в механики. Они объехали с показательными полетами всю Россию, а в Италии отец Алтайского уже летал сам, выучившись почти вприглядку и собрав собственный биплан из десятка разбитых.

Потом, когда он прославился изяществом воздушного балета, его бочки какой-то поэтический репортер назвал фиалами, а самого пилота русским ястребом и властелином воздуха, — юную авиазвезду уже наперебой зазывали немногочисленные в ту пору фирмы. Русский ястреб на каждой новой самолетной марке ставил новый рекорд то дальности, то скорости — замахивался аж на двести беспосадочных верст и разгонялся до сказочных сотни верст в час.

Разумеется, этот новый Икар и бился, и горел, но всякий раз выкарабкивался и ставил новые отчаянные рекорды. И, при всей европейской славе, с началом Первой мировой на собственных крыльях устремился в Россию.

В армию его не взяли из-за бесчисленных переломов, ушибов и ожогов, но офицерское звание присвоили и отправили командовать авиашколой. Где он и принялся готовить летные кадры из рабочих и крестьян для будущей Красной Армии. Он уже тогда угадал ленинский завет: учиться, учиться и учиться. И в каждую свободную минуту усаживался за книги или бежал на лекции Николая Егоровича Жуковского. Отец русской авиации поражался, с какой быстротой талантливый самоучка впитывает знания — не то что изнеженная золотая молодежь! А что же будет, когда народ сам сделается хозяином своей судьбы?

Ничего этого я не видел, я про это только прочитывал буквы и слова. Зато великого князя, заявившегося на учебный аэродром, я уже разглядел собственными глазами маленького Алтайского.

Я, то есть маленький Алтайский, думал, что великий князь будет хоть на пару голов выше остальных, но он был даже и раззолочен не больше прочих, только борода его была подстрижена с необыкновенной ровностью да вся суета завинчивалась вокруг него же — один только папа как ни в чем не бывало продолжал рыться в моторе.

Дальше помню плохо. Кажется, великий князь потребовал: «Покажите мне чего-то такое, чего еще никто не видел, а не то мой меч — ваши головы с плеч». А папа спорил, что еще чего-то там недотянул, недопродул… А ему отвечали, что на театре военных действий… Нам с маленьким Алтайским запомнилось это ни к селу ни к городу выкрикнутое слово «театр». И еще то, что папа называл усатых военных в погонах школьным словом «ученики».

А потом один из этих усатых учеников все-таки сел в какой-то биплан и с быстротой, какой мы с маленьким Алтайским еще никогда не видели, взвился в высоту. С которой вдруг раздался звон лопнувшей струны, и тут же вдребезги разлетелся пропеллер. Оказалось, лопнула и угодила в деревянный винт какая-то «расчалка». Но это объяснилось потом, а в ту минуту все, оцепенев, смотрели, как с ужасающей быстротой несется к земле черная человеческая фигурка, бешено молотящая воздух руками.

В эту минуту я сам был маленьким Алтайским и сразу же со всех ног бросился к месту ее падения, но пока добежал, носилки, накрытые чьим-то кожаным пальто, уже унесли, и мне оставалось только с ужасом пялиться на маленькую ямку среди вытоптанной травы.

Самое ужасное в ней было то, что она была невероятно маленькая.

Я бросился к папе и успел увидеть, как папа влепил великому князю не пощечину, как об этом потом писали, а простонародную оплеуху, так что с того слетела раззолоченная фуражка, а на свободной от бороды части физиономии отпечатались три чумазых папиных пальца.

Потом папа сидел на верстаке в ремонтном сарае, но это было не страшно, потому что охранявшие его военные обращались с ним очень уважительно, и мне вообще было не до того: у меня перед глазами стояла маленькая ямка.

— Папа, — срывающимся голоском воззвал я к нему, — зачем вы летаете?!

И папа ответил мне очень серьезно, как большому:

— Запомни: жить не обязательно, а летать обязательно.

Разумеется, он ответил своему сынишке, но в ту минуту я и он были одно.

Свой псевдоним Алтайский и вывез из отцовской ссылки на Алтай, из самой счастливой поры своей жизни. В романе это был чистый Жюль Верн. Прежде мужики ездили за десять верст, чтобы по мосту перебраться через быструю горную реку, — отец устроил паромную переправу, чем и решил проблему семейного прокорма. При этом плот двигался силой самого течения. И я, перевоплотившийся в Алтайского, ужасно гордился своим отцом.

Мне запомнилось огромное колесо из краснеющей лиственницы, которое отец — при моей усердной помощи — изготовил без единого гвоздя. Приступая к работе, он всегда меня предупреждал:

— Я сейчас буду работать, а ты мне будешь помогать.

— Не мешать? — радостно спрашивал я, и отец одобрительно кивал:

— Молодец, соображаешь.

Я мог часами смотреть, как буйная вода, впряженная папой в работу, и свет дает в нашу избу, и распиливает неотесанные бревна на сияющие доски, а когда из-за Гражданской войны мужики стали бояться возить зерно на мельницу, еще и перемалывать его в муку на жерновах, которые отец сам же изготовил из им же добытого известняка. Так что мы никогда не голодали. У нас на столе всегда присутствовала дичь, а когда порох и дробь унесла революция, папа сделал отличный арбалет, который убойной силой на небольших расстояниях — а откуда в тайге взяться большим? — кажется, даже превосходил ружье. Меня очень забавляло, что арбалетную стрелу отец называл словом «болт».

Отец и мыло научился варить, для чего зачем-то требовалось многократно пропускать воду через древесную золу. А вот маму совершенно не помню. Она вроде бы учила деревенских ребятишек читать и писать, но своими глазами, глазами маленького Алтайского, я этого не видел, только читал. Мама возникала лишь тогда, когда из тайги появлялись вооруженные люди в башлыках поверх военных фуражек с овальными кокардами или в косматых папахах, перечеркнутых красными лентами, и начинали тащить отца из дома, чтобы поставить его к нашей же стенке. Одним мама объясняла, что он знаменитый русский авиатор, другим — что он ссыльный, давший оплеуху кому-то из царской родни. Это неизменно вызывало общий восторг.

А потом отца вызвали в Москву, направили в Академию военно-воздушного флота, затем в Добролёт, потом в Главвоздухофлот (я и чужие слова ухватываю на лету, когда начинаю видеть чужими глазами), он принялся проектировать сначала планёры для будущих диверсионных операций, потом монопланы — на них уже новые летчики ставили новые рекорды, какие отцу в его время и присниться не могли.

Об этом я только читал, в таких делах я переставал быть Алтайским. Но у него и в буквах очень аппетитной выглядела какая-нибудь «доводка» — запахи машинного масла, керосина, ацетона… И такие вкусные слова: «фюзеляж», что означало веретено, «амортизатор», «ланжерон», «киль», «муфта»… Ну и что, что какие-нибудь части все время ломаются — отец непременно доведет до госиспытаний!

Отца больше не мучила совесть, что своей работой он укрепляет царский режим, — а при самодержавии даже великого Жуковского терзали раздумья о судьбах Родины. И какое было счастье, что годы Гражданской войны, когда не хватало хлеба, не хватало топлива, когда замерли многие заводы и почти не ходили трамваи, остались в памяти как время кипучего подъема, созидания! Сколько нового возникало тогда — закладывался новый мир! Как раз в эти годы был создан Центральный аэро- и гидродинамический институт имени Жуковского.

А отец замахивался на новый рекорд — на массовый самолет! Он бессонными ночами мечтал о лучшей в мире советской индустрии, без которой можно было создавать только штучные аппараты, словно в алтайской тайге.

Про его мечты я только читал: «массовый», «индустрия»…

Зато своими глазами я видел противного старого инженера с остроконечной бородкой, который язвительно тянул:

— Да где вы у нас найдете завод, который смог бы осуществлять такую тончайшую обработку? Не нам, сиволапым, производить самолеты, которые теперь делаются за границей.

И тогда отец ударил кулаком по его полированному столу и закричал:

— Ваше место в тюрьме!

И обратился к комсомольцам, к простым рабочим: «Мы же советские люди!» Один токарь, правда, из-за чего-то начал ерепениться, но отец прямо рубанул ему: «Не по-партийному ты подошел к этому делу!» И движением головы откинул со лба непокорную прядь.

И рабочие все сделали в лучшем виде. А старого инженера арестовали за саботаж. А потом он оказался еще и вредителем!

Вывел его на чистую воду старый большевик, а ныне корпусной какой-то комиссар, для которого весь смысл жизни был в его борьбе, в его работе. Он служил своим идеалам, служил партии и в этом находил единственное и полное удовлетворение. Он появился в окружении очень аппетитных слов: Главное управление авиационной промышленности (ГУАП), Управление Военно-Воздушных Сил, Наркомтяжпром, Главное мобилизационное управление…

В его собранной подтянутой фигуре, во всех его поступках, в будто бы несколько наэлектризованной атмосфере вокруг него жил этот дух преданности делу, которое ему поручила партия.

— Я передаю вам, товарищи, партийную директиву. Нам нужен темп развития, какого не знала ни одна страна, нужен небывалый, беспримерный в истории техники рывок. Партия поставила перед нами эту задачу — создать лучшую в мире боевую авиацию! Наши самолеты должны быть во сто крат лучше других! Если в десять крат — этого нам мало.

Корпусной комиссар Управления Военно-Воздушных Сил смотрел и говорил очень требовательно:

— Мы с вами, товарищи, принимаем и даем сражение. Это сражение с капиталистическим миром мы пока что ведем в цехах и конструкторских бюро, но нам не миновать и открытого боя.

И показал на кумачовый плакат у себя за спиной: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут. И. В. Сталин».

И я вместе с Алтайским радовался, что как раз в это время в авиационной промышленности были произведены аресты вредителей и саботажников. Я уже знал, что Сталин совершенно напрасно сажал и расстреливал честных коммунистов, но у Алтайского-то это были настоящие маловеры и вредители, не коммунисты!

Хватало же у них совести вредить, когда советской индустрии как воздуха не хватало квалифицированных рабочих рук! Их неоткуда было взять в ранее по преимуществу крестьянской стране при таком размахе и темпе индустриализации. И только беспредельная вера большевиков в раскрепощенные революцией силы народа позволила им решиться на такой отчаянный шаг, чтобы взять тысячи людей из деревни, от сохи и бороны, привезти их на заводскую площадку, разместить в бараках и, выстроив завод, поставить их же, вчерашних землеробов и землекопов, к чувствительнейшим станкам, доверить им самую тонкую, самую точную технику!

И вот эти люди с грубыми, непривычными руками проявили такую же волю и напор, как и в те времена, когда они же или их отцы на бесчисленных фронтах Гражданской войны сражались за Советскую власть. Да, начинали они как станколомы и бракоделы, но, вооруженные учением Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, со ста процентов брака постепенно пробились до девяноста, восьмидесяти, пятидесяти процентов. Чтобы сделать десяток хороших деталей, изготавливали их сотнями, и все-таки всему выучились, все освоили!

Правда, на кремлевском приеме товарищ Сталин расхваливал в основном летчиков, а конструкторов скорее поругивал, говорил, что они мало думают об эвакуации пилотов в случае аварии, а у него прямо-таки болит сердце из-за того, что те до последнего не выпрыгивают с парашютом, спасают машину…

Летчикам и правда геройская гибель была нипочем: жить не обязательно, обязательно летать.

Они часто бывали у отца в гостях, и мы с Алтайским, разинув рты, слушали их рассказы — всегда со смешком над просвистевшей над ухом смертью:

— А облака были шикарные — густые, насыщенные. Я за ними по всему горизонту гонялся. В Москве дождя не было, а я там три раза в дождь попадал. Кидало зверски, метров на пятнадцать. Обледенел, крылья сантиметра на два льдом покрылись, к концу полета из-за обледенения все приборы слепого полета вообще отказали. Лафа!

— Только оторвались, из левого мотора пламя. А машина тяжелая, как утюг, никуда не спланируешь… Ударились брюхом о берег, и в реку. Течение сильное, ширина метров пятьсот, вся левая плоскость в огне, бензин разлился по воде, огонь стеной… Мы попрыгали в воду с правого крыла — сами не знаем, как выплыли, только Леха Дедушкин утонул. Побились, обгорели, конечно, все… Но ничего, в следующий раз американцев побьем так, что долго будут нас помнить. Рекордную высоту гарантирую.

Рассказы пересыпались вкуснейшими словечками: «центровка», «капотажный момент»…

Про разбившихся спокойно говорили, как про живых: покойник такой-то то-то и то-то, покойник сякой-то се-то и се-то…

Даже злословили:

— Ну, летчик он был так себе, в испытатели устроился по блату, по блату и убился.

Им казалось смешно, что после аварии кому-то так сшили физиономию, что от него теперь лошади шарахаются.

— Никак не могли определить, почему трясется хвост. То переставим, другое изменим — наконец вроде бы наладили. Иду на посадку, дай, думаю, пройдусь еще у земли. И вдруг затрясло! Мне б садиться, но я решил проверить до конца. Поднялся вверх — все в порядке, снова к земле — обратно трясет. Тогда я выбрал зону, где всегда болтает, — и туда. И вдруг, на полном газу, ясно чувствую, как у меня продольно ломает фюзеляж. И мне все стало ясно. Ходу на землю: «Меняйте противовесы у руля!» — «Как?» — «Да так!» Сменили — и трястись перестало.

— Забавный случай у меня был на прошлой неделе. Лечу на большом аэроплане. И вдруг стал ломаться. Ну, я начал с ним как со стеклянным обращаться. Сбавил газ до минимума, иду тихо, точнехонько по прямой. И вот уже вблизи аэродрома метрах на двухстах аэроплан вдруг полез на петлю. Я сразу дал полный газ и в то же мгновение накрутил стабилизатор, отжал ручку и дал витков пятнадцать триммеру. Все это сразу. Машина встала на дыбы, свалилась на бок из вертикали и через несколько секунд плюхнулась на аэродром в нормальном положении. Опоздай я на несколько долей секунд — не разговаривали бы сейчас. Вылез и заволновался. Аж мокрый стал. Такого состояния еще не бывало со мной.

— А под Новый год вышел цирк. Сделал я одну штуку, которую, уверен, никто из испытателей еще не делал. Нашел инверсионный слой и стал в нем ходить. И получилось, как на продувке в трубе: все обтекание наглядно видно. Пятнадцать градусов, двадцать, под двадцать пять… Всё, ломает! Ага, что и требовалось доказать. Ну, ждать, пока доломает машину, было не резон. Я — вниз. Ничего, сели. Я оказался прав.

Феликс в своей понемногу издыхающей независимой газете впоследствии обвинил Алтайского, что он эти разговоры списал у какого-то Лазаря Бронтмана, я там же возразил (я тоже уже печатался), что бытовые записки обретают худценность только в худконтексте; сам же Алтайский до дискуссии не снизошел. Лишь как бы случайно рассказал, что в свое время на него из-за этих разговоров накинулись за недостаточную их серьезность, но будто бы аж лично Сталин их одобрил.

Сталину в летчиках, похоже, и нравилась их, как теперь говорят, безбашенность. В День авиации вождь был такой веселый, каким никогда его не видели. Он очень по-доброму посмеялся, что купол парашюта летчики называют мешком, и поднял бокал за них, за советских героев.

— Жизнь летчика важнее двухсот самолетов! — провозгласил самый человечный человек с бокалом в руке. — Это капиталисты оценивают человеческую жизнь деньгами, а нам, советским людям, пора усвоить новую меру — ценить людей по их подвигам. А что такое подвиг? Чего он стоит? Никакой американец не ответит на это, не скажет — у них есть только миллиарды презренных долларов, презренных фунтов стерлингов, презренных франков.

Кто-то из летчиков закричал:

— Товарищ Сталин, мы умрем за вас!

А Сталин с улыбкой ответил:

— Не нужно умирать за товарища Сталина. А нужно жить и побеждать врага за нашу советскую Родину.

Я к тому времени уже знал, что Сталин плохой, что при нем были бериевские лагеря, и даже мой папа в них побывал, но у Алтайского и Сталин был какой-то другой. Платоновская идея Сталина, сказал бы я, если бы хотел поумничать, но Алтайскому и правда повезло с глазами: они умели возвышать все, чего требовали нужды дня.

А тем временем началась война, и я, то бишь юный Алтайский, закончил летное училище и на фронте сражался на отцовских истребителях.

Война машин не вызывала у меня отвращения, потому что убивали друг друга не люди, а машины: наши славные ястребки крошили мерзкие мессеры, хейнкели и фоккеры, именуемые «рамами». Зависающий на страшной высоте разведчик, проползающий над передовой корректировщик, крадущийся между тучами бомбардировщик — всё это были не люди, а машины. И на земле взрывались и горели не люди, а вагоны и дома.

Пространства же между слоями светящихся облаков и вовсе походили на подводное царство, где медленно плавают гигантские клубы «молока», в которые норовят укрыться вражеские машины. И когда они, пылая, дымясь и кувыркаясь, прошивают клуб за клубом и завершают свой причудливый путь крошечной вспышкой на далекой земле, то хочется этому аплодировать, словно цирковому трюку.

Как погибают наши, я тоже не видел собственными глазами: обычно они улетали и не возвращались, словно бы так и растворялись в небе, и всегда оставалась надежда на какое-то «а вдруг?..». Но и похороны бывали очень красивыми: «смертью храбрых, в наших сердцах, отомстим…»

Потом залп.

Прям завидки брали.

В общем, Алтайский рассказывал, как он на отцовских самолетах сражался с врагом, а я видел, как одни машины сражались с другими.

А потом пришла Победа! И Алтайский, вместе с другими героями-победителями маршируя по Красной площади, увидел на Мавзолее неподалеку от Сталина своего отца в генеральской форме и в нарушение устава помахал ему рукой, а отец помахал ему в ответ.

И Сталин заметил это и очень по-доброму улыбнулся сначала сыну, а потом отцу. Отцу даже с пониманием покивал.

Я и сейчас не готов посмеяться над теми полудетскими слезами на глазах, с которыми я это читал: я был растроган не тем, что в это верил, — я уже и тогда был не настолько прост, — а тем, что этого не было, но конечно же должно было быть!

И, читая Алтайского, я всегда понимал: этого не было, но должно было быть! Искусство — мир высоких мечтаний, а не низких фактов! Так выражаться тогда я не умел, но очень даже чувствовал.

Но когда во времена перестройки, уже после нашей конференции, Алтайский рассказал, как оно было, не скрывая низких фактов, он тут же превратился из любимца старого режима в его обличителя.

Все это об Алтайском писал Феликс, я-то был потрясен, чего пришлось нахлебаться этому орденоносцу и лауреату.

На самом деле его отец происходил не из дворников, а из дворян и в конце двадцать девятого был арестован с тысячами «бывших», пошедших на службу новой аристократии, которую Феликс именовал жлобократией. Тут Феликсу с Алтайским вроде бы и не о чем было спорить: захватившее власть наглое жлобье, выехавшее в Гражданскую на интеллекте военспецов, устало терпеть рядом с собой их превосходство и принялось тысячами сажать и расстреливать блестящих профессионалов даже в оборонке, готовя будущие военные катастрофы.

Реальному отцу Алтайского шили тот самый рутинный саботаж и вредительство, в которых романный отец обвинял романного инженера с острой бородкой. Реальный отец действительно показал себя маловером по отношению к требованиям реального корпусного комиссара, по невежеству своему и впрямь желавшему невозможного на том основании, что нет таких крепостей, которых бы не могли взять большевики. Но взять им удалось только инженеров, которые упорно не желали достать для них луну с неба. Вредительством были объявлены все поломки и аварии, случавшиеся особенно часто из-за того, что от летчиков и машин требовали работы за пределами прочности.

Для солидности была арестована внушительная часть технической элиты авиационной промышленности. Как «социально чуждого элемента» отца Алтайского без суда приговорили к смертной казни с отсрочкой приговора. Так что он возглавлял тюремное конструкторское бюро «Особое» отчасти уже из загробного мира. Но успешный показ их истребителя, который перед лицом Сталина и Ворошилова крутил и вертел сам Чкалов, превратил смертную казнь в условную и вернул отцу свободу, правда тоже довольно условную.

Но все-таки он успел еще запустить в небо пару новых истребителей и получить пару орденов, прежде чем его заодно с тем самым корпусным комиссаром дорасстреляли окончательно.

Алтайский за отца не отвечал, но все-таки и его выставили из летного училища, и во время войны он почти не летал, занимался техобслуживанием на прифронтовом аэродроме.

Звучит скучновато, но на деле скучать не приходилось. И здесь он был наконец-то такой же, как все. Алтайский был отличный двигателист и мастер дефектации деталей, но ему не меньше рядового пехотинца доставалось: не раз приходилось под бомбежкой лихорадочно латать лопатой рваные воронки на рулежной дорожке. Чтоб всегда быть под рукой, приходилось зимой и летом спать урывками в земляной щели либо на нарах в наспех сколоченной сараюшке. Сон в доме, в тепле — это каждый раз был праздник.

Удивительным везением было и то, что его ни разу не убили, да и ранили вполне терпимо, так что если бы от просвистевшего рядом с ним несметного количества «стали и свинца» остались пробоины в стене, то на ней сохранился бы почти незатронутым только его силуэт. В старости он и начал смотреть на свое долголетие как на незаслуженный подарок, хотя после войны смотрел как на заслуженный. Об ушибах же, ссадинах, мозолях, царапучей от авиационного бензина коже, примерзающей к морозному металлу, он вспоминал почти с нежностью. Как и о спасительных ватных штанах.

О работе своей, как и прежде, новый Алтайский повествовал со знанием дела: лебедками подвесили бомбы, ввернули взрыватели, заправили патронные ленты, от сгоревшего тола все пропиталось горелым чесноком, проверили монтаж силовых установок, зарядку амортизационных стоек, заменили бак и трубопровод, промыли фильтры, состыковали узлы моторамы с узлами мотогондолы, заменили гидросервопоршень, износились поршневые кольца, разнесло стабилизатор и руль поворота, сорвало головку цилиндра, порвало экранировку электропровода, посекло лопасти до ступицы, пробило обтекатели и гидросистему, побило ребра цилиндров, перекосило крыло, помяло фюзеляж, прогрели бензиновой лампой АПЛ-1, зачехлили мотор, слили масло в бочку…

Многие картины ошарашивали, но пересказывать не буду. Мне и до Алтайского не возвыситься, а Феликс и про него пропечатал, что это всего лишь крепкий реализм. И что это за советские штампы? «Металл не выдерживал, а люди держались…»

Хотя Алтайский подробнейшим образом показывал, что это не просто болтовня: усталость переставала быть усталостью, а переходила в тупую боль во всем теле. Зато о болтовне политруков Алтайский писал прямо-таки с омерзением — своими проповедями они только расшевеливали в бойцах сомнение: уж не для этих ли прохвостов мы задницу рвем?.. «Вашими руками на земле куется победа в воздухе…» Правильно. А не вашими языками.

При этом Алтайский совершенно не изображал из себя храбреца. Однажды ему случилось подняться на аэростате-корректировщике, и немцы из-за линии фронта ухитрились снарядом раздолбать лебедку, на которой он крепился, и аэростат ветром понесло на немецкую сторону, командиру с пистолетом в руках пришлось выбрасывать новичка из корзины. А потом он уже на земле не сумел погасить «мешок», и его долго волокло по кустам, так что он весь ободрался. И наконец, поднявшись на ноги, обнаружил, что у него мокрые штаны.

А отстирать и высушить ватные штаны — это тоже была целая проблема.

Но он хотя бы жив остался. А его командира за то, что без приказа покинул аэростат, расстреляли перед строем — выходит, лучше было дрейфовать в немецкий тыл.

Ни под какой бомбежкой не было такого бессилия и ужаса, ужасала не жестокость — рациональность. Чуть ли не больше всего потрясло то, что палачи поставили свою распоясанную жертву на сани, на которые заранее был набросан и притоптан грязный снег — это чтобы убитый сразу упал на транспортное средство и не испачкал его кровью.

К тому времени Алтайский всякого навидался, но ужаснее этого расстрела ему ничего не запомнилось. Хотя, когда он лежал в блокадном госпитале для дистрофиков, из огромной палаты постоянно выносили умирающих, чтобы освободить место, и те доходили в подвале. Откуда постоянно слышались стоны, но ни на кого это не производило ни малейшего впечатления, хотелось только, чтобы поскорее заткнулись. Только раз санитары заспорили, в самом ли деле мертвые становятся тяжелее живых, и один из них настаивал, что мертвых земля притягивает сильнее.

Вторым по жути Алтайскому запомнилось самоубийство новобранца, к чему он и сам приложил руку, вернее, язык. Перед вылетом бомбардировщика пацан нечаянно смахнул в бензобак гаечный ключ. И как все ни старались извлечь его проволочной петлей или магнитом, так ничего и не вышло. Пришлось отменять вылет, снимать бензобак, сливать бензин и так далее. Все были ужасно злы, а сам Алтайский сказал этому растяпе, и без того не знавшему, куда ему деваться от позора, что он наверняка спас десять фрицев и погубил десять наших. Парень окончательно спал с лица, скрылся за сарай, и через минуту оттуда послышался выстрел.

Казнь на санях, подвал с доходягами и самоубийство одобрил даже Феликс — наконец-то советский классик (для Феликса не было ругательства хуже) впервые в жизни написал правду. Но главную заслугу Алтайского он усмотрел в том, что Алтайский вскрыл психологические корни массовых убийств: жлобократия истребляла тех, в соседстве с кем ощущала свое ничтожество. А еще Алтайский изобразил войну исполинской фабрикой, которая может работать, только если все люди-винтики лезут вон из кожи.

А значит, все так называемые маленькие люди полностью в ответе за сталинский режим. Не на штыках он держался, а на «самоотверженных честных тружениках».

Когда я однажды решился спросить Алтайского, читал ли он эту статью Феликса, Алтайский только устало усмехнулся:

— Неужели ты думаешь, что я читаю эту шушеру?

В эту минуту он мне показался последним мамонтом среди болонок.

Мне никогда не удавалось вообразить, какое у него было лицо, когда полковник на Шпалерной колотил его затылком об стену: «Признавайся!.. Диверсия!.. Все равно выбьем!.. За яйца повесим!..» — а потом майор по-доброму убеждал: «Не признаешься — туда же поедешь, только калекой», — все оттого, что разбился с каким-то важным грузом самолет, который Алтайский готовил к вылету. После этого он всю ночь просидел в коридоре («Посиди, подумай!»), а утром был отпущен на свободу: выяснилось, что причиной был высотомер. Или обледенение, уже не помню. Зато этот ночной стул и коридор я видел собственными глазами.

А каким начнешь видеть мир после такой вот ночи на стуле, я не представляю.

Мне даже кабинет Алтайского, в котором мы вели разговор, представал аскетичным, будто служебный, — только кресло носило признаки антикварности: Алтайский приволок его из разбомбленного дома в сорок шестом году. Очень много книг, в том числе технических, научных (возможно, правда, дареных, вряд ли он их читал), и никаких финтифлюшек. Как будто он не хотел располагаться с уютом в мире, откуда, как он хорошо усвоил, его в любой момент могли вырвать.

Он и вентилятор на столе не включил, хотя в кабинете было жарко: воздух-де от перемешивания только нагревается. Зато усиливается испарение, возразил я, — подобные разговоры двух инженеров были пределом нашей интимности.

Фотографий в кабинете тоже не было никаких — он и здесь не хотел открывать постороннему взгляду свое прошлое. Во второй раз он женился поздно, жена его была намного моложе, но из-за своего долгожительства он и ее пережил. И никогда о ней не говорил и не писал, однажды только упомянул, что она верила во всесилие любви, как мало кто верит даже в божественное всемогущество. Правда, как-то обмолвился со смешком, что, когда он начал писать, она так оправдывалась перед подругами: пусть лучше пишет, чем пьет.

— Почему вы никогда не писали о своей личной жизни?..

— Не хотел устраивать стриптиз.

Он и на пороге смерти никогда ничего не говорил о себе — только о мире: нужно-де возрождать кустарные промыслы, возвышать престиж ученых…

— Да с какой же стати жлобье станет возвышать престиж своих врагов? Это ученые должны возвышать себя, усваивать, что не наука существует для государства, а государство для науки.

— Это уже другая крайность.

Но усмехнулся он с удовольствием.

Примерно так же он усмехался, когда рассказывал о своей встрече со Сталиным. После романа о сыне-летчике, отце-конструкторе и Сталине на Мавзолее его стали продвигать — где-то в верхах было произнесено, что сын за отца не отвечает, пятно было вроде бы временно смыто, — и ввели в редколлегию журнала. И даже доверили выслушать в Кремле очередную идейную накачку. Они сидели в небольшом зале, каждый за своим столиком и с каждым рядом непроницаемый мужчина в строгом костюме. А перед ними за общим столом сидела руководящая и направляющая тройка. В центре большая шишка из ЦК, справа шишка поменьше, он их обоих знал, а слева какой-то восточный старичок с реденькими седыми усами и сквозящей седой шевелюрой. «Кто это слева?» — шепотом спросил Алтайский у соседа; тот дико покосился на него и ничего не ответил. Но очень уж этот старичок был не похож на монументального Сталина с литыми усами и шевелюрой, которого он по двести раз в день видел на портретах. Накачка шла обычным чередом: ослабили идейность, притупили бдительность, проявили либерализм, соседи справа и слева тоже вставляли привычные реплики, а потом старичок удалился. Тут Алтайский ощутил острую необходимость справить малую нужду и вышел следом. Пошел по коридору в поисках сортира. Часовые смотрели строго, но поискам не препятствовали, считалось, видимо, что кто попало здесь бродить не станет. Наконец он увидел располагающую дверь и вошел, предварительно постучав. Сталин стоял у писсуара спиной к нему и на стук бросил через плечо: «Ымэет вождь права пассать?»

Алтайский усмехался, а лицо было уже белое-белое, старое-старое, и седая непокорная прядь редкая-редкая…

И по длинному коридору он брел уже не лордом с тростью, а старичком с палочкой.

Каждый раз нас выходят почтительно провожать на прогулку его дочь с мужем и внучка-старшеклассница.

Дочь, строгая миниатюрная красавица-блондинка, просит нас держаться тени, а ее муж сообщает что-то о среднеазиатских воздушных массах. Они оба метеорологи и когда-то летали на самолетах снимать показания с грозовых облаков. Иногда молнии били рядом, их так встряхивало, что не могли удержаться в креслах. Но теперь, слава богу, самолетов им не дают, зарплату тоже не очень чтобы очень… Как и сам Алтайский не очень-то роскошествует. Хотя на книжке когда-то имел чуть ли не пол-лимона. Когда пять тысяч стоил «москвич» — можно было купить целый таксопарк. Все пропало, разумеется. Ну, он лауреат, почетный гражданин, наверно, что-то ему подбрасывают. Среднее поколение тоже живет на гранты. Муж у мировой метеорологии был в большом авторитете, катался по всему миру, но вот проявил неблагодарность — начал отрицать антропогенный фактор глобального потепления, и как отрезало: в свободном мире не забалуешь. Он будто вышел из романа прежнего Алтайского — с виду простоватый, но страшно умный и упорный.

Притом не зануда, он просто очень чтит Алтайского. А когда того нет дома, он и пошучивает, и напевает, и выпивает. Но предпочитает это делать на стороне, потому что под этим делом до сих пор любит покуролесить. Не зло, весело, но не всем и это нравится. Скажет мимоходом работягам, копающим канаву: вы же неправильно лопату держите! И не спешит удалиться: он, на свою беду, камээс по боксу, и оттого его не раз валтузили в ментовках. Менты, правда, справедливый народ: если отвалтузят, то на работу не сообщают. Он и сам это одобряет, говорит: «Убедительно», — когда получает в глаз.

При старом режиме его дважды посылали работать за границу и оба раза отзывали досрочно — чего-то он там отмачивал, ронял честь советского человека. Но дочка его все-таки успела родиться в Алжире. Он ее обожает и зовет не иначе, как «дитё». «Дитё», прелестная желтенькая блондиночка, похожая на пушистого цыпленка, тоже его обожает, но уже понимает, что за папой нужен глаз да глаз.

Но я про них расскажу как-нибудь в другой раз. А в этот раз меня как пронзила старческая походка советского классика, так я и не мог переключиться, так тихонечко и брел за ним по пешеходной улице Софьи Перовской, то бишь Малой Конюшенной, бессознательно повторяя его движения (и весь его лондонский прикид куда-то делся — сплошная эпоха «Москвошвея»). И вдруг вместо летней озелененной улицы, по которой прогуливались люди в легкой цветастой одежде, я увидел черное ущелье из черных домов с наполовину выбитыми, а наполовину крест-накрест заклеенными стеклами, черные сугробы — и ни единого человека…

И я понял: все, кого он любил, давно исчезли.

Алтайский оглянулся — и летняя улица с праздничными людьми снова ожила. Но он что-то понял по моему лицу, и, когда я подошел к нему, он впервые за годы нашей дружбы вдруг заговорил о себе.

Как будто уже в продолжение начатого разговора:

— …Ведь я больше всего на свете хотел смыть с себя это пятно — расстрелянного отца. Ты понимаешь, в каком бреду мы жили? Кровь моего отца пролили они, а смывать ее своей кровью должен был я. До того было страшно отстать от строя. Твой приятель этот… который все требует, чтобы я покаялся… Так это все равно как папуасы бы каялись, что ели человечину. А как иначе? Все едят, и я ем. В блокаду, кстати, и я бы, может, до этого докатился, но на аэродроме было все же посытее. Я иногда жене с сынишкой что-нибудь даже прихватывал. За ночь проходил километров сорок-пятьдесят. Я женился перед войной, был на седьмом небе, что из комсомола не вычистили. А она нашего ребенка крестила. И я ей этого никак простить не мог. Даже невинного младенца невзлюбил. А когда в блокаду он умер, а она за ним следом… Это больше всего меня и терзало — какая же я сволочь! А утешало одно: вдруг из-за этого крещения ей было не так страшно умирать? Я ведь потом не раз еще любил… А теперь вспоминаю только ее. Когда вижу старую фотографию, сразу прикидываю: она еще могла это видеть или уже нет?

Я не смел дохнуть, да он и разговаривал как будто с самим собой. Мы стояли на людной Малой Конюшенной, но я видел только его белое-белое, старое-старое склоненное книзу лицо.

И вдруг он поднял на меня выцветшие глаза из-под реденькой-реденькой и белой-белой, но все еще непокорной пряди.

— Вы вот думаете, что вы умнее нас. Что ненавидите друг друга из-за каких-то важных вопросов. А им по сравнению с жизнью и смертью цена… — Он пропустил какое-то солдатское словцо. — А это все такое же детство — крестить младенца или не крестить? Да кому с чем не так страшно жить, пусть тот в то и верит! На Алтае слышал поговорку: век живи, век учись, и дураком сдохнешь. Вот это и есть весь наш выбор. Быть добрыми дураками или злыми дураками.

О, пора к Феликсу в Публичку, он ведь и правда ждать не станет. Похоже, он твердо решил оставаться злым дураком. Написал какую-то правду про наш Дом на канале… Да какую правду про кого можно знать, если не умеешь видеть мир его глазами?!

Включил телик, чтобы узнать температуру на улице, — опять какие-то южные массы к нам вторглись. Реклама, поучающий женский голос: «Рекомендации для взрослых педиков». И список рекомендаций. Видимо, я ослышался. И тут же воркующий голосок: «Я сама выбираю, за какую категорию товаров получать повышенный флешбэк».

Переключил. Стоит простецкая стендаперша, если я правильно называю, косит под свойскую бабу: «Девочки, вам еще не надоело имитировать оргазм?» «Чем кобель лучше мужика? Он тоже ссыт на стенку, но хотя бы при этом не пердит». «Мужики замечают пыль, только когда на ней можно написать слово „жопа“». «Я начала встречаться с одним мужиком, так он меня спрашивает: „У тебя что, нет аллергии на минет?“ И я подумала: какие умные бывают жены!» «А на днях меня в метро узнал мой третий муж. Смотрю, говорит, знакомая жопа».

Зал лежал вповалку. Вагинальная поэзия триумфально шествовала по миру.

Температуру так и не узнал, но ясно, что к вечеру прохладнее не стало. Пока прошагал под кряжистой аркадой Гостиного Двора, уже взмок.

С нежностью поднял глаза на круглый угол Публички — сколько счастливых часов там было просижено в зальчике редкой книги! Мережковский, Розанов — я не просто набирался ума, я приобщался к убитой прежней России, восстанавливал связь с нею хотя бы в самом себе.

А вот Феликс хочет при помощи старой России убить новую. Как он тогда выразился перед отъездом? «Мне нет места в этой стране». Это было последнее, что я от него услышал. Правда, и повод был серьезнейший. В универсаме на кассе у него попросили показать содержимое портфеля. Он ответил: «У вас есть санкция прокурора?» — «У нас инструкция». — «Она неконституционна». В итоге его задержали, отвели в директорский кабинет, он звонил оттуда в прокуратуру, в ООН и своего добился — в одиннадцать вечера он был отпущен на свободу с неосмотренным пустым портфелем.

Вот и в свободном мире лизоблюдствовать не стал, стал к станку. Наверняка и здесь не носит маску.

Однако я ошибся — укатали-таки сивку: Феликс появился с голубенькой масочкой на подбородке. Но, миновав дежурную, он ее сорвал, обнажив седеющую донкихотскую бородку. На теннисиста он был теперь совсем не похож, а на кого же, на кого похож? Да на стареющего чудака из бывших, вот на кого. Гвардейский пробор сменила «вдохновенная» седоватая растрепанность. От его румянца маменькиного сынка тоже не осталось и следа. Правда, и до промытой белизны Алтайского было еще далеко.

Руки он мне не протянул, видимо, я теперь относился к нерукопожатным. Ну и слава богу, не нужно притворяться. Но разница в росте все равно вынуждала меня смотреть на него снизу вверх.

— С приездом в наш Мухосранск.

Он не снизошел до ответа. Сунув маску в карман, он протянул номерок гардеробной бабусе в черном наморднике. Портфель она приволокла, шкандыбая, видимо, тот самый — из потертой коричневой кожи, намекающей на аристократическое прошлое. Мы отошли к зеркалу, и, поставив портфель на подзеркальник, Феликс извлек квадратный том сизо-бетонного цвета. В центре бетонной стены было прорублено квадратное алое окно, рассеченное черной решеткой. Решетка, не мешая их прочесть, рассекала еще и черные буквы:

— А кто это издал?

— Есть еще честные издательства.

Без всяких учтивых ужимок Феликс протянул книгу мне.

— Так напишите что-нибудь, я потом продам в Пушкинский дом!

Без проблеска улыбки он изобразил какой-то извив, похожий на сперматозоид, и, не прощаясь, понес портфель обратно к гардеробщице.

— Феликс, еще минуточку, — окликнул я его.

— Ну? — Он приостановился.

— Ты же всех нас здесь презираешь — зачем тебе нужно, чтобы мы тебя читали?

Он отчеканил, ни на мгновение не задумавшись:

— К сожалению, вы самое большое, что у меня есть. Когда вы превращаетесь в лилипутов, поневоле становлюсь лилипутом и я. Ты же видишь, что творится с литературными премиями?

— А что с ними творится?

— Ни у кого нет величия замысла, даже замаха. Впрочем, что с вами толковать! Всего хорошего. Привет Мухосранску.

Он протянул портфель гардеробщице.

— Сразу надо все брать, а не ходить по три раза, — проворчала та.

— Позвольте мне самому знать, сколько раз и куда мне ходить.

— Да, вот вам «позвольте», а у меня колени болят!

Бабка уже поняла, что не с тем связалась, и шла на попятный, но не на такого нарвалась.

— Если вы больны, увольняйтесь, вас здесь силой никто не держит.

— Феликс, вы великий человек, с кем вы связались? — попытался я его утихомирить, но он отбросил мою руку:

— Асссставьте меня в покое!!!

И снова накинулся на бабку:

— Как ваша фамилия? Ничего, можете не говорить, я все равно узнаю, кто в эту смену работал! Я добьюсь вашего увольнения, я знаком с вашим директором!

На этом я сумел вырваться за тяжеленную дверь, чтобы не сгореть от стыда и сострадания.

К кому? Да к нему, конечно, не к ней же! Она его уже через час забудет, а ему с собой жить.

Бетонный блок оттягивал руку. Хотел Доронин правды, вот и получил. Наверняка у Феликса все там правда. До лжи он не опустится, он честный гриф — это он истинный гриф, а не Доронин. Он выклевывает у мертвецов на показ все самое гадкое, но своего не добавляет.

Однако на Итальянском мостике среди туристов, фоткающихся на фоне Спаса на Крови, я серьезно задумался: а хочу ли я тащить эту гадость в свой Дом на канале? Созерцать наготу отмучившихся соседей? Изучать их показания, добытые пыткой — пыткой страхом и отверженностью? И понял: нет. И не глядя обронил серый квадрат за зеленые чугунные перила. Всплеска не услышал.

И так легко у меня сделалось на душе! Я повернул вправо на набережную к своему дому и…

— Алло, алло, вы что-то уронили!

Кричали снизу, с воды, и у меня не хватило совести не расслышать. Парень в оранжевом жилете, стоящий в маленькой верткой лодчонке, балансируя левой рукой, правой протягивал мне бетонную правду, которая тонуть не желала.

Я перевесился через перила, радуясь, что дотянуться не могу, но этот славный молодой человек не желал отпустить меня с пустыми руками. Он раскрыл том примерно на середине и насадил его на лопасть весла, предварительно хорошенько его отряхнув. Теперь книга покачивалась перед самым моим носом.

Брать или не брать?..

А на десерт электронная почта порадовала меня загробной весточкой от Алтайского.

Прощание с темой

Когда мне предложили написать иронический закадровый текст к фильму о блокаде, я был ошарашен. Но потом фантазия заработала — а чего, пусть из-за кадра звучит: «Что, опять сто двадцать пять блокадных грамм? Опять зашитые в простыни мумии на связанных детских саночках? Хватит пафоса, больше иронии! Давайте поищем ее в этих признаниях»:

Женские голоса: «Рядом лежала девочка, моя дочка. Я чувствую, что в эту ночь я должна умереть. Но, поскольку я верующая, я это скрывать не буду, я стала на колени — а кругом тьма, мороз — и говорю: „Господи! Пошли мне, чтобы ребенок меня не увидел мертвую! Потом ее заберут в детдом, а ты только дай, чтобы она меня мертвой не увидела“. Пошла на кухню и — откуда силы взялись — отодвинула стол. И за столом нахожу — вот перед Богом клянусь! — бумагу из-под масла сливочного, три горошины и шелуху от картошки. Я все это с такой жадностью хватаю — я из этого завтра суп сварю! А бумагу себе запихиваю в рот. И мне кажется, я из-за этой бумаги дожила».

«Думала, не дойду. Где-то лежала, где-то сидела и думала: как же мне дойти? Но надо же, надо! У меня ребенок на Моховой сидел один. И вот ребенок меня подгонял все время, ребенок. Если бы не ребенок, я бы пала духом. У меня хорошенькая девочка такая была. И вот я шла, шла. Иду по Марсову полю и вдруг вижу: мужчина наклонился, что-то из снега выковырнул в рот — красные какие-то, малиновые пятнышки. Я нагнулась — оказывается, кто-то сироп пролил какой-то. Я выковырнула этот сироп, немножко, и в рот. Иду, иду, иду. Побегу. Остановлюсь. Нет, нельзя останавливаться — упаду. Надо идти — там же дочка. И вот дошла».

Вклинивается мужской голос: «Вот тут, на Тракторной улице снаряд не разорвался в квартире. Ну, послал туда пиротехника. Звонит оттуда: „Не могу снаряд отобрать“. Оказалось, женщина закутала снаряд в шаль — он теплый еще — и не отдает, баюкает его, как грудного ребенка. Ну, то есть человек в ненормальном состоянии».

Снова женские голоса: «Мне Толик предлагал не раз: „Мама, давай сделаем опять угар и умрем. Будет вначале больно головке, а потом и уснем“. Слышать это от ребенка было невыносимо. Мне уже умные люди говорили: ты выбери, кого спасать, двоих тебе не вытянуть; а я не могла: лучше, думаю, вместе умрем, чем вот так-то своей рукой…

А снег пойду чистить, сынок дома один, посмотрю в окно, а он плачет. Сердце мое разрывается, но работать-то надо! Приду домой, он весь зареванный, а стенка калом перемазана, и он перемазан. Он, наверно, и ел этот кал».

«Особенно страшно было ходить через Тучков мост — трупы обрезанные валялись. Домой приходила, дети сидели, забившись под стол в кухне, и играли. А играли они в ботинки, кукол у них не было».

«Мы уже были в глубоком тылу, а они все сидели, как старички, и говорили только о еде — кто что ел, когда, где… И вдруг выбегает девочка со скакалочкой — и все ребята так недоуменно на нее посмотрели: что она, мол, такое делает?..»

«Эта девочка сидела, как мышка, ни на что не реагировала. Пытаешься ей что-то рассказать — ничего. Наконец я собрала какие-то пестрые лоскутки — и вдруг она к ним потянулась!»

Мужской голос: «Весь персонал собрался, чтобы посмотреть на мальчишескую драку. Раньше схватки были только словесные и только из-за хлеба. А тут драка по принципиальному вопросу. И воспитатели смотрели и радовались».

Женский голос словно кому-то возражает: «Это неправда, что она, работая на станке, еще играла в куклы! Она просто брала на работу из дома самую дорогую вещь. На случай, если дом разбомбят».

Мужской голос: «Никогда не забуду стук метронома. Я все время его уговаривал: „Палочки, палочки, стучите потише!“ — чтобы скорей был отбой воздушной тревоги».

Старческий мужской голос, очень интеллигентный: «С детьми мы разучивали стихи. Учили наизусть сон Татьяны, бал у Лариных, учили стихи Плещеева: „Из школы дети воротились, как разрумянил их мороз…“, учили стихи Ахматовой: „Мне от бабушки-татарки…“ — и другие. Детям было четыре года, они уже много знали. Еды они не просили. Только когда садились за стол, ревниво следили, чтобы всем было поровну. Садились дети за стол за час, за полтора — как только мама начинала готовить. Я толок в ступке кости. Кости мы варили по многу раз. Кашу делали совсем жидкой, жиже нормального супа, и в нее для густоты подбалтывали картофельную муку, крахмал, найденный нами вместе с „отработанной“ манной крупой, которой когда-то чистили беленькие кроличьи шубки детей. Крупа эта была серая от грязи, полная шерсти, но мы и ей были чрезвычайно рады. Дети сами накрывали на стол и молча усаживались. Сидели смирно и следили за тем, как готовится еда. Ни разу они не заплакали, ни разу не попросили еще: ведь все делилось поровну».

Женский голос: «А моя дочка прямо тронулась на справедливости: сидит и считает в супе каждую крупинку — одну мне, одну ей. Суп остывает, я уже плачу, мне с улицы горяченького хочется, а она все считает: тебе — мне, тебе — мне… Все должно быть поровну!»

Детский голос: ‹‹Двадцать четвертого марта одна тысяча девятьсот сорок второго года. В десять часов утра умер дядя Саша. Через два дня умер сын дяди Коли Игорь. Ему было семь лет. Теперь мы еще больше беспокоимся за маму. Мы ничего не желаем, только бы спасти ее жизнь. Она очень слаба, все время лежит, говорит вяло. Во что бы то ни стало мы решили спасти маму. Лиля у знакомой девушки покупает булку для мамы. Мы размачиваем маленькие кусочки хлеба и насильно кормим ее из ложечки. Лиля по этому поводу сочинила стихотворение:

Нет, не забыты трудные года,

Когда мы жили в осажденном Ленинграде.

Голодными работали тогда,

Но верили, придет конец блокаде.

Мы получаем скудный свой паек

В декаду раз по 200 грамм в мешочек —

Крупы немного, сахарный песок

И норму хлеба — маленький кусочек.

Ослабла мама, странный взгляд —

Глаза на нас как будто не смотрели.

В соседнем доме прогремел снаряд,

А мы ревели у ее постели.

Собрав все крохи, стали мы толкать,

Разжав с трудом синеющие губы,

Ее просили мы не умирать,

Об ложку лишь стучали зубы.

Ты ожила вдруг, руки потеплели,

Глоток, еще глоток. Не верится — жива.

Нас было пятеро, и как мы все хотели,

Чтоб вместе с нами ты жила.

Но странно, ни бомбежка, гул обстрела,

Ни холод, об отце плохая весть

Так не пугали, но как ты робела,

Когда мы все вдруг у тебя просили есть››.

Голос немолодой женщины, не без резонерства: «Смерть с неба днем и ночью. Смерть на земле от голода, если нечего есть, смерть от холода, если нечем топить. Смерть от воды, если не можешь дойти до Невы. Ярко-красное ночное небо от пожаров, от прожекторов, державших самолеты в скрещивающихся лучах, и от чего-то еще, сброшенного с самолетов и горящего в воздухе, чтобы осветить город. Каждое утро — надежда услышать по радио, что наши пошли в наступление и мы победили. С трудом вдвоем, втроем открываешь парадную дверь на улицу из-за того, что кто-то не дошел до квартиры и упал. Гора тел в пальто, валенках, шапках или платьях около арки напротив. Слез не помню. Страха не было. Помню и вижу людей, город, дома, тропы среди сугробов почти до первого этажа. Черные окна, снег; снег и скрипучий, трескучий мороз.

Очень добрых людей рядом со мной и мамочкой помню. Чужие по крови, они нам стали роднее родных.

Дожили до весны с солнцем, хвоей и крапивой! Летом 1942 года участвовала в концерте для раненых в госпиталях с девочками из девятого и десятого классов, я одна была из третьего класса. Танцевала, читала стихи, пела все песни тех лет.

У нас не было стремления сиюминутного обогащения любой ценой: обманом, грабежом, насилием, развратом. Мы не тянули на себя с миру по нитке и не считали, что все средства хороши в достижении цели. Из блокады я вынесла свое понимание смысла жизни, он заключается в продолжении жизни и ее совершенствовании».

Еще одна женщина рассказывает, словно отчитывается: «В начале июня у меня начался голодный понос и появилась слабость. Выслушав меня и посмотрев анализы, врач сказала: „Тебе поможет только мясо“. — „А где его взять?“ — спросила я. Врач пожала плечами.

Больше всего я боялась, что из-за дистрофии я не смогу закончить восьмой класс. Моя соседка по парте рассказала обо мне своей маме-врачу и передала мне, что надо по утрам жевать сухой чай. Придя из школы домой, я вновь жевала чай, съедала хлеб и садилась за уроки. Вечером чай я не употребляла, так как очень колотилось сердце и не давало уснуть. Но спать все равно не приходилось, именно ночью каждый час я бегала в то самое заведение.

Я усыхала, кожа становилась все суше, все темней, а тело все невесомее.

„У тебя плечи острые, как углы треугольника“, — говорили мне в школе, а я отвечала: „У меня голодание из-за недостатка белков в пище“.

Ах, как не хочется умирать! Я жить хочу, я люблю учиться, ходить в школу!

Примерно в то же время в нашей парадной со мной стала здороваться незнакомая улыбчивая женщина, а потом и познакомились, ее звали Клавдия Николаевна. И однажды они с мужем пригласили нас к себе в гости. Мама удивилась — в такое время какие гости? Но Клавдия Николаевна говорила, что без нас домой не уйдет, что ее муж хочет познакомиться с нами.

Только мы переступили порог их квартиры, как в нос ударил запах вареного мяса, и я скорей прислонилась к стене, чтобы не упасть. А Клавдия Николаевна положила мне полную тарелку замечательных, сочных, ароматных кусков отварного мяса без единой косточки. Только когда я проглотила последний кусочек, я подняла глаза и увидела, что все смотрят на меня. Я стала извиняться, а муж Клавдии Николаевны, рыжий здоровый мужчина, рассмеялся и сказал, что незачем извиняться, если такой хороший аппетит, просто надо еще поесть. А моя мама охала и ахала — мол, зачем же это, зачем? Мы ведь не сможем устроить ответное угощение в такое время. „И не надо“, — басил муж Клавдии Николаевны. Я стала благодарить и скромно отказываться, но только после второй тарелки я заметила, что у мамы хватило выдержки спокойно есть мясо, разговаривать с гостеприимными хозяевами и продолжать охать, что мы у них в неоплатном долгу.

После такого ужина исчезли самые острые симптомы дистрофии. Конечно, странно было, что в доме у одних — пусто, а у других — густо. Но „другие“ могли и не накормить, спасая жизнь малознакомой школьницы.

И все-таки не одно мясо спасло меня. Если бы я поддалась утренней слабости, когда стоило громадных усилий встать с постели, если бы я позволила себе остаться дома, лежать и не идти в школу, я бы просто не дожила до этого сказочного ужина. Моя тяга к знаниям, моя любовь к учебе вытягивали меня из объятий постели и гнали на уроки. Наверное, это можно назвать активной жизненной позицией, и такая позиция продлевала жизнь».

Женский голос, словно не верящий сам себе: «У этой сотрудницы был мальчик — Игорь, она со страшной любовью его опекала. Очаровательный мальчик, красавец! А потом этот Игорь потерял карточки. И вот уже в апреле месяце я иду как-то мимо Елисеевского магазина (тут уже стали на солнышко выползать дистрофики) и вижу — сидит мальчик, страшный, отечный скелетик. „Игорь? Что с тобой?“ — говорю. „Мария Васильевна, мама меня выгнала. Мама мне сказала, что она мне больше ни куска хлеба не даст“. — „Как же так? Не может этого быть!“ Он был в тяжелом состоянии. Мы еле взобрались с ним на мой пятый этаж, я его еле втащила. Мои дети к этому времени уже ходили в детский сад и еще держались. Он был так страшен, так жалок! И все время говорил: „Я маму не осуждаю. Она поступает правильно — это я виноват, это я потерял свою карточку“. — „Я тебя, — говорю, — устрою в школу“ (которая должна была открыться). А мой сын шепчет: „Мама, дай ему то, что я принес из детского сада“. Я накормила его и пошла с ним на улицу Чехова. Входим. В комнате страшная грязь. Лежит эта дистрофировавшаяся, всклокоченная женщина. Увидев сына, она сразу закричала: „Игорь, я тебе не дам ни куска хлеба. Уходи вон!“ В комнате смрад, грязь, темнота. Я говорю: „Что вы делаете?! Ведь осталось всего каких-нибудь три-четыре дня — он пойдет в школу, поправится“. — „Ничего! Вот вы стоите на ногах, а я не стою. Ничего ему не дам! Я лежу, я голодная…“ Вот такое превращение из нежной матери в такого зверя! Но Игорь не ушел. Он остался у нее, а потом я узнала, что он умер.

Через несколько лет я встретила ее. Она была цветущей, уже здоровой. Она увидела меня, бросилась ко мне, закричала: „Что я наделала!“ Я ей сказала: „Ну что же теперь говорить об этом“. — „Нет, я больше не могу! Все мысли только о нем“. А через некоторое время она покончила с собой».

Женский голос, отчитывающийся: «Работала я недолго паспортисткой на Московском проспекте, дом двадцать. Помню, зашла к нам в контору жиличка и сказала: „Я съела ребенка“. Вид у нее был при этом виноватый и в то же время довольный. Что-то с головой у нее стало».

Старческий интеллигентный голос, который мы уже слышали: «В нашем доме вымерли семьи путиловских рабочих. Наш дворник Трофим Кондратьевич получал на них карточки и ходил вначале здоровым. На одной с нами площадке, в квартире Колосовских, как впоследствии узнали, произошел следующий случай. Женщина забирала к себе в комнату детей умерших путиловских рабочих (дети часто умирали позднее родителей, так как родители отдавали им свой хлеб), получала на них карточки, но… не кормила. Детей она запирала. Обессиленные дети не могли встать с постели; они лежали тихо и тихо умирали. Трупы их оставались тут же до начала следующего месяца, пока можно было на них получать еще карточки. Весной эта женщина уехала в Архангельск. Это была тоже форма людоедства, но людоедства самого страшного».

Женский голос: «А вот еще случаи непонимания блокадников. В одной квартире занимались изготовлением мыла. И одна знакомая женщина послала туда своего сына, что-то надо было попросить. И сын ее — Вовочка — исчез, его украли. И когда муж этой женщины узнал об этом, он не стал с нею жить».

Усталый мужской голос: «Начальство всегда останется начальством. Начальник и его зам не только обеспечены, но ведут себя просто вызывающе. Пьянство каждый день с девками, которые после кутежей уносят с собой по несколько коробок консервов, мясо, шпик и тому подобное. Слава по всей округе.

Передать мучительное состояние голода, мне кажется, не в состоянии никакие слова, никакое искусство. Это совершенно непередаваемый кошмар, особенно ужасный тем, что вы чувствуете, как вас покидают силы, а значит, и способность бороться, сопротивляться, что-то предпринимать. В таком состоянии однажды мне пришлось дежурить по штабу. Комната, где должен был сидеть дежурный, находилась, как это обычно принято, перед кабинетом начальника. Вечер. Сижу, читаю. Начальству понесли с кухни ужин. Через некоторое время из кабинета выставили грязную посуду, кто не помню. Сверху, на стопке грязных тарелок, стоит тарелка, полная жирной, с мясом вермишели, видимо почти нетронутой. Кто-то потерял аппетит или попросту зажрался. Поковырял ложкой и бросил. Первое мое движение было наброситься и съесть это прекрасное блюдо, о каком я не мог и мечтать давно. Но вдруг стало стыдно. Неужели я так низко пал, что стану подъедать объедки после людей, не пользующихся у меня каплей уважения, жалких жуликов, прохвостов, нечистоплотных выскочек, просто хамов. Бороться с собой было ужасно трудно. Я протягивал руку и опять отдергивал ее, отходил, опять подходил, даже брал рукой кусочек мяса и подносил его ко рту, а затем опять убегал. Все-таки гордость взяла верх, и, воспользовавшись приходом уборщицы, я отправил посуду на кухню».

Полный жалости, растерянный женский голос: «И вдруг уже взвешенный хлеб у мамы прямо из рук вырвал мальчик — лет десяти-двенадцати. И начал его есть, есть, как затравленный волчонок, — с такой жадностью и такими безумными глазами. Все стали кричать, даже бить, а мы с мамой стояли и плакали, и смотрели, как он его проглотил в мгновение ока, и мы остались голодными».

Голос, тоже женский, смущенный: «Прихожу я в булочную, а там дерутся.

Боже мой! Что же это дерутся? Говорят: бьют парня, который у кого-то отнял хлеб. Я, знаете, тоже начинаю его толкать — как же так ты, мы три дня хлеба не получали! И вы представляете себе, не знаю как, но евонный хлеб попадает мне в руку, я кладу в рот — чудеса — и продолжаю того парня тискать. А потом говорю себе: „Господи! Что же я делаю? Хлеб-то уже у меня во рту!“ Я отошла и ушла из булочной.

Правда, потом снова пришла. Мне стало стыдно, я опомнилась. Пришла домой и простить себе не могу. Потом пошла и получила хлеб. Я получала двести пятьдесят граммов, я была рабочая, и девочка сто двадцать пять».

Еще женский голос, растроганный, но и как будто оскорбленный: «Она мне говорит: съешь, пожалуйста, мой хлеб (ну сколько там? Норма — 125 граммов хлеба), я не доживу до завтра. Лежит она рядом со мной. Койки стояли очень близко, чтобы побольше можно было впихнуть.

Помню, как я всю ночь не могла спать, потому что думала: взять хлеб или не взять? Все знают, что она не может уже есть. Но если возьму этот хлеб, то подумают, что я его украла у нее. А страшно хотелось есть. Страшная борьба с собой: чужое же! Так я хлеба и не взяла. Вот сейчас, когда говорят: голодный может все сделать, и украсть, и прочее, прочее, — я вспоминаю чувства свои, ребенка, когда чужое, хотя мне и отдавали его, я взять все-таки не могла.

А девочка действительно умерла, и этот кусок хлеба остался у нее под подушкой».

Женский голос торопящийся: «Нас, детей, было четверо: я (старшая) — восемь лет, сестра Дина — четыре года, а братья Витя и Юра — еще меньше. Папа был на фронте. Мама работала на фабрике „Веретено“. Мы быстро слабели, зима стояла холодная, но мама закутывала нас — одеяло на голову накинет и выводила гулять: „Постойте, дети, хоть немного, подышите воздухом!“ Но мы быстро замерзали и просились домой.

Хотелось есть постоянно. Однажды, оставшись одни в комнате, мы достали конфеты-подушечки, сберегаемые мамой, и решили их съесть. Но я как старшая распорядилась: „Нельзя есть, мама не досчитается, будет ругать. Вы только пососите их и отдайте мне, я положу их на место“. Дети поспешно обсосали конфеты и вернули их мне. Но дети все же не проглотили их, а ведь как хотелось, знаю по себе, а те ж были совсем малышки».

Ее перебивает другой голос: «Я все время просила есть, мама тысячи раз открывала буфет, кухонный стол, но нигде ничего не было, ни одной крошки. Однажды мама не выдержала: „Доченька, если ты будешь просить есть, я пойду на Неву и утоплюсь!“ Неву я знала хорошо, мы туда ходили за водой. Я обвила шею мамы руками и сказала: „Мамочка, я никогда не попрошу есть, только не ходи топиться…“ Я свое слово сдержала».

Голос очень ответственный — отличница, отвечающая урок: «Потом мама стала брать меня в госпиталь, и, может быть, я поэтому и осталась жива. Я мотала бинты для раненых, плясала, рассказывала стихотворения. Когда мама привела меня в госпиталь, врач сказал нам (я там была не одна, нас было четыре девочки и один мальчик), что у раненых ничего брать нельзя. Когда мы уже ничего не могли делать от голода, раненые нам совали последние свои крохи, а мы со слезами говорили, что у раненых ничего брать нельзя.

Однажды я очень заболела, была отморожена нога, гнила рана, мучила цинга. Врач спас меня. Когда я стала ходить, то иногда брала сестренку Валю из садика домой. Однажды прихожу в садик, дети уже покушали и ползали под столом, собирали крошки. Сестра (ей было четыре года) увидела меня, протянула мне кулачок, а сама заливалась слезами. В кулачке был маленький кусочек хлеба, не кусочек, а крошка. Она давала его мне, а сама так хотела есть, что плакала… Я, конечно, не взяла у нее эту крошку, а сунула ей в ротик».

Интеллигентный старческий голос: «Директор Пушкинского Дома не спускался вниз. Его семья эвакуировалась, он переехал жить в институт и то и дело требовал к себе в кабинет то тарелку супа, то порцию каши. В конце концов он захворал желудком, расспрашивал у меня о признаках язвы и попросил вызвать доктора. Доктор пришел из университетской поликлиники, вошел в комнату, где он лежал с раздутым животом, потянул носом отвратительный воздух в комнате и поморщился; уходя, доктор возмущался и бранился: голодающий врач был вызван к пережравшемуся директору.

Помню, как к нам пришли два спекулянта. Я лежал, дети тоже. В комнате было темно. Она освещалась электрическими батарейками с лампочками от карманного фонаря. Два молодых человека вошли и быстрой скороговоркой стали спрашивать: „Баккара, готовальни, фотоаппараты есть?“ Спрашивали и еще что-то. В конце концов что-то у нас купили. Это было уже в феврале или марте. Они были страшны, как могильные черви. Мы еще шевелились в нашем темном склепе, а они уже приготовились нас жрать.

По улицам лежали трупы. Их никто не подбирал. Кто были умершие? Может быть, у той женщины еще жив ребенок, который ее ждет в пустой, холодной и темной квартире? Было очень много женщин, которые кормили своих детей, отнимая у себя необходимый им кусок. Матери эти умирали первыми, а ребенок оставался один. Так умерла наша сослуживица по издательству, помню ее фамилию — Давидович. Она все отдавала ребенку. Ее нашли мертвой в своей комнате. Она лежала на постели. Ребенок был с ней под одеялом, теребил мать за нос, пытаясь ее „разбудить“. А через несколько дней в комнату Давидович пришли ее „богатые“ родственники, чтобы взять… но не ребенка, а несколько оставшихся от нее колец и брошек. Ребенок умер позже в детском саду.

У валявшихся на улицах трупов обрезали мягкие части. Началось людоедство! Сперва трупы раздевали, потом обрезали до костей, мяса на них почти не было, обрезанные и голые трупы были страшны.

Людоедство это нельзя осуждать огульно. По большей части оно не было сознательным. Тот, кто обрезал труп, редко ел это мясо сам. Он либо продавал это мясо, обманывая покупателей, либо кормил им своих близких, чтобы сохранить им жизнь. Ведь самое важное в еде белки. Добыть эти белки было неоткуда. Когда умирает ребенок и знаешь, что его может спасти только мясо, — отрежешь у трупа…

Но были и такие мерзавцы, которые убивали людей, чтобы добыть их мясо для продажи…

Нет! Голод несовместим ни с какой действительностью, ни с какой сытой жизнью. Они не могут существовать рядом. Одно из двух должно быть миражом: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса.

Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, „от души“ мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию».

Мужской голос, беспощадно: «После блокады мир рисовался мне затаившимся зверем. Я ведь встретил блокаду одиннадцатилетним. В таком возрасте трудно противостоять натиску чрезвычайных обстоятельств. Они навязывали свои критерии и ценности как единственно возможные. Я стал подозрителен, ожесточен, несправедлив к людям, как и они ко мне. Глядя на них, я думал: „Да, сейчас вы притворяетесь добрыми, честными, но чуть что, отними от вас хлеб, тепло, свет — в каких двуногих зверей вы все тогда обратитесь“. Именно в первые послеблокадные годы я совершил несколько подлейших поступков, до сих пор отягчающих мою совесть.

Мне казалось, я не делаю ничего особенного: каков мир — таков и я».

Девочка читает дневник: «Двадцать девятое декабря тысяча девятьсот сорок первого года. Близится новогодний праздник, но для меня уже сегодня день счастья. А почему? Рада смерти моего отчима. Я так ждала этой минуты! Я его страшно ненавидела. Голод раскрыл его грязную душу, и я его узнала. О, это жуткий подлец, каких мало. И вот сегодня он умер. Умер он вечером. Я была в другой комнате. Бабушка пришла и сказала: „Он умер!“ А я сперва не поверила, потом мое лицо исказилось в ужасной улыбке. О! Если бы кто видел выражение моего лица в эту минуту, то сказал бы, что я умею жестоко ненавидеть. Он умер, а я смеялась. Я готова была прыгать от счастья, но силы у меня были слабы. Голод сделал свое дело. Я не могла даже хорошо двигаться».

То захлебывающийся, то сникающий, то ненадолго твердеющий голос мальчика-подростка: «Сегодня буду на коленях умолять маму отдать мне Ирину карточку на хлеб. Буду валяться на полу, а если она и тут откажет… тогда мне уж не будет с чего волочить ноги. Сегодня дневная тревога опять продолжается что-то около трех часов. Магазины закрыты, а где мне достать картофельной муки и повидла? Пойду по окончании тревоги порыскаю. Насчет эвакуации я потерял надежду. Все это одни лишь разговоры… В школе учиться брошу — не идет учеба в голову. Да и как ей пойти? Дома голод, холод, ругань, плач, рядом сытые соседи. Не только ни куска хлеба (хлеба дают теперь на человека 125 г в день), но ни одной хлебной крошки, ничего, что можно съесть. И холод, стынут руки, замерзают ноги…

Сегодня придет мама, отнимет у меня хлебную Ирину карточку — ну ладно, пожертвую ею для Иры, пусть хоть она останется жива из всего этого ада, а я уж как-нибудь… Лишь бы вырваться отсюда… Лишь бы вырваться… Какой я эгоист!

Я очерствел, я… Кем я стал! Разве я похож на того, каким был три месяца назад?.. Позавчера лазил ложкой в кастрюлю Анфисы Николаевны, я украдкой таскал из спрятанных запасов на декаду масло и капусту, с жадностью смотрел, как мама делит кусочек конфетки, поднимаю ругань из-за каждого кусочка, крошки съестного… Кем я стал? Я чувствую, чтобы стать таким, как прежде, требуется надежда, уверенность, что я с семьей завтра или послезавтра эвакуируюсь, хватило бы для меня, но этого не будет. Не будет эвакуации, и все же какая-то тайная надежда в глубине моей души. Если бы не она, я бы воровал, грабил, я не знаю, до чего дошел бы. Только до одного я бы не дошел — не изменил бы. Это я знаю твердо. А до всего остального…» Пауза.

Тот же голос, исповедь сквозь слезы: «„Кто хочет — тот добьется, кто ищет — тот всегда найдет!“ Но когда Лебедев-Кумач составил слова к этой песенке, не думал он… Правильна народная мудрость: „Человек закаляется в несчастье“. „Весь характер человека проявляется у него полностью лишь в несчастье“. Таков и я. Несчастья не закалили, а только ослабили меня, а сам характер у меня оказался эгоистичным. Но я чувствую, что сломать мне сейчас свой характер не под силу. Только бы начать! Завтра, если — все будет, как сегодня утром, я должен был бы принести все пряники домой, но ведь я не утерплю и хотя бы четверть пряника да съем. Вот в чем проявляется мой эгоизм. Однако попробую принести все. Все! Все! Все!!! Все!!! Ладно, пусть уж если я скачусь к голодной смерти, к опухолям, к водянке, но будет у меня мысль, что я поступил честно, что у меня есть воля. Завтра я должен показать себе эту волю. Не взять ни кусочка из того, что я куплю! Ни кусочка! Если эвакуации не будет — у меня живет-таки надежда на эвакуацию, — я должен буду суметь продержать маму и Иру. Выход будет один — идти санитаром в госпиталь». Пауза.

Тот же голос, совсем упавший: «У меня такое скверное настроение и вчера и сегодня. Сегодня на самую малость не сдержал своего честного слова — взял полконфетки из купленных, а также граммов 40 из 200 кураги. Но насчет кураги я честного слова не давал, а вот насчет полконфеты… Съел я ее и такую боль в душе почувствовал, что выплюнул бы съеденную крошку, да не выплюнешь… Ну что я за человек!»

Решительно: «Пойти добровольцем в ополчение и хоть на фронте сделать доброе дело, погибнуть за родину».

Растерянно: «Рядом мама с Ирой. Я не могу отбирать от них их кусок хлеба. Не могу, ибо знаю, что такое сейчас даже хлебная крошка. Но я вижу, что они делятся со мной, и я, сволочь, тяну у них исподтишка последнее. А до чего они доведены, если мама вчера со слезами на глазах говорила мне, что она искренне желала бы мне подавиться уворованным у нее с Ирой довеском хлеба в 10–15 грамм. Какой страшный голод! Я чувствую, знаю, что вот предложи мне кто-нибудь смертельный яд, смерть от которого приходит без мучений, во сне, я взял и принял бы его. Я хочу жить, но так жить я не могу! Но я хочу жить! Так что же?» Пауза.

Раздавленно: «Ну вот и всё… Я потерял свою честность, веру в нее, я постиг свой удел. Два дня тому назад я был послан за конфетами. Мало того, что я вместо конфет купил какао с сахаром (расчет на то, что Ира его есть не станет и увеличится моя доля), я еще половину „всего“ — каких-то 600 граммов полагалось нам на всю декаду — присвоил, выдумал рассказ, как у меня три пачки какао выхватили из рук, разыграл дома комедию со слезами и дал маме честное пионерское слово, что ни одной пачки какао себе я не брал… А затем, смотря зачерствелым сердцем на мамины слезы и горе, что она лишена сладкого, я потихоньку ел какао. Сегодня, возвращаясь из булочной, я отнял, взял довесок хлеба от мамы и Иры граммов в 25 и также укромно съел. Сейчас в столовой я съел тарелку супа с крабами, биточки с гарниром и полторы порции киселя, а домой маме и Ире принес только полторы порции киселя и из них еще часть взял себе дома.

Я скатился в пропасть, названную распущенностью, полнейшим отсутствием совести, бесчестием и позором. Я недостойный сын своей матери и недостойный брат своей сестры. Я эгоист, человек, в тяжкую минуту забывающий всех своих близких и родных. И в то же время, когда я делаю так, мама выбивается из сил. С опухшими ногами, с больным сердцем, в легкой обуви по морозу, без кусочка хлеба за день она бегает по учреждениям, делает самые жалкие потуги, стараясь вырвать нас отсюда. Я потерял веру в эвакуацию. Она исчезла для меня. Весь мир для меня заменился едой. Все остальное создано для еды, для ее добывания, получения…

Я погибший человек. Жизнь для меня кончена. То, что предстоит мне впереди, то не жизнь, я хотел бы сейчас две вещи: умереть самому, сейчас, а этот дневник пусть прочла бы мама. Пусть она прокляла бы меня, грязное, бесчувственное и лицемерное животное, пусть бы отреклась от меня — я слишком пал, слишком…

Что будет дальше? Неужели смерть не возьмет меня? Но я хотел бы быстрой, не мучительной смерти, не голодной, что стала кровавым призраком так близко впереди.

Такая тоска, совестно, жалко смотреть на Иру…

Неужели я покончу с собой, неужели?

Есть! Еды!

24 декабря. Не писал я уже много дней. 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23. Целых 8 дней не брал в руку перо.

Со мной произошли перемены. Появилось что-то хорошее, как мне кажется, в моем характере. Поворот этому дала потеря мною Ириной карточки на сахар.

О, как я тогда подло поступил с мамой и Ирой. Зазевался в магазине и потерял 200 грамм сахару, 100 грамм шоколада для Иры и мамы и 150 грамм конфет. Я хочу перемениться, хочу выковать из себя иной характер, но я чувствую, что без поддержки мамы и Иры мне не протянуть на моей честной новой жизни. Пусть бы они как-нибудь сглаживали, ну, дальше я не могу просто выразиться. Сегодня я в первый раз за много уже дней принес домой полностью все конфеты, выкупленные в столовой, делюсь с Ирой и мамой хлебом, хотя иной раз еще украдкой стяну крошку. Но сегодня я почувствовал к себе такое теплое обращение от мамы и Иры, когда они взяли и отделили мне от своих конфеток: мама — четверть конфетки (впрочем, потом опять взяла себе), а Ира — половину конфетки за то, что я ходил за пряниками и конфетами и лепешками из дуранды в столовую, что я чуть было не расплакался. Это люди, те люди, которых я так обманывал раньше и которые знают теперь про мои прошлые обманы! Да, чего только не может сделать хорошее обращение! Но затем… та же мама у меня взяла пряник, пообещав лишнюю конфету (а лишнюю конфетку получила сама), а та же Ира плакала, что мама дала и ей и мне одинаково по конфетке, а я потом еще Ире от своей конфетки дал, так что конфеток-то Ира съела больше. Правда, сегодня мой грех: утаил от мамы и Иры один пряник… Ну… это вот плохо.

Кухня, одна кухня — место, где протекает наша домашняя жизнь. Здесь мы едим (если есть что положить на язык), здесь мы согреваемся (если есть чем топить плиту), здесь мы спим (когда немного меньше покусывают вши), здесь — наш уголок.

Квартира запустела. Жизнь в ней совсем затихла. Она как бы застыла, превратилась в сосульку, а таять ей только по весне…» Пауза.

Безжалостное монотонное перечисление: «3 января. Чуть ли не последняя запись в дневнике. Боюсь, что и она-то… и дневник-то этот не придется мне закончить, чтобы на последней странице написать слово „конец“. Уже кто-нибудь другой запишет его словами „смерть“. А я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать! Но… эвакуация будет лишь весною, когда пойдут поезда по Северной дороге, а до весны мне не дожить. Я опух, каждая клетка моей ткани содержит воды больше, чем нужно. Распухли все, следовательно, внутренние органы. Мне лень передвинуться, лень встать со стула, пройти. Но это все от избытка воды, недостатка еды. Все жидкое, жидкое, жидкое… И опух. Мама порвала со мной, с Ирой. Они оставят меня, у мамы уж такая сейчас стала нервная система, что она готова позабыться, и тогда… Как это уже бывало, как она мне каждый день говорит, тогда она с Ирой как-нибудь выберутся отсюда, но не выбраться мне. Какой из меня работник? Какой из меня ученик? Ну проработаю я, проучусь неделю, а там и протяну ноги… Неужели это так и будет? Смерть, смерть прямо в глаза. И деться от нее некуда. В больницу идти — я весь обовшивел… что мне делать, о господи? Я ведь умру, умру, а так хочется жить, уехать, жить, жить!.. Но, быть может, хоть останется жить Ира. Ох, как нехорошо на сердце… Мама сейчас такая грубая, бьет порой меня, и ругань от нее я слышу на каждом шагу. Но я не сержусь на нее за это, я — паразит, висящий на ее и Ириной шее. Да, смерть, смерть впереди. И нет никакой надежды, лишь только страх, что заставишь погибнуть с собой и родную мать, и родную сестру». Снова пауза.

«Только бог, если такой есть, может дать нам избавление. Пусть он спасет нас теперь, никогда, никогда не придется мне уж обманывать мать, никогда не придется мне порочить свое чистое имя, оно опять станет у меня священным, о, только бы нам была дарована эвакуация, сейчас! А я клянусь всею своею жизнью, что навечно покончу со своей гнусной обманщицкой жизнью, начну честную и трудовую жизнь в какой-нибудь деревне, подарю маме счастливую золотую старость. Только вера в бога, только вера в то, что удача не оставит меня и нас троих завтра, „ехать“ — только это ставит меня на ноги. Только завтрашний отъезд… Я сумею отплатить хорошим по отношению к Ире и к маме. Господи, только спаси меня, даруй мне эвакуацию, спаси всех нас троих, и маму, и Иру, и меня!..

6 января… Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит — я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего никудышного вида — вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и „притворяется“ больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы из меня уходят, уходят, плывут… А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит?

И сейчас я, я, я…»

Тишина.

Основной голос: «Мы слышали всё — клятвы, проклятия… Мы не слышали только оправданий. Этот мальчик, Юра Рябинкин, так ни разу и не сказал себе: мне голодно, мне холодно, мне страшно — значит, я имею право на кражу, на предательство». Пауза.

«А город был ужасающе, издевательски прекрасен».

Женский голос, с недоумением: «Почему-то нам всегда казалось, что это на дне моря, потому что он был весь в огромном инее, все провода были в инее, толстые, вот такие, как когда в холодильнике намерзает. Такой был каждый провод. Трамваи стояли мертвые, застывшие. Это было застывшее царство какого-то морского царя. И кто-то пришел с земли и вот ходит…»

Старческий интеллигентный голос: «Особенно страшна была кожа у рта. Она становилась тонкой-тонкой и не прикрывала зубов, которые торчали и придавали голове сходство с черепом.

Трупы на машины грузили „с верхом“. Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленые дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на ветру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!»

Женский голос: «Начиная с конца января весь город поголовно проходил через голодные поносы, гемоколиты и дизентерию. Не было человека и семьи, не было квартиры без острого поноса, иногда доходившего до девятнадцати-двадцати раз в сутки… Двор, пол, улица, снег, площадь — все было залито желтой вонючей жижей… Коммунальная квартира заливала нас сверху испражнениями. Я выносила по семь ведер в день нечистот, да еще поджидала, чтоб экскременты были горячими, свежими, иначе они замерзали бы через десять-пятнадцать минут и создали бы безвыходное положение».

Нет, ничего иронического мне из себя выдавить не удалось. Хотя и лучшие из блокадников были всего только люди. Постоянно чем-то прихвастывали. Но хвастались только стойкостью: кто-то сбежал, а я не сбежал, кто-то сразу проглатывает пайку, а я растягиваю до вечера.

Маленькие люди, сквозь которых говорит что-то большое.

Даже самые простые вроде бы людишки — высокие существа.

А уж что до непростых… Однажды я спросил академика Пиотровского — настоящего Пиотровского, Бориса Борисовича: «Когда возникает выбор, кого спасать — человека или картину?» — он не задумался: «Конечно картину». А потом долго объяснял, что те, кто не знал ничего выше себя, умирали первыми.

Вот мое прощание с темой.

Этот текст Боб с Инной нашли в столе у Алтайского и переслали мне по электронной почте. Боб спрашивал, можно ли включить его в собрание сочинений тестя, что-то такое Министерство культуры вроде бы планирует параллельно с памятником. Я ответил, что это моя собственная статья, которую я когда-то подарил Алтайскому. Голоса собирал у Гранина — Адамовича, у Лихачева и еще по брошюркам, которых теперь, к сожалению, не припомню. Но жалко будет, если эти безымянные голоса забудутся. Вот только как их сохранить, не знаю.

Альбатрос в курятнике

Альбатросы гнездились на пустынном острове, где хищникам почти не было поживы, зато папе-альбатросу ничего не стоило в поисках пропитания пролететь тысячу миль и вернуться к детенышу с набитым клювом. Детеныши тоже пытались взлетать, чуть только им удавалось развернуть свои не по росту огромные складные крылья. Крылья у них были настолько громоздкие, что они могли взлететь лишь после длительного разбега, словно самые настоящие аэропланы, и альбатросы-подростки долго и неуклюже бежали по плотному песку вдоль линии прибоя, из последних сил взмахивая орудиями полета, более всего и тянущими их к земле.

И едва им удавалось оторваться от земли, как они направляли свой отчаянный полет в океан, стараясь не дать себя захлестнуть вскипающим у берега волнам. И тут из волн вырывались стремительные акулы, чтобы ухватить своими безвольными острозубыми пастями будущих королей воздуха.

Некоторым это удавалось, однако обиднее всего было то, что многие едва только ставшие на крыло юнцы пленялись стремительностью акульих линий, силой и точностью акульих бросков и сами устремлялись акулам в пасть, принимая их за своих союзников по будущим перелетам.

Но мой королевский альбатрос, чуть только вылупившись из единственного родительского яйца, уже знал, что лететь стоит только к солнцу. Он быстро убедился, что солнце недостижимо, что на слишком большой высоте становится нечем дышать и не на что опереться крыльям, но это означало лишь то, что подниматься нужно на самую большую высоту, на которую ты способен.

И еще можно лететь прямо к солнцу, покуда оно не успело подняться чересчур высоко над океаном или погрузиться в него без следа. Случалось ему пролетать и над городами, и он догадывался, что башенки и шпили на дворцах и храмах — это тоже попытки земноводных оторваться от породивших их низких стихий, но уж до того были жалки их поползновения…

Устремляясь к солнцу, о пропитании можно было не беспокоиться — на сотнях и тысячах морских миль что-нибудь съедобное непременно подворачивалось. Ползущая по океанской глади махина парохода привлекла его исключительно визгом прожорливых чаек, которые просто так, зазря верещать не станут, и, задержавшись над ними на попутных воздушных струях, он понял, что эти кликуши тянутся за плавучим земноводным ради роскошных лакомств, довольно часто вываливаемых с борта в пенный хвост. Любопытства ради он завис пониже и вдруг увидел кувыркающуюся в пене невероятно аппетитную рыбу какого-то невиданно морского цвета. Обмакнув концы могучих крыльев в пену, он без промаха ухватил лакомство, и… и даже отдаленно сходной боли ему еще не приходилось испытывать. И когда его втаскивали на борт, он старался даже опережать усилия ловцов, чтобы острый крюк на прозрачной леске поменьше раздирал его плоть.

А потом он сделался любимцем круизных бездельников: они наперебой восхищались размахом его крыльев, когда он изо дня в день, что есть силы взмахивая этими самыми крыльями, тщетно разбегался по слишком короткой для этого палубе и вновь и вновь ударялся клювом в фальшборт, рискуя сломать себе шею. Зеваки сладостно сочувствовали его нескончаемым неудачам и старались утешить ушибленного свежей лососинкой и рюмочкой коньяка «Мартель». Вначале король воздушного океана гадливо отворачивался, но понемногу и он пристрастился к хорошей кухне и благородным напиткам, к мягкой постели в отведенной ему каюте второго класса, и попытки взлететь становились все реже и реже.

Но вот однажды из океанских вод поднялась исполинская стальная акула и выпустила из своего чрева трех стремительных двухметровых мальков, оставляющих за собой вскипающий пенный след. Круизный пароход тайком от пассажиров перевозил боеприпасы, и одна из торпед угодила в отсек с авиационными бомбами. Всех, кто был на палубе, страшный взрыв подбросил высоко в воздух, пассажиры, или что от них осталось, все до единого ссыпались в воду и утонули, а королевский альбатрос, оказавшийся в родной стихии, наконец-то развернул свои могучие крылья и без оглядки полетел прочь, чтобы никогда больше не прельщаться чужими объедками.

Он устремился к погружающемуся в океан рубиновому солнцу, и на этот раз солнце не уходило от него в глубину, но с каждым взмахом крыльев становилось все ярче и ослепительнее, он уже ощущал его жар, но не сворачивал в сторону, пока со всего разлету не ударился о его раскаленную поверхность и, оглушенный, не рухнул на землю.

Он оказался на территории новаторской птицефермы, где занимались производством куриного мяса и яиц по рецепту утонувшего в бороде мыслителя (его портрет висел над входом в бесконечный курятник), которому пригрезилось, что куры станут плодиться вдвое быстрее, если над бараком будут денно и нощно пылать прожектора кровавого цвета. Так что, когда альбатрос пришел в чувство, опорные перья из его крыльев были выщипаны, а сам он был помещен в огромный общий барак с курами, где обрел еще нескольких товарищей и товарок по несчастью, тоже имевших неосторожность устремиться к тюремному прожектору, приняв его за солнце.

Альбатросов хозяева фермы относительно берегли, поскольку в Европе возникла мода на блюда из альбатросины, приготовленные особым способом с изысканными специями, но дисциплина оставалась общей для всех — незаменимых для владельцев птицефермы не существовало: в конечном счете все ценились на вес. Альбатрос ты или петух — будь любезен вовремя явиться на утреннюю и вечернюю поверку, иначе кухонный секач и холодильник. А проталкивайся к общей кормушке уже сам. Если же ты для этого слишком слаб или горд, будь готов отправиться в холодильник в дни ближайшей селекции, ибо ценился не только вес, но и привес. В холодильник рано или поздно попадали все, но спешить туда никому не хотелось: умри ты сегодня, а я завтра, — эту истину усвоили все от нововылупившегося цыпленка до престарелого альбатроса. Поэтому в дни селекции все население курятника приходилось вытаскивать за хвосты из всех укромных щелей, выдирая при этом остатки разноцветных перьев, которыми поначалу гордился кое-кто из особо тщеславных петухов. Но очень скоро все были счастливы избавиться от всего разноцветного, ибо привлечь к себе внимание в большинстве случаев означало попасть под секач.

Ощипанный и отощавший альбатрос был одним из первых кандидатов в холодильник, поскольку он не умел размножаться в неволе: ему требовались длительные ухаживания, совместные полеты за уходящим солнцем, вычурные брачные танцы с фехтованием клювами и зеркальными, друг против друга, замираниями с воздетыми крыльями — в курятнике для этого не оставалось ни желания, ни возможностей. Низвергнутого короля воздуха спас ветеринар, научившийся выдавливать из него семя и впрыскивать таким же облезлым самкам: экстерьеры производителей не имели значения — цыплята у облезлых рождались все равно аппетитные.

Если, конечно, уметь их готовить.

И все-таки жизнь под кровавым искусственным солнцем неуклонно замирала: несознательные куры и утрачивали питательные свойства, и неслись все хуже и хуже; то же самое происходило и с альбатросами, да они бы все равно не могли исправить ситуацию — ценить их вкус могли немногие, а возни с ними было намного больше, чем с курами.

Новаторам приходилось закрывать лавочку. Оборудование и остатки еще хоть сколько-нибудь упитанного населения Клетки они выставили на аукцион, а доходяг вроде старого облезлого альбатроса отпустили на все четыре стороны.

Однако далеко он отойти не сумел — отошел под изоржавевшим и издырявленным сетчатым забором.

И тогда его биографию начал изучать молодой индюк с павлиньим хвостом. И полностью разоблачил легенду о его могучих крыльях и гордой душе. Он документально показал, что так называемый королевский альбатрос не мог перелететь даже через не такую уж высокую сетчатую ограду, что на поверках он наравне со всеми тянулся по стойке смирно, что он опускался до того, чтобы участвовать в свалке за место у кормушки, во время селекций забивался в щели, не думая о том, что этим подводит под секач менее шустрых товарищей по заключению…

В общем, индюк с павлиньим хвостом неопровержимо доказал, что покойный был приспособленец и подхалим, соглашавшийся дышать ворованным воздухом.

* * *

Это было бы даже возмутительно или трогательно, а для особых весельчаков еще и забавно, если бы такая история произошла с кем-то другим. А то ведь этим альбатросом был я сам. Это я птенцом, надрываясь, бежал вдоль линии прибоя, изо всех сил стараясь взмахнуть начатками неподъемных крыльев так же величественно, как мой отец, это я роскошествовал на круизном судне, это я прятался под нарами, откуда меня выволакивали за остатки хвоста, это я испустил дух под изорванной ржавой сеткой, и это меня разглядывал в свой брезгливый лорнет индюк с павлиньим хвостом. Я бы решил, что это мне приснилось, но сны не бывают такими затянутыми и последовательными. А главное — сны не могут повторяться из ночи в ночь. И так запоминаться. Ведь все это не просто стояло у меня перед глазами вроде моих лап, прижатых к пушистому брюшку, когда я парил над океаном, или кровавого прожектора, о который я треснулся со всего разлета, — нет, пережитые мытарства целый день отзывались болью во всем теле, как будто меня всю ночь умело избивали без синяков.

Чтобы следующей ночью снова взяться за свои длинные мешки с песком.

Я уже со страхом смотрел на свою постель, словно на пыточный станок, старался приткнуться и подремать где-то сидя, но добивался лишь того, что просыпался еще более измученным. Хорошо еще, что по случаю пандемии нас отправили в отпуск, а то просто-таки непонятно, как бы я работал. Я же должен был угадывать настроение каждого станка, не пора ли его подтянуть или расслабить, а сам перестал понимать даже людей. Я не понимал, что мне говорят кассирши в масках, я не понимал, что мне говорят соседи без масок, — я понимал только свою Музу. Я так ее назвал в разговоре с Феликсом, чей разоблачительный том каменеет у моего изголовья, и тут же понял, что это и есть ее настоящее имя, хотя она гораздо более сильный «творец», чем я сам. И все-таки, когда она рядом, мне хочется вглядываться в бесполезные предметы и видеть мир глазами каждого встречного (только в ее душу мне никогда заглянуть не удается: любовь слепа). И ей это имя тоже приглянулось, так что уже через пару дней оно сделалось вполне обыденным — Муза и Муза. «Муза, у нас вчерашняя картошка еще осталась?»

Быть может, на Музу я изливаю все нерастраченную нежность, предназначенную сынишке, отнятому у меня Снежной Королевой еще в материнской утробе. Меня умиляет решительно все, что она делает, и она это знает и, похоже, нарочно усиливает свою реально присущую ей растяпистость, чтобы искупаться в моих якобы ворчливых, а на самом деле воркующих выговорах. «Я опять облилась», «я опять рассыпала» — мне этого только подавай. «Тебя нельзя показывать в приличном обществе», — тая от нежности, наставляю я ее, когда она подстраховывает высунутым язычком каждую ложку несомой в рот каши. Мы оба не устаем наслаждаться этой игрой «папа-ворчун и дочка-растяпа», хотя дочка на полголовы выше меня ростом, и ей уже серьезно за тридцать, а сколько папе, не хочется и вспоминать. Я стараюсь не смотреть на себя, особенно в ванной — отросший животик и прочие прелести, но Музе вроде бы нравится. У нее в голосе тоже появляются мурлыкающие нотки, когда она пошучивает по поводу моего «волосатого пузика». Они не исчезают и тогда, когда взгляд ее становится прицельным и стремительно мечется между мной и сизым пластилином, который она мнет, оглаживает, нашлепывает и срезает. Колет, рубит, режет, и мышцы на ее предплечьях играют, как у гимнаста.

Она лепит с меня стареющего купидона — животик, сиськи, хорошенькая, но потасканная мордочка и за спиной не амурные крылышки, а могучие крылья, только надломленные и обвисшие. Она на глазах творит чудеса — два раза царапнет шильцем и скорбную улыбку превратит в скептическую, два раза кольнет и породит пронзительный взгляд, ущипнет — и ухо обретет рысью настороженность. Меня обижает только, что она явно приуменьшает мое мужское достоинство. «Да у меня в детском садике была больше!» — протестую я, но она только отмахивается: «Не нужно переключать внимание на глупости!» Для кого глупости, а мне же хочется как-то компенсировать недостачу роста!

Она ищет для падшего купидона все новые и новые позы, развороты, наклоны головы, и каждый раз становится лучше, хотя, казалось, уже и так лучше некуда. А ищет она, и не угадаешь где — в кляксах на стенах, в выбоинах на асфальте она угадывает человеческие лица и позы. А движениям она учится у бродячих кошек и собак, у тигров и верблюдов — так и впивается в них взглядом, стоит им помаячить на телеэкране. И я с некоторой робостью каждый раз заново осознаю, что она не просто милая девочка-растяпа, а самый настоящий скульптор с Академией художеств за плечами, с выставками, с заказами и — время от времени — с солидными бабками. Которые, впрочем, если разделить на сроки работы, не такие уж и солидные. Хоть их и хватает на съемную комнатенку в коммуналке на Канаве близ дома Раскольникова и на мастерскую в разрушающемся доме на Пряжке. Если кто не знает, «на Пряжке» для питерского уха звучит, как «в сумасшедшем доме». Рядом с ее мастерской из-за трехметровой желтой ограды, надставленной еще и метровой решеткой из квадратных пик, выглядывает желтый дом скорби имени святого Николая Чудотворца.

Муза ваяет своих глиняных призраков в довольно большой ободранной комнате, где на потолке обнажена гнилая дранка, а в угол сметены обломки лепнины. Штукатурка, где удалось, сбита до кирпичей, из-под содранных обоев виднеются наслоения пожелтевших газет начиная с сорок шестого года; пляшущие и бренчащие паркетины похожи на штакетины и заляпаны уже и самой арендаторшей. Вдоль стен выстроились стремительные ведьмы, чьи развевающиеся волосы похожи на крылья (мечтаю увидеть их хоровод где-нибудь на площади вокруг фонтана), недовоплотившиеся лица, уже поразительно живые и разительно отличающиеся друг от друга, человеческие тела, пытающиеся оторваться от какого-то первозданного месива, которое продолжает тянуться за ними, словно тесто, отдираемое от разделочной доски…

И вдоль отдельной стены шеренга законченных бюстов полярных летчиков для какого-то заполярного музея. Тут уж царили заказчики — все пилоты при параде, со всеми орденами и погонами, все как один вполне сходны со своими фотографиями, расклеенными за каждым из них по окаменевшим желтым газетам, и все-таки каждый исполнен собственной грубоватой силой, которую я назвал бы гениальной, не будь на свете старика Родена.

За эту шеренгу Муза должна получить что-то около четырехсот тысяч, но заказчики все волынят, а она уже влезла в долги почти на эту же сумму за голубую кембрийскую глину и какой-то шамот, за аренду, доставку и прочую так называемую жизнь, хоть я и стараюсь что-то взять на себя. Но деньги она у меня брать стесняется (да у меня их и не густо) и даже переезжать ко мне не хочет — заготовки будет некуда ставить, и режим дня у нас разный. И она не хочет, чтобы я ее видел заспанной и растрепанной. Меня ее заспанность и растрепанность только умиляют, но я не настаиваю: жаль терять наши ежедневные праздники, когда по утрам она своей летящей походкой забегает ко мне от дома Раскольникова в дом Зощенко выпить чашечку кофе, наболтаться от души — ведь за ночь столько всего стряслось! — и понежиться под душем (в общей ванной не очень-то разнежишься). Меня всегда умиляет, до какой степени после нее оказывается перекрученной сверкающая кольчатая змея душевого шланга. После душа она иногда позволяет себе и мне предаться любовным утехам. Мне-то хотелось бы почаще, но у нее с этим делом сложности, связанные не то с какими-то ее старыми обидами, не то с ее страхом нечистоты, — она непрерывно стирает и свои и мои шмотки, уже подраздолбала стиральную машину, та теперь грохочет, как трактор. Но я, естественно, помалкиваю. Ее невинное помешательство на чистоте меня только умиляет, а насчет наших постельных дел — побаиваюсь задеть какие-то ее незажившие раны. Да и знать о них не хочу. Хочу видеть в ней совершенство, недосягаемое для земной жестокости и грязи. Я иногда нарочно принимаюсь искать в ней хоть самый малюсенький изъян — и не нахожу. Даже мизинец на ноге можно смело подарить античной статуе. Античности ее носика, правда, мешает его легкая орлиность, но это ей только придает аристократизма. Зато зубы выровнены в ниточку, штучно отфрезерованы и отшлифованы без единого изъянца.

Мне даже не хочется слушать, когда она рассказывает что-то вполне обыкновенное о своих родителях, а тем более смотреть на их фотографии, хотя я испытываю к ним самые нежные чувства, как и ко всему, что любит она. Но их обыкновенность отбрасывает свой серенький отсвет и на нее. Тем не менее я однажды постарался сказать ей что-то приятное о внешности ее матери — что у них похожие уши. «У меня гораздо красивее», — с детской искренностью выпалила она и зарделась — утренняя заря на полированном мраморе.

И где же изготовили такой эталонный образец? Мне бы хотелось, чтобы она возникла из байкальской волны, но она, как и я, родилась в таком же районном Захолустьевске. Только ему повезло оказаться в зоне действий Северных войн, и он упоминается в Столбовском договоре, а википедия приписывает ему уже триста лет назад гарнизон с пушками и мушкетами, крепость со сколькими-то там бойницами, хлебные амбары и еще какую-то историческую дребедень. Да еще и финские корни в его имени. Но к моменту рождения моей Музы городок уже выравнялся в такой же, как и мой, рядовой Ленинопупск с центральной улицей Ленина, Домом культуры имени Ленина и «художкой» имени Ленина, где моя Муза начала свой путь к ваянию. А лепить она начала с тех пор, как ей в руки впервые попала мокрая глина, когда это было, она уже и не помнит. Лепила всегда. Руки трескались, папа смазывал растительным маслом, сейчас она все время, как вспомнит, втирает туда крем, но все равно кожа на них суховатая и красноватая, она их стесняется, норовит спрятать за спину, что только придает ей женственной прелести.

Меня трогает чуть не до слез любое проявление ее женского начала — блюдечки под чайными чашками, чересчур тщательно отглаженные рубашки, подведенные бровки… Каждый раз растроганно улыбаюсь, как вспомню. Меня умиляет даже опущенный ею хомут на унитазе.

Я таю от нежности, когда она в случайном уличном отражении машинально поправляет свои роскошные волосы — чудодейственно удерживаемую немногими заколками океанскую волну (я не могу назвать ни цвет ее волос, ни цвет ее глаз — это ее цвета, других таких в мире больше нет). И, как мне ни хочется всю еду заказывать на дом, я не могу отказать ей в удовольствии самой все выбрать, потрогать, понюхать, согнуть, чтобы проверить, пружинит ли морковка. Поразительно, что она еще и любит готовить, заглядывать в мою комнату в цветастом клеенчатом фартуке, раскрасневшаяся, с руками в тесте или в свекле, узнать, какое масло я предпочитаю — оливковое или подсолнечное. И тут уж я без раздумий как бы шутливо запускаю руки под ее халат, а она как бы сердито отбивается: там ведь что-то подгорит! «Ничего, подождет!» — и тут уж я даю себе волю, по-простому, по-захолустьевски, по-ленинопупски.

А то ведь мне иногда бывает трудновато себя разогреть, настолько в ее теле мало человеческого, слишком человеческого — ямочек, складочек, обвислостей — статуя и статуя. Мрамор не возбуждает ни похоти, ни жалости. Да и кожа у нее слишком уж шелковая. Но когда я замечаю морщинки у ее глаз, у резных губ, наметившиеся складочки на шее, меня буквально скрючивает от мучительной нежности.

И от ужаса — да ведь и она такое же существо из плоти и крови, как любые люди и звери, и ее ничего не стоит убить какому-нибудь незримому вирусу или зримому кирпичу с крыши, и я изо всех сил отрицательно мотаю головой, торопливо повторяя: нет-нет-нет-нет-нет, только не это, все что угодно, но со мной, только не с ней, только не с ней, только не с ней…

И мне смешно даже думать, будто в этом есть какая-то сложность — пожертвовать собой. Да это в миллион раз менее страшно, чем видеть ее боль, гибель… нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет! Что угодно, только не это!

Когда в прошлому году эта шестерка… или этот шестерка… Мистера Твистера позвонил ей с требованием вернуть им миллион за Лермонтова, я готов был остаться без штанов, только бы ее не коснулась даже тень опасности. Все началось в одном из широко понимаемых лермонтовских мест. Кто были заказчики и кто из них кем командовал, ни я, ни Муза так и не поняли. Местный владелец заводов, по телефону мы его называли Мистер Твистер, держался хозяином, хотя росточком был не выше моего (зато, в отличие от меня, он был уродец, что, по мнению Музы, придавало ему значительности). Его постоянно сопровождали двое почтительных шестерок, затянутых в траурные костюмы. Еще там маячили два-три чиновника от культуры и, кажется, от окружающей среды. Музе велено было отлить из бронзы веселого Лермонтова, вольно откинувшегося на спинку дивана и приглашающе указывающего левой рукой на вход в ресторан «Печорин», принадлежащий Мистеру Твистеру.

Долгов у Музы было столько, что привередничать не приходилось, а срок отпустили такой, что Муза ляпала и лепила почти без сна в одном из цехов Мистера Твистера. Я не мог бросить работу и даже ей не звонил — у нее день мешался с ночью, а звонок не вовремя мог ей сбить, как она выражается, драйв и позитив.

Лермонтова у нее отняли еще неготового — хозяева сочли его достаточно веселым. «Как будто я хотела прийти на прием красоткой, а меня из ванны выволокли с зеленой маской на лице», — плакала она в трубку. Бронзовое литье — целое производство: по готовой модели форматор делает пустую форму из трясущегося пластика, в ней делают отливку из воска и так далее. И на каждом этапе что-то ломается, кто-то от чего-то отказывается… Она прилетела отощавшая, замученная, с россыпью мелких прыщиков по всему лицу — я ее почти силой оставил у себя ночевать и даже домогаться ее не стал. А уже за завтраком позвонил один из траурных шестерок и порадовал, что Музе сейчас переведут обещанный лимон.

— Вы должны снять эти деньги и привезти их нам.

— Как вам?..

— Не беспокойтесь, мы их вам потом вернем.

— Так зачем я их буду возить?

И тут начался такой ор, что мне было слышно каждое слово, — этот хлопец никого не опасался. Врать не буду, угроз насилием не было, в основном «не получишь заказов», «у нас все схвачено», «будешь дебилов в школе учить…».

Не только ужас за нее, но и ужас перед тем, что мне теперь придется жить в ужасе за нее, заставил меня в конце концов буквально бухнуться на колени: отдай им ради бога все, что они хотят, это всего лишь деньги, выкрутимся как-нибудь, я перееду в однокомнатную…

Но Муза возражала, что, если это дело всплывет, ее обвинят в откате…

Она пыталась звонить Мистеру Твистеру — секретарша не соединяла. И в один кошмарный день я застал свое любимое дитя стоящей на подоконнике в открытом окне над асфальтовой бездной двора…

Она клялась, что просто хотела вымыть верхнюю фрамугу, только забыла тряпку, но я взял отпуск за свой счет и несколько дней не отпускал ее от себя, сопровождая даже в туалет, а на улице ходил за ней впритирку, прикрывая со спины. Если бы не работа, я был бы готов так ходить до конца моих дней, но вдруг этот траурный шестерка снова позвонил. Неизвестно, какие звезды сместились на небесах, но он был сама любезность. Перевел в два приема весь лимон, да еще и с избытком на подоходный налог, а затем любезно прислал несколько фотографий уже установленного веселого Лермонтова.

Увидев его при свете дня среди публики, Муза пришла в ужас и начала тут же звонить и умолять, чтобы они его немедленно сняли, а она все переделает за собственный счет. Однако заказчики с ней даже разговаривать не пожелали, за что и были наказаны: через несколько дней гостеприимный Лермонтов какими-то ценителями цветных металлов ночью был отправлен в переплавку.

Это, может, было и неплохо, но я с еще более лютой ясностью снова ощутил, что она ничем не защищена.

А ведь еще недавно она легко меня избавила от других мучительных фантазий. В моей заводской общаге с одной молодой соседкой по коридору мы при встречах обменивались особенными улыбками, хотя она была замужем за нормальным фрезеровщиком в фиолетовых брюках и внешностью обладала вполне простонародной, если не считать больших серьезных глаз и задумчивых губок, норовивших от серьезности свернуться в пухлое колечко. У нее за плечами был какой-то техникум, и она работала с бумагами, а не с железяками, для которых требовалось гораздо больше ума. Но она постоянно брала у меня серьезные книги и обсуждала их со мной еще более серьезно, как будто речь шла о наших общих знакомых. И наблюдения ее были очень наивные и очень точные. Тем не менее она получила двойку за сочинение, когда попыталась поступить в захудалый технический вуз хотя бы на вечернее отделение. Выдав себя за ее двоюродного брата, я получил ее сочинение для прочтения и отказался подавать жалобу. Ее можно было принять за слабоумную — настолько нелепо она пыталась изъясняться казенными штампами. Не буду их приводить, чтобы не осквернять ее память: через несколько месяцев она, беременная, натерла родинку на ноге и в считаные месяцы, не успев родить, сгорела от болезни, называть которую слишком отвратительно.

И все, что между нами было, это застенчивая случайная прогулка в присутствии моих «Братьев Карамазовых» в ее руке. А вот меня много лет после этого мучили воспоминания о ней в каждом месте, где я о ней когда-то вспоминал. Не был с ней (я почти нигде с нею не был), а лишь вспоминал.

От этих истязаний меня избавила только Муза — чтобы породить куда более мучительные тревоги за нее.

Но что я могу для нее сделать? Когда-нибудь я надеюсь тоже соорудить ей прижизненный памятничек из слов, а пока мне остается только сколачивать из драных досок бесформенные каркасы, на которых до поры до времени должна держаться сырая глина. Муза этому искусству так и не выучилась, из-за чего у нее, случается, ляпается на пол почти готовая работа.

На моих уродах, к счастью, все держится прочно, я все делаю грубо, но надежно.

Посреди ее ободранной мастерской тянется длиннющий верстак, мною же сколоченный из тяжелых старых досок, словно бы украденных на стройке, и это так и есть, поскольку именно я их и украл. Внутри верстака есть еще одна полка, забитая какими-то обрезками занозистых досок, чурбачками, скребками, баночками, тюбиками…

И там же много чего повидавший электрический чайник, квадратики бледной шоколадки на фольге, мумифицированные финики в картонной коробочке, — когда мы пьем чай, клюем то одного, то другого. А на конце верстака ближе к окну — исполинский альбом Микеланджело, залистанный и тоже подзаляпанный, словно книга кулинарных рецептов. Видно, что это и в самом деле настольная книга.

Когда Муза в своем заляпанном комбинезоне — прекрасная штукатурщица в испачканной косынке — начинает говорить о Микеланджело, то кажется, что коммунизм уже наступил и грань между физическим и умственным трудом осталась в проклятом прошлом.

— Каррарский мрамор очень мягкий. Я вообще-то боюсь с болгаркой работать, у них часто диски слетают, могут буквально голову отрубить, а тут я так увлеклась, одной рукой режу, другой отрезанное придерживаю, меня зовут обедать, я никого не слушаю… Наконец все выключаю и вижу: лезвие на одном винте держится! Еще бы немного… Я когда начинаю работать, обо всем забываю, я всегда была такая. И Микеланджело тоже был такой, я хоть в этом на него похожа. Он, когда расписывал Сикстинскую капеллу, два года сапоги не снимал, у него даже кожа с ног слезла. У меня в Сикстинской капелле слезы хлынули в три ручья… Ты был во Флоренции в Академии?

Я никак не привыкну к тому, что слова «Флоренция», «Академия», «Микеланджело» произносятся таким простодушным тоном, с таким простодушным выражением лица. И еще более непривычно видеть это простодушное детское выражение на прекрасном лике статуи. Комбинезон ей больше к лицу, чем платье, в котором она ординарная красавица (а подмалевка вообще ее портит, гламур какой-то проступает).

— Там все вокруг Давида хороводятся, а я как увидела «Снятие с креста»… Там такая длинная вывернутая рука… Я как застыла, так до закрытия и простояла.

И она счастливо смеется сама над собой.

Но иногда в ней проступает отрешенность, граничащая с беспощадностью, и она, утонув в черном респираторе, начинает кромсать визжащими машинками темно-синие и темно-зеленые кубы застывших смол, отлитые ею в картонных ящиках, валяющихся на задах продуктовых магазинов, и из них рождаются одинокие угловатые фигуры согбенных старух, испуганных собак, растерянных детей, распоясавшихся гармонистов, напоминающие кристаллические друзы, проросшие из каменных недр. Кажется, она их захватила в неполном перерождении каменного в живое.

Или наоборот — живого в каменное.

Это вроде как модернизм. Но с настоящими модернистами ей скучно. Вообще-то они хорошие — у нее все хорошие, как, впрочем, и у меня, когда я вижу людей изнутри: во время нашей первой встречи я и поразил ее «удивительной доброжелательностью». А моя мимоходом брошенная фраза вообще показалась ей откровением: чтобы полюбить кого-то или хотя бы примириться, нужно взглянуть на мир его глазами. Но она не может ничего увидеть глазами тех, кто думает, будто форма сама по себе что-то значит. Пьют чай с конфетами — вдруг один собирает фантики, говорит: приклею на картон, будет инсталляция… Или скрутить тряпку — будет чистая форма… А она должна понимать, что делает. Исполнять какой-то долг перед кем-то, что ли…

Перед той, что ли, окраиной, за которой темной зубчатой стеной вставали мрачные ели, перед теми почерневшими бараками, в которых люди рождались и старели с ужасающей быстротой. Кажется, девчонка только что прыгала через скакалочку — и вот она же босая и оплывшая в засаленном халате сидит на прогнившем крыльце, а через скакалочку прыгает ее маленькая дочка, покуда папа отбывает срок за идиотскую драку или идиотскую кражу со своей первобытной работы.

И все-таки Господь их вылепил из той же глины, что и всех, с теми же глазами, чтобы смотреть и плакать, с теми же губами, чтобы говорить и улыбаться, но вот их души… Их как будто проклял какой-то злой волшебник, и от них остались только угловатые полупрозрачные силуэты. Она сама до конца не понимает, но кажется, она кроит и режет их застывшие неоформившиеся души.

Сейчас она придумывает для конкурса памятник Алтайскому, а думает она пальцами — лепит и разглядывает. На побитом кирпиче у нее расклеен целый иконостас Алтайских в разных видах и возрастах. Вот он стриженный наголо в ватнике и в ватных штанах сидит на опрокинутой железной бочке. Сквозь муть некачественного снимка видно, что дело происходит зимой, но он почему-то без шапки, — это прифронтовой аэродром. Типовой черно-белый фотопортрет, открывавшийся под обложкой каждой из бесчисленных его книг, — серьезный советский инженер с «непокорной прядью». Затем седой надменный лорд. А на последних цветных снимках усталый-усталый старичок с белым-белым, чуточку отечным лицом и с редкой-редкой, но все-таки «непокорной» прядью. И из каждого Муза выращивает что-то свое.

То у нее Алтайский — озабоченный производственник сидит на бочке, то Алтайский-обличитель восседает на судейском троне, то Алтайский-пенсионер, откинувшись на спинку садовой скамейки, отрешенно и печально смотрит на землю шагах в десяти от себя, но явно ничего не видит, а к скамейке прислонена палочка…

Мне больше всего нравится последний Алтайский, была в нем в завершающие годы эта примиренная отрешенность. Но Музе и этот образ кажется слишком «умственным», она допытывается, какой Алтайский был «по жизни», и мне приходится отвечать, что как человека его если кто-то и знал, то их давно нет на свете, он всех пережил. Для дочери папа — божество, для ее мужа — великий писатель и гражданин, для внучки — добрый дедушка, для меня в детстве-отрочестве — любимый певец ученых-инженеров, для Феликса — хитрый конъюнктурщик…

— А сам-то Феликс кто?

— В своих глазах последний аристократ. Старается смотреть на мир глазами деда, которого видел раз в жизни. Он был столбовой дворянин и гвардейский офицер, отсидел чуть ли не четвертной. А потом его шпана на улице забила до смерти. Подозреваю, что за гордый нрав. Хотя при таком нраве его должны были еще на зоне грохнуть. Но Феликс так рассказывает. С этой высоты на все и смотрит. В перестройку его газетные статьи из рук рвали. Оказалось, все интеллигентские священные коровы — Эренбург там, Зощенко, Алтайский — были сплошь приспособленцы.

У Музы есть еще одна хорошая черта — никогда не перебивает. С детской увлеченностью вслушивается и только переводит взгляд с одного твоего глаза на другой. Так и тянет распустить хвост перед очаровательной штукатурщицей.

— Феликс недавно целую книгу выпустил про наш, как он его называл, Курятник на Канаве. Я еще, правда, не решился вкусить эту «горькую правду»… Для него-то самого она сладкая, а для меня действительно горькая… Но смысл заранее знаю. Сталин-де собирал писателей в общие курятники, чтоб легче наблюдать, кто какие яйца несет. Кому подсыпать корму, а кого отправить в суп. Алтайский получился чуть ли не самый хитрый. У него отец был авиаконструктор, в тридцать седьмом его расстреляли, а самого Алтайского вышибли из летного училища в техобслуживание. А он после войны написал роман, как сын-летчик бьет фашистов на самолетах отца, а Сталин в конце им обоим машет с Мавзолея. А потом только наука, техника, новаторы, консерваторы… Всегда сегодня вечером говорил то, что разрешали только завтра утром. Зато, когда стало можно, всех разоблачил. Сталинщину, брежневщину… Феликс это и считает главным делом историка литературы — собирать про писателей разные пакости. А не пытаться влезть в их шкуру, как надо бы.

Чайник на верстаке остывает — в ее берлоге на Пряжке холодновато даже в жару: хорошо, когда дом всю зиму промерзает. Но если уж Муза вцепится в правду-матку…

— А что ты сам думаешь про Алтайского — что он любил?

— Что он любил? — Я задумался. — По-моему, он любил придурков. Чудаков. Которые из кожи лезут, чтобы чего-нибудь открыть. Изобрести. Чего никому, кроме них, не надо. И за них, кроме Алтайского, заступиться было некому, — я фантазировал на ходу. — Понимаешь? За каких-нибудь крестьян заступались другие крестьяне, когда выбивались в люди. А за чудаков заступиться некому, они в люди не выбиваются. Вот Алтайский и хотел их прославить. Старался рассказать о них побольше, а заплатить за это поменьше. А когда стало можно не платить, он и перестал. Вот, собственно, и вся его хитрость.

Прекрасная штукатурщица несколько секунд смотрела на меня остановившимися резными глазами и вспыхнула восторгом:

— Я поняла! Человек лежит на спине, на него наваливается скала, а он старается ее приподнять. Кайф! Можно очень круто сделать! Человек бронзовый, а скала настоящая, рваный гранит! Ноги… Ноги не раздавлены, просто в неудобной позе, с развернутыми ступнями. Он тоже очень мощный, но скала сильнее. Нет, он, наоборот, очень слабый, но старается изо всех сил своими хиленькими ручками… Нет, он обыкновенный, так даже круче! Он обычный советский интеллигент в пиджаке, в очках… Можно даже в шляпе… Шляпа смятая или даже скатилась… Пиджак застегнут… Нет, расстегнут… Правая пола откинута… Даже задралась… Всё, бегу к себе, начну пробовать!

Она на бегу целует меня в макушку, но ей уже явно не до меня.

…Из-за пандемии я снова вернулся в цех бетонных плит, где когда-то подрабатывал студентом. Там везде висели плакаты «Не стой под плитой!», и стоять никто не стоял, а проходить проходили, хотя раз в пять лет плита срывалась или разламывалась и кого-то придавливала. В молодости я тоже под ними проходил, но к старости начал осторожничать, хотя беречь вроде бы осталось куда меньше. Алтайский говорил, что после восьмидесяти он вообще каждый день начал воспринимать как подарок. И сколько же у него таких подарков набралось? Тысяч пять-шесть?

Так вот, я обходил подвешенную на кране плиту, а ее вдруг повело в мою сторону. Я посторонился, еще стараясь соблюсти достоинство, но она вместе с краном поехала за мной, уже примерно на уровне моей груди. Я уперся в нее руками, стараясь ее откачнуть, но она двинулась на меня, опрокинула и прижала к грязному бетонному полу, почему-то щадя меня, не раздавливая, а просто не позволяя дышать. Я изо всех сил упирался в нее своими хиленькими ручонками, но она оставалась абсолютно неподъемной. Я понял, что еще минута, и я задохнусь, и…

И проснулся.

На груди у меня лежал квадратный том сизо-бетонного цвета.

Это была книга Феликса про наш писательский Дом на канале, которую я так и не решился раскрыть, — уж очень не хотелось созерцать наготу своих покойных соседей, соседством с которыми я столько лет гордился.

…Но сейчас этот том душил меня ничуть не менее тяжко, чем бетонная плита во сне. Я хотел поднять его и переложить на тумбочку, где он вроде бы лежал вечером, но он не поддавался и продолжал душить меня все страшнее и страшнее. Я что есть мочи напрягал свои хиленькие ручки, но том давил бетонной могильной плитой.

И я понял, что на этот раз мне действительно конец…

И снова проснулся в поту, хотя спал под одной только простыней. В окне сияло солнечное утро.

Первым делом я, привстав на локтях, метнул взгляд на тумбочку. «Курятник на Канаве» лежал все там же, куда я его положил, рассчитывая почитать перед сном, но все увиливал и увиливал. И вот наконец плита пришла к Магомету.

Плита!

Я набрал Музу.

— Привет, ты не спишь?

— Нет, всю ночь пролепила. Пока в пластилине.

— Интеллигента должна давить не скала, а бетонная плита. Чтоб было видно, что это не природная, а рукотворная злоба. Можно туда как-то еще и советский герб присобачить.

Тишина.

— Алло, ты слышала, что я сказал?

Тишина.

И наконец:

— Слышала. Нет, это очень мельчит. Герб — это вообще… Привязка к одной ситуации. А плита… Это тоже слишком прямолинейно. И не поэтично. И потом… Такая ли большая разница между злобой человека и злобой природы? Между властью и скалой? Ты не обиделся?

— Нет, что ты! Я всегда радуюсь, когда ты оказываешься умнее меня. Только я вот что подумал. Они же все не боролись со скалой, а скорее жили, пригнувшись, под каким-то сводом. Свод пониже, и они пониже. Свод приподнимется, и они подвыпрямятся. Может, так сделать — человек сидит за письменным столом, а свод пригибает его к столу. Ему ужасно неудобно, а он продолжает писать как ни в чем не бывало. Как тебе это?

Тишина. И потом извиняющийся голосок:

— Нет, очень уж не зрелищно. И приземленно.

— Приземленно? А меня какой-то сон не сон преследует, почти галлюцинация.

И я, временами так разволновываясь, что срывался голос, поведал ей историю альбатроса в курятнике.

Она молчала так долго, что я начал ее теребить:

— Алло, алло, ты слышишь?

— Слышу. Перевариваю. Это гениально.

— Что гениально?

— Это гениальный образ советского искусства. Курятник, куда заперли альбатросов.

Уж гениальный или не гениальный, но с этой минуты несчастный альбатрос перестал меня преследовать, как будто только и добивался, чтобы я рассказал о нем Музе.

Так что, это был вещий сон?!

После одурелого завтрака я двинул на улицу развеяться от всех этих потрясений. На лестничной площадке столкнулся с милой толстушкой из квартиры напротив, и мне сразу сделалось страшно и весело. Точнее, мне сделалось прямо холодно от страха, но этот страх почему-то меня смешил, и я понял, что нечаянно увидел мир глазами моей несчастной соседки. Они с ее тощим и полуседым хвостатым мужем Лешей были музыканты из какого-то неплохого оркестра, катались на заграничные гастроли, и однажды почти ночью она попросила у меня в долг триста евро — им почему-то не успели выдать. У меня по какому-то случаю они были, и она с тех пор здоровается со мной очень тепло.

На этот же раз она прямо светилась, не обращая внимания, что снизу была в одних трусиках.

С просветленной улыбкой она спешила поделиться радостной новостью: завтра Лешу хороним, у него от легких ничего не осталось, вы тоже проверьтесь, какая часть легких у вас еще есть, нам же объявлена необъявленная бактериологическая война, с нами ведет войну НАТО, это очень страшный вирус «дельта», они хотят нас всех истребить…

— Но этот вирус же и на них действует…

— Они носят маски. Вы замечали, у нас в подъезде летают белые волосы? Они могут проникнуть куда угодно — в мозг, в легкие, я же говорю: НАТО ведет с нами войну!

Все это с радостной улыбкой, в тоне веселой светской болтовни, и, когда я из нее вынырнул, меня снова обдало морозом.

Сколько, интересно, народу от этих дел повредилось? У нас в цеху мужики на полном серьезе обсуждают, что в прививках есть какой-то металл, от которого к уколотому месту прилипают ложки, что вместе с прививками вводят какие-то чипы, от которых все будешь делать по команде… И нет даже той простой мысли, сколько бы стоила каждая такая прививка. Зато сколько ученых слов наука подарила идиотам и какие средства связи! Раньше они спасались от холеры тем, что опахивали село на вдовах, а теперь роскошествуют в интернете — освободились от умников, сами врут и сами верят.

Пробравший меня мороз не вполне отошел даже в духовке нашего с четырех сторон закрытого двора. (А кожа под свежей рубашкой — при Музе они всегда свежие — радостно откликнулась: детство, летние каникулы, упоительная жара, жизнь бесконечна, все, кого любишь, живы…)

Отвлек бесшабашно помахавший мне издали рукой муж дочери Алтайского Боб — так его за глаза называют даже те, кто в глаза обращается к нему по имени-отчеству. Я, как и покойный Алтайский, в глаза зову его Борей, но за глаза тоже исключительно Бобом — в нем все еще держится лихость молодого метеоролога, мотающегося по экспедициям и подкупающего всех встречных и поперечных казенным спиртом и прикольными байками. Особым успехом в его исполнении пользовался анекдот об одноруком флейтисте: одна рука под рубашкой незаметно запускалась в штаны, и когда нужно было придержать флейту, из ширинки выглядывал указательный палец. Правда, при Алтайском Боб всегда держался очень культурно и если пускался в загул, то непременно предупреждал строгую Инессу, что сегодня ведет ночные наблюдения, и ночевал у кого-нибудь из дружков.

У того же меня в том числе. Вряд ли ему удавалось кого-то обмануть, но всем хватало соблюдения приличий. Которые сам Боб свято блюл только перед семейством. Точнее, перед Алтайским. (Почему эти семейные слова такие противные — тесть, зять, свекор, шурин какой-то?..) После смерти Алтайского его кабинет они с Инессой завесили его фотографиями (там я их и переснял для Музы), и стало особенно заметно, что довоенных его снимков нет ни одного. Как будто он был человек без детства-отрочества. Кажется, и всему их поколению было не до детства-отрочества.

Боб был в облегающих джинсовых шортах до колен, в явно фирменной оранжевой безрукавке на шнурках вместо пуговиц, в защитной панамке — как самый образованный иностранец. Я-то замечаю моды лишь на последнем их издыхании, и Боб, подозреваю, донашивает остатки прежней роскоши, пока он еще не вступил в борьбу с какой-то «мировой мафией», которая приписывает глобальное потепление людям, а не коровам, солнцу или земной оси. У него тоже наметилось пузцо, но он все же гораздо спортивнее меня, и когда я невольно в него перевоплощаюсь, во мне пробуждается непривычная уверенность и склонность к простецким шуткам.

— Глобальное потепление? — намекая на жару, я словно бы пытаюсь двумя руками объять пространство, а на самом деле немножко раздразнить Боба, ибо он и сам любит других поддразнивать.

При всех своих ученых заслугах он очень простодушен и тут же разражается краткой и крайне презрительной по отношению к баранам, которых дурачит мафия, лекцией о влиянии на климат дыхания и «пердежа», горения всего на свете, океана и урожайности, государственных долгов и водородных бомб, лесов и кораллов, нефтяной пленки и вулканической пыли. Извержение Тамборы — год без лета. Кракатау — глобальное похолодание.

Он может долго продолжать, и я в таких случаях всегда им любуюсь: очень уж забавно и трогательно звучат всякие умные слова в контрасте с его немолодой, но по-прежнему простоватой физиономией. У меня, я думаю, и у самого сейчас такая.

Но на это раз Боб сам себя оборвал:

— Хорошо, в науке нет демократии! Как только толпе разрешают чего-то решать — тут же выходит дурость. Спроси их, круглая Земля или плоская, они за трех китов проголосуют. Теперь этим идиотам разрешили решать, прививаться им или нет!..

Он был когда-то пламенный демократ, разносил листовки с призывами голосовать за Алтайского, пару раз даже подрался с какими-то реакционерами. Он и сейчас за демократию, но против власти толпы, он как-то ухитряется это различать.

Я спешу его порадовать, какой великолепный памятник Алтайскому задумала моя Муза. Но Боб, к моему изумлению, насупился:

— При чем тут скала, шляпа? Алтайский был великий писатель и великий гражданин. Это черт-его-знает-кто прекрасно показал.

Имя черт-его-знает-кого я слышал впервые, но дома посмотрел в интернете — да, мастер, мастер. Академик, лауреат, прежде ваял Лениных, теперь ваяет точно таких же благоверных князей. Меня прямо ошарашило, что Бобу может нравиться такая гламурная казенщина, а уж Инессе тем более. И что может наваять ваятель, двадцать лет ваявший Лениных? Он, глядишь, и Алтайскому присобачит ленинскую бородку…

Боб из простых, вроде меня, а Инна-то ленинградка, хороших кровей. Она тем более должна вроде бы слышать, как тошнотворно это звучит — великий писатель и великий гражданин…

Но в том дворовом разговоре Боб сослался именно на нее:

— Инка уже решила: должен победить Черт-его-знает-кто.

— Как «победить»? Еще ведь и конкурса не было?

Когда были задеты планы Музы, моя душа немедленно вернулась в собственное тело.

— Ты что, как маленький? Это же государственное дело. Такие дела серьезные люди должны решать, а не толпа.

— Я, по-твоему, тоже толпа?

— Ты?.. Нет, ты не толпа. Ты… Ты не обижайся, мы же друзья… Ты… Как бы это выразиться… Не придурок, нет… Ты этот — да! Чудак.

Так вот за что Алтайский меня полюбил!

— Ты не обижайся, это где-то даже хорошо, но чудаки в важных делах не должны решать. Памятник должен быть — как это называется?.. Респектабельным. Он должен всеми сразу прочитываться.

Набрался же где-то таких слов!

— Я понял. Ладно, поглядим.

— Послушай, скажи своей красавице, чтоб она зря не мучилась. И лучше бы вообще не подавала. Я-то мужик, я все пойму, а Инка может и обидеться. Она же у меня комсомолка, принципиальная. Она может принять за издевательство. Ты сам подумай: Тургеневу памятник как памятник, Ломоносову памятник как памятник — писатели, сидят, смотрят, решают, как обустроить Россию, всё как надо. А ее отцу какая-то хрень. Я не спорю, может, для каких-то умников это и гениально, но памятники ставят не для умников.

Я увидел задумку Музы глазами столь ненавидимой Бобом толпы и понял, что он прав.

Однако Музе я этого не передал. Я уже понял, что респектабельность сильнее, но я не имел права не дать шанс и таланту. Пусть решает судьба.

Реальность начисто вышибла ночные кошмары. Я принял задыхающийся холодный душ, чтобы жара хоть на четверть часа показалась блаженством, и уселся за Феликсов «Курятник» с непреклонной решимостью принять любую правду во всем ее безобразии.

Хотя моей душе никогда не удавалось проникнуть за Феликсову телесную оболочку — простодушная душа всегда отскакивала, ушибленная о его полированную поверхность.

Хорошо, книжка была не толстая. Хотя во сне душила томов премногих тяжелей.

Курятник на канаве

Первая глава называлась

Легенда о Великом Насмешнике

Настоящие разыскания нашарены автором там-сям в ту эпохальную эпоху, когда Россия изо всех сил поднимается с колен, а демократия гордо ходит по миру. И некоторые отсталые товарищи ей оказывают несознательное противодействие, доходя в своем мракобесии до взрывания на воздух разных симпатичных мероприятий и отрезывания от туловищ неправильно мыслящих голов. А вот автора с его отсталой идеологией занимают мелкие людишки, которые когда-то пыжились чем-то таким-этаким отличиться и запомниться, но потом постарались заделаться созвучными своей эпохе и слиться с гегемонами своего геройского времени. Время ведь, простите за выражение, не может ошибаться!

И до того они успешно слились со временем, что автору пришлось разыскивать с крупномасштабной лупой различные мелкие фактики из ихних незначительных автобиографий. Очень уж они чересчур хорошо овладели передовым сознанием, шагая в ногу с ответственными командирами производства и ведущими работниками мировоззрения. Не в силу приспособленческого, я извиняюсь, подхалимажа, а из открытого и отважного почтения к победоносной силе голоса и уверенной командирской походке.

На общем фоне громадных масштабов и передовых идей эти картинки из жизни мелких слабых людишек, надо полагать, зазвучат для некоторых современно настроенных граждан какой-то старомодной шарманкой. Однако тут ничего не попишешь. Такой уж автор мелкий и отсталый человек, что хочется ему напомнить о каких-то сравнительно небольших людишках. Которые в свое геройское время тоже старались отряхнуть со своих штиблетов всякий отсталый прах. Но в окончательном подбитии окончательных итогов все равно отстали от передовой жизни до такой обидной степени, что их, извиняюсь за выражение, творческие кривые дорожки приходится разглядывать через крупномасштабную лупу.

Возможно, какой-нибудь передовой академик или, к примеру, доцент скажет, что я собираюсь преподнести уважаемым согражданам воспитательный урок. Спорить не стану, академикам и доцентам виднее. Мне даже кажется, что и сам я благодаря моих героев подперевоспитался.

Пущай даже они все и подзабыты.

Хотя нет. Кто-кто, а Мишель-то не подзабыт. Он с самого начала так об себе и понимал, что кого-кого, а его никаким манером не подзабудут. В свое реакционное время он окончил гимназию и, кажется, год или два еще где-то такое проучился. Образование у него, во всяком случае, было самое буржуйское.

В те годы водилось еще порядочное количество людей с тонкой душевной организацией, которые неизвестно по какой причине очень много об себе понимали. Это не были спецы с точки зрения эпохи реконструкции. Это были просто интеллигентные, возвышенные люди. Их оскорбляло все грубое и некультурное, вроде говядины, кривошипно-червячных механизмов или, я извиняюсь, жировки. Поэтому я нисколько не удивляюсь, что Мишеля невыносимо оскорбляли и домашние задания, особенно переэкзаменовки. А когда его на выпускных экзаменах срезали на «Дворянском гнезде», он от нестерпимой оскорбленности даже накушался чего-то дезинфицирующего. Которым доктора обтирают руки, когда собираются чего-нибудь там отрезать или, наоборот, пришить. А может, не доктора, а фотографы. Как это он, Мишель, может не разбираться в «Дворянском гнезде», когда он сам имеет реакционное дворянское происхождение!

Мишель и в самом деле происходил из полтавских не то конотопских дворян. Какой-то его дед не то прадед такой, видимо, соорудил там у них в Полтаве или в Конотопе приятный домишко или курятник, что дворянское собрание за такие его личные заслуги постановило выдать ему справку о дворянском происхождении. И Мишель всегда наружно делал вид, будто ему такое классовое неравенство глубоко безразлично, а он завсегда сочувствует простому трудящемуся народу. Но внутри самого себя он оченно гордился, что совсем не гордится, что он в точности такой же, как все, только лучше.

И хотя его первый феодальный предок был, по-нынешнему выражаясь, прораб, Мишелю удивительно нравилось мысленно представлять себе, что тот завсегда расхаживал при шпажонке. А если кто его, упаси бог, заденет плечом или по-трехэтажному обложит, то он его тут же вызывает на дуэль. И нисколько у него на морде от того никакой паники не написано, а наоборот, он сражается своей шпажонкой да еще и посвистывает. А потом выбивает у оскорбившего наглеца встречную шпагу, но не прокалывает того дурака насквозь, а заместо этого благородно заставляет на коленях просить прощения.

И в этом случае благородно его прощает: смотри, мол, дурак, в следующий раз извиненьями не отделаешься! А если противник окажется чересчур гордый и прощения просить не захочет, то он его обнимает и все равно благородно прощает, говорит, что он умеет восхищаться чужим чувством феодальной чести.

Ужасно Мишелю это феодальное чувство нравилось.

А в тогдашней старорежимной жизни какое могло быть особенное чувство чести?! То с мамашей надо идти выпрашивать пенсию за ни с того ни с сего преждевременно скончавшегося папашу, то в университете заучивать римские да семейные права — кругом одно исключительно сплошное бесправие.

Да еще и за это измывательство эксплуататорские классы требуют платить за учебу!

Мишель платить и сдавать экзамены до чрезвычайности гордо отказался. И отправился на Кавказ, как это было принято у бывших Лермонтовых и Печориных. Но все черкешенки и Казбеки к тому времени все куда-то попрятались, и Мишелю пришлось служить контролером в пригородном составе поезда. Я представляю, как он, невысокий, но до крайности очень изящный, с гордо закушенной губой проходит промежду отдыхающих, транспортирующих всяких-разных курей и ребятишек, и гордо клацает компостером, про себя, должно быть, воображая, будто это курок дуэльного нагана.

И до того доклацался, что с одним таким же гордым петербургским правоведом у него дошло аж до самой настоящей дуэли. Так и представляю изящную фигурку Мишеля с наганом в руке над обрывом, под которым шумят и пенятся валы, как писал в своем знаменитом романсе другой Мишель — Лермонтов. Стоит он гордо с наганом, а над ним кружатся горные орлы.

И как же прикажете ему после наганов и орлов снова садиться за всякие уголовные кодексы, вместо того чтоб их нарушать?!

Тогда у всех утонченных молодых людей была взята такая мода, что, если не знаешь, чем заняться, берись художественно сочинять. У меня под рукой имеются две маленькие, как их тогда изящно именовали, миниатюры — все про то, как жизнь безжалостно обманывает. В первой колеблющийся свет свечей и причудливые тени на стенах под неизвестно где кончающимся куполом церкви безжалостно обманули нищую старуху. Она думала, на полу блестит двугривенный, а это оказался плевок. В другой раз изящный офицер среди целого цветника белых прекрасных женщин оказался, я извиняюсь, разлагающимся сифилитиком с провалившимся носом.

Рассказики тоже не принесли ни славы, ни, я извиняюсь, денег, без которых в буржуазном капиталистическом обществе шагу нельзя было ступить. Но тут на Мишелевское счастье произошла Первая империалистическая война. И Мишель поспешил вольно определиться на курсы прапорщиков. Это ему показалось легче, чем снова зубрить какие-то вавилонские гражданские права, да еще за это и платить. А в окопах, по крайности, можно сидеть на всем готовом.

Известно, что наполучал он орденов цельных двух святых, Владимира и, кажется, Ярослава, некоторые даже с мечами или с бантами. И еще одной святой, по-моему, Анны, та вроде без мечей. Дама все ж таки! Но что там происходило с Мишелем в его фронтовых происшествиях Мингрельского полка, в точности не скажу. Знаю только, что бывалые солдаты называли его семейственным словом «внучек». Другой бы безответственный европейский автор постарался напугать читателя разными страшными описаниями всяких шрапнелей и фугасов, оторванных конечностей и всяких тому подобных внутренних органов на колючей проволоке. Для начала. А потом подпустил бы что-нибудь этакое трогающее за слезу насчет фронтовой дружбы и верной любви госпитальной санитарки, которая пробирается по ночам к израненному герою посреди разнообразных стонов и отрезанных конечностей. А сама при всем при этом английская леди. Но я чего не знаю, про того и сочинять не хочу. Я вам только того и расскажу, что в бюрократической справке из перевязочного пункта прописано.

А прописано в ней то, что подпоручик такой-то 20/VII-16 г. отравлен удушливыми газами пушек противника. И на вопрос, в какую часть тела, там отвечено, что имеется бледность лица, рвота, боли в груди, головокружение и общая слабость. А в свидетельстве номер такой-то от 22 сентября того же года из такого-то Петроградского распределительно-эвакуационного пункта Постоянной Врачебной Комиссией прописано, что такой-то уже не подпоручик, а поручик, отравленный газами 20/VII-16 г., но со стороны внутренних органов возражений не усматривается. Правда, имеется дрожание век при закрывании глаз и умеренная степень неврастении. Но службу в действующей армии нести может.

А в следующем свидетельстве Мишель назван уже штабс-капитаном, страдающим неврозом сердца и неврастенией, хотя лечиться ему назначают в одном из лазаретов Кавказской гренадерской дивизии на театре военных действий. Чего там такое у них во фронтовых условиях происходило, врать не стану, но что Мишель оказался везунчик, то везунчик. В него всего что-то пару раз из чего-то попали, и то не до смерти. Средняя жизнь тогдашнего прапорщика на империалистических позициях продолжалась две недели, не считая выходных, а кому-то же чины и ордена выдавать надо? Вот кто оставался, тому и давали. При таких счастливых удачах можно было вообразить себя, как Мишель тогда еще выражался, избранником судьбы.

А потом наступила Февральская буржуазная революция — штыки в землю, офицеров на штыки, и как эта бурная эпоха отразилась на Мишеле с его умеренной неврастенией, врать опять-таки не стану. Но в следующем свидетельстве о болезни, выданном Кронштадтской пограничной охраной 21 октября 1918 г., значится, что наш Мишель 23 лет от роду, происходящий уже из крестьян Полтавской губернии, одержим функциональным расстройством сердечной деятельности, не уступающим лечению. А потому признан подлежащим увольнению в отпуск на шесть недель как совершенно неспособный носить оружие. Хотя в пограничники он поступил в апреле на должность телефониста, где оружие не особенно-то и требовалось. Но следовать пешком, говорилось в болезненном свидетельстве, он все ж таки может и в провожатых не нуждается. Зачислению в ополчение тоже не подлежит.

Ополчение-то ополчением, но с чего бы это Мишелю было среди геройской разрухи следовать пешком из Кронштадта, удаляясь от пайковой должности, на которой не приходилось браться за оружие тяжелей вращательной ручки для телефонной машины? Сам Мишель ничего об этом не рассказывал. Но можете сами себе представить, каково это сидеть у телефона, когда за спиной прошвыривается в полуметровых клешах краса и гордость всемирной революции. У братишек в те священные годы было до крайности высокое революционное правосознание, они могли справедливо покарать за одну только офицерскую осанку. И изящная фигурка Мишеля, очень может быть, особо сознательным революционным матросам изрядно, я извиняюсь, намозолила глаза. И кто знает, при его давнишнем интересе к поэтичному слову он, вполне возможно, повторял про себя гордые стихи революционного поэта Маяковского насчет того, как революционная братва пьяной толпой орала и прикладами гнала с моста седых адмиралов.

У него и безо всякого Маяковского, я извиняюсь, под самым носом братишки очень невежливо обошлись с главным кронштадтским адмиралом по фамилии не то Фирин, не то Вирин. Он был из немчуры и при старом режиме еще в японскую войну нахватал всяких Георгиев и святых Анн со Святославами, а вдобавок еще и золотую саблю за храбрость — спас какой-то утопающий миноносец, что ли. Снарядных осколков тоже нахватал и в плену поболтался у япошек. Япошки даже хотели его отпустить ввиду его израненности и исключительной храброй доблести, но он из-за своей отсталой феодальной чести крайне гордо отказался. Он-де хочет разделить всеобщую участь нижних чинов. Такой вот был преданный слуга царского режима. Японские самураи его за это даже каким-то своим японским орденом наградили — они-де тоже умеют восхищаться чужим чувством феодальной чести. Известное дело, ворон ворону глаз не выклюет.

Про него даже в каком-то морском словаре было пропечатано, что он исключительно отличный морской офицер, только чересчур строгий и требовательный. Что он мало доверчив к своим подчиненным офицерам, а по-простому говоря, очень любит сам во все нос совать. Что он крайне заботливый о своем судне и о подчиненных ему чинах. Такой вот царский сатрап. Он даже за год до революции успел снова отличиться личной отвагой при отвращении пожара на пороховых погребах — такой вот был верный пес самодержавия.

Ясное дело, что братишки при первых же проблесках зари свободы заявились к нему на квартиру. Там еще находилась его жена, которая с перепугу лежала на кровати и только чего-то такое неясное стонала. Зато сам адмирал упорствовал в своем реакционном мракобесии и фигурял своими адмиральскими погонами и царскими орденами. И еще имел нахальство спросить ближнестоящего матроса, чего, мол, он такого сделал. Матрос, ясное дело, размахнулся и ахнул этого сатрапа по зубам: ты, мол, еще, сволочь такая, спрашиваешь, чего ты такого сделал нам, матросам! Братишки хотели тут же его уконтрапупить, но кем-то было предложено вести его на Якорную площадь и там уже его предать революционному суду. И когда его вели на Якорную площадь, то многие отчаянные матросы не могли удержаться, чтобы не подвергнуть его справедливому возмездию. Или, по-русски говоря, лупцевали его кулаками и прикладами. А когда его привели на площадь, то кем-то было предложено не убивать его сразу, а поставить пять винтовок с примкнутыми штыками и подбросить его на воздух, чтобы он упал на эти примкнутые штыки. Сначала раз. Потом еще раз. А после еще много, много раз. А он со своей старорежимной закоренелостью все еще продолжал упорно дышать. Пока кто-то из братишек не пожелал испытать на нем свой новый офицерский наган — не все же одним прислужникам царизма такими наганами форсить. И наган честно послужил новому революционному порядку. Пять пуль в голову, и адмирала уже можно было с чистой совестью бросить в овраг. Где он и провалялся сколько-то там дней, пока революционная власть его великодушно не простила и разрешила захоронить на отсталом немецком кладбище. И даже не помешала чего-то такое там каменное установить. Не знаю, правда, сразу или после. И чего потом с этим каменным установлением сделалось, тоже не знаю, а врать я не приучен.

Но Мишель, конечно, про эти дела все хорошо знал. И со своими хохлацко-дворянскими нервишками наверняка чувствовал себя среди этих преданных пролетарскому делу братишек не очень чтобы сильно в своей тарелке. Проще говоря, он и сам с перепугу, может, сутулился в три погибели, чтоб братишки за гордую выправку случайно не уконтрапупили под горячую руку.

А может и наоборот, гордо расправлял свои плечики и напруживал грудку, он ведь в ту пору еще очень много понимал об себе. И с того-то он, наверно, и вспомнил про свою одержимость, не уступающую лечению.

Как его там крутило и вертело в дальнейших исторических событиях, в подробностях не знаю. В моем распоряжении имеется только его собственная поздняя табличка:

арестован — 6 раз,

к смерти приговорен — 1 раз,

ранен — 3 раза,

самоубийством кончал — 2 раза,

били — 3 раза.

А затем имеется не имеющий никаких подробных разъяснений пропуск с 15 ноября 1918 г. по 30 декабря с. г. в Смоленскую губернию в город Красный, где, по дальнейшим словам самого Мишеля, он служил в имении не то Маньково, не то Манково инструктором по разведению кроликов и курей, которых до этого видел все больше в жареном и вареном качестве.

Следующее удостоверение дано было Мишелю 4 февраля 1919 г. насчет того, что он действительно состоит на службе в 1-м образцовом полку деревенской бедноты полковым адъютантом. Что за подписью и печатью удостоверяется командиром полка, комиссаром и полковым адъютантом. То есть, стало быть, самим Мишелем.

А 8 февраля, через четверо, стало быть, суток, те же самые три товарища, включая самого Мишеля, дают ему отпуск по болезни в г. Петроград сроком на две недели. В дальнейшем будущем Мишель уверял, что в полк образцовой бедноты он вступил добровольно, но с фронта под Нарвой отпросился в Петроград из-за глубокого разочарования в образцовой бедноте. Которая оказалась, может быть, и не то чтобы контрреволюционерской, но отличалась исключительной отсталостью в антисоветском отношении.

Может, так оно, конечно, все и было, но лично я, между нами говоря, не особо всему этому доверяю. Не думаю, что и сам Мишель в то геройское время был сильно уж очень пламенный большевик. Когда это стало не так чересчур опасно, он даже в печати прихвастнул, что ни одна партия в целом его не привлекает и, с точки зрения людей партийных, он человек беспринципный. Хотя тут же и подстелил себе соломки, что, мол, по общему размаху ему ближе всего большевики и большевичить он с ними согласен.

Вот, как говорится, удивил так удивил! Еще бы он был не согласен! Чего-чего, а размаху в большевиках хватало — чуть чего, они так размахнутся да так ахнут, что от несогласного одно только химическое пятно останется. И если образцовая беднота все ж таки набиралась смелости чего-то такое против власти бурчать, то Мишелю это не могло где-то и не нравиться. Тут Мишель чего-то лишнее на себя накручивает. Лично я подозреваю, что он был больше всего оскорблен своим чувством феодальной чести. Беднота ему небось колола глаза его липовым крестьянским происхождением, которым он старался прикрыть свою феодально-байскую суть.

И 17 февраля 1919 г. Мишель был целиком и полностью уволен с военной службы.

Хотя и нельзя сказать, чтобы он окончательно перешел на тихую и спокойную работу. Где-то он такое перекантовался — то в конторщиках, читать-писать как-никак умел, то в подметочниках, рашпилем подметки обрабатывал. Осваивал рукомесло. Старался к трудящимся пристроиться поближе. Но 29 июня 1919 г. ему было выдано удостоверение в рассуждении того, что он состоит старшим милиционером Советской Рабоче-Крестьянской Милиции Петроградского уезда, а все остальные организации просят оказывать ему содействие. А чего он еще умел делать, кроме как читать-писать да носить наган на поясе не то в кармане, а на своей красивенькой головке богатырский буденновский шлем с красной звездой? Хотя в буденовке Мишеля вообразить у меня никак не выходит, может, он даже еще свою потрепанную офицерскую фуражку храбрился донашивать. Может, в милиции за это даже и похваливали — пущай-де уголовный элемент чувствует, что против него сражается не какой-нибудь там штатский фраер, а самое настоящее недорезанное офицерье.

Потому как восставший народ в справедливом порыве распахнул двери тюрем, перебил и разогнал всех старорежимных городовых, участки сжег вместе с рецидивистскими списками, особыми приметами и преступными отпечатками, оружие раздал всем охочим, кто сумел ухватить, и даже проклятое полицейское имя заменил на социально близкое милицейское. Выборное с самого донизу до самого доверху и подконтрольное демократическому народу. И не замаранное позорной службой в старорежимной полиции.

Которая к тому же была наполовину перебитая, а на другую половину разбежавшаяся.

Тут, правда, с грустью приходится признать, что в то геройское время в Петроградском уезде разворачивалась самая что ни на есть отчаянная преступность. Сначала широко развернулась война дворцам. Революционный народ обзаводился золотыми шпагами, золотыми часами, обсеянными бриллиантами, всякой там серебряной посудой, вазами-сервизами, сапфирами-жемчугами… Моего просвещения не хватает всего такого подобного перечислить.

Возмущенный народ и церквям объявил необъявленную войну — служители культа тоже наэксплуатировали цельные кучи золотых крестов с лампадами, окладами и прочим опиумом для народа. Но когда до последней единицы экспроприировали всех экспроприаторов, то постепенно добрались и до трудящегося класса, других классов, по-простому выражаясь, в наличии не осталось.

И фонарной освещенности на улицах тоже. Хотя и при полном дневном освещении заступаться за ограбляемых граждан добровольно желающие охотники довольно-таки быстро перевелись. В то геройское время могли, я извиняюсь, очень даже запросто ухлопать тут же на месте. Налетчиков даже иностранное гражданство ограбляемых тоже не сильно беспокоило, в рассуждении заграничности для них не было, как говорилось в бывшем Законе Божьем, ни эллина, ни иудея. Даже посольскую неприкасаемость эти нахалы совершенно не уважали. Норвеги, швейцары да хоть бы и сами англичанцы — ихние наганы в это не входили, обчищали, я извиняюсь, всех подчистую.

На армию тоже надежды было маловато: армия-то, воткнувшая штыки в землю, и поставляла налетчикам наибольше обстрелянные кадры.

Грабить, правда, скоро осталось немного чего. Даже винные подвалы были или выпиты, или вылиты с боями. Зато убивать можно было еще долго, пока имелось в наличии чего отнимать. Кончатся сапоги, можно убивать за подметки, кончится хлеб, можно убивать, я извиняюсь, за отруби. Оружия не хватало только милиционерам. А про такое баловство, как форменная милицейская одежка, и вспоминать было безответственно. Меньше будешь на себя привлекать внимание, здоровей останешься. А то одного милиционера на Парголовской улице заставили бегать на четвереньках и лаять по-собачьи. Это у них такая была преступная шутка — милиционеров называть, я извиняюсь, легавыми. Так что еще надо было посмотреть, кто еще кого арестует. Или осуществит расстрел на месте.

Зато, правда, тюрьма тоже в отдельных многочисленных случаях обозначала смертельный приговор. Потому что мест для опухших с голода в тюремных больницах давно не хватало, а потому опухших оставляли доопухать в камерах. Где, я извиняюсь, и без них задохнуться было можно.

Там же еще из всей сидящей публики сидела половина спекулянтов продуктами продовольственного питания, а мужчинам от восемнадцати до пятидесяти лет торговлей вообще заниматься запрещалось. Трудиться надо с общественной пользой или воевать, а не спекулировать. Тем более в красноармейской форме. А уж если спекулируешь, так делись, сукин сын!

Милицейским органам приходилось бороться еще и с собственными рядами — очень уж большая отсталость в ту геройскую пору наблюдалась в отдельных трудящихся милиционерах и чекистах. Почти половина всех дел геройской ЧеКа приходилась на должностных товарищей. Во многих отдельных случаях даже члены партии изготавливали поддельные продзнаки или получали пайки на едоков, которых не имелось в наличности. Притом из-за волокиты на местах их дела в отдельных многочисленных случаях терялись или терялись сами обвиняемые, а их преступные поступки теряли свою политическую остроту.

Тут не помешает вспомнить, что если воры попадались в руки обыкновенного народа, то их уже не просто учили чем ни попадя, а прямо забивали до смерти или топили в каналах. Туда же могли отправить и если кто попробует заступиться. Этим увлекалась даже культурная публика вплоть до самых настоящих дам.

Правда, если разобраться, может, по-ихнему, это и был народный суд?

Может, и народная милиция тоже так полагала, что если она ходит голодная и оборванная, то и она имеет право чего-то добрать на обысках или, я извиняюсь, на хабаре? Этих прискорбных отдельных случаев только в ревизорские бумаги попадало тысячи, а уж в реальной наглядности их Мишель насмотрелся столько, что никакому Виталию Гюго не снилось. Мишель где-то даже стихийно перешел на материалистические позиции. Уже через много лет в какую-то откровенную минуту упадка он поделился, что в хорошие времена люди бывают хорошие, в плохие — плохие, а в ужасные — ужасные.

Это при том, что крупномасштабные товарищи, воровавшие вагонами и поездами, находились за границами обозримого горизонта Мишеля и прочих рядовых граждан. Мишель, скорее всего, не соприкасался и таких внутренних дел, как конфискация руководящими товарищами роскошных квартир с роялями и живописными полотнищами — все это для борьбы с буржуазными излишествами. Ну, а если начать про борьбу со всевозможными спиртоводочными и порошочными одурманиваниями граждан, то не закончим и до конца рабочей недели. Приведу одну только выпись: «Редкая проститутка не отравляет себя кокаином. Он распространился и среди других слоев городского пролетариата». Это все про марафет, белую фею, кикер, мел, кокс, которым не брезговали и опорные столбы власти, милиционеры и чекисты. Хотя, что было особо трогательно, неискушенные в пороках борцы с преступностью частенько называли в протоколах кокс ка́каином. А про ханжу и поминать не стану, это целая химическая наука, как из лака или гуталина высосать спиритус винный.

Разные ученые бухгалтеры насчитывали в тогдашнем Питере не то двадцать, не то двести тысяч преступных уголовников. Но трудности ихней бухгалтерской профессии понять можно: поди разбери, кто тут грабит-ворует, а кто осуществляет революционный протест. Красные растолковывали, что преступники — это пособники белых, белые бессовестно вводили в заблуждение трудящихся, что, дескать, преступники и есть сами красные, — без партийного стажа не всякий разберется. Винтами-шпалерами мог обзавестись всякий каждый, кто только пожелает, а красную повязку навязать или нарисовать какой ни то мандат — это же дело одной-единственной минуты. Да и кто их видал, какие-такие они должны быть, мандаты.

К тому же и трудящийся народ сделался до крайности нервный. Из-за чего до эпохи исторического материализма просто бы, я извиняюсь, полаялись, так теперь по этой же самой причине могли и отправить, как тогда некультурно выражались, в штаб Духонина. Можно было подумать, будто времена феодальной чести возвернулись, только разве что шпажонки подверглись сокращению вплоть до кухонных ножей.

Еще бухгалтеры насчитывают тоже не то семнадцать, не то чего-то в этом масштабе тысяч, я извиняюсь за выражение, проституток. При том, что от голода и половой интим до крайней степени ослабел, за изнасилование, я извиняюсь, стало почти что некого и привлекать. От этого случилось чрезвычайное обострение классовой борьбы за ослабевшего клиента среди проституточного населения. Хотя, если вдуматься, и тут ведь тоже вопрос окажется до крайности многосложный: которая — проститутка, а которая — приличная дамочка, попавшая в затруднительное положение? Один идеологически выдержанный молодой, но суровый красногвардеец рассказывал, как со своими собратьями по классу он сопровождал к месту расстрела шайку офицерского охвостья. А за ними, я извиняюсь, тащилась чья-то офицерская жена и упрашивала отпустить любимого ей мужа. А она за это может пойти с кем угодно и сделать для него все, чего он пожелает. И этот молодой, но суровый красногвардеец потом рассказывал, что он отошел с ней в сторону, совершил акт пролетарской справедливости, а мужа ее все равно потом расстрелял. Пусть знает, что сознательных пролетариев так просто не купишь. Такой вот он преподнес буржуазным супругам классовый урок.

А в то время на Лиговке или вокруг бывшего Семеновского плаца, как тогда несознательно выражались, на Семенцах, была страшное дело какая чертова уйма, я извиняюсь, малин. Чуть ли не в каждом подъезде по малине.

По правде сказать, у некоторых несознательных трудящихся в мозгах в ту геройскую пору происходила некоторая путаница: почему с мандатом — это экспроприация, а без мандата — грабиловка? Это же получается одна сплошная бюрократическая волокита, серьезное дело тормозится из-за бюрократической бумажки! Один запутавшийся трудящийся по фамилии Пантюшкин не то Пантелейкин взял во время обыска у буржуев какую-то ему необходимую вещь, а его за это подвергнули аресту свои же старшие товарищи по борьбе.

Правда, потом выпустили, приняв во внимание его пролетарское происхождение и пулеметные заслуги в отчаянной борьбе с международным Юденичем. Но он несознательно обиделся на партию, собрал фракцию из таких же несознательно обиженных товарищей и начал устраивать налеты под литературным псевдонимом Ленька Пантелеев. Мишель с ним, правда, дел не имел, только видел его голову в банке со спиртом в окне бывшего Елисеевского магазина. Но не опознал. Ленька в банке очень сильно изменил свое выражение и зубы чересчур открыто выставил. Зато кого-то из такой же самой, я извиняюсь, хевры Мишель караулил под окном с наганом, но тот ужасно хитрый бандит ушел через черную дверь.

Наверно, я так думаю, у всякой-разной старорежимной публики головенки больше всего кружились от быстроты темпа революционных видоизменений. В их идеалистические головешки никак не могло уложиться, что как это, дескать, так: вчера нижние чины тянулись перед офицерами в струнку, а пролетарский элемент проходил мимо городовых с ответственными выражениями лица, и вдруг тех же самых офицеров солдаты, я извиняюсь, продырявливают всем, чего под руку попадется, а трудящиеся отлавливают городовых по подвалам и чердакам и не просто, я извиняюсь, колошматят, а буквально-таки убивают до смерти.

Мишель и в рабоче-крестьянской милиции не сумел встать на правильные пролетарские рельсы.

Следующее в моем разыскании удостоверение удостоверяет, что Мишель обратно уволен со службы по болезни. Хлебнул, видно, империалистических газов на четыре пятилетки вперед.

А еще более следующее удостоверение удостоверяет, что Мишель служит в Петроградском Военном порту и в силу такой своей службы освобождается от всяких-разных принудительных работ. Очень уж у него был ответственный пост конторщика, а попозднее и поднимай выше — помощника бухгалтера.

А после за ними ниже следует торжественная

Выпись

из книги записей браков за 1920 год,

Местного Отдела записей актов гражданского

Состояния Петербургской стороны

гор. Петербурга

Причитающийся по сему

документу гербовый сбор,

в размере двадцати (20) руб.

взыскан наличными деньгами.

Заявляем о добровольном вступлении в брак и отсутствии законных препятствий к нему.

А дальше подпись жениха, подпись невесты, подпись свидетелей, печать, подпись завотдела, секретаря — сочетаться, уважаемые товарищи-граждане, это вам не в баню сходить, это дело серьезное.

И цифры серьезные. К примеру, № записи 1991. И роды занятий у брачующихся очень даже основательные: жених — счетовод, невеста — учитель. Жених холост, невеста бракоразведенная. А фамилию брачующиеся желают иметь общую, хохлацко-дворянскую.

Какие же за невестой водились гражданские качества, мне в точности неизвестно. Но есть такое сильное подозрение, что она, родившись довольно-таки задолго до революции, понимала свою женскую долю как такое, что ли, беспечальное существование, при котором один супруг работает, а другой апельсины кушает и в театр ходит. И мечтает, лежа на кушетке, о разных неземных фактах и обстоятельствах. Вычитанных у всяких реакционных декадентских авторов.

Сам Мишель в дореволюционный период реакции очень чересчур сильно пропитался этой упаднической плесенью: прекрасные дамы, снежные маски, всякие немыслимые маркизы с Антильских островов туманной Скандинавии и вообще ананасы в шампанском… Он в то время до чрезвычайности увлекался немецким писателем Оскаром Уайльдом.

Его первая прекрасная дама тоже до крайности гордилась своей до чертиков двойной фамилией — Русакова-Промысловская, или Замысловатская, или чего-то вроде этого, до крайней степени изысканное и генеральское. Когда Мишель в конце концов сумел встать на строго материалистические рельсы, до него дошло, что у ней было-то всего-навсего глупое белое личико под обширной непрактичной шляпой, тоненькие ручки и жалкие плечики. Но Мишель тем не менее от избытка всевозможных упаднических чувств падал перед ней на колени и, как дурак, целовал землю, по которой маршировали ее малоразмерные туфельки.

В моей накопленной подшивке я мог бы подраскопать довольно-таки препорядочно выписей из его торжественных к ней посланий, только не имеется досуга времени, я на память и так примерно помню.

Маленькие воспоминания о вас или ваши письма, писал Мишель, разгоняют мои скучные позиционные думы и разглаживают маленькие морщинки на моем лице… Не очень, видно, страшно по нему молотили из пушек, если он мог производить наблюдения за своими морщинками. Или еще и утешать эту сильно чересчур утонченную тыловую барышню: зачем, дескать, столько отчаяния, дозвольте мне нарушить ваше одиночество моими сильными и красивыми идеями. Я, писал Мишель, хотел бы, чтобы мое письмо пришло к вам вечером, когда тени в комнате прозрачные и задумчивые, а ваши глаза недопустимо красивые вследствие присутствия в них грусти и печали. И я, дескать, прошу вас улыбнуться индийской зарубежной улыбкой, из-за которой в душе расцветает исключительно красивый белый цветок. Не создавайте, пишет, одиночества, бегите к всевозможным людям и любите жизнь.

А вашу, пишет, беспомощность я очень даже прекрасно видел летом, когда я вам сказал «люблю» и всякое такое. Помните, пишет, как вы напряженно ждали этого желательного момента? А когда вы с наивными такими глазами поинтересовались, что, дескать, люблю-то люблю, а свадьба-то когда, я на этот наивный вопрос только засмеялся. Свадьба? Зачем? Если вы хотите продолжить любовь мою, не требуйте свадьбы и не отдавайтесь мне, будьте наподобие сказки — нимфа там, русалка и все такое прочее в отсталом мистическом роде. Я, пишет, пока что не опьянен еще близостью вашей, так я прошу, дескать, чтобы вы, пишет, особо не отдавались мне. Потом-то, пишет, я сам буду просить, может, даже соглашусь на все выдвинутые условия, так вы, пишет, мне не особо сильно верьте, а то я в увлечении страсти могу, дескать, чересчур много лишнего наболтать.

Все, в общем, несмотря на империалистическую войну и нарастание революционной ситуации, проистекает, как это было принято у старорежимных упадочных личностей.

И еще имеется выпись. Ах, дескать, так вы, получается, замуж выходите? Ах, вы, дескать, любите? Так вам за это мое презренье, потому что вы себя показали как самая обыкновенная женщина, трусливая, хотя и нестерпимо обаятельная и даже в какой-то степени любимая, тьфу на вас! А я вам вот что скажу на ушко: через год вы сами не поймете, где тут у вас еще любовь, а где всего-навсего привычка. Так, пишет, в память о моей любви не выходите же, дескать, замуж! А может, пишет, вы еще часто вспоминаете наше удивительное во многих отношениях лето? Тогда, пишет, приходите ко мне. А если, пишет, даже потребуется свадьба, так это я с моим удовольствием! Я же, пишет, вас все ж таки люблю и обожаю.

В общем, по моему непросвещенному мнению, Мишель тут снова много лишнего на себя накрутил, отчего и упустил утонченную аристократическую дамочку с двойной фамилией.

Однако личная жизнь все равно по-прежнему продолжалась, как она продолжается в любые геройские времена. Но Мишель из-за своего хохлацкого дворянства и отставших от жизни старорежимных орденов бывших святых, с мечами и без, продолжал проявлять свою упадочную закоренелость, когда где-то между Февралем и Октябрем он познакомился с Надей… Нет, Надя — это была Замысловатская, а эта новая была, кажется, Вера — снова забыл фамилию. Но тоже до чрезвычайности польская и двойная, типа Кублиц-Кублицкая или чего-то наподобие того. У меня где-то записано, только нету досуга времени искать. Да и не в фамилиях, в конце-то концов, принципиальная суть, нам эти бюрократические перегибы ни к чему в бурном течении наших дней.

Эта самая Надя, точнее, Вера тоже закончила гимназию с каким-то педагогическим прибавлением и тоже, конечно, мечтала о каком-нибудь принце с Лузитанских островов. Она возлежит на канапе, а принц с колена подает ей консоме. Или чего там у них кушают на Лузитанских островах. Она к тому времени уже пережила одно или два высоких чувства (про которые не знаю, про тех не пишу), но первый ее принц женился на другой, а второй хоть с ней и расписался, но оказался… ах, он такой обыкновенный!..

Она по случаю империалистической войны с принцев переключилась на георгиевских кавалеров, а оказалось, что кавалер-то кавалером, а изысканных манер от этих старорежимных крестиков не прибавляется.

Она, как и положено всякой утонченной буржуазной барышне, предавалась об этих предметах возвышенным размышлениям в своем девичьем дневничке. Почему, дескать, с Теодором я такая жалкая и слабая, а с Андреусом, наоборот, гордая и смелая, как все равно какая-нибудь царица? Почему один сам меня покорил, а другой, наоборот, мне покорился? Почему, почему такое?.. Или, дескать, может, вскорости заявится третий? Который пока что маячит где-то там, куда его «призвал долг и любовь к великой бедной Родине». Не какой-нибудь там — великой! Да еще и с большой буквы.

В дневничке этом своем она, можно сказать, даже похвалялась своими феодально-байскими наклонностями: хочу, дескать, роскоши и довольства, в большом богатстве уж до того, дескать, много красоты и наслаждения. Я, дескать, этой феодальной красоте хочу теперь служить и молиться, раз уж мне не повезло молиться Теодору. Андреусу-то сильно не помолишься, он при всех своих крестах ну просто ах до чего обыкновенный! И даже, можно сказать, не сильно умный и маловысокообразованный по сравнению с ней самой. А ее вымечтанный принц должен был представлять из себя помесь поэзии и всякого такого, типа сила, красота, ну и чего там еще бывает. В общем, чтоб была намешана сплошная гармония всяких интересных красок и всевозможных звуков.

А наш Мишель даже для геройского семнадцатого года, когда все принцы, я извиняюсь, поджали свои старорежимные хвосты, до принца, пожалуй что, все равно не дотягивал. А уж по части роскошного богатства у него дела были, как говорится, совсем швах. Но пока он не до конца еще обтрепался, говорят, очень красиво носил на своих изящных плечиках белый офицерский башлык. Он среди приятелей даже заполучил такое прозвище — Башлык. За этим красавчиком Башлыком уже бегали приглядевшие его на улице мелкобуржуазные гимназисточки. А тут еще подкатило катание на лодке, разговоры о всякой такой красоте и искусстве, о женщинах и любви, а главное — о ней самой, о Верочке…

Хотя она в своем девичьем дневничке еще покочевряжилась: он-де достаточно мил, достаточно умен… Красив? Мне нужно большей красоты. Его обаяние — неизвестность. Но — «он мне нужен. И так странно, я почти знаю, что будет».

Это 17 мая. А 2 июня и пуще того:

«Он умиляет меня. И мне странно — я чувствую, что похожа во многом на него. Даже в мелочах. Только… он так беспомощно женственен и, право же, красив!.. Пожалуй, в этом его сила. Он из тех, что не умеют быть повелителями и не хотят быть рабами. Его обаяние — чуткость. Он изящен».

Еще через две недели:

«Он даже талантлив. Но все же он ребенок. И что мне от него нужно? Да ничего! Я только чувствую потребность ласки… Не чувственной… Я слишком одинока… Милый беспомощный ребенок?»

Не пойму, про кого это она — про саму себя или про Мишеля.

Еще через месяц:

«Если я захочу, он будет отцом моего ребенка».

Еще пара недель:

«Он сказал мне тогда: „Сегодня мое рожденье“, — и я, лукаво улыбаясь, спросила: „Что же вам подарить?“ И он шепнул: „Себя!“

На другой день я встретила его, как всегда… как чужая».

Умели тогдашние барышни поломаться! Но после пошла такая геройская полоса, что ноне принцев никаких нету, а выгодней, может, подружиться с какими-то передовыми пролетариями или сознательными матросами, чем с князьями и боярами. Мишелю случилось даже во френче с орденами посидеть в салоне у самой настоящей княгини, и никто его оттуда, я извиняюсь, не попросил.

Ну, потом-то чем дальше ты свои царские ордена запрячешь, тем спокойней будешь проживать.

Но какими, имеется предположение, выдумками Мишель все ж таки, я извиняюсь, задурил этой Наде, тьфу, Вере ее и без того задуренную буржуазным идеализмом хорошенькую головку, так это теми, что она хотела быть таинственной и загадочной, а он и писал ей так, будто она и есть фактически таинственная и загадочная.

Потому что он и сам тоже все еще хотел быть таинственным и загадочным. Империалистических пушек и удушливых газов оказалось чересчур маловато, чтобы выбить из него все эти идеалистические уклоны в неземные стороны буржуазного существования. Даже в полевой тетради 1916–1917 годов он подражает буржуазному идеалисту Оскару Уайльду, записывает всякие такие фразочки типа:

«В любви необходима гармония жеста».

«Непреодолимый и стыдливый соблазн черных чулок».

И даже в геройские 1917–1921 года он заносит такие «философ. размышления»:

«Я — тысяча людей. Какой же хаос нагромождается в подполье моей души».

«Нет зла и добра, есть прекрасное и уродливое».

«Не жизнь создала искусство, а искусство создает жизнь».

«Как я могу наслаждаться радостью, если радость никогда не бывает величественной, а страдание всегда таково?»

«Стремление к власти — сильнейшее желание сильных».

«Смешное — трагично».

«Прежде всего забочусь о красоте формы и грации».

Даже в 1921 году, на вершине триумфального шествия советской власти по российским губерниям, Мишель все еще путается в болоте буржуазного идеализма:

«Жажда бессмертия владеет всеми».

«Душа стремится к великим вещам, ибо в великом часто „бессмертие“. Для души не придуманы законы, и пути ее извилисты и неожиданны. Они ведут к Бессмертию души. Но часто и часто смерть настигает ее, а еще чаще усталость овладевает ею».

«Стремление быть известным, жажда к славе и даже к тщеславию — вот частые и испробованные пути души. Они ведут к „бессмертию“, и это бессмертие — компромисс человека».

«Люди делятся на человекоподобных и Человека. Первых большинство, а потому они нормальны в жизни.

Человек — ненормален. Во всем.

Идите к этой ненормальности. Это огромное, к чему должен подойти человек.

Нормальный умирает от несварения в желудке. Ненормальный от безумия.

Разве может быть что-то хуже нормального?»

«Путь мозга — путь жалких пяти чувств, которые обнимают жизнь в ее глупой и грустной будничности.

Путь души — путь через пропасти с мучительным предчувствием иной жизни».

Вообразите себе — империалистическая, Гражданская, разруха, все, кому посчастливилось полностью не пропасть, обносились до неприличности и пропахли тухлой, я извиняюсь, селедкой, кому посчастливилось меньше, те получили ордер на гроб многоразового пользования, а этому реакционному декаденту все мало, ему требуются какие-то еще пропасти. Как будто недостаточно большое количество граждан и без того уже запропало без всякой материальной пользы для общества. Уж можно было вроде бы перейти на материалистические рельсы и насчет питания, и насчет полового, я извиняюсь, влечения. А Мишель все еще задает себе идеалистические реакционные вопросы: чем околдовала его эта маленькая женщина?

«Я сознаю свою беспомощность и неумелость покорить ее и красотой, и страстью, и чувственностью. Дайте ей новое! Что ж, я придумаю для нее новое чувство».

«Я буду ей лгать. Красивую свою ложь я выдам за правду. Я сам потеряю истину. Я могу говорить ей о своей любви, когда сам не верю в любовь. Я дам ей прочесть свои повести о чужой любви. Это я сделаю, чтобы подойти ближе к ней. И за это буду презирать себя. Я презираю себя, и я это сделаю».

«Любит ли она меня?»

«О, как велико ее обаяние…»

«Я люблю ее, мне почему-то не хочется, страшно и стыдно признаться даже себе. Я слишком высокоэгоистично расцениваю себя в жизни. Знаю, что меня можно прельстить телом, но никогда не думал, что покорит неведомое мне обаяние…»

Почитала бы это бывшая генеральская дочка с двойной фамилией! Но она к тому времени уже вышла замуж за какого-то, я извиняюсь, недорезанного буржуя и отбыла с ним в белую эмиграцию. А теперешняя маленькая Вера с тоже двойной фамилией стала замечать, что в его обращении с ней проскальзывает сквозь всякую такую нежную ласку «милый и ненавистный тон собственника».

Набрался, стало быть, офицерских манер. Вернее сказать, Мишель, скорей всего, так об себе высоко возомнил по той причине, что снова стал сочинять рассказики. До того пропитанные упадочностью, что сам Оскар Уайльд обзавидовался бы, если бы его к тому времени в его реакционной Германии не шлепнули за его слишком вызывающие взгляды.

Откуда Мишель только раскапывал этакое в семнадцатом году? «И только ветер шепнул — куда идешь, прохожий, принц или паяц?» Принц! Паяц! Где он их таких высмотрел, принцев и паяцев? Лично я такого бы и за тысячу лет не сочинил, назначай мне хоть три академических пайка. А у Мишеля в его упаднических придумках из лесу запросто выходит женщина, безумная собой. То бишь я перепутал: прекрасная собой, и плавны были всякие разные ее движения. И спрашивает она Мишеля чего-то насчет того, что такое ЖИЗНЬ большими буквами и в чем сущность и счастье. А Мишель ей как-то очень мудрено растолковывает, что счастье-де можно распознать, только когда его потеряешь.

Хотя не особо глупо, если разобраться.

А он ей предлагает обменять ее одиночество на совместную дорогу с ним незнамо куда.

Но это еще ничего, этак, может, и я бы исхитрился сочинить, если бы поднапрягся. Зато последний финальный конец мне бы и за две тысячи лет не придумать, я даже запомнил: «сегодня солнце влюблено в землю».

А? Как вам такое? «Солнце влюблено в землю»!

А еще он в мае семнадцатого обращался к старенькой вылинявшей маркизе: вспомни-де своей ослабевшей головкой, что сегодня состоится исключительный бал в честь нашего когдатошнего обручения, сегодня ты снова будешь голубая маркиза в костюмчике цвета твоих бывших, а теперь полинявших глазок. Я ж в свое минувшее время целовал тебя в голубой гостиной под нестерпимо чувствительный вальс, так вот, значит, натяни на себя снова тот старенький помятый костюмчик, и мы, дескать, снова закружимся с тобой в вихре вальса. И тут же сам плюется: тьфу-де, какая ты старая и облезлая в этих голубых тряпках! И тряпки полиняли, и ты полиняла — уберите от меня эту психическую!

Эти тому подобные штучки в период реакции считались самым высшим утонченным шиком, а тут май семнадцатого на дворе, а он все в эту же упадническую дуду!

Летом того же семнадцатого Мишель сочинил и того пошибче. Король-де обращается ко всем своим подданным гражданам, что если кто разыщет ему такую дамочку, что он в ней увидит, чего раньше никогда не видал, то он тому отстегнет полцарства. А с той дамочкой распишется законным браком.

Хитро придумал: он же ж если даже углядит чего новенькое, так все равно не признается. Чтоб полцарства не отдавать. Да и жениться ему ни к чему, он завсегда лучше провернет пар амур. Ну, может, из приличия отстегнет ей квартирку в пригороде, и хватит с нее, пущай жалуется в домовый комитет, если недовольна.

А в том же ж городе на окраине торчал или, кажется, даже высился очень до ужаса старинный замок, где проживал какой-то вассал Огума. Сам молодой и красивый, жена Гедда тоже ужас какая красивая, все кругом усыпано золотом и бриллиантами, но все до страшности мрачно, и в гости к ним никто не ходит. И даже спальни у супругов разные. У него налево, у ней направо или наоборот, уже не помню.

И вот в ужасно долгую и мрачную ночь, там и ночи какие-то особенные, Гедда сбежала из замка и прискакала к царю. И говорит: я, говорит, дескать, хоть с мужем и живу, а до сих пор девственная барышня. Видали, спрашивает, вы такое? Не видали. Значит, гоните мне полцарства. Или, по крайней мере, извольте со мной расписаться. А король отвечает: ну ты и насмешила! Я тоже ни разу не жил с моей женой, хоть я тоже и самодержец, и собою до чрезвычайности красив. И все почему? Потому что я чересчур добрый. А женщинам требуется кнут. Или там подтяжки. Ну, в общем, поменьше с ними надо колбаситься.

И вся тут итоговая резолюция. Летом, заметьте, семнадцатого, в преддверии Великой Октябрьской Социалистической Революции с участием идейных женских личностей товарищей Надежды Константиновны Крупской и Клары, не знаю, извините, отчество, Цеткиной.

Вот с таким-то идейным багажом Мишель собирался вступить в законный брак.

Тогда же он сочинил байку, как какая-то дамочка два часа размешивает порошок в теплой воде, а выпить, я извиняюсь, трусит. То на язык пробует, то в зеркале строит страшные рожи, какая она, дескать, сделается, но чем кончилось — не знаю, не дочитал.

Про потасканную актрису, правда, у него вышло довольно-таки жизненно — пятого июля написано. Как вчерашние победители захлебнулись в крови и еще в чем-то таком, как они, наподобие, я извиняюсь, шакалов, везде вынюхивают женщин и с воплями их куда-то волокут. И ввиду таких чрезвычайных обстоятельств все нормальные женщины прячутся по квартирам, а актриса Лорен нарочно наряжается и медленно этак тащится навстречу солдатне. А те волокут двух других женщин и на нее ноль внимания. Она нарочно нахально смотрит им в глаза, а им тьфу на нее, у них имеются получше. Только один довольно-таки больновато толкнул ее в спину.

И вся любовь.

И она ужасно как сильно расстраивается: как же так же, неужели я такая сделалась старая? Даже для этих, я извиняюсь, животных?

Это Мишель занимательно сочинил, жизненно.

Про соседа тоже вышло довольно-таки жизненно. К своему подступающему браку, что ли, Мишель так готовился? Жениться это вам и правда не в баню сходить. Вот шустрая Маринка по кличке Жженка вышла замуж за солидного и пожилого товарища, за то, что он ее конфетами кормил и ручки целовал, а через два года до того она его нестерпимо невзлюбила за его перханье и хрипатый голос, что даже пожелтела на нервной почве. А потом начала голая простаивать перед зеркалом и трогать себя за свои же собственные грудки. И выбегать в коридор в развратном полураздетом виде. И, я извиняюсь, таскаться по улице развязной походкой, бесстыжими глазами прикидывая, кого бы ей подобрать, я извиняюсь, в любовники. И однажды ночью нахально залезла в койку к соседу-конторщику с крайне незначительным образованием, но зато, я извиняюсь, с бычьей шеей.

Но как-то раз этот пожилой супруг проснулся, когда эта развратница выбиралась из комнаты, и потом начал каждую ночь подслушивать под дверью, как эта нахалка там резвится со своим хахалем. А если повезет, то и подглядывать.

И однажды ночью, когда она по своей всегдашней манере наладилась к соседу, он вдруг задержал ее и объявил, что теперь он тоже чувствует себя гордо и бодро — до того он разгорячился на этих ночных сеансах.

В итоговом результате эта самая Жженка, я извиняюсь, не таскалась к соседу целую рабочую неделю, а то, говорит, тот нахал чересчур начал много об себе понимать.

Как, интересно бы узнать, Мишелю такая история в голову заглянула в приближении его собственного бракосочетания? Неужели он так заранее за свою будущую семейную жизнь опасался? Чего-то он на пороге регистрации брака все такое очень интересное сочинял про любовь со всякими такими упадочными штучками. То какая-то Ирина в коричневом платье целует руки какому-то Борису и требует: возьми-де меня, возьми, ты должен! А он, такой большой и сконфуженный, отнекивается: мне, мол, не хватает для этого определенной подлости. Тогда она после таких с его стороны заявлений гордо поправляет волосы и говорит: «„Ах, если так, то я пошла!“ А к Борису вместе с задумчивой тенью улицы в комнату вползла тоска». Это я выпись сделал, такую прекрасность мне и в виде общественного поручения не выучить. Мишель иногда очень чересчур красиво умел выражаться, не хуже самого Оскара Уайльда, я так думаю.

Или еще выпись уже из восемнадцатого, правда, года, обратно про мужа и жену:

«Как она глядела ласково в темные его глаза, придумывала нежные смешные имена и смеялась радостно, уверенно чувствуя его любовь, зная, что она — его властелин, а он — раб, вымаливающий хоть один поцелуй».

Дальше буду своими словами. Ты хотел бы, она спрашивает мужа, чтобы я вдруг начала тебя любить ужасно сильно, как сейчас ты меня, а ты меня кое-как вразвалочку, как теперь я тебя? Он говорит: нет, мне ужасно как нравится тебя так безумно любить. И так целый год она то касалась его руки губами и тут же отпихивала: нет, это не любовь, а так себе чего-то. И вдруг на нее чего-то этакое нашло, и она ужас как его вдруг внезапно полюбила. А в этот раз ОН НЕ ПРИШЕЛ. Так большими буквами и прописано.

Мне так представляется, что при подобных упадочных настроениях хорошая советская семья из законного брака очень даже вряд ли получится.

Тем более что письма своей Наде, точнее, Вере Кублиц Мишель писал еще более сильнее упадочные.

Она потом даже с гордостью писала, что его письма были литературно-художественными сочинениями. Даже со всякими там упадочными названиями: «Гимн придуманной любви», или еще «Дайте ему новое», или еще красивше — «Пришла тоска, его владычица, его седая госпожа». До того эта Надя, то бишь Вера даже так завралась, что назвала какое-то его письмишко стихотворением в прозе. Какое же это стихотворение, если там ничего ни с чем не рифмуется? А только чего-то там пришло вместе с осенью, чего-то вроде бы новое, но непонятно чего, не то тревога, не то печаль. Или даже почти что умирание…

Не поймешь, какого, я извиняюсь, рожна ему требуется. Если умирание беспокоит, так запишись к доктору, не старый ведь режим! А его беспокоит, что капли бьют по стеклу, напоминают еёные слезы и еёную печаль.

Своими собственными словами мне не пересказать, сейчас поищу выпись.

«Помните, как Вы ждали осени? И вот пришла осень. Вот она, такая скучная и дождливая. Печальная. Пришла и покорила Вас, как покоряли уже и белые ночи, намеки ночей, и летнее небо, и даже белые цветы яблони. Весной у Вас были весенние, такие радостные глаза и наивные губы. Весной Вы ждали любви.

А когда пришло лето, городское и душное, Вы как-то изменились. В Вас ничего не осталось весеннего. Летом Вы хотели любви, ибо всегда Вас все подчиняло. Весной Вы были весенняя, летними ночами знойная и чувственная, вечером часто такая же грустная, как задумчивые сумерки. И обаятельное утро рождало в Вас новое. Вас все подчиняло.

И вот пришла осень… Посмотрите — она во всем сейчас. Даже в сумеречных Ваших мыслях. Даже в Ваших глазах. И эти капли дождя, вот что бьют по стеклу, похожи на Ваши слезы. На Вашу большую, осеннюю печаль. Они беспокоят».

«И мы должны любить ложь. И мы верим ей, ибо как можем мы поверить правде, если правда всегда скучна и часто уродлива, а ложь нежна, красива и таинственна».

Это ж надо так оторваться от гордых поступей пролетарских масс!

Есть, правда, и бодрые письмишки. Летом семнадцатого буржуазное временное правительство на безрыбье назначило Мишеля начальником почт и телеграфов аж целого Петрограда. Но до него тогда еще не дошло, куда дело сползает, он в силу своей упадочности начал разлагаться, заскучал и отъехал в адъютанты пешей Архангельской дружины какого-то там ополчения. И через месяц после Великой Октябрьской Социалистической Революции снова разливался на бумаге самым настоящим буржуазным декадентом.

Ах-ах, я хочу дотронуться рукой до зайчика, ах-ах, это кусочек северного солнца, его здесь любят, оттого что оно тут такое редкое и слабенькое, ведь люди могут любить только то, к чему не привыкли, ах-ах, я лежал на шкуре медведя и был влюблен в солнечный зайчик и в вас, и мне хотелось хоть сию секунду уехать к вам и целовать ваши холодные пальцы, — и вот на такую упадочность он, я извиняюсь, переводил дефицитный бумажный материал. Он-де метался по комнате и просил бога неумело, сделай, пожалуйста, чтобы мы увиделись, и тут как раз пришло письмо, и он начал смеяться самовлюбленно, как смеются, когда опасность пролетела мимо. А потом он подносил к лицу бледный конверт и тайно целовал ее губы, как будто она сама этим письмом ему шепнула: ах-ах, люблю тебя безумно, мой принц и почти что георгиевский кавалер!

Неужели и Оскар Уайльд плел такую же чепуховину? Не удивляюсь, что его немчура расшлепала.

Мамочке-то своей он писал посерьезнее в декабре семнадцатого. Что здоровьишко пошаливает — нервишки да сердчишко. Да и как тут не хворать — не знаешь, чего завтра свалится на голову, куда придется определяться, в швейцары или в грузчики. Офицеры-то нынче не в моде, вот и хвораешь.

А еще ведь недавно радовался, что попал на Север, — ни тебя никто не трогает, ни ты никого не кусаешь. Гимназистки глазки строят, провинциальные дамы про кого-то намекают, и всем весело.

А потом пришли солдаты и погоны сняли. И, что самое обидное, жалованьишко отняли. И стали все бывшие самые простые и бедные. А на них еще и пальцами показывают: у-у, дескать, буржуй нерезаный! И каждый плюет и язык кажет.

И за что бы, горевал Мишель, такое обращение, революций мы не пущали, с оружием в руках никуда не совались, сидели себе смирно, а революционным массам все, дескать, мало.

Но личная жизнь, как потом вспоминал Мишель, тянется во всякие времена. Бывшие гимназистки все равно глазки приятные делают, а бывшие дамы, ухмыляясь чрезвычайно, кого-то пророчат. Вам-де теперь необходимо жениться. Как будто предлагали невыгодную, но единственную сделку, а иначе, мол, еще хуже будет. И кое-кто таки признал это за лучшее и мудро решил расписаться.

Но Мишель на этот счет мамочке отзывался очень до крайности гордо: мудрость подобная пригодна кроту! А женщины тамошние для него все равно что обезьяны с ихними смешными ужимками и обезьяньими ласками.

Сейчас не поленюсь, отыщу дословную выпись.

«О, как смеялась душа моя над их безобразием! И разум мой сказал: нет.

Ибо я знаю, что придет дорога лучшая, чем эта тропинка слепцов.

И пока я дерзко смеюсь всем в лицо. Всем…

И с тайным страхом спрашиваю себя: „Силен ли ты? Не лучше ли сразу? Ведь помни: чем сильнее борьба, тем больше мучений“.

Да, пока силен. Ибо я опираюсь на свою мудрость. Пока силен, но я не знаю, что дальше. Ведь я с пафосом не говорю себе: „О, я пробью себе дорогу“. Нет. Всё случай, всё случай.

И если дерзкую улыбку я прогоню с лица и если подойду к той полной даме, что прочила кого-то для меня, то, право, мама, не хвали, а пожалей.

Тогда: „Рожденный ползать летать не может“.

Пока же я силен. Пока я с улыбкой смотрю на вереницу пестрых обезьян».

О как! Тут тебе сразу и Оскар Уайльд, и феодально-байская честь, и не знаю, чего еще, моего просвещения не хватает.

Перед своей Надей, то бишь Верой Кублиц он фигурял еще и пошибче, она, видать, была не из пестрых обезьян.

Это в январе-то восемнадцатого!

«Глаза мои устали, утомились, и не видел я истину, которую Вы мне дали.

Большое показалось смешным, малое — безобразным, и казалось мне, что Ваше желание только каприз, а в нем ненужное испытание и насмешка.

Как больно сначала ударили меня Ваши слова: „Приезжайте немедленно, иначе не увидимся…“

Как смеялся я над их безобразием! О, как смеялся я над их бессилием!

Я в смехе хотел найти примирение, но, крадучись, ночью, когда я спал, пришла злоба.

Простите меня, что она пришла. Не звал я ее. Маленькое неуклюжее животное, оно больно кусало мои руки, и я спрятался от него в себе самом.

А сегодня, когда оно ушло, я вернулся к старым богам…

Сегодня суждено мне побить себя камнями.

Я хотел и раньше писать искусанными злобой руками… И как я доволен, что я не писал!..

Я разрушил бы все, что создал».

Тут кругом революции, интервенции, а он выписывает, как она ни с того ни с сего вроде как потянула его за руку, будто какого-нибудь слепца, а он в тот раз вырвался и с чего-то громко смеялся, потому что он боялся земли, а его богом было только Солнце — с большой буквы, я не путаю. И еще тогда же он собрался залезть на какую-то там Голгофу, где мудрость небожителей и истина богов, где счастье…

И еще с ним была его юность, а он поверил Мудрости… Будь верен земле и не доверяйся надземным надеждам, и чего-то еще и еще, и еще…

Неужели эта Надя, тьфу, Вера всю эту, я извиняюсь, упадочную тягомотину дочитывала до конца?

«Здесь, на Севере, одинокая могила моей юности. И здесь же венок, сплетенный из милых, старых нелепостей!

Как жаль мне своей юности!.. Как плакал я, когда сплетал этот венок из прошлого… И нельзя уже мне вернуться назад, ибо узка и опасна тропинка юности, ибо кругом нее бездна. А кто раз упал и кто ударился о землю, тот верит уже только земле. Нет мне дороги назад! И должен я, как слепец, протягивать свои руки и идти ощупью, чтоб увидеть землю. Боюсь бездны, боюсь и не верю небу… И Вас на пути своем беру теперь за руку и тихо говорю: „Не говори мне больше о небе, дай мне земное, а надземное я уже видел… Когда падал“».

И чем еще напоследок порадовал:

«Если было Вам больно, Вера, и если слезы были на Ваших глазах, простите меня, как я простил Вас. Но как был бы я рад, если б действительно было больно».

Скажите, можно за такого упадочного декадента, а по-простому, я извиняюсь, пижона, выскочить замуж? А она таки на революционном безрыбье все ж таки выскочила.

Со второго, правда, раза. Первую попытку Мишеля она до крайности гордо отвергнула — кто-то там, видно, такой у ней на горизонте в это время обрисовался получше. Но так куда-то и уплыл за горизонт, не дурак, видно, оказался расписываться с дамочкой, не умеющей шагать в ногу со временем. Надя, тьфу, Вера даже и во второй раз немножко покочевряжилась, я-де желаю свободного брака, в духе освобожденной женщины. Типа какой-нибудь Клавы Цеткиной. Но тут уж Мишель вспомнил про свою хохлацко-дворянскую реакционную честь: брак так брак, и никаких там этаких свобод! Не в театре, говорит!

При подобных классовых противоречиях довольно-таки трудновато создать здоровую советскую семью. Эти бывшие отсталые интеллигентики про каждый свой чих старались чего-то записывать, и впоследствии времени эта упадочная Вера тоже написала, что она никогда не могла очень уж чересчур «жертвенно» любить Мишеля, она завсегда, наоборот, требовала евойной любви и в итоговом развитии оказывалась несчастная, потому что у ней никак не выходило ее получить — такую любовь, какую ей надо. А чего, она спрашивала по прошествии лет, ей надо было делать? И сама себе отвечала: наверно, больше надо было интересоваться его «душой», его «мыслями», а не бросаться, как дурочке, в его объятья, чуть только они оставались вдвоем. Быть, вспоминала она, для него другом, женой… А она была всего только «любовницей»!

Хотя он и с самого начала их совместного сближенья не скрывал свои эгоистические наклонности. Был такой случай, когда при полутемном свете лампады в нетопленой комнате эта самая Вера в одиночестве плакала над грудой старых писем, а Мишель увидел еёные слезы, и нет чтобы утешить и приласкать, а наоборот: «У вас, как я погляжу, плохое настроение?» Повернулся на каблуках и ушел. Такой вот был гусь.

А еще она как-то у него игриво поинтересовалась, чего, мол, для вас имеется самое главное в жизни? Она, конечно, ожидала, что он скажет, конечно, вы, мон анж, а Мишель вместо этого по-пролетарскому рубанул: конечно моя литература.

Это он про свою упадочную оскароуайльдовщину. Мишель ее даже в какую-то пролетарскую газету отправлял, но там его по-партийному отбрили на последней странице: нам нужен ржаной хлеб, а не сыр «бри». Вот после этого-то Мишель бравурными темпами и перестроился на материалистические рельсы. В следующем мне подвернувшемся письме к супруге он ни про какие такие солнечные зайчики и упадочные слезинки на стеклах уже не вспоминает, а ведет вполне ответственный семейный разговор:

«Вера, ты странный человек. Мы условились взять твои сапоги — я взял. Заплатил 10 тысяч.

Теперь ты пишешь (мне передала мама письмо), чтоб я тебе прислал эти деньги и еще 10 тысяч.

Денег у меня нету. Достать их раньше как через неделю не смогу. Об этом нужно было раньше думать. И потом: ты только переехала. Я думаю, достаточно хозяевам пока половины цены.

Мне вот сейчас нужно платить 6 тысяч за дрова. Черт их знает, откуда достать, придется продать крупу или селедки.

Хлеб я получу в понедельник, только во вторник приеду сам. Твой же хлеб выслал тебе.

Если нужно, могу прислать крупы. Напиши.

Посылаю порошок для мальчика и книги.

Все остальное, корыто, блузки, костюм, хлеб, привезу сам.

Пока целую. Мих.

Поцелуй мальчика. Мих.

Во вторник побранимся».

Это уже, как писал дворянский поэт Лермонтов, речь не мальчика, а супруга. Сапоги, деньги, дрова, крупа, селедки — это уже серьезный семейный разговор. Крупа и дрова наконец-то взяли победу над слезинками по стеклу. Это в его фактической автобиографии. А в евойных новых сочинениях над маркизами и вассалами одержали верх разные шустрые и отчаянные типчики из гущи народной жизни, про которых сама народная гуща так высокохудожественно выражается, что они и в огне не сильно горят, и в воде не особо шибко тонут.

И так вдруг Мишель насобачился их высокохудожественно расписывать, что к нему начал оказывать внимание самый что ни на есть Главный Великий Пролетарский Писатель. Тот в свои молодые годы тоже ужасно как любил всяких таких отчаянных молодцов, как, к примеру, Гришка Ловцов. Который пять лет мотался бог знает где, а на шестой с вокзала за ним две тележки добра привезли. И на одном пальчике у него колечко с зеленым камушком, на другом тоже колечко, только без камушка, а под рукавом скрывается браслет цепного золота.

Барскую жизнь, говорит, мы прикончили, а теперича новая началась! Вот сильно выпивший и красивый Гришка и выплясывал чудны́е танцы в фуражке, а из-под фуражки веером разворачивались тысячные билеты. Я, говорил, на все теперича оченно даже плюю! Людям требуется по своей природе жить, а революция эта, пропадай она пропадом, заела мою отчаянную молодость!

И вспомнил тут Гришка про Наталюшку, дочку «дилектора», покойника Никанор Филиппыча, которого до смерти убили в геройские революционные дни. После чего через год Наталюшка замуж пошла за инженера за длинноусого. Гришку такая новость не сильно перепугала. Замуж, говорит, это ничего. Не старый режим. Нынче инженеров нету. Желаю, говорит Гришка своей престарелой от зверской эксплуатации мамаше, жениться на Наталье Никаноровне. Он-де встретил ее сегодня, и она его узнала и щечками вспыхнула. Так что, говорит Гришка, оченно ужасно ее люблю и даже больше своей молодой жизни. Перекуплю, говорит, золотом, а всех остальных, кто попробует моей нестерпимой любви воспрепятствовать, загрызу вот этими самыми вот зубами!

И начал Гришка с того, что оченно чувствительное письмишко этой самой Наталье Никаноровне навалял безо всякой, можно сказать, потусторонней помощи. Лети, лети, дескать, письмецо в белые ручки Натальи Никаноровны. Извиняюсь, дескать, дерзостью письма и вспоминаю любимую вашу особочку. Некогда, пишет, шесть лет назад, я, такой-то и такой-то, раб и прихвостень батюшки вашего Никанора Филиппыча, тайную к вам имел любовь и три года помнил ваши загорелые щечки и приятные ручки. И нынеча я забыл все надсмешечки ваши и предлагаю свою жизнь на полном земном счастье. И давай удалимся из Питера, ясочка. На людей поглядим, по Волге прокатимся на пассажирском… А барские твои привычки сохраним, насчет этого не беспокойся. Живи, ясочка, в свое полное удовлетворение.

Наталья Никаноровна за эти геройские годы тоже подзабыла свои буржуйские замашки и много раз письмо это перечитала. А после еще много раз подходила к зеркалу и раздумывала: а чего ж, я и в самом деле оченно хороша. Так этак ли надо ей жить, как ей сейчас живется? Хотя при встрече она Гришке твердым образом разъяснила, что я не на деньги к вам решила. Слово свое даю. Причина своя на это есть, да только вам ее не понять. Ну да все равно, едем.

И хоть после этого еёный инженер с длинными усами и острым носом и грозился себя убить, и грязный снег спереди ее ног целовал, и под отходящий поезд намеревался свалиться, но в конце итога пришел к антинаучному выводу, что это все поступь истории и инстинкт женщины. С намеканием на то, что женщина, я извиняюсь, самка, тянется к более сильному самцу. Несмотря на ее непролетарское происхождение и реакционное мировоззрение. Но автор настоящих строк по своему грустному опыту считает, что женщины более сильнее тянутся к таким мужчинам, при которых им более веселее и беззаботнее. А если бывшие интеллигенты, даже и перековавшиеся в спецы, ходят, я извиняюсь, поджавши хвосты, то, конечно, более передовые женщины подтянутся к тем, кто имеет бодрую походку и убежденный голос.

Вот и сам же Мишель согласился большевичить с большевиками из-за ихнего размаха. Хотя при этом своем соглашении все равно продолжал, я извиняюсь, киснуть, унывать и на всякое нетактичное слово чересчур уж очень сильно обижаться. Очень уж его чересчур мучила тоска или, по-простому выражаясь, мерлехлюндия. И по прошествии достаточного времени, когда он уже начал позволять себе возвышаться в вопросы философского мировоззрения, он раскрыл свою упадническую сущность вот такой вот картинкой из обезьянской жизни.

Стоял он, Мишель, где-то на Кавказе у клетки, набитой обезьянами, и наблюдал, как все они ужасно страшно бесились, лапали своих таких же бешеных, я извиняюсь, самок, жрали и, еще раз извиняюсь, какали, прыгали и дрались. И Мишель глубоко прочувствовал свое ничтожество перед таким пышным великолепием жизни.

А один коварный посетитель зверинца между тем вдруг взял и ударил ближайшую к нему обезьяну по морде палкой, хоть и не очень сильно, но до чрезвычайности обидно. Обезьяна, конечно, ужасно страшно завизжала и начала кидаться и даже грызть железные прутья. Но какая-то сострадательная дама, не одобряя такого поступка, подала несправедливо оскорбленной обезьянке ветку винограда. И обезьянка в ту же минуту мирно заулыбалась и начала торопливо пожирать виноград, и довольство жизнью засветилось на ее жизнерадостной мордочке.

Да-с, поделился с пролетарскими читателями Мишель, вот если, скажем, меня, Мишеля, ударить палкой по морде, то я так сразу, пожалуй, виноград кушать не стану. Я, пожалуй, еще и ночью буду ворочаться до утра и вспоминать такое обидное оскорбление действием. А все потому, что здоровый мозг реагирует исключительно лишь на то, чего имеется в наличии в данную минуту. Ударили его — он оскорбляется, дали винограду — он наслаждается. И его счастье никак не омрачается воспоминаниями об обидном ударе. Здоровый мозг как бы лишен всяких ненужных воспоминаний.

А вот мозг больной, ненормальный, напротив того, все время без перерыва чего-то этакое помнит, об чем лучше бы поскорее забыть. Да еще при этом намыливается в какие-нибудь там сверхчеловеки, когда для него и просто человеком быть чересчур слишком много. Этим манером Мишель намекал на то, что он теперь понимает жизнь не как упадочный интеллигент, а как перековавшийся попутчик. Он так прямо и пропечатал, что не надо чересчур много лишнего на себя накручивать, что жизнь устроена проще, обиднее и не для интеллигентных граждан.

Он даже пропечатал несколько чувствительных повестушек насчет того, до чего они, бывшие интеллигенты, не приспособленные к фактической жизни. Как они никакого рукомесла не знают и как ихние изысканные жены уходят к практическим крепким работникам прилавка или нагана, которые умеют питать их бутербродами и, я извиняюсь, производить им таких же крепких детишек. И как сами эти бывшие интеллигенты превращаются, по-научному выражаясь, в полупещерных бродяг или могильных копателей.

Их, этих лишних для новой жизни людей, выходило вроде как и немножко жалковато, так что у передового читателя немножко даже почесывались руки отправить их для их же облегчения к их бывшим предкам, чтобы не мучились. Чего ж делать, если не годились они для современных обстоятельств практической жизни.

Громкую и даже, можно так выразиться, оглушительную славу Мишель заполучил, когда начал художественно живописать жизнь, набитую обезьянками. Ну, то есть не в прямолинейном смысле обезьянками, а ужасно страшно потешными человечками, бодрыми, как те самые мартышки из клетки. С ними все время происходят разные страшно потешные приключения и похождения, от которых человек с устарелым интеллигентским мозгом, пожалуй что, и застрелился бы, если бы сумел раздобыть из чего. А они обтряхнулись и побежали. Потому что у них у всех исключительно здоровые мозги. И чуть только они выбрались, я извиняюсь, из сортирной ямы или подтянули штаны после обидной порки, как в ту же короткую минуту про это и думать позабыли. Потому как их здоровый мозг реагирует исключительно лишь на то, чего имеется в наличии в данную минуту. Стегают их — они кричат и визжат, перестали их стегать — они тут же до крайности бодро бегут по своим житейским делам. И ихнее удовольствие никак не омрачается от всевозможных ненужных воспоминаний.

И читатель ужасно как их страшно полюбил — малюсенькие бесчисленные книжечки Мишеля про этих его человекообразных обезьянок. Их даже во всех вокзальных киосках расхватывали, чтобы по дороге посмеяться. Это ж до крайности очень большое удовольствие — посмеяться над человечком-обезьянкой, которого не жалко. Чего же его жалеть, если он никогда не мучается в силу своего исключительно здорового мозга. У которого нет никаких ненужных воспоминаний. Про покойных папу-маму там. Про детских дружков-подружек. Или про девочек, на которых в глупой молодости они заглядывались. Люди со здоровым мозгом никогда ни про чего не вспоминают и ни на кого не заглядываются. А потому не имеют такой привычки быть недовольными фактическим миром. Разве что в тех случаях, когда у них чего-то фактическое отымут.

Да и за будущее они никогда особо не тревожатся. У них для этого мозг чересчур слишком здоровый.

Здоровые читатели до того Мишеля полюбили, что в ихних письмах он буквально утопал.

«Народ всюду везде форменно возмущается отсутствием Вашей литературы. Большинство предлагает, что почтенные „генералинейные“ редакторы Вас стесняют, фарисейно проводя в то же время пресловутую самокритику. Не смущайтесь, миллионные читатели за Вас. Пишите побольше».

«Ты извини, что мы так к тебе сами обращаемся, и быть может отрываем тебя от работы нужной для всего Советского Союза, но дело в том, что мы колхозники колхоза „Кр. Октябрь“ Дурасовского р-на Саратовского края через пишущего это письмо т. Соловьева передаем одну просьбу: мы не можем никак достать книги с твоими рассказами, а почитать их нам очень большая охота».

«Вы конечно нерассердитесь, что мы вам пишем. Дело-то в том, что мы в вас по уши втрескались (т. е. в ваши произведения) долго сомневались наконец решили написать, мы прямо пухнем созлобы, почему в нашей школьной библиотеке нет ваших произведений. Может потому, что наш ФЗУ кулинарного производства, а поварам неразрешается читать такие произведения, что со смехом можем сварить плохой суп».

«Дарю свой автопортрет в знак: Как одному из лучших и талантливых писателей современного дня, который идет в ногу со всей массой к намеченной цели».

«Ваши рассказы для меня что вино для пьяницы: читая их не думаю о своем горе и горькой жизни».

Но кой-кому Мишелевских хиханек и смешочков представлялось маловатым:

«А я хочу спросить Вас, талантливого чуткого писателя, почему никто, хотя и понимает и видит трагизм жизни не напишет тоскливую картину нашего существования».

Но Мишель до того крепко закрепился на своих материалистических рельсах, что оплакивать маленьких людей считал идеологически необдуманным. Равносильно как и смеяться над большими и главными. Потому что на их стороне находится время, а время не может оказаться неправо. У времени не может быть ни правого, ни левого уклона. Смеяться над большими и главными он замахнулся только на тех, которые остались в проклятом прошлом. Над разными царями и ихними визирями. В них раньше усматривали какое-то злодейское величие, а Мишель их обрисовал такими ж самыми, как нынешнее, я извиняюсь, жлобье.

На разных бывших гениальных личностей проклятого прошлого Мишель тоже научился глядеть с материалистических высот. Многие-де из них тоже, как и не он в его незрелые годы, томились меланхолией и испытывали презрение к человечеству, да еще и полагали это своим крупным достижением. Возвышавшим их над серой скучной толпой. А их будущие биографы из почтительности им впоследствии поддакивали, что гениальный товарищ не мог ужиться в окружающей пошлой обстановке. Хотя на самом деле всякая упадническая хандра исключительно проистекала из нездоровости ихнего мозга. Так что с высоты новых материалистических рельсов Мишеля его архангельские сравнения тамошних дамочек с обезьянами могли уже засчитаться как за комплимент. И про то, что чем сильнее борьба, тем больше мучений, — про все это перековавшийся Мишель больше уже не припоминал. Зачем залезать на какую-то там Голгофу, где проживают мудрость небожителей, а также истина богов и счастье, — он уже и без того разыскал счастье в клетке: превратись в обезьянку и проживешь вполне даже очень прелестно.

Бывшие упаднические интеллигенты теперь для него сделались не просто безобидные неумехи, но даже, я извиняюсь, паразиты на трудящихся телах. Даже то обстоятельство, что древние скифы на ихней древней скифской вазе напоминали ему наших дореволюционных мужиков, Мишель относил на совесть дореволюционных интеллигентов — на чью ж еще? И так общедоступно эту до крайности социально справедливую идею выражал, что, пожалуй что, даже и я ее переизложить ухитрюсь, не чересчур особенно портя своими грубыми и непросвещенными словами.

Вот предположим, что в одной семье имеется три сына. И если, еще раз предположим, первого сына всякому учить, питать бутербродами с маслом и сладким какао да при этом еще и каждый день купать в ванне и бриолином голову причесывать, а других братьев урезывать во всех ихних потребностях, то первый сын очень свободно может далеко шагнуть и в своем образовании, и в своих душевных качествах. Он и стишки начнет загибать, и перед воробушками умиляться, и говорить о разных возвышенных предметах.

Тут уж Мишель поднялся до окончательного материалистического подхода: стишки проистекают из какао и гуталина, то бишь бриолина.

Но великая пролетарская революция, развивал Мишель, подняла наверх громадный класс новых и неописуемых людей, которые, эти самые люди, до революции жили наподобие ходячих растений. А сейчас они, радовался Мишель, худо или хорошо умеют даже складывать стихи. И притом без поддержки какао и бриолина. «И в этом — самая большая и торжественная заслуга нашей эпохи».

Новые люди и заговорили на новом материалистическом языке. Всякие бывшие божественные глаголы были отброшены как старый устаревший хлам. Зазвучал уверенно новый классовый словарь.

Литература — организация психики и сознания читателя в сторону коммунистических задач пролетариата. На художественной платформе. За диалектико-материалистический художественный метод в литературе.

Пролетарий — на коня, ударники — в литературу! Орабочить литературу рабочими от станка! Долой Шиллера! Догнать и перегнать капстраны в технике и в искусстве! Комчванство, капитулянство, воронщина, переверзевщина, деборинщина, лефовщина, правая опасность, левое вульгаризаторство, гнилой либерализм, меньшевиствующий идеализм! Сломать руку, запущенную в советскую казну, — это критика! Затравить, загнать на скотный двор головановщину и всякую иную культурную чубаровщину — это тоже критика! Критика должна иметь последствия: аресты, судебные процессы, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы! В советской печати критика не зубоскальство, не злорадное обывательское хихиканье, а тяжелая шершавая рука класса, которая, опускаясь на спину врага, дробит хребет и крошит лопатки! «Добей его!» — вот призыв, который звучит во всех речах руководителей советского государства.

Все кругом тихо хрустело, шуршало: с дуба падали тяжелые лиловые желуди, осыпались сережки с берез, ветельник пустил в просторы свою мягкую паутину, разбрасывала во все стороны пряную мяту полынь…

В утробе земли зарождалась весна.

— Да ты ведь вот такая же осень… Стеша, — прошептал Кирилл, взволнованный неожиданным сходством, и упал на землю, раскинул руки и поцеловал ее.

Через миг, озираясь, он вскочил, боясь, как бы кто-нибудь не заметил его. Но около него никого не было.

Только солнечная тишина спокойно лилась на пламенеющий лес да на подожженные полянки ягодника.

— Экий… развалился, — проговорил он и, повернувшись к Угрюму, посмотрел в большие, навыкате, умные глаза. — Купаться! Пойдем? Ты, рыжий. Только уговор — не утопи. Утопишь, отвечать будешь. Я ведь — о-го-го! Член ЦИКа — раз шишка, секретарь горкома — два шишка. Понял? Ну, заморгал буркалами, — и, сняв с жеребца седло, уздечку, он ребром ладони наотмашь ударил его в бок.

Жеребец икнул, очумело попятился, глаза у него налились кровью, уши плотно прилегли, как у собаки, и даже показался оскал зубов. Кирилл, широко расставя ноги, вскинул кулаки и захохотал. — Ну-ну… озверел! Сунься. По морде дам. Что ж, я с тобой должен шутить, как с котенком? Экий котенок.

Во как народ насобачился сочинять!

Мишель всеми фиброзами своей перековавшейся психики всячески старался приветствовать новых неописуемых людей, подмявших выпоенную какаом бывшую интеллигенцию, но сами новые люди к его славе относились с сильным классовым подозрением.

Слава-де — это палка об двух концах. Никакого такого «просто читателя» на свете не имеется. А имеется наш, пролетарский читатель и имеется читатель не наш, враждебный. А Мишеля будто нарочно оченно сильно обожала эмигрантская белогвардейщина. Он-де единственный излагает правду насчет, какие они фактически есть — советские людишки, какие они жалкие и ничтожные личности и в какой окружающей убогости проживают и располагаются. Да и внутренний враг кое-где осмеливался своим змеиным языком шипеть чего-то такое ядовитое. Тоже насчет того, что Мишель чуть ли не один-единственный в победоносной советской литературе пишет всю унылую правду про советскую жизнь и какой он вследствие этого храбрец!

Даже Вера Владимировна в своем дневничке отдавала ему положенное насчет того, что Мишель дает жизнь как она есть, дает настоящих, всамделишных людишек — массу, он оченно честен в своей работе и оченно смел и завсегда старался прийти на выручку хотя бы семьям несправедливо обиженных и осужденных. А за ее брата даже ходил хлопотать к Луначарскому. Правда, всячески увернулся, когда понадобилось отмазывать любимого сыночка от армии в 1939 году. Ихний Валя, я извиняюсь, схватил пару на письменном экзамене на театроведческое отделение. А на пороге была война, которую Вера Владимировна по-ученому считала атавизмом и преступлением. Однако в окончательном конечном итоге она поняла, что Мишеля нельзя «просить просить» чего-то, потому как у него имеются такие болезненные и ненормальные представления и впечатления, почему из его просьб никогда ничего не выходит.

Правда, находились самые ядовитые из ядовитых нашептыватели, которые недовольно ворчали, что Мишель стеснителен-то стеснителен, но вот хватает же у него беззастенчивости глумиться над побежденными! А победителей-то он никогдашеньки-то в дурацком виде не предоставит. Поищите-ка у него, чтобы смазали по морде какого-нибудь высокого партийного товарища. Они завсегда прячутся в заоблачной недосягаемости, а потешается Мишель исключительно над мелюзгой. Получается, что во всех прорухах виноватые волокитчики, бюрократы, растратчики и всякие прочие недобитые инстинкты мещанина и собственника. Не говоря о прочей отсталой и маловысококультурной публике. А государственная система, выходит, целиком и полностью безупречная. Выходит, злобствовались эти ворчальщики, тут-то Мишель и развернул свою идеологию в полном объеме: во всем виноваты побежденные, а победители с его стороны не получали ни единственной колючей шпильки. Эти бывшие умники, отброшенные на задворки истории, попутно злобствовали еще и над таким общественным явлением, какое они в насмешку называли «любовь к трем одесситам». Потому что попутно с Мишелем очень до крайности прославились три одессита, два из которых всегда писали парой, а один в одиночку. Первая пара смешно сочиняла про жуликов, мимо которых с торжеством проносится большая торжествующая жизнь, а последний одессит, наоборот, до крайности чрезвычайно изысканно выдумывал про выдумщиков и воображуль из бывших интеллигентов, которым не нравится увлечение молодежи передовой индустриализацией и спортивной физкультурой. Последний одессит позволял себе насмешечки и над передовыми товарищами, но все их смешные черточки, злобно пыхтели злопыхатели, стягивались к трогательным наивностям и увлеченностям ихними большими делами для пользы трудового народа. А вот для их противостоятелей последний одессит не жалел противностей и гадостей. И потом со всей возможной откровенностью пропечатал в газете, что надо раз и навсегда окончательно понять, что пролетариату не нужно того, чего раньше называлось интеллигентностью. То есть всякого понимания искусства, разных там оттенков мысли, сомнений и недомолвок, а также душевных перемигиваний с равными себе недоперековавшимися бывшими умниками из своего чуждого современности круга.

Этот идеологически верный приговор третий одессит вынес и про самого себя, писать ему сделалось не про чего, он больше полюбил потреблять алкогольные напитки. Недоперековавшиеся интеллигенты видели в этом социальный протест и страшно до небес превозносили его отдельные строчки, которые третий одессит пописывал каждый свой нерабочий день, рабочих у него не было. А после с восторгом их тиснули в передовом, по их мнениям, сборнике. Но Мишеля они в восторженное умонастроение не привели.

Тут не то-де плохо, что видны границы, в сущности, посредственного ума, тут плохи некоторые отвратительные черты его характера: подобострастие перед сильными и трепет перед известными, какой же дурак его подбил напечатать эту галиматью, пущай бы и дальше думали и радовались, что он такой беспредельно умный!

Про третьего одессита один злопыхатель, я извиняюсь, нарыл аж на целую книжку, по-нынешнему выражаясь, компромата. Сказку-де про то, что третий одессит в знак протеста «замолчал», а заместо этого начал глушить водку, — сказку про это бывшие интеллигенты сочинили для своего же собственного самохвальства. Какие они героические личности. От их требуют восхвалять главного вождя и его великие достижения, а они заместо этого упорно молчат и глушат спиртные напитки. И сшибают трешки по знакомым — «страдают за убеждения».

Злопыхатель отследил творческий маршрут третьего одессита с еще до революции и прямо-таки отбивал чечетку на евойных костях: он-де сочинял тогда такие красивости, что переплюнул самого Оскара Уайльда. И даже, пожалуй, местного тогдашнего Уайльдика по фамилии, кажется, Лотарев-Северный. Я кой-чего тоже выписал:

Письмо истеричной женщины

В половине восьмого

В загородной кофейне

На открытой веранде

Вы сидели в компаньи

Припомаженных денди

И раскрашенных дам,

— И я видела ясно,

Что теперь Вы забыли

О сиреневой Ванде…

Позабыли? Так что же:

Я Вас помню, и знайте,

Никому не отдам…

Вы склонились к соседке,

Говоря комплименты,

(Я Ваш слышала голос),

— И мне врезались в память

Маникюрные руки

И на них по кольцу,

И дымящая чашка…

О, ужасные миги!

Я с собою боролась:

Мне хотелось подняться

И перчаткой Вас больно

Отхлестать по лицу!

Милый мой, нехороший,

Ну, скажи мне, зачем ты

С этой вот рыжекудрой

Так любезен и весел?

Неужели я хуже,

Я — твоя стрекоза?

Если любишь таких ты,

Чтобы пахла не морем,

А дешевою пудрой,

— Я могу, если хочешь,

Закурить папиросу

И подмазать глаза…

Эх, вскочил бы ты сразу

Да увидел сирени,

Да увидел бы море,

Голубое такое,

Разбросал бы стаканы,

Обругал этих дур,

— А потом мы с тобою

(Только ты нехороший!)

В быстролетном моторе

Полетели б, целуясь,

В Кордильеры, на Цейлон,

А потом в Сингапур!

Цейлон, Сингапур! Это тебе не колхозы с ихними силосными башнями!

Или вот:

Тебе привез я тонкий яд в кольце под аметистом,

Его, я знаю, выпьешь ты… И будет вечер долог…

Тонкий яд под аметистом — зашибись!

А это вам каково?

Ей объяснились в любви уже двое,

Один из них был даже поэтом…

Влюбленных манило ее расцветшее тело…

День был манящим, дерзко-обнаженным…

Вы сорвали бархатную полумаску,

Сделав недовольную гримаску…

Тут я, правда, кажется, кой-чего перемешал одно с другим. Но дальше вроде как более-менее правильно.

В туманы пурпурной Розеллии

Примчал нас радужный поток.

Нас мчит лазоревый дельфин…

Взлетает розовый авто!

Сегодня стулья глядят странно и печально…

Мое сердце звенит бубенчиками, как пони…

Ликуя в стоне страстных мук…

Вновь вижу край нежнейший,

Где я бродил давно,

Где медленные гейши

В лиловых кимоно…

В этих самых лиловых кимоно третий одессит и шаганул в «Гудок» — в газету Центрального Комитета Союза рабочих железнодорожного транспорта. Там он обзавелся пролетарским псевдонимом Рубило или Зубило и начал перекладывать стихами жалобные письма рабкоров. Уже не про розовые авто, а про железнодорожные вагоны.

Скучная история, требующая освещения

Поэтому деловое предложение:

Пусть тот, кто давал распоряжение

О провозке состава такого

Под видом пустого, —

Пусть (не откладывая кстати)

Даст свое разъяснение в печати!

К тому же путь недалек:

К его услугам — «Гудок», —

И чтоб вышло весело и мило,

Можно обратиться к Зубило.

Значит, все ж таки Зубило.

Доставалось от него и попам — тоже добивал побежденных:

Сколько раз о долгогривых,

О попах, стихи писал,

О пузатых, о блудливых, —

А такого не видал!

Вот уж поп! Всем батям батя!

Где уж лучшего найти:

Сколько божьей благодати —

Дальше некуда идти.

Или на ту ж примерно тему:

Рождество

Нам смешно: о небесах забота!

В рай — врата! Мы видим рай иной.

Через заводские мы ворота

В рай войдем, да только в рай земной.

Не обходил он своим остроконечным пером и головотяпов:

Пока гром не грянет…

У нас дела такого рода,

Есть для несчастья тьма причин:

У башни нет громоотвода,

А рядом — в баках керосин!

Старорежимную Россию он тоже обсмеивал с вышины Советской:

Россией управляли дурни

И воры: нужно было им

Не — чтоб ученей и культурней,

А чтоб холуй и подхалим!

Злопыхатель сосчитал, что третий одессит за двадцать пять лет гордого молчания тиснул в печати сто шестьдесят два произведения. Это, не поленился сложить и разделить злопыхатель, в 8,4 раза больше, чем «в годы расцвета». Третий одессит ухитрился целиком и полностью преодолеть ненужную пролетариату интеллигентность. Какие гимны Советскому Союзу он писывал — нет, пролетарий от станка так бы не исхитрился!

Наша родина — Российская Социалистическая республика, необъятные размеры, неисчислимые богатства, самая большая республика Советского Союза, природа ее разнообразна и прекрасна, сосны, кедры, степи, Волга, горы Урала, тайга. РСФСР — с ее величественной Москвой! РСФСР — доходящая до Тихого океана! РСФСР — с ее великой историей в прошлом, с ее сияющим сегодняшним днем! Действительно — огромны размеры нашей Республики. Москва — Владивосток, Вологда — Челябинск, Саратов — Новосибирск. Сколько географических контрастов, сколько народностей! Житель Якутии и колхозник Московской области, таежный охотник и ткачиха из Иванова, лен, уголь, нефть, мех, хлеб, железный Ленинград, юный Комсомольск, город, где родился Ленин, город, где родился Горький, город, носящий имя Сталина! Сталинск, Магнитогорск, Нижний Тагил, Мурманск, Сталиногорск, Березники, Кировск, Игарка, и над всем этим — великое имя Российской Социалистической Федеративной Республики!

А что за праздник наши выборы!

Будет выбирать и наша прекрасная социалистическая Москва. Столько эпитетов применяет народ к столице Союза! Любимая, прекрасная, молодая, родная! Сколько образных сравнений изобретено для того, чтобы выразить свое отношение к великому городу! Каким видением встает она в воображении тех, кто стремится к ней — будь то герой на льдине, или молодой человек из отдаленной области, боец республиканской армии в Испании, или пролетарии капиталистических стран! Пафос выборов, прошедших 12 декабря 1937 года, еще не остыл. С таким же пафосом, с таким же единодушием пройдут и эти выборы. Таежный охотник, бьющий тигра, и ткачиха, ткущая голубой ситец, — подойдут к урне с одним и тем же чувством. Чувством любви и доверия к Партии Ленина — Сталина и с убежденностью, что жизнь на советской земле с каждым днем становится лучше — жизнь народа, вдохновленного великой идеей построения коммунистического общества и великой партией, руководимой Сталиным! Когда мы в ночь на 13 декабря подсчитывали голоса — иногда в конвертах обнаруживались маленькие записки. «Привет великому Сталину!» «Да здравствует первый депутат Сталин!» Всем хотелось голосовать за Сталина, но избирательный закон разрешает голосовать за данного кандидата только по тому району, по которому депутат утвержден. Этот закон нельзя нарушать. Но в конверты вкладывались записки с именем Сталина. Да, я голосую за кандидатов моего округа, я знаю, что, голосуя за них, я как бы голосую и за Сталина, но разрешите мне назвать также и его имя — не громко, не по закону, а так, шепотом, как бы в душе.

В декабре 1937-го как этот блистающий одессит ликовал, что член завкома принес патефон! Да еще какой! В бархатном чехле превосходного лилового цвета! Благодаря чего, вступая в помещение домоуправления, избиратели переживают ощущение нарядности — цветы в вазонах, золотая музыка!

Во как не по-казенному умел писывать про выборы третий одессит:

А плюшевая скатерть! Понятное дело, что если избирателя не находят в списках, он испытывает чувство человека, которого почему-то не пригласили на праздник. Но до какой степени очаровательные сами эти списки — это широкие, хорошо сброшюрованные тетради. Их приятно раскрывать, избирателям приятно в них заглядывать.

«С душой работает», — сказал один из секретарей участковой избирательной комиссии о своем председателе.

Речи разных старух, в которых они мудро и зрело призывают молодежь голосовать за товарища Сталина и его соратников, тоже нельзя слушать без чрезвычайного волнения:

— Преданных выбирайте, преданных делу рабочего класса, преданных делу революции! — так вот наставляют молодежь тщательно изучившие жизнь старухи.

Но не забыты и мелкие нуждишки простого советского человека:

В Москве очень хорошие вывески. Некоторые — длинные из синего стекла со словом «Рыба» или «Бакалея» — просто великолепны. В такой магазин непременно хочется войти. «Гастроном». О том, что когда-то были затруднения, лишь изредка и улыбаясь, вспоминают хозяйки. «Гастроном». Это слово говорит о выборе, об удовлетворении вкуса. Об изобилии. Трудно предположить, чтобы у нас могло происходить то, что происходит в Америке с ее высоким уровнем техники во всех областях. Чтобы могла найтись мать, которая была бы не в состоянии преподнести сыну эскимо на маленькой, вращающейся в пальцах палочке. В капиталистической Америке это будет всегда.

Все ясно! Все закономерно! Капитализм вооружается для последней своей защиты. СССР является крепостью социализма. Нужно наскочить на эту крепость! И для этого выдумано все.

Люди, которых сейчас судят, вызывают омерзение. Это не люди, а револьверы. Человек-револьвер, человек-маузер. Маузер, направленный в каждого, кто хоть частью своей души сочувствует социализму. Мерзавцы, жалкие люди, шпионы, честолюбцы, завистники, хотели поднять руку на того, кому народ сказал: ты сделал меня счастливым, я тебя люблю. Это сказал народ! Отношение народа к Сталину рождает такое же волнение, какое рождает искусство! Это уже — песня!

Вот так вот гордо молчал этот третий одессит. Он и отбыл в худший мир, пиша про новую биографию Ленина, — так вот трогательно отозвался об его отходе нахальный когда-то формалист. А вот злопыхателя больше всего бесила сказка про его молчание и гонимость. Злопыхатель не просто пыхтел, а прямо-таки, я извиняюсь, брызгал ядовитыми брызгами: он был любимым баловнем, обвешанным издателями и поклонницами, причитающими почитательницами, восхищенными старухами, возмужалыми истеричками, восторженными одесситами, интервьюерами и мемуаристами, ресторанными завсегдатаями, зазывающими к столику своего любимого бонмотиста.

Вот что денег у него действительно было очень даже чересчур маловато, то маловато, с этим злопыхатель не спорил. Но если все деньги расходовать, я извиняюсь, на алкогольные напитки, то их постепенно не обнаружится даже у самого Генриха Форда.

А что многие другие творили штуки куда и более хуже, так их же никто и не тянет в мученики и праведники! «А кто тянет? — ядовито любопытствовал злопыхатель. — Те же ж самые интеллигенты, которых он всячески развенчивал». А потом еще и объявил их ненужными передовому времени. Хотя и сам был типичным интеллигентом-перебежчиком.

Правда, и про самого Мишеля один окололитературный умник отозвался таким образом, что для полного счастья ему не хватает мании величия, он сумел обмануть партию и правительство, читателей и писателей, но сам-то про себя он понимает, что он никакой не Вольтер.

Борис Вольтер — это был такой английский сатирик.

Но злопыхатели пыхтели себе, я извиняюсь, под нос, а зато новые пролетарские пишущие товарищи за это ж самое признавали Мишеля своим левым попутчиком и объясняли, что за Мишеля нужно бороться. Чтобы он наконец разглядел ростки нового советского человека. А то другие, еще более пламенные новые товарищи, обвиняли Мишеля в клевете на советский строй. Почему-де он не изображает своим бойким пером тех, кто вышел строить и подметать? Приходилось доходчиво разъяснять, что Мишель показывает оставшиеся в наследство ростки проклятого старого мира, еще не выкорчеванные теми прогрессивными гражданами, которые вышли строить и подметать. А вот когда их, проклятые ростки старого, окончательно выкорчуют и подметут, вот тогда и Мишель окончательно зашагает в ногу со своим геройским временем.

Из-за всех этих дел и обстоятельств Мишель выучился до крайности красиво грустить, обучившись этому делу у барона Байрона. Ужасно теперь знаменитый и зажиточный, Мишель сделался до крайности томным и пересыщенным, как будто какой-нибудь бывший лишний человек. Встречаясь с недоперековавшимися бывшими покровителями на его первоначальном художественном перепутье, он с выражением упадочной утомленности на своем красивеньком, бывшем дворянском личике пересыщенно откровенничал, что ему практически ничего не хочется. Что захоти он отправиться в Берлин или там в Париж, то уже через неделю бы оказался там. У него бы там и деньжата отыскались — его ж переводили всякие прихвостни Чемберленов и Керзонов на все буржуазные языки с целью опорачивания передового советского строя. Но, пересыщенно разъяснял Мишель, для него, что Марсель, что Батум — одна химия. Вот нынешним летом, к примеру, он хотел прокатиться в Батум, но доехал до Туапсей и от скуки повернул обратно. И на Средиземном море он так же будет скучать, хоть в Ницце, хоть в Тулоне, как и не в Ялте. Поэтому ему надо сначала переделать самого себя, он должен в первую очередность сделаться обыкновенным, как другие прочие люди. Он даже играет на бегах и волнуется, совсем как настоящий, и только иногда с глубоким огорчением видит, что это подделка. Но он победит себя и сделается совершенно таким же, как все! И тогда напишет жизнерадостную книгу, переполненную любовью к человеку. Обыкновенные же люди только тем и занимаются, что пишут подобные любовные книги!

Очень уж он чересчур рассладился с этой своей любовью к человеку. Он не только что самого себя, но даже и старорежимного г-на Чехова пробовал отмыть от справедливых обвинений в мотивах тоски, уныния и чего-то еще типа трагической неудовлетворенности. Чехов, объяснял Мишель, фактически был жизнерадостным, любящим людей, ненавидящим всякую несправедливость, ложь, насилие и тому подобную фальшь. По какому поводу злопыхатели ядовито шипели, что невозможно ненавидеть несправедливость, ложь, насилие и фальшь и при этом любить людей, которые непрестанно все это творят! Уж тут чего-нибудь одно. И как будто это бог знает какая положительная доблесть — жизнерадостность! В фактическом мире, шипели они, страдание и трагическая неудовлетворенность вовсе не какая-то там болезнь, а самая настоящая норма! И те знаменитые люди, которые рассматривали свою хандру и презрение к человечеству как чего-то сравнительно высокое, были, по-ихнему, совершенно правые. А если даже и медицинская химия вносила какую-то положительную долю в ихние душевные мучения из-за, упадочно выражаясь, «несовершенства мира», то они все равно правильно делали, что давали своим переживаниям красивое объяснение. Потому как красота, как они чересчур красиво выражались, это своего рода жемчужина, которую душа отращивает, чтоб прикрыть какую ни то психическую рану. Тоске, шипели они, надо придавать романтическое истолкование, иначе тебе же будет хуже. Тосковать все равно придется, а гордиться будет уже нечем. А чего это за жизнь, когда нечем, я извиняюсь, прихвастнуть? Да еще и наверняка будешь завидовать, которые ухитряются, пес их знает как, жить и почему-то не шибко сильно страдать. Вот Мишель от зависти и придумал своих людишек, которые не страдают из-за своего чересчур здорового обезьяньего мозга. Смеяться-то над ними еще как можно, ну а уж насчет любви — это извините.

Верней сказать, любить их, конечно, нельзя — какой же, я извиняюсь, дурак станет очень уж ужасно как любить обезьянок? Но вот говорить о любви к ним вполне даже возможно.

Ну, насчет любви к человеку новые неописуемые люди не сильно эти его такие разговоры приветствовали. В наше время обостренной классовой борьбы, говорили они, о гуманности говорить по меньшей мере странно. Мы в деревне строим колхозы, кулаки убивают наших людей, а мы при таких ихних делах и поступках будем, я извиняюсь, рассусоливать об всяких там гуманностях? Не дождетесь такой с нашей стороны мягкотелости, мы будем с еще большей строгостью подавлять каждую попытку враждебного нам класса хоть как-нибудь выступить против нас! И мы будем совершенно правые, проводя такую суровую, но справедливую линию, ибо при всяком ином строе меньшинство подавляет большинство, а у нас большинство подавляет меньшинство в интересах построения социализма. Кто не хочет подчиняться и переработаться — тот будет целиком и полностью уничтожен. И это есть совершенно правильно!

Перековавшиеся умники из бывших интеллигентов тоже поддакивали пролетарской нови, поддерживая ту ихнюю линию, что тема разоблачения интеллигентских иллюзий уже окончательно полностью исчерпана и пора Мишелю становиться либо на окончательную дорогу чуждого рабочему классу пессимистического мировоззрения, либо искать пути для разработки жизнеутверждающей темы утверждения завоеваний Октября. Перековавшиеся бывшие умники тоже похваливали Мишеля за его новый путь положительной советской сатиры и за его идейно правильное намерение двигаться к оптимистическому утверждению победной поступи.

Но Мишель, прежде как взяться за утверждение нового, решил окончательно доразоблачить отмершее старье. Разных древних императоров и полководцев, которых бывшие историки изображали как сравнительно великих личностей. А Мишель решил по-простому, по-рабочему изобразить, что они такое же самое, как нынешнее, я извиняюсь, жлобье. Я уже про это раньше поминал. Его давнишний покровитель, которого Мишель давно переплюнул по части знаменитости, описал в своем старательном дневнике, как он в начале тридцатых лет где-то там встретил Мишеля. И лицо у него оказалось сумасшедшее, самовлюбленное и холеное. Ой-де, какую великолепную книгу я пишу. О любви, о коварстве и еще о чем-то таком в этом же подобном роде. А вся любовь в прошлые старорежимные времена сводилась, объяснял Мишель, к грубым деньгам. И радовался, что мы живем в такое удивительное время и в такой удивительной стране, где люди получают деньги за свой труд, а не за чего-нибудь другое. А то еще недавно этот могущественный предмет, так он иносказательно называл деньги, с легкостью покупал и дружбу, и уважение, и любовь, и почет, и все, чего имелось наилучшего в мире чистогана. И с возмутительной помощью грубых денег какая-нибудь крикливая подслеповатая бабенка без троих передних зубов обращалась в прелестную красотку. И вокруг нее самые лучшие мужчины боролись за ее тусклый взгляд и хоть какую-нибудь сравнительную благосклонность.

А вот в наше геройское время только честный труд приносит привлекательность! И даже обращает жуликов и бандитов в сравнительно честных советских граждан.

Мишель в компании наиизбраннейших писателей прокатился по активно прорубаемому Беломорканалу и до крайности пронзительно был затронут митингом, на котором выступали перекованные трудом заключенные. Мишель написал про это в таких возвышенных словах, к которым с моим недостаточным просвещением лучше не касаться, тут требуется натуральная выпись:

Это был самый удивительный митинг из всех, которые я когда-либо видел.

На эстраду выходили бывшие бандиты, воры, фармазоны и авантюристы и докладывали собранию о произведенных ими работах.

Эти речи при всей своей частью неграмотности и наивности звучали как торжественные поэтические произведения. В них не было ни капли фальши, или выдумки, или желания ослепить начальство силой и решительностью своей перестройки.

И все эти заключенные и даже, больше того, их охранники, желали поглядеть на Мишеля, на каждой остановке собирались толпами и взывали к нему по складам — что, наверно, должно было быть очень обидно его коллегам по перу. А Мишель стеснительно не выходил из каюты. Заключенные и коллеги по перу, наверно, думали, что он задается, а он на самом фактическом деле ужасно как стеснялся. Он почему-то сделался ужасно какой стеснительный, когда начал воспевать побеги нового.

Правда, Мишель не забывал дотаптывать и побеги старого. Писал, как проклятый царский режим измучивал нашего верного товарища Тараса Шевченко, про всякое там крепостничество и солдатчину. Очень идеологически правильные Мишель нашел слова: Шевченко стал выразителем духовной жизни народа, его тема была близкой и необходимой темой для многих народов, безжалостная эксплуатация человека, бесправие, насилие и гнет не являлись печальным достоянием одного только украинского народа…

Здорово чесал, я бы так не исхитрился!

Еще Мишель разоблачал упадническую натуру г-на Керенского: он был сын и брат дореволюционной мелкобуржуазной интеллигенции, слабогрудой, обремененной болезнями, дурными нервами и неуравновешенной психикой. Которая в искусстве создала декадентство, а в политику внесла нервозность, скептицизм и еще какую-то там двусмысленность. Которая предназначена служить, кто более сильнее. Белым или красным. И красные предоставлены как бесстрашные и веселые — ясное дело, что не только что женщин, но и таких унылых, я извиняюсь, мужчин, как Мишель, к ним сильно тащило.

Повесть имела очень идеологически выдержанное для 1937 года имя «Бесславный конец». Лично я в этих философских делах чересчур слабовато разбираюсь, но злопыхатели пыхтели, что Керенского Мишель разоблачал с позиций фашиствующего философа Федора Ницше: у Керенского была-де бездна слов, но не было смелой дерзости властелина и непримиримости к врагам.

Чем Мишель и еще раз подтвердил, чего такое тащило женщин к большевикам — ихняя смелая дерзость властелина.

Мишель немножко пописывал и про новых советских людей — про водолазов, к примеру. И со своей главной задачей тоже целиком и полностью справлялся — проявлял себя как самый обыкновенный человек: любой бы написал не хуже. Советские писатели этим и гордились, что они самые обыкновенные люди.

Мишель и в дискуссии о каком-то, не знаю, чего это такое, формализме до крайности очень хорошо высказался прямо в заголовке: литература должна быть народной. И трудиться на читателя нынешнего времени, а не бывшего читателя, скончавшегося еще до революции и питавшегося главным образом до отвратительности интеллигентской, психологической и декадентской литературой.

Но вот какой крупный побег нового Мишель исключительно ярко и высокохудожественно воспел — это была партийка. Из горничных. Она у Мишеля сама рассказывала про свою геройскую биографию «Возмездие» простым народным языком. Народ в ту геройскую пору, наверно, так и выражался: был всецело на стороне пролетариата, возникло большое чувство друг к другу. «Я заходила в тыл к белым и производила там опустошения, я тогда была удивительно смелая и решительная, для меня тогда не существовало никаких преград».

«Только то, что я рассказала, — это древняя история. Сейчас мы заинтересованы другой материей — строительством и расцветом нашей страны».

Но лично меня больше всего в автобиографии партийки удивила та удивительная история, когда в отчаянную героиню, я извиняюсь, втрескивается врангелевский офицер — в, еще раз извиняюсь, замызганную, излупцованную, без двух или трех зубов… Вот что значит смелая дерзость властелинши!

Но писать-то хоть Мишель и обучился как самый обыкновенный человек и даже более хуже, но прелести радости жизни он так и не освоил. Даже такие знаменитейшие балагуристы, как три одессита, в его компании из-за его угрюмости тоже начинали хохлиться и сутулиться. А в каком-то доверенном разговоре со своим бывшим покровителем Мишель однажды даже очень сильно начал ругать современную ему эпоху. Но на дерзких властелинов все равно не замахивался, а все беды и неприятности объяснял тем обидным обстоятельством, что с русским человеком иначе нельзя, во всем виноваты не большевики, а те русские человечки, которых они хотят перековать. А сами кузнецы и молодцы, и дух их молод.

А когда в газетах тридцать седьмого года зачернели мужественные призывы расстрелять бешеных псов, крыс, гиен, шакалов и прочих лютых зверей, покушавшихся потопить в крови счастливую страну социализма, Мишель тоже присоединил к этому гневному хору свой искренний голосок. Он, считавший себя знатоком человеческой совести, никогда не мог бы предположить, что можно насобирать столько подлости и грязи, как эти фашистские наймиты. Чего характерно — у них даже не было преступной спайки друг с дружкой.

И в феврале одна тысяча девятьсот тридцать девятого года Мишеля наградили аж целым орденом Трудового да еще и Красного Знамени. Это был вершинный пик его сближения с дерзкими властелинами. Но идеологически невыдержанный народ, невзирающий на государственные заслуги Мишеля, продолжал читать про себя и вслух, а также со всевозможных сцен его старые уморительные историйки из жизни мартышек. Хотя Мишель успел попробовать свои писательские силы в куда более общественно важнейшей теме — понаписал целую дюжину рассказов о Ленине. Какой он был с самого маленького детства ужасно милый, невзирая на то, что великий. И еще Мишель сочинил пьесу про то, как храбрые чекисты выводят на чистую воду подлую антипартийную оппозицию, — и вроде бы все было хорошо, он сделался обыкновенней некуда. Но клеймо сатирика и юмориста смыть оказалось не так-то просто, народ про этого никак не забывал. А самый громкий читатель классических сочинений со сцен, с ужасно очень красивой фамилией Яхонтов, зачитывал наизусть его потешные рассказики аж в самом Большом театре.

В общем, кто если к Мишелю успел привязаться в его комическую эру, тот уже не мог переключиться на Мишеля зрелого, обыкновенного. Хотя все ж таки так и не овладевшего здоровым мозгом обезьянки.

Была, к примеру, такая Евгения Исааковна Жердина или там Журавлева, это не чересчур важно. Главное, она наводила критику в журналах и в конце двадцатых лет похвалила Мишеля за его, как она критически выразилась, «бесходульность»: через весь рассказ читатель неотступно чувствует как бы живой человеческий голос и живую человеческую судьбу.

Эта Евгения Исааковна с Мишелем долго переписывалась и впоследствии по прошествии лет вспоминала о нем в таком разрезе: ему бы греться в лучах славы, но ранимость его была беспредельная. Ему все доставляло страдания вплоть до неудачно купленного билета в театр или необходимости пойти в гости. Ему хорошо было только за его письменным столом. Она даже перепечатала такое откровенное его признание, что он в некотором роде машина для литературных работ и весьма несильный человек для жизни. Еще Мишель скромно признавался, что он как бы и умный, но ум его весь собран в литературе и в философии, а не в повседневной обыкновенной жизни.

И эта критик товарищ Журавлева или Жердина очень крайне наблюдательно заметила, что на рубеже 30-х в творческой системе Мишеля назревают серьезные реформы и рождается новый стиль его творчества. Товарищ Жердина приветствовала его поворот к обыкновенности, к нормальному советскому писательству. Шевченко, Керенский, Беломорканал, путь кухарки в революцию — всё как надо.

И эта товарищ Жердина написала Мишелю несколько сот или тысяч писем. И припев во всех этих письмах был один: очень ужасно хочу вас видеть, я буду вас ждать, вот мой адрес, вход с черного хода, две-три ступеньки, дверь влево, по левой же руке типа кухня, оттуда дверь в мою комнату, если прихватите чего почитать, буду страшно рада.

Когда читаешь их, эти письма, все подряд, то кажется, как будто это одно и то же самое письмо, растянувшееся на целую пятилетку, не заметившее злодейского убийства товарища Кирова с последующим разгромом и рассылкой недорезанных буржуев, и даже грозный тридцать седьмой год незамеченным пророкотал над головой товарищ Жердиной.

«Надо писать о вашей работе, а хочется вместо этого подробно и просторно описывать, как я люблю вас, высококачественный туман заполняет мою голову, иногда, просыпаясь, сквозь сон я слышу ваш бесконечно дорогой голос, и из всего реестра человеческих радостей это самые прекрасные, привет вам, мой любимый, приезжайте или звоните, вы огромный писатель, я придумываю всякие сногсшибательные вещи о литературе, где основной критерий истины вы, жму вашу руку, передо мной задача восприятия вас как огромного писателя и человека, но вот сегодня все мои мероприятия тормозятся отсутствием нужного количества денег, и было бы с моей стороны неправильно не попросить вас помочь мне, обычный мой способ заполнять денежные проблемы это муж, и вот я не могу сейчас больше брать у него деньги и категорически не буду, принести человеку столько горя и к тому же грабить его, я не хочу и не могу предположить, что мое обращение к вам по этому поводу может как-то снизить меня в ваших глазах, вы можете сосчитать, что я должна выкарабкаться сама — даю вам слово, что я не обижусь на вас за такое ваше решение, сама так сама, хотя и с большой затратой сил и с наличием неприятных и затруднительных моментов, я обращаюсь к вам не потому, что не могу выкарабкаться сама, а потому, что мне это не неприятно, и я рада этому последнему, и я не отдала взятые у вас двести рублей, хотя могла это сделать несколько раз, тогда как обычно я ненавижу одалживать деньги и бываю счастлива их отдать, мне нужна тысяча рублей, вот вам мои дела, а о моих чувствах вы имеете представление, теперь, конечно, в вашей воле меня презреньем наказать, неужели я рискую? правда ведь нет? я имею все основания надеяться, что процедура развода пройдет благополучно, но если мой муж обратится к вам снова с каким-то разговором, прошу вас помнить, что я бы многое отдала за то, чтобы ваш покой не был нарушен по моей вине хотя бы на 5 минут, я не сержусь на вас за то, что вы не ответили на мое письмо, я не помню случая, когда бы я намеренно не поздоровалась с вами, если бы мое восхищение вами и все мои нежные чувства к вам могли бы иметь хоть какой-то вес в деле вашей защиты от вас самого, вы прониклись высокомерием в отношении жизни и старательно ставите себя вне ее фокусов — вы достигаете независимости, но расплачиваетесь за это дорого очень, итак, расставанье с вами, это особый вид расставанья: часов 6–8 писать статью о вас, остальное время вспоминать вас и думать о вас, вот не прошло и двух дней, и я пишу вам снова, вы не рассердитесь на мою непоследовательность — вы знаете, как мне нехорошо, помогите мне, если вы действительно тревожитесь обо мне, не оставляйте это письмо без ответа, если бы вы могли приехать, если бы я могла поговорить с вами, мне и хорошо и плохо, хорошо от того общего подъема, который внесла в мою жизнь любовь, и плохо и даже страшновато быть одной на этих высотах, не хватает вас, если вы внесли в мою жизнь явные признаки счастья и не хотите очень уж разбавлять их горечью, скажите, что мне делать, мне нужно или видеться с вами, или, если это невозможно, тогда предопределите судьбу хотя бы на ближайшее время, я ужасно огорчилась и обиделась на вас, трудно представить что-то более несправедливое, что вы не хотите хоть чуточку выделить меня из остального человечества, вашим обществом пользуются люди, для которых оно не так уж необходимо, я страшно устаю от груза несказанных вам вещей, но один раз после разговора с вами я плакала самыми настоящими слезами, вы сказали, что приехали ваши друзья, значит, меня вы своим другом не считаете, тем хуже для вас, если вы не умеете различать друзей, а отнять у меня право быть вашим другом вы не можете, мой отъезд не отдаляет, а приближает меня к вам, хотя, уезжая из Ленинграда, я не смогу почти в любое время услышать ваш голос по телефону и иногда встречать вас на улице, единственное, о чем я буду с нежностью вспоминать в Москве, это ту маленькую комнату, в которой я думала и писала о вас и где над моей постелью висит телефон, из которого я могла в любую минуту услышать ваш дорогой голос, ваше искусство превращать самые обыкновенные слова в систему смысловых драгоценностей просто ошеломляет, как мне выразить мое восхищение вами, вас надо любить, это ясно, а кроме? выступить с проектом постройки вышки, на которой поместить вас, а мимо чтобы проходили процессии благодарного человечества? обожаю, я очень хорошо помню, что по случаю моей крайней восторженности я уже получила небольшие, но достаточно холодные души, ну что же мне делать, нет у меня никакой защиты от них, разве что вы сами, ну что мне делать с чувством громадной солидарности с вами, ушла иллюзия моего высокого назначения в вашей жизни, и без иллюзий моему взору представились довольно неутешительные картины: я увидела женщину, которая любит очень несчастливо, которая решительно не умеет ладить с людьми, и я сейчас просто не понимаю, как я могла думать о себе иначе, у вас какая-то беспощадность к себе, она делает вас великим человеком, и она же губит вас как человека просто, в сравнении с тем громадным разворотом, какой вам удалось взять в литературе, наша жизнь вам кажется неёмкой и нестоящей, оказалось, что легче уничтожить меня как человека, чем мое чувство к вам, возможно, я выйду замуж здесь, в Москве, за человека, который меня любит и с которым мне, может быть, будет относительно хорошо, напишите о себе, на снимке в „Литературной газете“ у вас вид побежденно-трудный, это там, где вы дежурный член окружной избирательной комиссии Фрунзенского избирательного округа г. Ленинграда инструктируете председателей участковых комиссий, ребенок от вас — это значит внести в мою жизнь вашу жизнь, иметь постоянное напоминание о настоящей любви, вы великий знаток человеческих движений, если вы найдете порочность в моем построении, объясните, в чем она заключается, связать повседневную женскую судьбу с большой любовью — такова суть моего желания иметь от вас ребенка, я совершенно не могу выглядеть в ваших глазах „романтической дурой“ или человеком, одержимым маниакальной идеей, вы были в Москве и ни одним словом не вспомнили обо мне, на этот раз ваше примитивно-пренебрежительное отношение ко мне казалось необъяснимым в своей жестокости и бесчеловечности, я действительно поверила, что ничего, кроме скуки и неловкости, мое отношение к вам ничего не вызывает у вас, при таком ощущении даже тот односторонний разговор, который я вела с вами, немыслим, и таким образом вы решительно освобождаетесь от ряда обременительных чувств, связанных с чтением моих писем, вам могу пожелать, чтобы жизнь вашу „пересекали“ чувства такой глубины, чистоты и силы, чтобы вы не имели основания относиться к моему чувству с тем пренебрежением, с которым вы к нему относились, „если отношения высоки“, как писали вы одну фразу, говоря о наших отношениях, думали же вы, господи, что-нибудь при этом? это не призыв к ответу за случайные слова, это недоуменный вопль человека, которому нужно страшно мало: чтобы признавался факт его существования на свете и факт его любви».

И вся любовь.

Где-то с тридцать второго по где-то тридцать восьмой.

Мишель даже со своей Верой с бывшей двойной фамилией советовался, как ему отделаться от этих преследований товарища Журавлевой. Особенно ему не понравилась ее идея уйти от мужа ради свободы и эмансипации. Мишель, рассказывают, наоборот, любил высокие отношения — чтобы с женой спать, а с мужем дружить, ходить к ним обедать, а их водить по театрам и закусочным. Но в своих последующих через лет двадцать воспоминаниях т. Журавлева так описала Мишеля за несколько месяцев до его смерти — он у нее оказался такой же, как у всех, кому до него не было дела. Что он был, дескать, добрый, внимательный и оживленный, говорил о новых сочинениях, в душе его жило светлое высокое человеколюбие.

Мишель, на его счастье, этого уже не прочел.

Хотя его к его поздней поре, похоже, такие мелочи уже не могли обеспокоить.

А как к таким подобным перепискам относилась его супруга Вера с бывшей двойной фамилией? Оставалась выше или впадала в мещанскую мелкобуржуазную ревность? И была ли она довольна своим браком с Мишелем, с неожиданной внезапностью пробившимся в знаменитые советские писатели? Она получила положение писательской жены, довольно пышные для пролетарского государства возможности наряжаться и обставляться, Мишель оказался до крайности чрезвычайно любящим папашей, но, как говорилось в какой-то книжке, гулял сам по себе.

Зато супруге он в свою очередь тоже представлял право наряжаться и обставляться, как говорится, от всего пуза. Из университета ее вычистили как офицерскую дочь, а зарабатывать рабочий стаж она посчитала для себя за низость. Ее даже забирали на некоторое время в кутузку из-за сомнительных родственных связей, Мишель ей туда носил передачи — Блока и Ницше, пущай-де намыливается в сверхчеловеки, презирает своих охранников, как люди презирают обезьян. Не знаю, обязаны ли сверхчеловеки вырабатывать хлебную пайку, но Мишелевской супружнице поначалу пришлось. Сначала она вроде бы чего-то такое педагогическое с детишками делала, но потом такая необходимость отвалилась. Более молодая писательская жена любящим соседским глазом запомнила Веру Владимировну манерной говорливой дамой, одетой в чего-то этакое воздушное, голубое с оборочками, в немыслимых шляпках.

Этакой, стало быть, голубой маркизой.

Мечтала же она когда-то о роскоши и довольстве — кой-чего у ней на этом фронте и выгорело. Об ее обстановке тоже было описано добрым женским язычком: белая мебель в стиле какого-то Луя, картины с голубыми маркизами в золоченых рамах, фарфоровые пастушки́ и пасту́шки да еще и раскидистая фикусовая пальма. Невоздержанный на язык один нахальный формалист даже воскликнул: «Пальма! Миша, ведь это как в твоих рассказах!» Вера Владимировна засмущалась, а Мишель аж почернел. «Я думаю, что раньше он даже не замечал эту пальму», — поспешила выгородить его добрая воспоминательница. Мишель, по ее догадке, вроде бы и жил как-то на отдельной жилплощади, даже в общесемейной квартире. В отдельном кабинетике, обставленном скромным красным деревом. Но это-то как раз было идеологически выдержано — печататься в «Красной газете» и обставляться красным деревом.

Но другие воспоминательницы припоминают, наоборот, его железную койку, а в соседней спальне какой-то обюссон на весь пол, на каких-то геридонах какие-то группы какого-то саксонского фарфора и белоснежную медвежью шкуру перед роскошествующей французской кроватищей с белыми розами и даже с каким-то обалденным балдахином.

Имеются и еще дамско-литературные картинки: «Комнаты жены и Миши не сообщаются, дверь заставлена, и, чтоб попасть из одной в другую, надо обогнуть переднюю и темный коридор. У жены огромная, квадратная, пышно обставленная комната-спальня из стильной мебели (песочно-желтовато-розовое, ковер, звуки приглушены, огромная кровать, мебель, словно купленная где-то с аукциона у дворцовой челяди, нечто до последней степени громоздкое и неприятное). У Миши — черная кожа, кабинет (с велосипедом, почему-то поставленным на диван), темновато, солидно и опять впечатление, что с чужого плеча».

Мишелевская утонченная супруга даже после Гражданской войны не бросила свою старорежимную привычку заносить в свой девичий дневничок разные свои чувства и обстоятельства. И в окончательном итоге этих дневничков поднакопилось томиков этак на двадцать-тридцать. Если только не на все шестьдесят. Мишель от нее в этом постраничном отношении остался далеко позади. До крайности ей обидно было бы узнать, что все эти ненапечатанные тетрадки теперь перелистывают, исключительно чтобы разнюхать чего-нибудь новенькое про ее знаменитого супруга.

В 1922-м голубая маркиза еще очень ужасно жалела своего Мишеля: ах-ах, мой бедный мальчик, у него-то и сердце больное, и легкие слабые, а служба аж до пяти вечера, а потом приходится сидеть за творческой работой, он добился своего, начал печататься, обещает быть крупным писателем… Сбылась, пишет, моя детская мечта, я жена писателя! Только вот бедному писателю пришлось проживать в нетопленой комнате, в дождь и в холод пешком ходить на службу через полгорода, стоять в очередях… «И вечные заботы о хлебе насущном, о благосостоянии семьи — это так угнетающе действует на нервы!»

Не очень даже понятно, почему бы ей самой не постоять в хвостах…

Сама-то маркиза больше писала не про хлеб насущный и не про окружающую, я извиняюсь, разруху, а про своего собственного Мишеля:

«Я знаю, в нем, как в каждом человеке, — две души. Одна — глубокая, ищущая, стремящаяся заглянуть в самую глубь вещей, живущая для творчества, даже мне до дна неизвестная. И другая — простая, человечная, даже с маленькими человеческими слабостями, больших нет. Он удивительно честен и чист. У него большое любящее сердце. Он очень добр. Он добрее и честнее, и глубже меня. Это я знаю. У него сложный и капризный характер. Он то, что в общежитии называют „тяжелым человеком“. Он часто бывает угрюмым, необщительным, замкнутым. Он даже может быть невежливым до грубости с неприятными, ненужными ему людьми. Чтобы его любить и прощать все эти, часто неприятные, странности, надо знать его так, как я его знаю».

Ну, это жены любят так про себя накручивать — будто они лучше всех прочих знают своих супругов. Хотя любой самый задрипанный мужичок оченно даже отлично соображает, что именно от жены-то и нужно прятать всякие заначки как из денег, так и из автобиографии.

«Он слишком знает людей, он ищет какой-то глубины и силы духа, чего-то „необыкновенного“, и не находит — все люди как люди, даже писатели, имена которых заставляют думать, что они совсем особенные, чуждые пошлости люди.

И он замыкается от них и не хочет идти к ним, и бывает с ними резок и груб. Он возмущается ложью и пошлостью человеческой жизни и отражает ее в своих хлестких юморесках, отражает зло и умело. У него часто не бывает снисхождения к людям, он чужой и далекий им».

Хорошо б, им одним… А то в дневничках довольно очень быстро начинаются обиженности: Михаил занят работой да своим здоровьем, и вообще он по своей натуре замкнутый и холодный, если, может, и любит, все равно никогда не скажет и не приласкает. Да еще и прямо режет, я извиняюсь, правду-матку, что нельзя всяких излишних нежностей требовать после шестилетней связи, что у них еще довольно-таки идеальные взаимные взаимоотношения.

А тут вдруг в первый раз за весь ихний брак Мишель еще и проявил определенный интерес к другой дамочке. Он начал прохаживаться с ней по театрам, даже в писательскую свою аполитичную компашку приволок ее заместо жены. Ужасно как сильно это супругу зацепило за живое, хоть она и напустила на себя этакую гордую непроницательность. Зато в многотомный свой дневничок написала, что она теперь Мишелю кто хотите — сестра, мать, друг, только не жена, а в последнее время даже и не любовница. Мишель объяснял это своей болезнью, но бывшая Вера, а теперь Вера Владимировна ему не сильно особенно верила.

И в дневничке задавала сама себе довольно-таки грустные вопросы для женщины эпохи реконструкции:

«Что же дает он мне?

Он делится со мною своими мыслями, он передает мне темы и сюжеты своих произведений, он читает мне свои рассказы и дорожит моим мнением, хотя и высказывается порою, что не вполне полагается на мое критическое чутье. Я исправляю его рукописи, просматриваю корректуры, иногда даже переписываю рукописи — т. е. являюсь товарищем-помощником. Я забочусь о его столе, его белье, вообще веду хозяйство — хотя мы и живем отдельно, играю роль полуэкономки, полуприслуги.

Что же еще? Я являюсь ему другом, потому что мне он сообщает все мелочи и частности своей личной жизни, я выслушиваю его бесконечные жалобы на слабое здоровье. Да, как друг, как хозяйка, как помощница я ему нужна. Он огромный эгоист, больше, чем кто-либо, во-первых, во-вторых — он слишком поглощен своим творчеством и своим здоровьем, в-третьих — у него нет любви ко мне».

Мишель, случалось такое, даже временно от нее вообще отселялся. Оттого что, считала Вера Владимировна, он чересчур слишком отдался своему творчеству и из-за этого совершенно запустил живую человеческую жизнь. А спроси его, чего он вообще любит в этой жизни, так он нахально отвечает, что любит хорошее слово, хорошую фразу и хороший сюжет — обратно только свое так называемое искусство. Правда, сына он любит, признавала Вера Владимировна, даже гордится им и ждет от него невесть чего.

Непонятно с чего. Ничего толкового из того и не вышло. Типичный путь из мажоров в лузеры. Такое вот лицо семьи.

«Нет, Михаил все-таки милый… Человек, кот. никогда не скажет такого слова, от кот. может покоробить. Удивительное у него чувство меры! Да и вообще-то порода в нем чувствуется, барство, размах широкий, глубина…»

«Михаил сказал, что он самый знаменитый писатель в России. А я подумала: а я самая несчастная женщина в России».

«Он эгоист. И гордится собой. М. б., он и имеет на это право…»

«Он говорил: „Какой ты тяжелый человек, какая ты ужасная, я не могу оставаться у вас, я чувствую, что заболеваю от разговоров с тобой“.

Но когда я предложила ему: в таком случае, если ему так тяжело со мной, если так удручающе действует на него наша обстановка, несмотря на все мои старания создать что-то хорошее, — предложила не приходить к нам вовсе, он возмутился: „Ты не имеешь права запретить приходить к вам, я должен иметь обед, я имею право требовать минимальной заботы о моем белье и помощи в переписке“.

Да, он был эгоистично безжалостен и жесток!»

«Говорил, что не любит меня и ничего не может с этим поделать — что „из пальца любви не высосешь“ — его миленькая фраза!»

Он еще и выкрикнул: «Ты старая баба, иди к черту, ты мне надоела!», — это в еёные-то 29 лет! А этот изверг испугался только за ребенка, который тоже плакал и кричал, и поэтому призывал к ней: «Вера, перестань, пожалей мальчишку!»

Такие вот семейные разбирательства эпохи перехода от новой экономической политики к обострению классовой борьбы. Которую голубая маркиза вообще не замечала, полностью оторвавшись от масс. «Я уговорила его переехать к нам на некоторое время, пока он болен. И он неожиданно согласился… И я была удовлетворена — я победила, я сильная… Но… полной „победы“ я никогда не дождалась!»

Вера Владимировна не несла никакой общественной нагрузки, не шагала в ногу со временем. Но личной индивидуалистической свободы в эпоху сворачивания нэпа она, в отличие от частной торговли, все-таки добилась.

«Михаил понемногу высказался — сначала сказал, что, м. б., он был неправ в нашем разговоре, требуя безграничной свободы для себя и всячески ограничивая мою; сказал: „Может быть, я ничего не буду иметь против того, чтоб у тебя был любовник, если это будет обставлено прилично…“»

В самом деле, в ихнем семействе тоже должно быть равенство мужчины и женщины! Вера Владимировна до такой степени оторвалась от коллектива и замкнулась в свои индивидуалистические переживаньица, что совсем забыла, насколько в новом социалистическом обществе ценится прежде всего женщина-труженица, женщина-боец. А она в совершенно разлагающейся манере на пороге сплошной коллективизации рассуждает про свою наружность!

«Все же я недурна собой — выше среднего роста, тоненькая, изящная…

У меня каштановые с золотистым отливом волосы — беспорядочная, кудрявая головка. Не модно, но стильно. Мой стиль…

Личико — маленькое, миловидное…

Когда подвожу ресницы и брови, а то и губы — получается совсем неплохо.

Глаза — не маленькие, голубовато-зеленые. У меня бывает нежный, певучий голос, когда я захочу…

В большинстве случаев говорю быстро — как будто тороплюсь скорее высказать то, что надо сказать… В детстве папа звал меня „тараторкой“…

Когда я говорю об интересном — вся загораюсь, и в глазах зажигаются искорки.

Иногда же бываю очень спокойной и рассудительной — говорю медлительно…»

И в 1930 году, когда вся страна боролась за выполнение пятилетнего плана, Вера Владимировна таким вот невеселым образом подводила итоги своих мелких жизненных планчиков:

«Сегодня 28 июля — 13 лет моей жизни с Михаилом. 13 лет назад произошло то, что „связало наши жизни“.

Жалею ли я об этом? Этот человек не дал мне счастья… Немножко „яркой страсти“ в молодые годы, несколько лет „обеспеченной“ жизни в зрелые — вот и все, что я от него имела.

Несколько „приятных“ разговоров с умным человеком — вот еще можно прибавить…

И это — всё…»

Нет, еще не всё.

«Сегодня Михаилу 35 лет… Ведь „тогда“ — я „подарила ему себя“ — наивно и романтично.

Сегодня же я подарила ему ¾ банки абрикосового варенья — на целую не могла уже достать абрикос. Он был очень доволен, наверное, не меньше, чем 13 лет назад… Подарила ему еще флакон одеколону — „Шипр“, он любит, устроила „праздничный обед“ с пирогом».

Но Мишель до такой удивительной степени старался быть обыкновенным гражданином, что после обеда, несмотря даже на дождь, укатил на бега.

«Хотя бы он догадался, — мечтала Вера Владимировна, — привезти мне какой-нибудь подарок к сегодняшнему 13-летию». Но отдавала Мишелю и справедливость: он-де из 1000 рублей, полученных из «Мюзик-холла», отвалил ей целых 200 р. «Правда, мне было бы приятнее, если б он сам купил мне что-нибудь, привез бы из Москвы какой-нибудь маленький подарок…»

Но Мишелю не до ее мещанских ожиданьиц, его со всех сторон предупреждают, будто бы ему хотят, я извиняюсь, пришить вредительство. Может быть, раздумывала Вера Владимировна, «они» поняли, что «те „мещане“, над которыми он так смеется в своих книгах, не кто иной, как сам „пролетарий“ — краса и гордость революции».

Вот до каких контрреволюционных резолюций бывшая офицерская дочка докатывалась в своих дневничках: «В конце концов Михаил, конечно, „их“, да он и сам признает это, только нет у него полной веры в этих людей, а потому и в исход их дела и их борьбы…»

Тут Вера Владимировна попала в самую что ни на есть точку. Отдаться победителям, ясное дело, всякому хочется, а вот полюбить их бывшему интеллигенту уже куда потруднее. Потому что ихняя старорежимная любовь больше требовала, я извиняюсь, обладать, а не отдаваться. А какое может быть такое обладание победителями? Это они кем хотят, теми и обладают.

И вдруг Верой Владимировной с чего-то вдруг бешено захотел пообладать Браунинг № 215 475, он же Красный Звонарь, он же Красный Поэт, он же Красный Дьявол, а для поклонников даже и Красный Беранже. Его стихи-«набаты» каждый день громыхали в «Красной газете», в «Известиях ВЦИК», в «Красной Армии», в «Звезде красноармейца», в «Еженедельнике ВЧК». Браунинг № 215 475 врывался в редакционные помещения в геройском кожаном пальто, красный от мороза и спирта…

Его похвалил сам товарищ Ленин за переложение для пролетарского употребления британского империалистического бахвальства: нет, это вовсе не англичане, а коммунары никогда, никогда, никогда не будут рабами!

Чапаевские усы, огненный взор, поэтическая грива, сбитая на затылок военная фуражка с красноармейской звездочкой, грозные строчки за строчками…

Мягкотелые, прочь! Наступила

Беспощадных расстрелов пора!

За каждую голову нашу

Да скатятся сотни голов!

Друзья, не жалейте ударов,

Копите заложников рать —

Чтоб было кому коммунаров

В могильную сень провожать!

Красный Звонарь проводил в могильную сень самого товарища Ленина «Каплей крови Ильича», а потом бурнопламенного Красного поэта, я извиняюсь, не знаю, какая муха укусила, из-за которой он зажегся бешеным огнем желанья в отношении Веры Владимировны.

И начал ее бомбить огненными почтовыми отправлениями.

Какие линии! Какое наслажденье

Ладонью властной трепет ощущать

И негодующее сопротивленье

Коленом первобытным подавлять.

Пусть я ушел, но если захочу я,

Ты в прах падешь перед своим самцом!

Пусть Михаил, свою погибель чуя,

Погасит пламень ледяным свинцом.

Красный Дьявол умел и прозой объясняться:

«Я Тебе говорю: я — твой самец. Я первобытно груб, жесток и черств в желаньи, но Ты моя: они не умели Тебя брать, они не понимали, чего Ты хочешь, я умею и понимаю.

Утиши мои муки, погаси мое горенье ночью любви — и я буду служить Тебе, как раб, и брать и владеть тобою, как голый, первобытный самец, владелец души и тела своей покорной владычицы и рабыни-самки».

Мишелю Браунинг № 215 475 отводил роль самую что ни на есть обидную:

«Я ушел, ибо глаза твоего мужа выражали муку, а я терпеть не могу в глазах мужчины муки и мольбы о снисхождении.

Пусть Михаил убьет меня — всю ответственность я на себя возьму.

Какая это мука — не видеть Тебя после того, что было в твоем алькове, в Твоей измятой моим лежанием кровати».

Принимай насильника, хозяева!!

Муж, стели постелюшку пуховую

Кружевною простынью шелковою,

Чтобы было где с лебедкой белою

Тешиться-любиться ночкой целою,

С той лебедкой ли — с твоею женкою,

Гибкой, хрупкою былинкой тонкою!

Я Верунькой, полонянкой милою,

Коль не дастся — овладею силою!!

А тебе, бессильнику осклизлому,

Время к черту выметаться из дому!

Это он про Мишеля так-то! Бессильник да еще и осклизлый!

А сам-то Браунинг чего об себе понимает?

«Жизнь моя искалечена, у меня уцелела только одна вера — Ты, которая вчера придумала и уготовила мне такую нечеловеческую пытку.

Я пишу Тебе — ибо знаю, что и сегодня мне не удастся целовать твои холодные ноги, обнажать твое с ума меня сведшее плечо. Даже в этом мне отказано тем, кто может, когда только захочет, брать и обнажать Тебя.

Веруня, где я возьму слов, чтоб опьянить, одурманить, покорить Тебя, вот точно так же, как опьянила, одурманила и покорила Ты меня своими пытками — твое плечо, твоя нагая спина, твои ноги, когда я расстегиваю кнопки и вижу милые кружева самого интимного, самого дорогого…

Я хочу Тебя, я не могу терпеть этой пытки — отдайся мне: дай мне счастье, дай мне творчество, дай мне жизнь. Пусть жизнь втроем — я соглашусь и на эту пытку, после пыток этих дней.

Я знаю, ах, как я знаю, что и сегодня мне не удастся остаться с Тобой, мучаться в застенке твоей спальни: он уже ПОЧУЯЛ, он не уйдет и сегодня.

Прощай, любимая!»

Но через пять дней после «прощай» обратно «здравствуй»:

Пишу Тебе, угрюмо, но спокойно:

Страсть — улеглась… под кнут, под эшафот;

На сердце, некогда пылавшем знойно,

Кровавой коркой нарастает лед.

…………………………………………

Тоска моя, огромная, как солнце,

Покоя Твоего не возмутит.

Мои порывы дерзостны и резки,

Я — грубый зверь, я — грязный троглодит;

Задерни шелк сигнальной занавески

И позднего любовника не жди.

Твое плечо, спина твоя, колена —

Пусть соскребут клеймо голодных рук,

Развеют чары чувственного плена,

Преддверья длительных постельных мук.

Они правы, почтенные индюшки,

И Твой самец, он — тоже прав. Увы! —

Нельзя швырять с размаха на подушки

Такой бесценно милой головы.

Они правы: им это непонятно,

Как можно, косы на кулак навив,

В Мадонне самку пробуждать стократно,

Дыханьем жарким святость растопив.

Прощай навек: любовь моя — распята,

Засечена кнутом воловьим страсть…

Прощай навек, желанная когда-то:

Ты потеряла надо мною власть.

Вчера потеряла, а сегодня обратно нашла:

Все это ложь, что я писал вчера!

Покинут я, и вот, я — умираю:

Под обух рокового топора

Покорно голову мою склоняю.

Рази, Судьба! Не все ли мне равно:

Жить, как живу, иль гнить в могиле смрадной,

Когда погасло милое окно

И вполз мне в душу сумрак безотрадный…

Но все ж таки и в безотрадном сумраке Красный Звонарь нащупывал кой-какие удовольствия.

Сейчас я грубо овладел женой.

Я брал ее с закрытыми глазами,

И не она лежала предо мной,

Изломанная жадными руками.

Лежала Ты… там, в комнате твоей,

В постели, смятой длительной борьбою,

Шепча: «Не надо… Не хочу… Не смей!»

И — пуще зажигая кровь собою.

Сломив сопротивленье тонких рук,

Я взял — Тебя… Ты чувствовала это?..

Я взял — Тебя… и ядом сладких мук,

Усталостью — полна душа поэта.

А потом вдруг из Браунинга № 215 475 потекли простые мелкобуржуазные жалобы:

«Сказать надо много, но трудно говорить, не видя, не получая весточки, сходя с ума от тоски по Тебе и от своего невыносимого горя. И сказать надо совсем, совсем не то, о чем говоришь в стихах: главное не голод тела, а душевные крестные муки. Я выбит из колеи, я потерял почву под ногами, не только работать не могу, но и жить и дышать нечем. И, несомненно, увидевшись с Тобой, получил бы хоть какую-нибудь опору.

Вокруг пир жизни, торжество победителей ее, а я за бортом, до сих пор чудом каким-то держался на поверхности, но вот начинают свинцом наливаться ноги, свинцовой становится голова — тянет на дно.

Я погиб. Окончательно погиб. Я понимаю новое, я стою за новое, ибо оно лучше, а м. б., и спасительнее стари, но меня тянет к распятым братьям, к умученному родному классу. Это ужасная драма. Мы, либеральная интеллигенция, злорадно рукоплескали звукам топоров, уничтожавших гаевские вишневые сады, а вот теперь и наши вишневые сады осуждены на вырубку. Теперь, когда рубят мой сад, топор, вонзающийся в Дерево, вонзается и в меня.

Ужас. Тихий ужас. Что теперь моя работа в газетах, как не проституция ради заработка.

У меня нет уверенности в своей правоте — и вот это-то наиболее тяжело и мрачно.

Октябрьская революция идет по старому пути. По обанкротившемуся пути. По пути преобладания цивилизации над культурой. Тракторы, м. б., грядковая культура хлеборобства и пр. — все это даст сытость и благоденствие, но вместе с тем убьет нашу национальную, славянскую, душу и превратит Россию во второй Китай».

Вот этого-то самого им и не хватало, всем этим бывшим интеллигентам — уверенности в своей правоте. Этим-то и были сильны дерзкие властелины — своей стальной уверенностью и гранитной правотой. Передовыми машинами. Научной организацией труда.

«Среди машин и НОТ-ов душе тесно, крыльям ее тесно — нельзя распустить их для предполетного взмаха. И вот — обрежут их, либо сами они атрофируются, сделавшись ненужными. К этому уже идет дело в наших школах.

Мне бы хотелось, чтобы нас подобралась большая компания, талантов в разных углах жизни, и чтобы мы кончили с собою, красиво и протестуя — как кончали с собой „последние римляне“.

Надо умереть, надо умирать. Пока еще не отняли у нас свободу распоряжаться своей жизнью, надо уйти из этой завтрашней стомиллионной казармы-фабрики, ибо казарма не для нас и фабрика тоже не для нас. Мы привыкли к другому. Мы люди другого мира, других верований и идеалов.

Теперь у меня нет сына: он целиком — ихний; завтра и у вас не будет сына. Верьте. Никакими каменными стенами, никаким изъятием из его жизни красной школы Вам не удастся удержать его около себя. Они возьмут его от Вас и превратят в своего. Это — неминуемо. Это — неотвратимо».

Скользя в крови по цирковой арене,

Один как перст с когортой бой веду;

И только мысль — заветная! — о смене —

Слабеющий поддерживает дух.

Но смены — нет…

И — тщетно ждешь, страдалец!

Сын — не с тобой; враждебно чужд тебе,

Смотри: как все, он опускает палец,

Знак одолевшему тебя: «Добей!»

Добить?.. Отца?!. Отец?.. Пустое слово!..

(Добей его! Добей, товарищ галл!!)

Отец мне тот, кто орлим духом снова

Меня родил: зажег и крылья дал!..

………………………………………….

Когда я вижу зоревые лица

Троцкистской молодежи наших дней —

Железным клювом красная орлица

Терзает клочья печени моей.

«Я это пережил. Я это перестрадал. Переживете и перестрадаете это (остро, нестерпимо!) и Вы с М. З., если сами не уйдете от этого ужаса.

Правда ли на их стороне, или наша правда отвергнута жизнью, но вся молодь пьет их отраву и идет к ним, т. е. вся честная: хорошая, совестливая.

А как славно было бы устроить предсмертный пир. Цветы, музыка, вино. А потом — открыть жилы, всем разом — красиво и благородно, как и подобает „последним римлянам“. Пусть варвары хоронят холодные трупы — гордые, вдохновенные, крылатые души вне их власти. Какой был бы возвышенно-красивый и благородный протест. Не смогли бы замолчать его, заткнув под рабский пресс, предсмертный наш тост „За погибающий Рим!“ услышал бы весь свет. Лучшие артисты, музыканты, художники приняли бы участие в этом вечере. Красивые и гордые сердца и души умерли бы красиво и гордо. С вызовом».

На призыв красиво помереть Вера Владимировна откликнулась несколько прохладновато, но вежливо, на «вы». Что последнего римлянина до крайности очень разобидело: «Зачем „вы“? Разве я не касался твоего тела? Разве я не касался твоей души? Разве я не был, хоть мгновение, по-настоящему близок?»

И тут же в вознаграждение себе некоторое бахвальство, чтоб В. В. не слишком-то превозносилась: вчера в кабинете «Бегемота» (был такой журнальчик) он «взял» на полу, на ее же собственном пальто нимфоманку-комсомолку по имени Бейля-Хана из бывших богатеньких. При этом он был до крайности груб, а она все равно целовала ему руки — вот так-то, с тем и скушайте. Но тут Красный Звонарь, похоже на то, перебрал лишнего, В. В. до некоторой степени рассердилась: так, м. б., вас-де, и другая может утешить?

Звонарь-то до этого случая всю дорогу звонил все про одно и то же: «Когда ты будешь моей?», да «Без этого не может быть слияния душ», да еще «Ты очень развратна по натуре, но ты „благочестиво развратна“ — как католическая современная монахиня!»

И вовсе не желал по-хорошему выслушивать — или правильнее выразиться «вычитывать», раз уж дело идет о переписке? — ее отговорки, что она-де супруга и мамаша: «И совсем неуместны трагические фразы о разрушении гнезда и о Михаиле с Мышонком»; «Ты великолепно можешь принадлежать Михаилу и мне, а у маленького будет второй отец. Где разрушенье? Если так надо, М. ничего не узнает».

Ее же дамские ответы были до крайности переменчивые — то «желаю добра», то «нелепая, ненужная и жуткая комедия», то «ни читать, ни отвечать не буду».

А тут вдруг Вера Владимировна излилась даже удивительно задушевно, вроде как на бывшей исповеди:

«Я знаю, не отвечать на такие письма преступление, преступление перед человеческой душой. Но сначала я думала: смею ли отвечать? А когда пришло письмо о Бейле-Хане, я подумала: нужно ли отвечать? Может быть, уже другая женщина сумела понять Вас и дать то, что Вам нужно? Но потом еще одно письмо, еще одно…

И вот я пишу. Мне так трудно писать! Мне так много нужно сказать Вам! И так хотелось бы, чтобы Вы поняли меня, поняли всё, всё…

Но об этом — потом, а пока — ваша душа, ваши муки, ваша безнадежность… И мне кажется — Вы неправы. Это извечное непонимание отцов и детей благодаря революции приобрело особую остроту. Новое поколенье несет идеи, чуждые и враждебные старому, были и будут ошибки, были и будут жертвы, и трудно решить, правилен ли путь, по которому идем мы — Россия, или правы другие — Запад. Думаю, все же таки мы, вернее, „они“ — класс-победитель — правее.

Вы с ужасом и сомнением вглядываетесь в зоревые лица троцкистской молодежи наших дней… Вы не верите в них…

А знаете — я верю… Я верю во что-то сильное, здоровое, честное, что они дадут нам. Я вообще верю в молодость! Я не боюсь марксистско-ленинской обработки. Разве не ужасна была та обработка, которую получало наше и предыдущее поколения? Царско-божеская! Разве не ужасная была тогда жизнь у нас? Разве не было в ней мрака, ужаса, насилия, произвола, лжи? — главное, самое ужасное — лжи?

Сейчас хоть впереди светлая цель — свобода и счастие всех, а если и приходится сбиваться с пути, все же впереди есть эта светлая и прекрасная цель!

А раньше не было этой цели.

Нет, я не боюсь гибели и казармы! Свободный человеческий дух не победит никакая обработка, никакие барабаны! Он сумеет найти свой путь. Человечество медленно, но верно идет к совершенствованию — правда, страшно, трагически медленно — так и хочется его подтолкнуть! Но все же идет. Может быть, в этом сущность его мистического назначения?

Как бы то ни было, задача человека — путь к счастью и освобождению, и если то, что сейчас есть, хоть на одну йоту ближе к этому счастью, чем то, что было, — надо его приветствовать.

Правда, я мало знаю теперешнюю жизнь… Правда, я отошла от нее… Потому что я в прошлом…

Впрочем, не вполне. Во мне много нового… Порыв к свободе, смелость, дерзновение…

Но я устала, мне больно, мне гадко от этой жизни. Солнце! В прошлом году я сочинила целую поэму о девушке, влюбленной в солнце. Если бы я умела слагать стихи — какая прекрасная была бы поэма! Я расскажу ее Вам — Вы напишете.

Пусть новый мир не принимает нашей красоты! Когда-нибудь примет, потому что истинная красота, как всякая истина, бессмертна и вечна! Мы сохраним свое прекрасное, дорогое в себе, будем жить им! Соберемся в дружескую тесную семью — не для смерти, нет! Для того, чтобы сохранить наши идеалы, чтобы жить ими и их передать молодым.

Кажется, я сказала все, что думаю об этом, но надо еще много сказать…

Вы спрашиваете, близки ли Вы мне, дороги ли хоть немного? Да, Вы близки и понятны мне. Я верю Вам, верю вашей муке, вашим страданиям, вашей тоске… вашей тоске по лучшему, по светлому, по прекрасному, и потому, что верю в это лучшее в Вас, — потому я и говорю с вами.

Но что Вам нужно — моя душа или мое тело? Иногда в ваших письмах прорывается мысль, что голод тела не главное, главное — голод души. Если так, я могу дать Вам много.

Но я сказала Вам сразу при первом разговоре об этом: люблю Михаила, люблю ребенка, не могу, не хочу менять своей жизни, разбивать и калечить своей семьи. Пойти с Вами — значит потерять Михаила, но я люблю его, я приросла к нему, и оторвать невозможно. Я знаю, как Вам больно сейчас, мне больно самой, мне жаль Вас, жаль вашей тоски, вашего одиночества, но ведь Вы это знали, я сразу сказала: люблю Мишу, люблю Валю! Никогда!

Да, еще одно! Никогда не говорите с Михаилом, иначе навсегда потеряете меня. Не нужно втягивать его в какую-то борьбу, борьбу вокруг самки, как сделали Вы. Не такой Михаил человек! Самое нелепое было думать, что Михаил убьет Вас. Господи, как нелепо!

Пожалейте себя! Вы нужны новой жизни, которую Вы же помогали строить. Покажите мне вашу жену и сына, даже познакомьте с ними. Право, приезжайте все вместе к нам на дачу! Ведь я ваш каприз, самовнушение! Свою душу и тело я уже добровольно отдала, но во мне осталось еще много, много. И если бы Вы по-настоящему любили меня, а не просто желали как самку, Вы сказали бы, что я даю Вам очень много».

И это еще не всё!

«Тебя живого, реального не люблю и любить не буду, не верю тебе и в тебя, но письма твои люблю, стихи люблю и лицо твое там, на страницах маленькой книжки, — люблю. Такие глаза — покоряют! В них сила и дерзость, жестокость и дикость. Пишу не тебе — тому на портрете. Ведь там ты — разбойник!»

Тоже, стало быть, дерзкий или, забыл, какой там, властелин.

Но разбойник и римлянин от таких ее объяснений и признаний только до крайности вскипятился:

«Лжешь! Притворяешься! Ты не девочка и не девушка восемнадцатилетняя! Жизнь и мужчин знаешь! Обладать душой невозможно без обладания тела!

Ты обнажила передо мной и отдала мне свою душу — я пьян от наслаждения. Но наслаждение не полное: женщина вся в сексуальном. Я должен знать, что чувствовало твое тело, до самых сокровенных его уголков, когда ты писала некоторые фразы. Я должен это знать, ибо без этого нет полного обладания твоей душой.

Опять непонятно? Не верю, все понятно!

Со мной не лицемерь: не пройдет!

И совсем неуместны эти трагические фразы о разрушении гнезда и о Михаиле с Мышонком. Лишать тебя Михаила с детенышем никто не собирался. Ты великолепно можешь принадлежать Михаилу и мне, а у маленького будет второй отец. Где разрушенье? Если так надо, Михаил ничего не узнает. От тебя зависит.

Встреча же с моими невозможна — жена способна на визг, царапанье и всякую вульгарность и пошлость. Первобытная грубая самка, за своего самца готовая горло перегрызть тебе!

Давай условимся так: ты мне отдашься уже в городе, через месяц, через два после того, как я возьму твою душу».

Но голубой маркизе такие напоры тоже пришлись не по шерсти:

«Я раскрыла перед Вами свою душу только потому, что наивно поверила, что между нами возможны искренние и теплые человеческие отношения. Но из этого получилась лишь нелепая и безобразная комедия.

Прошу Вас больше не передавать мне никаких писем и никаких стихов. Ни читать, ни отвечать на них я больше никогда не буду».

После такого, я извиняюсь, отлупа бывший номерной Браунинг чрезвычайно долго, чуть ли не целый календарный год, не отвечал. Или письма где-то затерялись, а может, были выкинуты в мусорное ведро. Разыскать удалось только очень запуганный ответ, неизвестно точно, на какие слова и события:

«Спасибо за переданные приветы и добрые обо мне отзывы. Ты по-женски чутко поняла, что мои грубость и цинизм — все это напускное, чтобы скрыть боль. Я рад, что у тебя такая тонкая всепонимающая душа.

И ты очень умно поступила, что не отдалась мне, — тогда бы прости, сказка!

После тебя я имел по-настоящему восьмерых женщин, но они почти не барахтались и ничего поэтому не дали моей душе, кроме утоления голода.

Мне бы хотелось повидать тебя, я ведь, слава богу, уже не такой сумасшедший, что прежде, — целых два удара перенес! Но, конечно, хотеть тебя и ласкать буду, а ты взамен опять будешь получать чудесные стихи.

Только не читай их благоверному — на кой черт?

Теперь я обнищал и вряд ли выгоняю десятую часть заработков твоего мужа, но противно, подобно ему, кувыркаться по заказу на потеху почтеннейшей публики».

И наконец ее отыскавшийся окончательный ответ:

«М. б., Вы один совсем поняли и по-хорошему пожалели меня. И о Вас я думаю хорошо. И к Вам я, м. б., приду — „за смертью“ — как Вы сказали давно. Если пойму совсем, что нет сил жить. Если признаю себя побежденной. А это, кажется, возможно. Жизнь сильнее нас. А если так — нужно уйти».

Следы Красного Звонаря кое в каких писаных бумагах еще все ж таки отпечатались. В год Великого Перелома последний римлянин пенял уже самому «Михе» — Мишелю, стало быть, — каково ему невыносимо было при посторонних на лестнице дожидаться, когда благодетель Мишель, я извиняюсь, отслюнит ему трешку. Хотя сам Красный Дьявол, по его хвастливым заявлениям, в три месяца написал три замечательные книги более чем на 3000 рублей.

Красный Беранже еще, я извиняюсь, повыеживался: во всем-де нашем издательстве по плечо мне только ты (то есть, значит, Мишель) да Радлыч — был такой карикатурщик Николай Радлов. Последний римлянин полагал себя еще и повыше Мишеля: беседы со мною — это-де счастье, Мишенька, для тебя, потому что они могли бы выпрямить твой искривленный роком позвоночник.

Это он так напрямую и лепил Мишелю в лоб.

Зато в последнем письме от 26 июля 1937 года бывший Красный Дьявол уже лепетал скромнее скромника из скромников: «К Вам я обращаюсь, Михаил Михайлович, с мольбой о защите моей голодающей жены». И дальше плел чего-то до крайности жалостное: ссуда, пособие, литфонд, 200 р., 101 р., 25 р., 30 дней жила одним черным хлебом, тяжко больная сердцем, поступила работницей на фабрику игрушек, 125 р. в месяц, одна квартира 60 р. в месяц…

Про себя зато он особенно не умолял: да, ему, конечно, очень тяжело в тюрьмах, но старому дураку, пятидесятилетнему, «повинному во вредной болтовне», туда и дорога, ему даже «очень милосердно дали 5 лет лишения свободы и 3 г. поражения в правах», он «сам стремился к перековке»…

Правда, перековаться, похоже, не сильно успел, протянул, я извиняюсь, в лагере совсем относительно недолго.

Но это я чересчур далеко вперед по календарному времени забежал. Вернусь к геройской эпохе сворачивания нэпа всерьез и надолго.

Мишель со своей супругой были, идейно рассуждая, частники, да и проживали в довольно-таки буржуйских условиях в арендованном доме. А тут ихний дом передали в ЖАКТ, в котором последняя буква «т» означала «товарищество». И супругам в квартиру по-товарищески подселили многосемейного товарища Бараева — супруга покойной племянницы ихней кухарки, при трех, я извиняюсь, пацанах и второй жене. Тут даже склонный к небожительству Мишель забеспокоился и написал об этих делах Главному Пролетарскому Писателю. Чье высокое имя носил на себе этот самый ЖАКТ.

На дворе был давно уже не старый режим, эдакий писатель был высокое и опасное начальство. По получении евойного ответного письма все правленцы в полном составе заявились к Мишелю и В. В. и поклялись, что они в ту же секунду выселяют от них обнаглевших Бараевых, чье даже имя им произносить до крайности отвратительно. Но тут Мишель вдруг застыдился: как же так же, он в своих рассказиках и фельетонах обличает всяческий блат, а тут он как бы и сам попадает в блатники, пущай т. Бараев проживает, куда подселился. А что т. Бараев пьет горькую и диким образом скандалит с женой, так надо разделять всеобщую пролетарскую участь. Не в театре. Не старый режим.

Но под этот передовой аккомпанемент Мишель все ж таки много чего понаписал — и в серьезном для него разрезе про возвращенную молодость, и для заводской стенгазеты, и для детишек, развлекаясь при этом картишками и телефонными разговорчиками с девицами. Покуда Вера Владимировна трудилась над корректурами и печатала добавления к письмам читателей, которые заваливали Мишеля своими, я извиняюсь, дуростями, а Мишель кой-чего из них решил издать отдельной книжкой.

Жаловаться Вере Владимировне приходилось только своему дневничку насчет того, что с Мишелем ей обратно «трудно» — вечерами он лежит, думает или пишет, раздраженный, озабоченный, злой и далекий, «чужой». «Все эти неожиданные квартирные дела, все эти дрязги угнетающе действовали на него, а я не сумела уберечь, отгородить его от них. Но я знала: я должна очень пожалеть Михаила. Он больной и усталый, я не должна от него ничего требовать, должна очень-очень жалеть его… Да, это был очень беспокойный, трудный год».

А летом все вместе решились прокатиться на все лето на юг, так и из этого вышла одна сплошная нервотрепка. Правда, во время Валиной болезни Мишель показал себя до крайности нежным и заботливым папашей.

И зима 1931/32 г. вышла такая же беспокойная и трудная, как и прошлогодняя. Квартирные же дела даже ухудшились:

«…нашу столовую Михаил зачем-то уступил Бараевым (до этого они жили в коридоре и на кухне), а в Валиной детской он посоветовал мне, во избежание дальнейших уплотнений, кроме моего хорошего друга Модеста, который жил у нас с прошлого года вместе с Валей, которого он очень любил, прописать „фиктивно“ Модестову мамашу — без права пользоваться комнатой, на что и она, и Модест дали свое полное согласие. Но Александра Геннадиевна, которая так кичилась тем, что она Рюриковна — ведет свой род от князя Рюрика, — оказалась самой бессовестной и наглой обманщицей — летом она переехала фактически в Валину комнату и тем лишила мальчика своего угла, да к тому же причинила мне массу неопрятностей своим пребыванием — „развела“ в квартире клопов и блох, отравляла воздух запахом керосинки, которой она отапливала комнату, и т. п. И поделать с ней я ничего не могла. Михаил прямо говорил: „Надо примириться с тем, что нас надули“».

А личная жизнь тянулась по привычной планировке: любит — не любит, приблизился — отдалился… У Мишеля какие-то амурчики, поделки для Мюзик-холла… Но случались и серьезные происшествия:

В начале декабря произошла у нас крупная неприятность. Михаилу позвонили одни «друзья», как он сказал, и предложили купить «по дешевке» какие-то трикотажные костюмы. Я предупредила его, чтобы он прежде принес эти вещи показать мне, чтобы решить, стоит ли их приобретать. Конечно, он меня не послушал, а вещи оказались не стоящими той цены, которую он за них дал, вообще были скверного качества, и мы решили, что он на другой день отнесет их обратно. Я чувствовала, конечно, что это были за «друзья», поняла, что тут замешана женщина, и потому мне особенно не хотелось «поощрять спекуляцию». (Я оказалась права — вещи продавала эта Циля Островская, очень ловкая, оборотистая дамочка.) У нас к тому же в последнее время было очень мало денег, и поэтому особенно не хотелось бросать большие деньги на ненужные и негодные вещи. Конечно, Михаил вещи обратно не снес, а на другой вечер неожиданно подарил их своей сестре. Я была поражена таким поступком и высказала ему все это. И конечно вышла нелепая, ненужная и глупая ссора. И мне снова стало тяжело и безвыходно жить… И я писала: «Я увидела полную, окончательную невозможность создать хорошие, близкие наши отношения… Вчера он вернулся в 3, а сейчас половина 2-го, а его все нет. Чувствую, что его снова начинают тянуть „чужие женщины“… Но уже во вторую половину зимы наши отношения снова изменились к лучшему. Он как-то много говорит со мной о своих делах, он как-то мягче, ближе и искреннее со мной. Но он меня беспокоит, он плохо чувствует себя, перегружен работой, причем работой, не дающей ни удовлетворения, ни больших денег… Он много нервничает, волнуется, беспокоится… Последние дни он говорил, что на него „ожидается гонение“ — об этом предупреждают его со всех сторон его друзья… Его будто бы думают обвинить „во вредительстве“. Было совещание цензоров и членов ГПУ по его вопросу. Все же они вывели заключение, что он „порождение советской власти“ и только неправильны методы его работ… В общем же, в литературном смысле, это была малопродуктивная зима. Итак, отношения наши как будто несколько наладились… И физическая близость наша, конечно, возобновилась. А потом снова беспокоили состояние здоровья Михаила и трудности жизни… А затем как-то (7 марта) я целый вечер — до трех часов ночи — провела с Михаилом. Неожиданно он разоткровенничался и рассказал о своих последних „изменах“: Галочка Баринова, Ниночка — художница (Лекаренко), жена концессионера и Цилька Островская. Всё это легкие флирты, не оставляющие на душе осадка, к тому же ни одна из этих женщин ему, кажется, серьезно не нравилась, кроме, пожалуй, Цильки… все это было мне теперь безразлично… Вскоре подошло лето, и мы поехали на дачу в Сестрорецк. На этот раз — на дачу Кольцова, на Полевой ул. (На этой даче, уже летом 33-го года, Михаил закончил свою „Возвращенную молодость“.) Михаил был дачей доволен, но почему-то нервничал и хандрил…»

Вот таким-то вот скучным манером они и тянули свое житье-бытье.

Правда, турне у Мишеля при всем евойном нытье проходили триумфально. При всем при том, что «некультурность адовая». «Но я, пожалуй, все же единственный писатель, которого понимают, читают. Ни один вечер не проходит, кроме моего. Конечно, треть дураков является в надежде, что я буду на голове ходить. В общем, конечно, интересно, если б не усталость и бессонница. Сплю что-то плоховато и мало. Поддерживаю себя тем, что много ем. Если сделаю 3 вечера, или даже 2, то чистого заработка будет тысячи 4».

Зато в судьбоносную пору сплошной коллективизации у оторвавшейся от масс Веры Владимировны закрутились шашни со вторым секретарем Петроградского райкома главной, и единственной, партии. По фамилии не то Адашев, не то Авдашев. Насчет которого в Веры-Владимировнином дневничке упаднические нежности с ее стороны перепутывались с передовой идеологией с евойной стороны: в ее душе нелепо-де нарастала нежность, и глаза говорили, дескать, люблю тебя, мой милый, а он в свою очередь ей вкручивал, что нужно-де пойти работать, заделаться винтиком до крайности большой общей машины, и тогда придет цель, смысл и всякое такое, и не будет никакой дурацкой тоски и упаднического одиночества.

«А потом — разговор ночной с Михаилом о том, что „они“ выбивают почву из-под ног, что „они“ не дают возможности творчески работать, что „они“ загоняли человека, как несчастную, жалкую почтовую клячу, и что на стиле, на безжалостном, фанатически безжалостном отношении к человеческой жизни они, как выражается Михаил, „сломают себе шею“».

Так-то он, стало быть, про себя обмысливал дерзких властелинов!

Веру-то Владимировну больше занимала ее собственная автобиография: «Началась моя „двойная жизнь“, и это было так сложно, так мучительно сложно и тяжело».

Ну, положим, не всегда тяжело.

«Как странно — только с ним, с „большевичком“, с таким простым-простым человеком, мне, изломанной интеллигентке, было по-настоящему хорошо…» И все ж таки «ради Михаила, ради его спокойствия, ради „призрака семьи“ я оттолкнула человека, который стал мне так нужен!»

«А в вечер нашей последней встречи (с Николаем) случилось непоправимое… случилось то, что навсегда надломило нашу жизнь с Михаилом… подорвало его веру в меня и в мою любовь к нему… что стало трагедией всей моей последующей жизни… Забывшись в тот последний вечер, я сделала непоправимую ошибку… Я не могла отказать в близости любимому, думая, что теряю его навсегда, что навсегда расстаюсь с ним…

А Михаил… Михаил был за стеной. И он все понял…

Когда Николай ушел, какой мучительный, какой тяжелый разговор с Михаилом пришлось мне вынести. Я знаю — в этом, в последнем — я была неправа перед ним, я не пощадила его гордости, его мужского самолюбия — в его доме, почти на глазах я отдалась другому!..

Это было нехорошо, я не имела права так забыться… Но что же делать — это было сильнее меня…

Но во всем остальном я права. Во всей своей жизни — права!

Я всегда хотела от Михаила одного — любви… Он ее мне не давал… Никогда не давал…

И вот, когда, проводив Николая и Шуру в передней, я зашла к Михаилу, как я помню его саркастическую усмешку и его злые, но справедливые упреки… Что я могла ответить?

„Ты любишь его?“ — говорил Михаил…

Что могла я ответить?

„Не знаю, ничего не знаю… И он уезжает… уезжает надолго, может быть — навсегда… О какой любви можно говорить за 2000 километров? Все пройдет, все забудется… А сегодня — жалость у меня к нему была, и не могла отказать… за его любовь, за 4 года его любви“.

Так говорила я…

И действительно — разве я что-нибудь знала тогда?

Все было так страшно сложно, так неразрешимо!»

Но нет таких горгиевых узлов, которых не могли бы разрубить большевики. Когда в 37-м «варвара», я извиняюсь, загребли на пару с женой и, кажется, даже поставили к стенке без права переписки, так Мишель не возразил забрать в семью ихнего отпрыска. Тогда же органы взяли на пару с женой и брата Веры Владимировны, но это в мировом масштабе уже мелочи жизни.

«В общем, жизнь пошла по старому руслу, и снова была близость с Михаилом…»

Но близость близостью, а Мишель после того прискорбного эпизода «часто поднимал мучительные разговоры». А где-то за квартал до злодейского убийства товарища Кирова «он говорил, что не может и не хочет жить с женщиной, которая любит другого, что он не такой маленький и ничтожный человек, чтобы пойти на это, что он не согласен делить свою жену с „хамом“, что тут классовая гордость: он — „римлянин“, а тот — „варвар“».

Теперь уже сам Мишель записался в римлянина следом за Красным Звонарем.

Впрочем, на этой пышной высоте он не стал чересчур долго засиживаться. Что Веру Владимировну до какой-то некоторой степени даже огорчило — он-де не понимает той боли, которую ощущала она, говорит уже иронически и спокойно: «Чего ж расстраиваться? Шесть дней уже прошло…»

Но Вера Владимировна все равно старалась отмыть с себя позорное пятно: «Михаилу, пожалуй, не в чем было меня упрекнуть — я делала для него все, что ему было нужно: убирала его комнату, делала для него покупки, ходила по его делам — например, заказывала железнодорожный билет в Коктебель, ходила в Горком за путевкой. И конечно, печатала ему…»

А как-то по случаю проговорила с ним до пяти часов утра.

«Он говорил, что, когда женился на мне, думал, что я принесу ему в жертву всю жизнь… что я буду беззаветно любить его и его искусство…

А я хотела, чтоб меня любили!..

В этом вся „роковая“ ошибка.

Он говорил: „Я был очень маленький, когда женился на тебе, я не перебесился, я знал очень мало женщин, и, когда я понял, что не должен был жениться, я от вас уехал, стал жить один. Я хотел чувствовать себя свободным, не связанным ничем и никем. Может быть, нам нужно было тогда разойтись…“»

Лет чуть ли не через сорок В. В. приписала к этому больному месту обиженное растолкование:

«Хорош бы он был, если б разошелся со мной тогда! Прожив с женщиной все самые трудные годы, 1917–1922, оставить ее и ребенка, лишь только вышел на „широкую дорогу“… Нет, он все-таки был достаточно благородным человеком, чтобы не поступить так!»

Но В. В. и в те дни уж очень до крайности неприятных препирательств с рогоносным супругом сокрушалась на примерно ту же материалистическую тему:

«Ах, как далека еще до идеала наша жизнь! Ведь если б я работала — тяжелым педагогическим трудом, при полной нагрузке, не имея ни минуточки свободного времени, я могла бы заработать максимум рублей 500 — „прожиточный минимум“.

300 р. — еда (очень скромно). 100 р. — комната, отопление, освещение, 50 р. — стирка, услуги, мелочи, на одежду, развлечения и прочее оставалось бы максимум 50 р. Как живут люди, как можно жить — для меня загадка».

И еще огорчительная приписка лет снова почти что чуть ли не через сорок:

«А м. б., если бы не материнство и не такая трудная, сложная жизнь, в которой пришлось мне жить, я могла бы быть писательницей… Совсем маленькой, правда, но все же — писательницей… Или актрисой. Да, актрисой… И все это я растеряла… И как я прожила? Только женой „знаменитого писателя“… Только женой…»

Писательницей она стать, может, и могла бы. Почему нет? Про Шевченку или про Керенского вполне могла бы и не хуже Мишеля чего-нибудь навалять. Да и я бы тоже мог. Ничего в этом мудреного нету. Пиши себе и пиши.

В общем итоге супруга Мишеля тоже проявила материалистический подход: писателями делаются от легкой и простой жизни.

А где-то году, что ли, в 36-м В. В. возложила на себя серьезную общественную нагрузку:

«В эту зиму было у нас с ним — „ни плохо ни хорошо“. Пожалуй, скорей даже хорошо, чем плохо, во всяком случае, больших огорчений не было. Я была очень занята — опять начала заниматься „общественной работой“ — была сначала секретарем, а потом председателем „Совета жен“ в Союзе писателей, слушала там лекции по истории партии, по диамату, стенографии».

Протянулось это включение в общественную жизнь не очень-то сильно долго:

«Шла зима 1937 года. Тяжелая, страшная, трудная зима… Аресты не прекращались. Был арестован и выслан мой бедный брат Боря, тихий, скромный, „маленький человек“. Была арестована и его жена. А потом их выслали на 10 лет в разные лагеря. Бедная моя мама тяжело переживала это несчастье. В нашей „писательской надстройке“ была арестована чуть ли не половина проживающих в ней писателей. Все это было ужасно, непостижимо, чудовищно. Наш „Совет жен“ вскоре распался. Никакая общественная работа после всего случившегося не могла привлечь меня…»

Но даже и при таких грустных делах материалистический подход все равно можно осуществить. Сохранилась до крайности важная записка от Мишеля к В. В. «Правление Литфонда считает, что если у нас с корниловской квартирой не выйдет, то Союз будет хлопотать о предоставлении мне хорошей квартиры. (Как Тынянову.) Посмотрим». (После ареста Корнилова его жена ждала высылки.) «И она согласилась одну комнату своей квартиры передать О. Д. Форш, к квартире которой она примыкала. Тогда я стала думать о том, чтобы вторую комнату, примыкающую к нашей квартире, передали бы нам. Об этом и упоминал Михаил в своей записке». Это по-материалистически. Человеку не поможешь, а зачем квартире-то пропадать?

«Новый год — 1939-й — мы встречали уже в комнате корниловской квартиры, хотя перепланировка еще не была начата. Присутствовали на встрече и сестры Михаила, против чего я, конечно, ничего не имела, но Михаил этим почему-то остался очень недоволен, и сразу же после Нового года начались у нас с ним совсем неожиданные неприятности. Я писала: „Я ничего не требую от него, ни в чем не упрекаю, не стесняю его свободы… Я даже ничего не покупаю себе, потому что знаю, что у него нет денег…“ И все-таки он находит предлоги, чтобы в чем-то обвинить меня, упрекать в том, что я мешаю ему работать, я засоряю его голову какой-то чепухой, с чем-то пристаю к нему… Сейчас он внушил себе, что ему дома плохо, что мы мешаем ему работать, что он боится, когда я вхожу в комнату, потому что ждет от меня неприятностей. Он упрекает меня за все: за то, что в Новый год пришли его сестры, за то, что Вале, вопреки желанию, сделали костюм, а не пальто, за то, что я вошла в его комнату положить книгу и якобы помешала ему работать, хотя он вовсе не работал, а раскладывал карты, за то, что идет много денег, хотя я стараюсь тратить как можно меньше. В это время он был поглощен своими „психоанализами“ — поисками своего „несчастного происшествия“. М. б., у него начал проявляться „страх женщин“? Впрочем, „страха“ ко мне как к женщине у него не было никогда. Или просто эта моя возня с перепланировкой, этот начавшийся ремонт просто беспокоили его и действительно мешали работать? Но от этой перепланировки он выигрывал — получал почти „отдельную квартиру“ — с маленькой приемной и собственной умывальной, что всегда было важно для него, он мог, закрыв три двери, быть совершенно изолированным от нашей жизни. Но м. б., эти мои разговоры о том, как лучше сделать перепланировку, действительно мешали ему работать, были той „чепухой“, которая „засоряла“ ему голову? Он стал „бояться“, когда я входила в его комнату — м. б., в этом проявлялся его „страх женщины“? Он стал считать, что я гублю его талант и жизнь, такой мысли у него никогда не было прежде — все 20 лет нашей жизни! Очевидно, причина была совсем не во мне — в эти годы в литературе работать становилось все труднее и труднее. Строгая цензура предъявляла к писателям такие требования, подчиниться которым он был не в состоянии, а писать так, как он хотел, как находил для себя возможным и интересным — он уже не мог… В это время он писал такие „не его“ вещи, как „Черный принц“, „Тарас Шевченко“, в которых, конечно, не было возможности развернуться его таланту и в которых он не мог сказать „своего слова“. Вот что губило его талант, а он перекладывал все на меня…»

Год первой победы СССР над Финляндией Вера Владимировна отметила тоже сравнительно выдающимися достижениями: между нею и Мишелем была «частая физическая близость», а «душевной, теплой человеческой близости» не было. Но Мишель все равно был «доволен и горд», «что вот у Слонимского с женой близость бывает примерно раз в месяц, а у нас, несмотря на прожитые вместе 23 года, — раза 2 в неделю».

«Но вот, как раз в день окончания войны, я писала: „Михаил, конечно, все-таки хороший и по-своему хочет мне хорошего, вот сейчас пришел ко мне, потому что ему неспокойно и нехорошо на душе из-за того, что он обидел меня, он пришел со своим милым и наивным способом примиренья…“»

Мишель в те же самые сложные периоды тоже занимался любовной перепиской:

«Все дни я о Вас думал хорошо и с большой нежностью вспоминал Вас, моя милая испанка.

Не причиню ли я Вам беды, моя милая любимая Оленька? До чего мне этого бы не хотелось.

Согласен даже продаться Вам в рабство, чтоб не увидеть ваших слез и огорчений».

И тоже пускался в довольно-таки обидные откровения:

«А что касается любви, то, вероятно, это не совсем доступно моему воображению. Так, наверно, и проживу, как всегда жил».

И подписывался с некоторым кокетством: «Ваш дряхлый друг Мих.».

Дряхлым Мишель себя называл где-то в районе за сорок с не очень большим. А Оленька эта по фамилии не то Штопалева, не то Щипалова еще училась в техникуме, и Мишель ее даже утешал в такой ее огорчительной неприятности, что она получила диплом всего-то навсего второй степени: что-де из того?! Жизнь выше всего!

Старался, старался Мишель быть обыкновенным человеком. Когда эту самую Оленьку с дипломом второй степени отправили в командировку аж на целых полтора месяца в город Николаев, Мишель даже выстраивал планы тоже туда прикатить: «Я бы тебя провожал на работу. И приготовлял бы тебе завтрак, дурочка». А в ноябре 38-го, когда все главные бешеные псы, шакалы, пауки и змеи были уже расшлепаны, Мишель похвалялся перед Оленькой, что вечер его в столице прошел весьма хорошо:

«На записки (из публики) отвечал лихо. Штук 10 записок — вопросы: женат ли я, и свободно ли мое сердце. В одной записке указывался адрес и описывалась наружность подательницы записки.

Огласив эти записки, я сказал публике: „Все-таки можно сказать о моем литературном вечере — я имел порядочный успех у женщин“. Много смеялись и аплодировали.

А вечером пришел домой, посмотрелся в зеркало — нет, увы, потрепанная физиономия, и нет ничего, по-моему, хорошего. Стало быть, дело в ином. Уж скорей бы мне постареть. А то меня женщины „портят“ и заставляют думать о себе иначе, чем должно быть».

Кокетничал, кокетничал Мишель! Хотя, скорей всего, и нет, уж очень он был склонен к упаднической мерлехлюндии. В книжках-то своих он уже выучился быть обыкновенным, «жить хорошим третьим сортом», — даже пьеску про вредителей навалял. А вот в жизненном быту никак не выходило.

Но самый главный дерзкий властелин в 39-м году все-таки, напомню, отметил его движение к обыкновенности орденом Трудового Красного Знамени. Хотя, пыхтели злопыхатели, если бы он награждал за необыкновенность, то прославился бы в веках за расцвет искусств и художеств. Но Мишелю орден был важнее, чем расцвет. Об чем Мишель и сообщил своей Оленьке из города Сочи, где он проживал в номере люкс в гостинице «Ривьера», а столовался в самом что ни на есть наилучшем санатории: «Сейчас, когда тут публика узнала, что мне дали орден, покоя мне нет — шляется народ и в столовой с любопытством глазеет на меня. Оркестр сыграл туш, когда я вошел в зал. Народ аплодировал. Так что я тут хожу как Герой Советского Союза».

Но Оленьке все равно с его стороны не хватало любви, как ее понимали бывшие поэтические натуры. Она даже не раз подумывала с Мишелем по этой причине расстаться. Хотя некоторые очевидцы наблюдали, как она на перроне целовала ему руки. Или вроде бы, может, и не она. Но сам Мишель полагал, что даже и в историческом прошлом о любви история рассказывает весьма очень немного. Дескать, да, действительно, чувство это, кажется, в наличии имеется. Дескать, бывали даже кой-какие исторические события и случаи на этой любовной почве. И совершались кое-какие дела и преступления. Но чтоб это было чего-нибудь такое, слишком грандиозное, вроде того, что напевали поэты своими тенорами, — вот этого история почти не знает. И всякая мистика, всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому подобное есть форменная брехня и ерундистика. А в жизни действителен только настоящий материальный подход и ничего, к сожалению, больше. И наша жизнь не так-то уж чересчур забита любовными делами, чтобы без конца рассуждать о чувствительных мотивах.

Нет, кажется, руки ему целовала не Шепталова, а Мочалова или Качалова, все время я перепутываю эти дамские фамилии. Зато имя ее я до чрезвычайности хорошо запомнил — Лидия Александровна. Она трудилась редактором в Гослитиздате, устроившемся в Доме книги, что на канаве Грибоедова. Ей было 22, Мишелю 41. У ней муж погиб, испытывая на себе чего-то взрывчатое, и Мишель ее утешал бесконечными рассуждениями о своей повести «Ключи счастья». Он и на полном серьезе питал намерение подарить утомленному человечеству ключи к счастью. Чтоб больше ни один гражданин или гражданка не мучились из-за мерлехлюндии так мучительно, как он сам.

Мишель и в редакцию заносил Лидии Александровне дефицитные ананасы и потом сидел напротив ее стола, изящный, вежливый и печальный, и, скорбно улыбаясь, ей чего-то такое вкручивал.

Потом, уже во время войны, Мишель, целиком и полностью беспомощный по части всяких пробиваний и доставаний, сумел-таки ей выхлопотать вызов в Алма-Ату, кажется, с Алтая, куда ее переправили через огненное кольцо. И вызвал он ее туда как свою супругу, что в будущем было расценено Верой Владимировной как чего-то чудовищное, нелепое и безобразное, она даже представить себе не могла от него такой низости! А он уже в Ленинграде просто как бы отмахнулся: надо же было выручить человека!

Самого-то его вывезли на самолете по приказу как социалистическую собственность, «золотой фонд республики», — он только и успел для фронта, для победы на пару со знаменитым сказочником потешить публику комедией про то, как фашисты под липами Берлина перетрусили перед победоносной Красной Армией. Это было чересчур слишком весело даже для сказочника, отпускавшего идеологически невыдержанные шуточки типа того, что немцам Ленинграда не взять, им же ж придется Фонтанку форсировать. Но отказаться было невозможно, в особенной степени Мишелю — могли подумать, что он «ждет немцев»: его ж за бугром издавали напропалую, чтоб показать, в каком смехотворном убожестве проживают тутошние, я извиняюсь, придурки.

Да это бы еще была только половина беды, но могли просочиться провокаторские слухи об том, что самый главный немецкий фюрер помирал со смеху над книжкой Мишеля, кому попало ее пересказывал и закупал для всей своей фашистско-бандитской верхушки.

Мишель при расставании почти что чуть ли не плакал. Впрочем, ему было жаль и Лиду, его последнюю любовницу, как впоследствии времени додумалась Вера Владимировна. Она тоже могла бы вылететь на пару с супругом, но выбрала остаться с сыном, «беспомощным и беззащитным», потому что военнообязанных не выпускали. Правда, через поклонников Мишеля в разных высоких органах она сумела пристроить сына то в запасной полк, то в заградотряд, а потом он уже своими силами угодил в госпиталь, после чего его комиссовали.

Отсиделся, одним словом.

Мишель из своей казахской столицы старался слать какие-то денежки, вроде даже не такие маленькие, но В. В. они больше злили — жевать они, что ли, будут евойные бумажки! Но когда голод до смерти заморил ее мать, она дозвонилась до самого́ горсоветского Попкова, впоследствии времени расстрелянного по Ленинградскому делу. Попков оказался ужасно как страшно большим поклонником Мишеля и подбросил ей кой-какие доппайки; она отдарилась лучшими супружескими экземплярами с благодарными ейными автографами. За что потом Мишель ее ужасно как ругал — он их берег для переизданий, хоть и зря он на них рассчитывал. Чего-то подбрасывал и Московский писательский союз, но В. В. в письмах все равно очень горько попрекала супруга, с чего это он там так прочно засел и никак не торопится возвращаться. Она же его в это время ужасно как любила и тосковала, ужасно как нуждалась в ласковых словах, а он писал только про деньги.

Еще, она считала, Мишелю было бы полезно вернуться в Ленинград для укрепления репутации, а то «героические блокадники» начали как-то презрительно отзываться об «эваках»… Правда, тут прямиком не все выразишь. В итоге этих попреков ему приходилось подробно от этих дел отругиваться. Удивительное дело, как эти, я извиняюсь, склоки пробивались сквозь блокадного кольца.

«Веруша! Я получил твои (августовские) письма и три телеграммы. Я огорчился, что ты пишешь, будто я равнодушен к Валичке и тебе. Я очень огорчаюсь, и нет дня, чтоб не мучился за вас. Весной я совсем было собрался поехать в Ленинград, но после гриппа у меня было с сердцем очень нехорошо. У меня и зимой сердце было не в порядке (по-настоящему, а не нервы). А в апреле стали у меня опухать ноги, причем настолько, что еле мог надеть сапоги. Пришлось много лежать, и понемногу стало легче. Но ноги и сейчас не в порядке — отеки значительные. К врачу я не обращался — просто сам видел, что тут декомпенсация и нужно лежать и покой. А в июне меня вызвали в военкомат на переосвидетельствование. И после обсуждения сосчитали, что у меня сердце совсем не в порядке и нужно госпитальное лечение, чтобы устранить декомпенсацию.

И я как-то понял, что мой приезд, кроме болезни и гибели, мне ничего бы не принес. (А ведь я должен закончить книгу, над которой работал 7 лет.) Главное сознание, что помочь не помогу, а заболею или подохну непременно. Ты же считаешь, что мне это не трудно, а просто я будто бы не хочу и равнодушен к вам. Ну вспомни, Вера, как я болел и как многое для меня было непереносимо. Я здесь еле-еле справляюсь со своими равновесиями. У меня вовсе нет горячего желания непременно выжить. Но я всегда старался делать разумные вещи. Или то, что принесло бы пользу.

Мне очень, очень жаль тебя, и за Валюту мучаюсь каждый день. Но в чем будет польза? В том, что сам слягу? А ведь мне нужно заработать около 2-х тысяч. Примерно 1100–1200 я посылаю тебе. А заработать сейчас — это крайне нелегко. И главное, для этого нужно хоть какое-нибудь равновесие, которого я в Ленинграде иметь не буду, что бы ты ни говорила.

Еще раз прошу тебя не укорять меня в равнодушии к твоим и Валиным страданиям. Этого нет, и мне это очень горько слышать. Я приеду, когда это не будет для меня гибельно.

Я крепко целую тебя и обнимаю и Валюшу мысленно целую и от души желаю ему и тебе благополучия.

Мих.»

Тут Мишель, точное дело, не привирал. Лидия Александровна после войны вспоминала, с какой наружностью Мишель перед ней предстал в столице Казахстанской ССР — нисколько не приглядней ленинградских дистрофиков. Оказалось, он получает четыреста грамм хлеба, одну половину кушает, а на другую половину выменивает пол-литра молока и луковицу. И все, с позволения сказать, его рационирование. Другие со студии творческие работники чего-то там достают, а он же ж так не умеет. Таким вот манером Мишель доспасался человечества своими «Ключами счастья», что, выражаясь по-пролетарски, чуть, я извиняюсь, не отбросил копыта. Вся студия получала какие-то доплимиты, а у Мишеля доктора усмотрели самую полноценную, элементарную дистрофию. Ввиду таких обстоятельств его начали подкармливать из больницы тамошнего Совнаркома. А Лидия Александровна оформила Мишелю ежемесячные допталоны в торготделе. Там и не слыхали, что в ихних краях поселилась этакая знаменитость.

Не было, не было у Мишеля смелой дерзости властелина. Он, пожалуй, даже до обыкновенного гражданина не дотянул. Он так торопился добить свою главную книжищу, сулившую всеобщее счастье исстрадавшемуся миру, что из-за одержимости своим сердечным расстройством каждую минуту боялся помереть, не исполнив этой великолепной эмиссии. А если приступ схватывал его на улице, то он отдавал распоряжение сопровождающей его Лидии Александровне делать такой вид, будто они просто стоят себе и толкуют про международное положение.

Наконец Мишель весной 1943-го получил официальный вызов в столицу и отправился просветить солнечным освещением своей эпохальной книги сначала Москву, потом СССР, а потом уже и все прочее всемирное человечество, которое к тому времени уже должно было полностью и окончательно разделаться с фашистской гидрой. Правда, в названии книги Мишель все-таки скромно намекал не на солнечный полдень, а всего только на рассвет.

Приняли Мишеля в столице как любимчика, устроили в номере для руководящих товарищей, назначили самый сытный лимит на 500 руб./мес., так что Мишель снова начал позволять себе забывать выкупать какие-то продукты питания. Фельетончики евойные не сходили со страниц, хоть народу было и не очень-то до хиханек. Но деньжат притекало все ж таки маловато. Тем не меньше Мишель справил себе новый костюм для столичной шикарной жизни, а предыдущий отремонтировал. Дошло до того, что летом 1943-го он отбил Вере Владимировне телеграмму: обещают московскую квартиру, телеграфируй согласие.

Вера Владимировна, само собой, на эту тему не могла не отписаться в своем бесконечном дневничке, главной книге своей жизни, как она легкомысленно полагала: «Конечно, на такое предложение я никак не могла согласиться — оставить навсегда свой родной город, родину мою и моих отцов и дедов, мой „Петроград“ — никогда я не согласилась бы на это, о чем и сообщила ему».

А дальше, как водится, обратно про любовь (хоть дело двигалось, я извиняюсь, к полтиннику):

«Три раза говорила с ним по телефону — звонила, конечно, я и каждый раз испытывала после разговора жгучее разочарование и боль какой-то незаслуженной обиды… А сегодня, после вчерашнего разговора, поняла — так четко и ясно: нет, он не любит меня, и я ему не нужна, и нет дела ему до моих страданий.

Михаил зовет нас в Москву…

Зачем? Разве мы нужны ему?

Если б были нужны, он вернулся бы сам, ведь ему это сделать так легко, так просто!

А мне? Бросить квартиру, вещи, лететь в Москву с 2 чемоданчиками или тащиться по железной дороге с узлами, рискуя все растерять по дороге и остаться в одном платье, — и ради чего? Если б Михаил любил меня!.. А так — ради жизни в чужом углу, не имея даже своей постели… Остаться нищей, когда мне надо думать о том, что у меня на руках могут остаться 3-е беспомощных существ — Валерий, Лерочка и ребенок Валерия… Разве это разумно, логично, полезно?..

…И нет у меня сил пускаться в далекий, опасный и бессмысленный путь… Нет сил!..»

Далекий путь от Ленинграда до Москвы… И такие страшно ужасные препятствия! Племянница в эвакуации, которой не все ли равно, где проживает ее тетушка… Беспомощное существо двадцати двух лет от роду, приведшее в приличный дом родившую неизвестно от кого Таську… Мишель как честный офицер сразу признал внучка, а из Веры Владимировны признание пришлось Таське выбивать сковородкой: «Признаешь, сука, признаешь!» Соседи сами видели, как она намахивалась и чего-то такое кричала. Ну, кой-чего, может, и подправили для сатирической выразительности. Мишель ведь на этом и прославился.

Насчет переезда в Москву В. В. потом все ж таки слегка пересмотрела свои чересчур резкие взгляды на этот острый вопрос: нет, Михаил все ж таки серьезно беспокоился за них и шел даже на то, чтобы они все жили в его номере.

Так какого же, я извиняюсь, рожна ей не хватало? Да все того же!

«Я хотела от Михаила любви… которой у него, может быть и даже наверное, никогда и не было ко мне… Даже в 17-м году… было увлечение, яркая „страсть“, но не любовь…»

«А сейчас у него беспокойство за меня, была забота, было желание помочь, спасти нас… Ждать от него „нежных“ слов было наивно, тем более что он так боялся всегда „сентиментальности“».

Все ж таки по прошествии некоторых дней чувство классовой справедливости к В. В. потихоньку возвращалось:

«Михаил, наверное, и не подозревал обо всех этих моих переживаниях и, конечно, искренно считал себя абсолютно правым передо мной — ведь он так настойчиво звал меня — все эти годы — и в Алма-Ата, и в Москву! Он посылал регулярно деньги, он буквально засыпал меня телеграммами — помню, в блокаду даже наша „почтальонша“, приносившая мне телеграммы, говорила: „Ну уж ваш Михаил такой заботливый — никому не ношу столько телеграмм, сколько вам!“»

«Он, как только получил эту возможность, с каждой „оказией“ высылал нам „посылочки“…»

В письмах его, почти что в каждом, поминаются то сухие яблоки с сардинками, то конфеты с изюмом и сыром, то банка американской колбасы с полкилом сахару, то две плитки шоколада с печеньем, то два кило белой муки и один кило масла…

Самое трудное — посылать масло или жир, жаловался Мишель, все отказываются брать в стеклянной посуде. Даже про свою эпохальную книгу он писал меньше: устал-де невероятно и, главное, испортил сон, работал девять месяцев подряд без перерыва по 12–15 часов в день.

Впоследствии времени Вера Владимировна это дело все ж таки учла: «В это самое время Михаил заканчивал свою книгу, он был весь поглощен ею, и ему действительно было не до меня». Посылочками отделывался.

Печатать свое ученое руководство по борьбе с хандрой Мишель начал в журнале, который своим именем намекал аж на саму Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию. И Мишель во первы́х же строках самооправдывался: по какой такой причине при сиянии такого ослепительного солнца его всю его жизнь мучила упадническая тоска, ведь тоска грызла его и до всемирно исторических событий Великого Октября. Которыми, уверял Мишель, он был до крайне высокой степени удовлетворен.

Ну, тут Вера Владимировна могла бы ему припомнить, как в веселой компашке из бывших они соприкасались к мешочничеству да еще и распевали контрреволюционные частушки:

Я на бочке сижу, а под бочкой мышка —

Скоро белые придут, коммунистам крышка.

Или еще:

Я на бочке сижу, а под бочкой склянка,

Мой муж комиссар, а я спекулянтка.

Под этакую частушку Мишель под руку со знакомой мешочницей важно изображал комиссара с супругой-спекулянткой, тащившей в свободной руке корзинку с, я извиняюсь, жратвой. Мишелю солидности придавала еще недоизносившаяся военная форма.

Про эти крамольные штучки он, ясное дело, помалкивал, а напирал на то, как старую дореволюционную Россию он очень даже сильно недолюбливал. Но с какого такого перепугу он именно в данную историческую минуту решил все это дело тиснуть для сведения общественности, когда весь советский народ напрягает свои могучие силы в борьбе с фашистской гидрой? А потому, объяснял Мишель, что его натасканные отовсюду изыскания и сведения говорят о торжестве человеческого разума, о науке и о прогрессе сознания! Фашисты твердят, что человеческое счастье произойдет от возврата к варварству, а он, Мишель, кроет их разумом! Кроет заодно со всей передовой советской философией. Большевичит, стало быть, вместе с ней.

Во вторых строках Мишель прихвастнул, что и он подвергся кой-каким военным потрясениям. Немецкие-де бомбы аж целых два раза падали вблизи евойных двадцати тетрадей, от которых он для облегченности оторвал коленкоровые переплеты. И все ж таки тетради продолжали весить около восьми килограмм из дозволенных в самолете двенадцати. Так что был такой момент, когда он просто-таки горевал, что взял этот хлам вместо теплых подштанников и лишней пары сапог.

Портфель, в котором находились его рукописи, был засыпан известкой и кирпичами, и уже пламя языков огня их лизало, но он довез на самолете через немецкий фронт из окруженного блокадой Ленинграда собрание всего самого наиболее важного, чего ему запомнилось в его автобиографии.

И чего ж такое ему запомнилось?

В детском возрасте еще было туда-сюда, а вот уже первые шаги молодого человека омрачились этой удивительной тоской, которой Мишель не мог подобрать сравнения. Он-де стремился к людям, искал друзей, любви, счастливых встреч и всяких таких тому подобных приятностей, но все по какой-то удивительной причине тускнело в евойных руках. Он был несчастен и сам не знал, почему и отчего. И в возрасте восемнадцать лет он нашел такое объяснение: мир ужасен, люди пошлы, их поступки комичны, а сам он не баран из этого стада. И он крайне жестоко презирал жалких людишек, которые были способны плясать под грубую и пошлую музыку жизни, такие вульгарные типчики казались ему на уровне дикарей и животных.

А разные поэты и философы при этом тоже, как и не он, до крайности почтительно отзывались об этой самой меланхолии. И так же все сравнительно культурные люди кругом него. В общем, короче говоря, он пришел к упадническому выводу, что пессимистический взгляд на жизнь есть единственный правильный взгляд человека мыслящего, утонченного, рожденного в дворянской среде, из которой уродился и сам Мишель. А тоска и некоторое отвращение к жизни, так он додумался, это свойство всякого сознания, которое стремится быть выше сознания животного. Потому что в жизни торжествуют грубые чувства и примитивные мысли, а все, что истончилось, с непременной обязательностью погибает.

Однако на Первой мировой войне, как это ни странно, он почти перестал испытывать тоску. И пришел к той мысли, что здесь он нашел прекрасных фронтовых товарищей и вот почему перестал хандрить. А вот Февральская буржуазная революция по какой-то причине не принесла ему счастья.

Мишель клялся и божился, что не испытывал никакой малейшей тоски по прошлому, что никаких так называемых социальных расхождений он не переживал. А тоска его с чего-то все равно измучивала. И от этой причины он начал менять города и профессии, за три года переменил двенадцать городов и десять профессий. В более позднее советское время он заслужил бы за такое свое поведение позорное звание летуна. Он перебывал милиционером, счетоводом, сапожником, инструктором по птицеводству, телефонистом пограничной охраны, агентом уголовного розыска, секретарем суда, делопроизводителем. Еще где-то с полгода он проканителился в Красной Армии, но по причине сердца, испорченного империалистическими газами, он начал писать всевозможные рассказы.

А хандра только еще более сильнее злобствовала. Он передался в руки врачам и за два года скушал примерно половину тонны разных порошков и пилюль. Безропотно пил всякую мерзость, от которой его, я извиняюсь, тошнило. Он позволил себя колоть, просвечивать и сажать в ванны. И довольно-таки вскоре дело докатилось до того, что он сделался наподобие скелета, обтянутого кожей. И при этом еще и постоянно все время ужасно страшно мерз. И руки дрожали. А желтизна его кожи изумляла даже бывалых врачей. Один из которых сумел усыпить его гипнозом и во сне убеждал, что в мире все идет преотлично и для огорчений нет совершенно никаких веских причин.

И тогда Мишель додумался, что в мире-то, может, все и преотлично, но, может быть, чего-то этакое стряслось в его личной автобиографии, чего-то такое, что где-то прячется в глубокой бессознательной глубине и тем самым отравляет его здоровую психику. Вот он и начал в своей эпохальной книге перебирать разные запомнившиеся ему случаи и эпизоды, какие могли бы его потихоньку отравлять. И получалось, что ничего такого особенного с ним не происходило. Не считая того, чего со всеми бывает.

Первый нехристианский поцелуй на Пасху с какой-то не по годам шустрой девочкой Надей.

Промывание желудка вследствие проглоченного кристалла сулемы, пропихиваемый в глотку резиновый шланг — это уже кой-чего, но ведь главная-то суть не в кишке, а в той, я извиняюсь, дурости, которая подпихнула его глотать этот самый химикалий. Он первый, что ли, получил кол по русскому сочинению с добавлением красными чернилами: «Чепуха»?

И у других знакомые, случается такое, вешаются от неудачной любви. В том числе нескладные, взъерошенные, небритые и не очень умные. Про которых только и удается вспомнить, как они скушали несколько обедов в столовой. И как забеливали пудрой черноту под ногтями.

В дореволюционный период угнетения женщины, наверно, и не один он такой принимал приглашение, я извиняюсь, проститутки с простым скуластым лицом и толстыми губами под шляпкой с пером.

В общем, запомнилась Мишелю всякая что ни на есть, еще раз извиняюсь, белиберда. Нет, на фронте все ж таки случались и бешеные обстрелы, и газовые атаки, и трупы штабелями, но Мишель наглядней всего обрисовал, как во фронтовых условиях два солдата резали живую свинью. Один на ней сидел, другой вспарывал брюхо. И визг стоял такой, что хоть уши затыкай.

Мишель им предложил ее чем-нибудь оглушить, а первый солдат в ответ его попрекнул:

— Ваше благородие, война! Люди стонут. А вы свинью жалеете.

А второй добавил:

— Нервы у их благородия.

Первый после того и вовсе пустился в откровенности, как ему раздробило кость на руке. Ему дали полстакана вина и режут, а он колбасу кушает. Съел колбасу, потребовал сыру. Только доел сыр, и операция кончилась.

— Вот вам бы, ваше благородие, этого не выдержать.

На этом приговоре Мишелю и остановиться бы: мир создан не для интеллигентов, а для простых сиволапых мужиков. А интеллигенту только и остается предаваться своей законной мерлехлюндии.

Но Мишелю непременно понадобилось рассказать, до какой ужасно страшной степени эти же самые мужики запуганы господами: даже после революции кланяются в пояс, а то еще и норовят ручку поцеловать. А господа, затаившись, обсуждают, кого только выпороть, а кого повесить, когда ихняя возьмет.

«Негодяи, преступники! Это из-за вас такая беда, такая темнота в деревне, такой мрак», — вот такую вот правду-матку Мишель резанул в глаза побежденным через двадцать пять лет после их истребления и разорения. Когда в деревне, благодаря дерзостным властелинам, сияла уже сплошная светлость.

Зато про победителей в его самой главной книге обратно нет ни самого что ни на есть тонюсенького намекания. Их смелая дерзость не доставила Мишелю ну прям-таки ни малейшего огорчения, а все его несчастья, как он научно установил, проистекли из каких-то младенческих перепугов — то ли его молния напугала, то ли вода, то ли чья-то рука, то ли еще не помню чего.

Зато самому дерзостному властелину до крайности не понравилось, что Мишель про евойные победы не нашел ни одного радостного словечка. А про евойных врагов ни одного гневно клеймящего. И дерзостный властелин, скорей всего, щелкнул пальцами какому-то из своих приказчиков. А тот еще парочке-троечке-пятерочке. Так оно и защелкало.

Об одной вредной повести… В дни Великой Отечественной… Рассказал, как медленно резали солдаты свинью, как посещал проституток и не нашел ни одного гневного слова против немцев, ни одного теплого слова о русском офицере… Декларирует о науке и о прогрессе сознания, а на самом деле показывает свое обывательское… Оказался современником величайших событий, а что потрясло его мещанское воображение? 63 грязных происшествия, 63 пошлых истории… Женщины изображены лишенными морали и чести, они только и мечтают о том, как бы обмануть мужа, а потом и любовников… Море пошлости и грязи… Не встретил в жизни ни одного порядочного человека, весь мир кажется ему пошлым… Грязный плевок в лицо нашему читателю… Хамски-пренебрежительное отношение к людям, клевета на наш народ… Сдобрена невежественными лженаучными… Бродит по человеческим помойкам, выискивая что похуже… Зная о борьбе ленинградцев за свой город, о самоотверженном труде советских женщин… ухитрился писать только о невежестве и пошлости… И есть тот самый владеющий пером обыватель… В дни борьбы… Психологическим ковыряньем… Рабочим и крестьянам никогда и не были свойственны подобные недуги… Нужна лишь врагам…

И все это на крайне руководящих страницах.

Распоясавшемуся журнальчику тоже строго указали: «Считать грубой… печатание вредной…»

Мишель попробовал поскрестись к самому главному дерзостному властелину: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Только крайние обстоятельства… Беру на себя смелость… ознакомиться с моей работой… либо дать распоряжение… Более обстоятельно… С благодарностью учту… Сердечно пожелаю…»

До этого Мишель сталкивался со Сталиным тоже по огорчительному поводу. «На похоронах бедного Горького видел Сталина совсем рядом. Шагах в трех. Он прошел (нес урну) так величественно, что я удивился — какая в нем мощь и твердость».

Мощь и твердость — далеко было Мишелю до нутряных любвей от сохи и от станка.

Сталин чуточку подождал, и глаза его снова глянули куда-то мимо — мимо Кирилла, мимо Сивашева, мимо кремлевских стен — куда-то далеко в пространство, и разом вспыхнули, ожили, «вернулись обратно». — «Вот есть такая сказка — легенда про древнего богатыря Антея. Не читали? Почитайте. Каждый раз, когда этому Антею в борьбе с противником приходилось туго, он прикасался к груди своей матери Земли и снова набирался сил, и становился непобедимым. И только Геркулес, — Сталин возвысил голос и вскинул руки вверх, как бы поднимая кого-то, — и только Геркулес, оторвав Антея от Земли — от матери, в воздухе задушил его…» А «наша мать — народ», — это было сказано сильно, взволнованно, и Сталин как бы распахнулся, впервые открыл себя всего, но тут же снова движения рук у него стали плавные, чуть-чуть косые — скупые.

«О-о-о, вон он какой!» — воскликнул Кирилл про себя. И то ощущение недосягаемости Сталина, которое вначале так было сковало Кирилла, молниеносно исчезло, и он увидел перед собой другого Сталина: Сталина, которого он знал по борьбе с врагами партии, по фронту. — «Наш ты… наш… кровей наших!»

Но на этот раз у т. Сталина, как назло, в это самое время случились кой-какие другие делишки в городе Тегеране с империалистическими акулами мистером Черчиллем и мистером Рузвельтом. Так что с единодушной оценкой антихудожественной и чуждой интересам народа Мишелевской стряпни продолжали выступать его собратья по перу, в том числе и давнишние приятели. В итоге разбирательств его отовсюду повыводили и повыселяли.

Мишель решительно и бесповоротно во всем покаялся и попросил снизойти. И его великодушно оставили на воле и даже допустили до кой-каких страниц. Издали пару книжонок да еще и отметили медалью за доблестный труд.

Тем не меньше пришлось Мишелю перебираться из столицы к родному очагу. Но долгожданная встреча его с супругой Верой Владимировной оказалась не очень чтобы сильно радостной. У голубой маркизы за эти годы кого-то и ухлопали из анкетных родственников, кого-то заморили недоеданием, но в дневничке своем она никак не забывала записывать все о своем, о девичьем, — любит, не любит, любит-не-любит-любит-не-любит…

В главной книге Мишеля ей показалось самым главным упоминание про жену: «Одна женщина, которая меня любила, сказала мне: „Ваша мать умерла. Переезжайте ко мне“. Мы пошли в загс, записались, и теперь это моя жена». «Так не было, — возмущалась она в своем бесконечном дневничке, — я никогда не могла так „жертвенно“ любить его! Я всегда требовала его любви и была несчастна, потому что не могла ее получить — такую, как мне надо».

Не получила и тогда, когда он вернулся в Ленинград.

Входную дверь он открыл своим ключом, вошел с каким-то пестрым мешком, поседевший и постаревший, она рванулась с постели как сумасшедшая, начала его, я извиняюсь, тискать и целовать, планировала рассказать ему про всякие смерти и мучительства, а он вдруг принялся излагать любовные истории про «Ваську Сталина» и «Нинку», жену Романа Кармена, про Светлану Сталину и Каплера…

Потом сказал, чтобы освободили его комнату — он утомился, ему требуется работать, он должен проживать один…

Старое начиналось сызнова, как писал про антисоветское колхозное подполье другой советский классик:

«…чуть ли не в первый день приезда грубо оттолкнул меня и как женщину, и как человека, „я не хочу отношенческих разговоров“, прекратил и всякие разговоры со мной, прямо сказал, что ничего нет особенного в том, что у него были женщины, не мог же он жить без этого 2 ½ года, он даже возмутился и рассердился, увидев мое разочарование и расстройство при этом открытии, сразу же замкнулся и стал таким, как был со мною до своего отъезда — чужим, враждебным, почти ненавидевшим меня, тяготящимся мною, „оставьте меня в покое, мне от вас ничего не нужно, я ни к кому не лезу“, не печатается, не работает и не зарабатывает ни копейки, не выказал никакой жалости к гибели мамы и Лели, не понял того страшного кошмара, который я пережила, относится ко мне враждебно, недоверчиво, абсолютно холодно и равнодушно, как к совершенно чужой, посторонней и ненужной женщине, все мои мечты и надежды на нашу радостную, дружную жизнь разрушены окончательно и безвозвратно, в сущности, не жена, не друг, не близкий ему человек, а, кажется, злейший его враг, всем недоволен — готовлю я ему „невкусно“, и он теперь стал готовить себе еду сам, в сущности, очень примитивен, чужды и непонятны все „тонкости“ моих ощущений и переживаний, что ему сейчас от меня нужно — чтобы я была здорова, чтобы я доставала деньги, готовила вкусную еду, убирала комнату, заботилась обо всем быте и ни во что не вмешивала его, ничего от него не требовала, трудно понять, чем вызвано такое жестокое, такое дикое отношение ко мне — больной, ненормальный человек? А м. б., просто — разлюбил окончательно, разочаровался во мне, и я просто стала ему не нужна, докучна? ведь я любила этого человека, но только всегда, всегда, всегда я сама создавала тормоза, преграды для этой любви, мне так всегда нравились эти глаза, это лицо, эти губы, эти руки, как бы я хотела, чтоб снова, как 28 лет назад, потянулись бы они ко мне, его „бегство“ от жизни, от людей, от забот и хлопот житейских — это самозащита, здоровый творческий инстинкт, если бы он так не поступал, он ничего не создал бы, все-таки за это лето я одержала над ним большую победу, мне удалось сломить его сопротивление себе, его страх передо мной, того, что мне единственно нужно — простой человеческой любви, любви мужа и сына, мне не добиться, к чему мне эта унизительная, в сущности, борьба, стоит ли он ее, этот черствый, жестокий, холодный и грубый человек, который исковеркал, сломал, изуродовал всю мою жизнь, всю мою душу, ведь такого страшного, обнаженного эгоизма мне никогда больше не приходилось встречать в жизни, разве только эгоизм его сына может поспорить с ним, может быть, впрочем, все не так уж мрачно, как рисуется в моем пессимистически настроенном мозгу, может быть, к Михаилу нужно относиться действительно как к больному, нервному, перегруженному работой человеку, а ведь нужно было одно — понять, какую тяжелую драму он пережил так недавно, как тягостна была для него неудача с его „главной книгой“, грубейшая критика, недостойное поведение „друзей“, может быть, то, что в эвакуации у него была другая женщина, эта Лидия, не так ужасно, она ухаживала за ним в Алма-Ате, не оставила его в беде в Москве, возилась с ним действительно „как жена“, и я, в сущности, должна быть ей благодарна за то, что она „спасала“ его, и когда в 46 году после последнего удара она отдала ему свою хлебную карточку, я спросила его, любит ли он ее, он так решительно-резко ответил: „Не любил, не люблю, и даже она была мне неприятна!“ — надо было ничего не требовать, надо было действительно дать ему то единственное, что он просил у меня, дать ему покой, дать возможность спокойно работать, ничем не тревожить его, надо было терпеливо ждать и не страдать оттого, что наши отношения не становились сразу такими, как я хотела, но вот этого-то я и не сумела, не могла понять, и в этом моя вина перед ним, непоправимая вина…»

Но с точки зрения материального подхода жизнь начиналась налаживаться. Кой-какие книжки выходили, пьески ставились, народишко смеялся, снова наняли аж целых двоих домработниц, Вера Владимировна обратно поступила в роль секретарши-машинистки, Валю удалось еще раз засунуть в институт…

Правда, воротившаяся Лидия вела себя до такой степени нетактично, что директор книжной лавки писателей осмелился рубануть Вере Владимировне прямиком в глаза, что она-де никакая не жена, а всего-то навсего секретарша. Однако Мишель так крепко поставил наглеца на место, что тот сделался аж сладостным. Но В. В. все равно периодами порывалась горделиво уйти — да только куда сунешься в этих нечеловеческих условиях жизни нашей страны!

«И все-таки, кажется, я это сделаю, я не могу жить с человеком, который так не любит меня, раньше я не могла порвать с ним из-за Вали, и потом я все-таки всегда думала, что я ему как-то нужна, и ведь еще в 37 году, так неожиданно и странно, он вдруг сказал мне, что любит меня и не сможет жить без меня…»

Это за пять дней до громоносного Сорок Шестого.

Хотя еще сестрорецким летом этого порядком страшноватенького года наметилось кой-какое заживление душевных ссадин и царапин:

«Во всем мире нужен мне только он, я вижу и не вижу его старости, даже когда я вижу его седые волосы, его очки, усталое, изможденное лицо — все равно он для меня остается таким, каким был почти тридцать лет назад, — я узнала его глаза, его улыбку (такую редкую, к несчастью), ловлю порой его манеру говорить — и я люблю его, в нем я люблю все наши долгие годы, нашу молодость, наше желанье, люблю в нем всю нашу бестолковую, беспокойную жизнь — и люблю его самого, люблю и жалею, и больше всего на свете хочу подойти ближе к нему, хочу, чтоб он мне открыл свою душу, чтоб стало ему со мной легко и хорошо, и спокойно».

Но геройская эпоха не допустила-таки по-мещански отсидеться от ее грозной поступи.

Дерзкий властелин и после исторического разгрома фашистской гидры не растерял большевистской бдительности. Среди труменов, черчиллей, де голлей и прочей мелочной смеси из королей, президентов, маршалов и министров он не упускал из-под краешка своего орлиного глаза и Мишеля. И побуркивал, чтоб кому надо запомнили: как такое, чтоб «савэтский челавэк накала вайны нэ замэтыл! Ны аднаво слова нэ сказал на эту тэму! Прапавэднык бэзыдэйнасты!»

Дерзкий властелин не прозевал и детский рассказик про сбежавшую из разбомбленного зоопарка обезьянку: «…ны уму, ны сэрдцу… Бэздарная балаганная штука… Только падонки… Хулиган! Балаганный писака!! (Это про заморенного, еле живого, давно и позабывшего, с какого боку улыбаются, Мишеля.) Абезьянке в клэтке лучше жить, чем срэди савэтских людэй!»

Выходило так, что обезьянки в клетке открыли Мишелю его гремучую славу, но и погубила его тоже обезьянка, удравшая из клетки, — чего б ей там было не досидеть до самого его конца?

И через год после капитуляции Японии, параллельно с разбирательствами Нюрнбергского Суда Народов, в том самом дворце, в котором однажды караул устал до такой степени, что больше никогда уже так и не сумел отдохнуть, — в этом самом дворце Мишель был заклеймен как хулиган, подонок, пошлая и низкая душонка, пасквилянт, окопавшийся в тылу, и еще подзабыл, чего всякого такого тому подобного.

С точки зрения материального подхода это обозначало опускание до того самого нищего интеллигента, над которым Мишель когда-то так долго подсмеивался. Ближе к полуночному времени он присаживался с узелком на подоконнике на лестничной клетке, чтоб избежать до крайности неприятного стука в дверь, если вдруг придут его забирать. А в дневной период он пробовал вернуться к рукомеслу: ползая на четвереньках, вырезал стельки из войлока — стелек хватало исключительно на блокадный паек. Не берусь сказать, расшевелили эти стельки в его расшатанной психике сочувствие к косоруким интеллигентам, которые, несмотря на свою производственную никчемность, все равно хочут жить, или ему было в ту пору не до абстрактных гуманизмов.

Автору кажется, что это форменная брехня и вздор, когда многие, и даже знаменитые, писатели описывают разные трогательные мучения и переживания отдельных граждан, попавших в беду, или, скажем, не жалея никаких красок, сильными мазками описывают душевное состояние уличной женщины, накручивая на нее черт знает чего, и сами удивляются тому, чего у них получается.

Автор думает, что ничего этого по большей части не бывает.

Жизнь устроена гораздо, как бы сказать, проще, лучше и пригодней. И беллетристам от нее совершенно мало проку.

Нищий перестает беспокоиться, как только он становится нищим. Миллионер, привыкнув к своим миллионам, также не думает о том, что он миллионер. И крыса, по мнению автора, не слишком страдает от того, что она крыса.

Супруга Мишеля, с высоты бюрократической формы считавшаяся его секретаршей-машинисткой, тоже превратилась в паразитический элемент и осталась без продуктовых карточек. А ее хулиганская фамилия отпугивала даже самых отчаянных нанимателей. Но что Мишеля добивало уже и с идеалистических позиций — от него отвернулось время. А время же ж не может быть неправо!

Но что такое, по сути, время, как не высшие пожелания и приговора́ дерзостного властелина? Этот факт Мишеля и добивал до окончательной унылости. И он по подсказке супруги-машинистки навалял властелину пронзающее письмо, в котором называл того дорогим, а еще клялся и божился, что завсегда был заодно с народом, из всех своих сил старался показывать положительные стороны, но комическому актеру ужасно до крайности трудно играть геройские роли. Но он-де все равно лез из кожи вон! Он не был литературным пройдохой и не отдавал свой труд на благо проклятых помещиков и банкиров!

Мишель не выпрашивал чего-то материалистического, он всего только умолял, чтобы высший властелин ему поверил: он трудился не для банкиров. И тогда его душевные мучения до какой-то степени несколько ослабнут.

Письмо повоздействовало. Для начала ослабли ругательства в органах печати, а разгромным докладчикам намекнули, что, дескать, тубо́, нарушитель свое уже получил, пущай заглаживает. Супруга Вера Владимировна к тому времени занималась распродажей и поспешным проеданием разных шикарных вещичек и не особо верила, что Мишель сумеет творчески отмыться: «Чтобы написать то, что сейчас нужно, что требует партия, — нужно в это верить и это знать, а у него нет ни веры, ни знания, и потому его попытки работать обречены на заведомую неудачу». Тем более что он совсем больной и морально разбитый. И к тому же ему целых 51 год — нет, не подняться ему больше.

И все ж таки на партизанском вечере еще в 44-м году Мишель собрал много материала о партизанах и об их славных делах и поступках. И теперь наконец взялся их художественно обрабатывать. Получилось маловысокохудожественно, но идеологически выдержанно, и Мишель отправил машинопись секретарю главного дерзкого властелина с нахальной просьбой, если подвернется случайность, показать и Самому. И секретарь через некоторое определенное время позвонил в Союз писателей и сказал, что книга ему понравилась. Но все понимали, что просто от своего секретарского имени он такие нахальные одобрения делать бы не осмелился.

А через еще какое-то определенное время донесли и еще куда более важное извещение: в разговоре с каким-то очень важным писателем на «сэ» — кажется, Симоновым, а может, Сурковым — дерзкий властелин поинтересовался, как там у них происходят дела с Мишелем. Очень важный писатель ответил, что Мишель вроде бы трудится, но из Союза писателей его исключили. И дерзкий властелин, этот благороднейший человек, до крайней степени страшно возмутился: как же так же, у нас в партийных кругах так не поступают! «Нада была памочь чэлавэку, паддэржать! Так что же, значит, он и картачэк нэ ымеет?! Выдать ему их нэмэдлэнна!!!»

Их, конечное дело, выдали. И даже одну третью часть партизанских рассказов напечатали в главном журнале — которые наименьше маловысокохудожественные.

Не сильно большие, но все ж таки кой-какие денежки. Стало быть, время Мишеля в какой-то части простило. Но напрямую по его домашнему адресу властелин никаких распоряжений не прислал.

Однако Мишель ему мелкими подробностями и не докучал, он обратился к его приказчику, который-то и заклеймил его хулиганом, подонком и всем другим в таком подобном ключе и разрезе. Он и приказчика называл дорогим и признавался, до чего ему совестно, что до изничтожившего его постановления он не совсем понимал, чего требуется от литературы. А теперь он все до тонкости усвоил и просит для себя хотя бы молчаливого согласия вышестоящих органов рассматривать, чего он насочиняет в новом положительном разрезе, а не выкидывать сразу в мусорное ведро.

Читая преданную клятву обновленного Мишеля, у высокоответственного приказчика наверняка на его приказчичьи усики скатились несколько штук растроганных слезинок: «Я не могу и не хочу быть в лагере реакции.

Прошу Вас дать мне возможность работать для советского народа».

После всех этих дел и происшествий Мишель окончательно разучился глотать даже очень тщательно пережеванную пищу иначе как в присутствии душевно его призревшей соседки, проживавшей с супругом и отпрыском. Ему было позволено приходить к ним обедать, чего-нибудь интересное с собой прихватывая. Угасавшая жизнь в эти часы снова возвращалась к Мишелю, и, сидя за обедом, он делился своими впечатлениями за день и строил разные планы о будущих возможностях, говоря, что теперь он начал новую жизнь и что теперь он понял все свои ошибки и все свои наивные фантазии, и что он хочет работать, бороться и делать новую жизнь. А его покровительница с мужем дружески беседовали с ним, сердечно радуясь его успехам и возрождению.

Пусть на этом месте читатель плачет, сколько ему угодно, — автору все равно, ему ни холодно ни жарко. Автор бесстрастно переходит к дальнейшим событиям. И он не знает, задумывался ли Мишель, какую ошибку он совершил в своей жизни. Может быть, никакой ошибки и не было, а была жизнь, простая, суровая и обыкновенная, которая только немногим позволяет улыбаться и радоваться.

Даже любившим Мишеля почитателям он теперь казался трупом, заколоченным в гроб. И говорил так нудно, тягуче, длиннейшими предложениями, словно в труп вставили говорильную машину — через минуту такого разговора становилось жутко, хотелось бежать, заткнув уши.

А Вера Владимировна в своем нескончаемом дневничке признавалась, что в душе у нее для него нет ничего, кроме «большой человеческой жалости». Как будто бывает жалость нечеловеческая.

«Ведь он такой старенький и усталый, мой Михаил, мой глупый маленький „мучитель“ — ведь ничего не осталось в нем от того молодого „красавчика“ — мальчика, которого я знала 32 года назад… 32 года! Это — целая жизнь… Об этом даже подумать страшно…

И вот этого, такого усталого, состарившегося человека мне просто ужасно жаль…

И мне уже ничего от него не надо, ничего не хочется от него требовать, мне просто жаль его, мучительно жаль и страшно, что он может скоро уйти от меня навсегда… Уйти безвозвратно…»

На улицах Мишель старался поменьше узнавать знакомых, чтобы не загонять их в суровую необходимость не узнавать его.

Зато на супружницу иногда вдруг накидывался с попреками, и, имеется некоторое опасение, на чем-то небезосновательными: ты-де создала мне психоневрозы путем насилия над моей хрупкой психикой, я все время жду скандалов, прислушиваюсь, что ты вот-вот ворвешься в мою комнату…

Ну и у супружницы обид хватало. Как-то ей случилось приобрести простуду, и еще какой-то нерв на ноге, а от эгоистичного Мишеля не было ни на какую-то йоту внимания и заботливости, и, больше того, он с циничным эгоизмом заявил, что ему-де трудно и сложно шататься по магазинам, а пущай-де она лучше попросит кого из еёных личных знакомых.

Ну, в общем, обратно пошла все одна и та же музыка: любит-не-любит-плюнет-поцелует-к-черту-пошлет-к-сердцу-прижмет…

При всех тому подобных житейских делах и обстоятельствах Мишель уселся в ударном темпе отображать боевые и трудовые подвиги советских граждан. Дерзостный властелин милостиво допустил пропускать в печать его обновленные, идеологически выдержанные труды и сочинения, если они, разумеется, того в достаточной степени заслуживают. Но все ответственные перед партией и народом работники редакций в один голос приходили к выводу, что они того не заслуживают: в них целиком и полностью не хватает юмора, остроты и всего такого прочего, из-за чего они все за Мишелем еще вчера гонялись вперегонки друг с дружкой. И следует с мужественной горечью признаться, их принципиальные осуждения были целиком и полностью правильные. Мишель планировал прожить хорошим третьим сортом, но после вразумляющего постановления он сумел перевыполнить план по-стахановски — стал писать семнадцатым сортом.

Пришлось им с супружницей загнать половину сестрорецкой дачи и совершить обмен обширной квартиры в Курятнике на, в нем же, маленькую двушку, где до этих судьбоносных потрясений проживала бывшая адмиральская дочь, а в настоящее время лауреатка Сталинской премии за роман о геройской ленинградской блокаде. Премии третьей, правда, степени, но Мишель в его затруднительном положении был бы обрадован и сто третьей.

Вот у кого Мишелю с его обидчивой Верой нужно бы поучиться, как из бывших перековываться в настоящие! У меня даже имеется надежда рассказать про нее поподробнее в недалеком ближайшем будущем.

Полезную службу в отношении денежных затруднений послужила в наступивших суровых условиях неуместная мещанская наклонность Веры Владимировны набивать жилплощадь чересчур шикарной обстановкой: обстановку распродавать можно было сравнительно долгое время. Правда, Мишель в своей стеснительности докатился до того, что стеснялся попросить деньги за проданную вещь, если покупщик встречал его со слишком суровой наружностью.

Поскольку воспевать положительных советских людей у него получалось маловысокохудожественно, Мишель принялся разоблачать американских империалистов и миллионеров. Одну такую комедию он сочинил совершенно образцово-показательную по ее глупости и удивительному незнакомству с американской жизнью. Мишель еще давно прихвастывал, что никогда не катался по заграничным странам и жизнь Европы для него темна и неясна. Хотя кой-когда он и позволял себе заграничные полеты фантазии, задумываясь, к примеру, почему у них, у буржуазных иностранцев, морда более неподвижнее и презрительнее держится, чем у нас, — как взято у них одно выражение лица, так и смотрится с этим выражением на все окружающие предметы. Это все потому, что ихняя буржуазная жизнь слишком чересчур беспокойная, без такой ихней выдержки они могут ужасно как осрамиться: там уж очень исключительно избранное общество, кругом миллионеры расположились, Форд на стуле сидит, опять же фраки, дамы, одного электричества горит, может, больше как на двести свечей…

Мишель и об иностранных писателях отзывался не слишком чересчур почтенно: «В самом деле — иностранцы очень уж приятно пишут. Кругом у них счастье и удача. Кругом полное благополучие. Герои все как на подбор красивые. Ходят в шелковых платьях и в голубых подштанниках. В ваннах чуть ли не ежедневно моются. А главное — масса бодрости, веселья и вранья».

Уж не знаю, у кого там Мишель разглядел массу бодрости и веселья, — ихних прогрессивных писателей советская передовая критика как раз наоборот и ругала за упаднический пессимизм и безверие в передового человека. Но после сталинского удара, обрушившегося на бывшую красивенькую головку обмишулившегося Мишеля, Вера Владимировна накатала лучшему другу всех писателей до крайней степени длиннейшее письмо, в котором посереди излияний любви к дерзкому властелину и оправданий еёного суженого упомянула и о том важном обстоятельстве, что Мишель завсегда отказывался от заграничных приглашений, «так как не видел для себя никакого интереса в этих поездках».

В последних строках своего письма заступница выразила оптимистическую надежду, что еёный проштрафившийся спутник жизни когда-нибудь все ж таки ухитрится расписать красоту и величие наших людей и нашей неповторимой эпохи — теперь он наконец-то осознал всю необходимость для народа именно «положительной» литературы, «воспитывающей сознание наших людей, особенно молодежи, в духе наших великих идей». А ежели же такая работа окажется выше евойных сил и возможностей, то он, может быть, сочинит «сатирическую комедию, осмеивающую жизнь и нравы капиталистической эпохи».

И таки же сочинил! Комедия именовалась «За бархатным занавесом» (с намеком для понимающих на занавес железный), и орудовал в ней миллионер барон Робинзон, который, опасаясь покушений со стороны обманутых не то родственников, не то каких-то акционеров, завел себе двойника по имени Браунинг. А Браунинг, не будь дурак, подменил миллионера собственной персоной.

Мишель изготовил 13 (тринадцать) вариациев этой, я извиняюсь, дурацкой комедии, но строгому начальству чего-то все ж таки не хватало. Может, злобности, может, идейности, но в окончательном конечном итоге в Мишеле зашевелилась бывшая феодально-дворянская спесь, и он посчитал больше неприличным «просить и клянчить».

Для заработка ему великодушно разрешили, не зная языков, переводить на русский кой-каких прогрессивных авторов, но тут в нем обратно не вовремя проснулся бывший дворянский апломб: Мишель в присутствии подзудивших его иностранных агентов, замаскировавшихся под студентов, заявил, что в раскатавшем его по Таврическому паркету постановлении в идейном отношении все было до тонкости правильно и премудро, но вот насчет того, что он, Мишель, пройдоха, мошенник и трус, оно до известной степени все ж таки погорячилось.

Тут на него обратно накинулись по второму разу. Правда, главный дерзкий властелин к тому времени уже отбыл в Мавзолей, и кусали его теперь не волки, а шавки. Но Мишель ото всех этих предыдущих дел и обстоятельств до такой крайней степени ослаб, что мог, я извиняюсь, отдать концы и от укуса блохи. Как-то раз перед лицом своих товарищей по перу заместо покаятельных слов он проявил такую невыдержанность — типа я не подонок и не трус, а герой-орденоносец разных бывших святых, и ничего мне от вас не требуется, — что его добрые дамы стали отпаивать валерьянкой в опасении, как бы он тут же в рамках производственного собрания и не скончался окончательно.

Хотя свою вину он, подумавши хорошенько, все ж таки осознал: «За эти мои нетактичные выступления я сердечно прошу извинения у партии и у товарищей литераторов. Вместе с тем прошу дать совет и указание, как выйти мне из создавшегося положения. Что надлежит мне сделать для того, чтобы сколько-нибудь наладить мою работу?»

Выход сумел-таки нашарить он сам. И продолжал крайне упорно, будто какой-нибудь феодальный узник над подземным тоннелем на волю, трудиться над новой великой книгой, которая должна была вернуть ему почетное место в передовой советской литературе. Мишель, как и в погубившей его предыдущей великой книге, обратно начал описывать, чего его больше всего в этой жизни поразило. Но на этот раз оказалось, что поразили его совершенно другие события и предметы, среди которых не нашлось больше ни скуластых, я извиняюсь, проституток, ни визжащих свиней. На этот раз Мишеля более сильнее всего поразило Постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 20 октября 1948 года о плане преобразования засушливых районов на территории свыше 120 млн гектаров, в том числе в Закавказье, за Уралом, в Казахстане и в Средней Азии. Мишель уже накидал и обращение к будущему пораженному этим историческим размахом читателю: «Огромные перемены произошли в нашей стране за исторически короткий срок… Возникла неотложная задача — заново увидеть преображенную Родину, заново ознакомиться с ее обитателями» на полях и лесополосах, у руля грузовиков, экскаваторов и бульдозеров. Для погружения в эту по-партийному грандиозную тему Мишель даже сам своей неопытной ручкой перерисовал карту Волго-Донского канала. Он и бывшим литературным друзьям, а ныне осторожным его покровителям проникновенно повторял, что в центр произведения должен быть поставлен новый человек. К примеру, электрик В. Орлов, придумавший автоматический электроучетчик.

«Вся наука — творчество народа», «Рабочие — это инженеры» — такие лозунги, пожалуй, что даже отдавали спецеедством. Но Мишель не инженера опускал ниже рабочего, а рабочего подтягивал до высоты инженера!

Путь к новому человеку пролегал через идейно выдержанные кипы газетных вырезок: «В Кара-Кумах», «Свет новой жизни», «Желание патриотов», «Пустыня будет покорена», «Эпоха великих работ», «Вперед! Только вперед!». Всемирно-историческую тему победы над природой Мишель ответственно разбивал на конкретно-деловые разделы: «степи», «стройки», «лесозащитные полосы», «искусственные моря», «Туркменский канал»…

До какой же степени же прекрасным и возвышающим предоставлялось ему наше прекрасное советское настоящее: «Великие стройки коммунизма напоят пустыни и преобразят их на площади более 2 миллионов гектаров в богатые плантации хлопчатника, в сады и поля». А покуда все это в скором недалеком будущем раззеленеется и засверкается, он осваивал энергичную борьбу с саранчой: «Крылатый враг», «Авиация в борьбе с саранчой».

До какой степени высочайшие темы его вдохновляли! «Рабочие, культура. Духовная зрелость народа».

Никаким отсталым дураковатым остаткам старого мира в его новом мире уже не находилось никакого малейшего места. В статье «Хлеб, труд, машина» Мишель крайне ответственно выделил вот такую широкомасштабную идею: «Борьба за широчайшее применение комплексной автоматизации и поточного метода требует к себе вдумчивого интереса».

В рубрике «Ученые — стройкам коммунизма» им были взяты на карандаш ценнейшие сведения о канавокопателях, экскаваторах, грейдерах, скреперах, катках, землесосных снарядах, плавучих кранах, разрыхлителях дна — и это в тесной связи с коррозией металлов и применением сверхпрочного чугуна в электродвигателях. Не забыты были и новые люди — скреперисты и трактористы.

А его вступление к рассказу «Сельское происшествие» могло послужить прямо-таки фактическим зеркалом советской культурной политики: «В мае этого года в одном сельском клубе состоялась лекция о том, как стирается грань между городом и деревней». В «Рассказе пожилого колхозника» Мишель заодно с тем самым пожилым колхозником отдавался мечтам о том, как обводненная Прикаспийская низменность своими посевными площадями заткнет за пояс Англию, Данию, Швецию и Бельгию вместе взятые. И притом поразительно глубоко владел народной речью: «Вот он, думаю, дождик — всецело созданный наукой и техникой. Вот, думаю, как надо бороться с засухой».

И прораб в его «Деле о разводе» пятидесятого года тоже разговаривал как типичный представитель прорабского подразделения: «Зазеленели плодородные нивы… Ведь от этого сердце приходит в восторг!»

Названия отобранных для будущего великого эпоса газетных заготовок звучат бравым маршем: «Экспедиция вступает в пустыню», «Наступление на Кара-Кумы», «Грузы идут к Тахиа-Ташу», «Достижения науки, опыт передовиков — в колхозное производство», «Первая весна в укрупненном колхозе», «Опыт производственного строительства в колхозах»…

А в статье «Правильно организовать работу колхозного клуба» Мишель ответственно отчеркнул на полях целые абзацы. Так что, если бы его перебросили на низовку, на клубную, к примеру выразиться, работу, он бы и там не оплошал.

Мишель бы и в рыбное хозяйство явился вооруженным «Рыбонасосом в Эстонии», «Механизированными линиями для посола рыбы» и «Таллинской килькой». Не перепутал бы он и осетра с сомом, ибо вытянутое туловище осетра покрыто рядами костяных щитков. У него нашлись бы выписи и про окуней с лососями, и про Балхаш с Каспием, и про рыбопропускные сооружения матушки-Волги, и про действенное, боевое соревнование рыбников, и про переселение рыб, и про лов каспийской кильки — другой бы во всех этих делах сразу бы немедленно потонул.

Не упускал он из виду и отдельных случаев головотяпства, в статье «Покончить с нерадивым отношением к животноводству» Мишель особо отчеркнул про то, что в ряде артелей плохо организована очистка скотных дворов и вывозка навоза.

В 1954 году Мишель до крайности усердно проштудировал «Обращение участников Всероссийского совещания передовиков сельского хозяйства к колхозникам и работникам машинно-тракторных станций», где была правильно подчеркнута необходимость подготовки кадров механизаторов. Мишель подчеркнул и наиболее выразительные места в памятке для директоров МТС и выписал самые наиболее впечатляющие факты: «за 1 минуту шаг экс. делает пример 2 шага и проход 2 метра». Помимо экскаваторов его заметки кишат тягачами, самосвалами, бульдозерами, землечерпалками, компрессорами и трактороперегрузчиками. Последние, если кто забыл, перебрасывают песок через себя, чего не умеет тупица-экскаватор.

Бывший поклонник Оскара Уайльда вдохновлялся такими гордыми заголовками, как «Великий водный путь», «Москва — великим стройкам», «Огни коммунизма», а грандиозные слова «Величие плана» он уже собственной слабеющей рукой разместил на верхней части листа в качестве заглавия будущего производственного эпоса.

Да, Мишель собирался еще и поведать советскому народу про горькую судьбину красного клевера, этого несчастного растения с трудной судьбой. Подумать только, что в Германии еще в 1873 году ему было отведено целых 8 % пахотных земель, а в проклятой царской России его не удостоили и несчастным одним процентом!

В историю клевера Мишель планировал погрузить читателя всерьез и надолго. Манит и влечет уже и начальный набросок:

Кормовые травы

Клевер (около 250 видов)

Красн. клевер

Дикий красный — луговой

Культурн. клевер — полевой

Клеверное сено вкусно, питательно и полезно

А сколько нам открытий чудных сулила дрессировка пчел? Которые черпают нектар из длинных венчиков цветов. Мы ведь и не догадывались, что нижняя губа у них — это хоботок для слизывания нектара.

Кой-чего из этих бьющих в самое сердце историй Мишель даже куда-то пропихнул, но целиком во всем ее величии книга прогреметь не успела.

Не долетел до наших ушей «Рассказ молодой девушки», выпускницы Гидротехнического института: «Я на великой стройке коммунизма. Я — непосредственный участник тех величественных работ, которые превратят нашу землю в цветущий сад». Профукали, извините, мы и «Рассказ начинающей журналистки»: «С трепетом и волнением я поехала на великие стройки коммунизма».

Было из-за чего грустить его безутешной вдове, что все это идейное богатство осталось неразработанным: «И это такая огромная, такая невозвратимая потеря для русской литературы!»

А промежду всех этих Мишелевских дел и занятий его когда-то не так знаменитые, как он, а зато теперь куда побольше его успевающие собратья по писательскому классу начали за него хлопотать перед подтаявшими властями: считаем своим нравственным долгом… в тяжелом моральном и физическом… восстановить справедливость…

Укомплектовали воскрешающий его доброе имя сборник хорошим третьим сортом, но Мишеля уже мало чего в этой жизни волновало, кроме как денег: «Под конец жизни стал скуп. И, кроме гонорара, ничем не интересуюсь». «Мне уже на все наплевать, но я должен сам зарабатывать деньги, не могу привыкнуть к этому унижению».

Когда до крайности солидный писательский чин из бывших его дружков пропечатал его как советского классика, Мишель словно бы и не сильно обрадовался: он за 15 лет привык к мысли, что обойдется без литературы, а теперь чего?

«Неужели надо будет опять взвалить на свои плечи тот груз, от которого я чуть не сдох? А ради чего? И сам не знаю. Мне-то какое собачье дело до того, какое будет впредь человечество. Много было во мне дурости. За что и наказан.

Что же теперь? Нет, я, конечно, понимаю, что формально почти ничто не изменится в моей жизни. Но в душе, вероятно, произойдут перемены. И вот я не знаю, хватит ли у меня сил отказаться от того, что так привлекало меня в юности и что теперь опять, быть может, станет возможностью. А надо, чтобы хватило сил отказаться. Иначе не умру так спокойно, как я рассчитывал до этого чрезвычайного происшествия, какое ты вдруг учинил в моей жизни своей статьей обо мне».

И другому крупному покровителю:

«С грустью подумал, что какая, в сущности, у меня была дрянная жизнь, ежели даже предстоящая малая пенсия кажется мне радостным событием».

Хотя деньги за сборник он огреб вполне немаленькие, пролетариям надо было бы год за них горбатиться.

«Это, вероятно, за последние 15 лет меня так застращали.

А писатель с перепуганной душой — это уже потеря квалификации. Снова возьмусь за литературу, когда у меня будет на книжке не менее 100 тысяч».

Одряхлевший Мишель теперь беспокоился больше о деньгах, а нестареющая душой Вера Владимировна все про любовь да про любовь, да про ревность, да про верность.

В Ленинград как раз прикатила из белой эмиграции та самая первая Мишелевская любовь с двойной фамилией, Русакова-Замысловатская, что ли, никак не запомню. И Мишель отправился с ней повидаться.

«Я искренне считала, что Надя как „первая любовь“ имеет на Михаила „больше прав“, чем я, с волнением ждала я возвращения Михаила, вернулся он совсем равнодушный и спокойный, „Надька меня раздражает“, теперь я оставалась единственной „любовью его юности“».

А потом наконец взял свое материальный подход:

«Впал он в такую хандру, в такое уныние, безразличие, равнодушие ко всему на свете, какого, пожалуй, у него не было никогда за всю жизнь.

Казалось — начался какой-то страшный „распад личности“.

На вопросы, что же с ним, отвечал: „Мне плохо, мне очень плохо, меня ничто не интересует, мне ничего не хочется, ничего не надо“.

Кроме того, возобновились „спазмы“ и усилилось отвращение к еде — иногда по утрам принимался за еду со стонами, с гримасами, чуть не со слезами…

Целыми днями лежал на постели и ничего не делал — даже не читал и не раскладывал карты, как обычно…

Раза 2 даже не ходил обедать к Маришке — просил покормить его дома.

…

После Нового года он окончательно „ушел в болезнь“, стал ходить согнувшись в три погибели, „под прямым углом“, охать и стонать целыми днями и еще больше капризничать с едой».

Дальше разворачивается сплошной материализм: легкий спазм мелких сосудов головного мозга, затемненное сознание, не узнавал людей, не понимал, что ему говорят…

У меня тоже задержались от дачных записей его супруги одни только обрывки:

«Выглядел Михаил хорошо — был даже красивый. Но очень странный — часто отвечал невпопад».

«Ольга очень угодила ему пирожками — такой довольный, радостный, он говорил: „Я два пирожка съел!“»

«И все было так хорошо, и мы ни разу не поссорились, я чувствовала — у него наконец появилось полное доверие ко мне. И мне было радостно, и я говорила Ольге:

— Вот для Михаила мне интересно и приятно все делать — заботиться о нем, двадцать раз бегать вверх и вниз по лестнице мне ничуть не трудно, не утомительно…»

«Известие о пенсии радостно взволновало его. Говорил со мной много на эту тему. Говорил, как хорошо, что дали наконец пенсию, что можно будет спокойно жить, не боясь за завтрашний день».

«Стал говорить о том, как взволновала его эта приписка, что, очевидно, его заработок (получение в мае денег за госиздатовскую книжку) будет учитываться и он будет лишен на какое-то время пенсии».

«Проговорил со мной на эту тему до 3-х или 4-х часов ночи».

«Что, ты не знаешь моего характера? Разве я смогу быть спокоен, пока не выясню все?»

«За обедом покушал рыбки — жареных судачков, две даже, по моему совету, взял с собой. Остальное отдал своему Валичке».

«Обиделся на меня из-за упущенного такси: „Вот ты всегда споришь, а мне трудно будет выходить с вокзала, я не знаю, как там теперь выходят, через метро мне это сложно“».

«Сбегаю вниз… Он идет по дорожке. Медленно. Как приговоренный к смерти. Свесив голову на грудь, худой, высокий от худобы, летнее пальто — как на вешалке… Боже мой! Бросаюсь к нему. Веду наверх».

«Он поднялся с трудом по лестнице, остановился у столика — так трудно было ему двигаться. И вдруг сказал: „Я умираю. У меня было кровохарканье“. Я начала успокаивать его: „Что ты, Мишенька, ну, может быть, лопнул какой-нибудь сосудик или кровоточила десна, а ты, как всегда, испугался. Успокойся. Не надо волноваться“».

«Я предложила поставить горшочек ему в комнату. Отказался. Тогда я сказала, что поставлю его на чердачок. Успокоился».

«Говорила, что этой пенсии нам вполне хватит на двоих. Он сказал: „А Валичке?“

На это я, улыбнувшись, заметила: „Ну, для своего Валички ты раз в месяц что-нибудь напишешь“.

Согласился. Потом сказал: „Теперь я за тебя спокоен. Умру — ты будешь получать половину моей пенсии“.

Я, конечно, возмутилась — зачем говорить о смерти? Не нужно мне его пенсии!»

«С удовольствием выпил целую чашку, сказал: „Шоколад меня подкрепил!“ Со мной был очень хорош, чувствовалось — он доверяет мне, доволен моей заботой. И Валя сказал: „Отец даже похвастался — сказал: `А мать обо мне хорошо заботится!`“.»

«„Завтра надо завещание… деньги Валичке!“ Как он любил сына, Боже мой, как он его любил! Его одного в целом мире!»

«Ночью я почти не спала — на каждый шорох бежала к нему… Какой беспомощный, какой слабенький он был! Как доверчиво тянулся ко мне, принимая лекарство! Если я уходила на минутку, звал меня: „Верочка, Верочка…“»

«Нет, он хотел жить! Не правы те, кто думает, что он хотел смерти. Он думал: беда оттого, что мало ел. И он старался есть больше.

Почему-то часто путал слова. Вместо одних употреблял другие, схожие по первой букве. Вместо люминала все просил „линолеум“…»

«В половине первого ночи ему показалось, что утро, что надо вставать, что он в городе. Говорил: „Сейчас встану. Где газета?“ Потом выпил молока, попросил папиросу. Курил в дремоте. Охал. Наконец успокоился, уснул».

«Вечером или ночью, когда он не мог заснуть, я „усыпляла“ его — делала руками „пассы“ над головой и убаюкивала, приговаривая: „Шш… шш… спи спокойно, спокойно, спокойно…“ — так убаюкивала меня в детстве во время болезни мама. И он так доверчиво закрывал глаза, успокаивался и первое время действительно засыпал… Да, я всегда должна была бы смотреть на него как на ребенка, как на свое дитя. Он был всегда такой беспомощный и слабый. Помню, в начале нашего знакомства я так и звала его — „детка“. Зачем же я не делала это? Зачем требовала от него того, чего он дать не мог? Зачем не щадила его больную психику? Зачем требовала от него, как со здорового? Ведь знала же я — к нему нужен особый подход!..»

«В эти последние дни ему, наверное, было очень больно — он все засовывал пальцы в рот, кусал их. Я не понимала, в чем дело, а потом заметила — на тоненьком пальчике прокус. И что же болело, что мучило его? Я так и не знаю. Я испугалась тогда, когда увидела эту крошечную ранку на безымянном пальце левой руки, сказала: „Мишенька, что ты делаешь? Ты же можешь внести инфекцию, не надо кусать пальцы!“»

«Как он мучился, должно быть. Как он тянул ко мне свои руки:

„Пусть я встану!“

„Подними меня, Верочка!“

„Поддержи меня, Верочка!“

„Вытащи меня, Верочка!“

И я поднимала его, поддерживала.

Ноги его я ставила на скамеечку, клала грелку на них, а руки согревала своим дыханием. И он клал голову мне на плечо, и мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, так, как я всегда мечтала…»

«Потом он стал просить: „Увези меня, Верочка! Везите меня в Ленинград, в больницу!“ Он так хотел жить! Он не хотел умирать!»

«И в тот же день он первый раз сказал: „Я умираю, Верочка!“

„Что ты? Что ты говоришь? Это невозможно… Тогда и я умру!“»

«Вот его слова в промежутках между кислородом и уколами:

„Я очень устал… Что случилось? Почему не проходит? Я же бросил курить!“

„Упустили… упустили…“

„Я хочу работать… Дайте мне работать!“

Потом: „Я не могу работать“.

И я успокаивала его: „Отдохнешь, поправишься, будешь работать, не волнуйся, успокойся“».

«В 3.50 ночи, когда ему делали уколы: „Положите меня спать скорее… Скорей, скорей… Не троньте меня! Пусть я уйду… Скорей, чтоб я ушел…“ „Скорей поддержи“.

„Туши свет“.

„Я устал… Устал… Не надо больше меня трогать“.

„Не троньте меня больше!“

Вдруг отчетливо, ясно: „Оставьте меня в покое. Закройте двери… Уйдите от меня… Ай… Уйдите… Уйдите… Уйдите… Не надо… больно… Хватит… Хватит… Не надо больше…“»

«„Мишенька, это наша земляничка, видишь, какая крупная! Лучше Дуниной. Кушай!“ И он посмотрел так сознательно, как будто даже улыбнулся довольный. Я стала класть ему ягоды в рот. И он жадно и с удовольствием кушал».

«Бедняжка, бедняжка — он хотел спастись, он думал: беда в том, что он мало ест, он стал есть больше. Он бросил курить, стал есть — он не хотел умирать, он хотел жить, жить!..»

«Валя рассказал потом, что он сказал ему: „Достань из пиджака бумажник, деньги“. И дал ему 1000 рублей. Потом вдруг протянул к нему руки, крепко-крепко пожал его руку, так сознательно посмотрел в глаза и сказал: „Валичка, я умираю… Прощай, мальчик!“ И после этого он начал задыхаться».

«Ему давали дышать кислородом, сменяли подушку за подушкой».

«Когда я поняла, что это конец, что началась агония, я пришла в такое отчаяние, почти потеряла рассудок».

«Я лежала у Лели, я рыдала, я сходила с ума — я не имела силы подняться наверх. Не могла. А он звал меня. Принимал за меня то Тосю, то Лелю. Наконец Лера (спасибо ей!) привела меня в сознание, сказала: „Тетя Вера, идите туда. Вы потом не простите себе, если дядя Миша умрет без вас“. И я поднялась наверх. Бросилась к его постели. Он сидел — высоко в подушках. Глаза были открыты — мои любимые, прекрасные черные глаза.

Но различал ли он что-нибудь, уже не знаю.

Я села на скамеечку перед его постелью, грела его руки, целовала их. Я молила в душе: „Только бы он не умер, только бы не умер, не умер“, — и я чувствовала — моя мольба бессильна!

Потом ему стали делать уколы, я отошла, встала в ногах постели, прислонилась к теплой печке — мне было смертельно холодно — и замерла, в ужасе глядя ему в лицо.

Он часто и трудно дышал. После уколов — опять кислородные подушки…

Радик стал делать укол. Один, другой. Крикнул: „Спирт!“

И вдруг: „Не надо!“

Я поняла: конец!

Было 12 часов 45 минут, начинался новый день — вторник, 22 июля…

Трудно передать словами все мое огромное горе, мое отчаяние, мою безутешную тоску.

Ими полны все мои записи за последние годы. И, наверное, будет так вплоть до последних дней… Да, до последних дней».

Пусть на этом месте читатель плачет, сколько ему угодно, — автору все равно, ему ни холодно ни жарко. Или пущай обиженный читатель обложит автора матом по-интеллигентски — автор от этих слов даже не почешется. Он свое дело сделал, исполнил завет деда. Подосадовал мой дедушка когда-то, что хорошо бы, кто написал про самого Мишеля таким же шутливым манером, как он сам писывал про других никчемных интеллигентов, — вот я и написал. Он же точно был бы одним из них, если б не талант. А сильно похоже вышло или не сильно, тут уже автор не виноват. Это, как говорится, кто на кого учился.

А Вера Владимировна после всех этих прискорбных происшествий принялась вспоминать и писать, вспоминать и писать и понаписала больше 20 000 (двадцати тысяч) страниц. Начиная с того, как 25 марта, в день Благовещения, Мишель вернулся в Петроград и пришел к ней, и началась новая эпоха в ее жизни, так тесно связанная с ним, — то страсть и любовь, то непонимание и вражда, и снова страсть, и бесконечные разрывы, и примирения, и невозможность порвать, уйти навсегда…

«И так всю жизнь — с 1918 до 1958 года… сорок лет…

И во второй вечер нашей встречи я увидела другого человека… Прежнего Михаила нет больше… Нет „смуглого принца, маленького креольчика, изящного и простого“…

…Тот Михаил — красивая утонченная ложь… Тот Михаил творил свою жизнь, свои переживания… Своей волей он создавал прекрасный и волнующий обман…

В том Михаиле не было искренности, не было глубины, не было силы… Тот Михаил не был властелином… Он был только принцем, прекрасным принцем далекой сказки…

Этот… в этом такая глубина!

Мне показалось, будто прежде мы шли рядом, так близко, так близко…

…А теперь он ушел далеко-далеко… Туда, где сияет такое светлое, такое огромное солнце… Там нет туманных призраков, нет лжи… Там царство Правды, там царство Красоты… Он ушел так далеко… А я осталась… И было страшно… И было страшно…»

Сосредоточенность В. В. на своем «духовном мире» привела к тому, что «полезной информации» об ее знаменитом супруге в ее мемуарах чрезвычайно мало, а ее личная жизнь — и внешняя, и внутренняя — не представляет достаточно большого интереса. Так разъяснял ответственный товарищ ученый, который предал печати самые полезные выписи из залежавшихся тетрадок Веры Владимировны.

Что ж, научным знатокам эти дела видней, чем простому сиволапому нашему брату. Но чего интересно — Вера Владимировна на всех 20 000 страниц никогда не вспоминала свои признавания Красному Звонарю: «Мы сохраним свое прекрасное, дорогое в себе, будем жить им! Соберемся в дружескую тесную семью — не для смерти, нет! Для того, чтобы сохранить наши идеалы, чтобы жить ими и их передать молодым». Чего там особенного вспоминать, когда и не сохранили, и не передали.

А дедуля мой кой-чего ухитрился-таки мне передать за одну только первую и последнюю встречу.

Я сызмальства знал, что мамин папа почему-то не хочет возвращаться в Ленинград из Магадана, и меня это не парило. Но вот наконец приезжает этот таинственный дед. Я был уже десятилетним пожизненным вундеркиндом, когда мама повезла меня с ним знакомиться из просторов нашего Купчина в тесноту Суворовского проспекта, откуда я с почтением углядел краешек штаба Революции — Смольного. Коридор в дедушкиной квартире тоже был тесный, с множеством дверей на одну сторону, будто в купейном вагоне. Зато кухня была размером с небольшой спортзальчик, где теснились не помню уже сколько газовых плит и кухонных столов, вокруг которых шевелилась какая-то хозяйственная деятельность. Из этой кухни мы и вошли в дедушкину тоже узкую, но довольно длинную комнату.

Они с мамой обнялись, но я был слегка напуган: стальные зубы, ввалившиеся щеки, седая стрижка налысо — дед был похож на криминализированных алкашей, которых я давно научился обходить. Но только держался и смотрел он слишком уж прямо. А оторвавшись от мамы, спросил ее со стальной улыбкой:

— Ну как, ты счастлива со своим Файвиловичем?

Я намека не понял, поскольку считал свою фамилию Казакевич казацкой. Но мама отпрянула:

— Папа, я десять лет у тебя не была, и ты хочешь, чтобы я еще десять лет не приходила?

— Но я же только спросил!

— Папа, тебе наконец пора оставить эти свои дворянские замашки! Ты мало за них отсидел?

— Но я-то как раз горой стоял за их равенство! А эти аптекарские отпрыски начали меня учить пролетарской морали, пролетарской культуре, отправлять в перековку… Всё-всё-всё, забыли, давайте пить чай.

Он отправился на кухню с надраенным дюралевым чайником, а мама, отводя глаза, начала долго и путанно объяснять, что к дедушке нужно быть поснисходительнее, он столько лет провел в лагерях и ссылках, что приобрел некоторые странности. Не хотел даже возвращаться в Ленинград, не верил, что у нас утвердилась демократия.

Дедушка с чайником вернулся как раз на этом слове, чтобы хмыкнуть со своей стальной улыбкой:

— Сейчас во всем мире утвердилась жлобократия.

Он был страшно худ, но его очень чистая и отглаженная рабочая спецовка не висела на нем, как на вешалке, а, наоборот, была как бы расперта его крупным скелетом.

Он умело заварил чай в коричневой эмалированной кружке, а пить мы его начали из граненых стаканов — пришлось довольно долго ждать, пока они остынут.

Конфетами-подушечками он, правда, угощал из стеклянной зеленоватой вазочки. Все у него было очень бедное, но аптечно-чистое. И сидел он за столом необыкновенно прямо, не наклонялся к стакану, а подносил его к губам.

Мама завела какой-то скучный взрослый разговор о пенсии, о давлении, но дед отмахнулся и от того, и от другого — пенсии ему хватает на стахановскую пайку, а атмосферный столб на всех давит одинаково. И государственный тоже.

Мама вздохнула и подвела глаза к потолку — очень высокому, намного выше нашего. Как бы не находя слов.

Но потом все-таки не выдержала и нашла:

— Если бы ты сам не задирался, тебя бы, может быть, и не тронули.

— Я никогда не задирался. Просто жлобы рядом со мной сами начинали чувствовать себя жлобами. А блатным это, наоборот, нравилось. Не всем, конечно. Но если сволочи видят, что ты действительно готов убить или погибнуть, то, скорее всего, тебе не придется ни убивать, ни погибать.

Я в том возрасте уже понимал, что людям нравится оказаться причастными к тому, про что написано в книгах, и сказал деду, что его квартира совсем как у Зощенко.

— О, так ты знаешь Мишеля? Я с ним когда-то учился на юридическом. Был такой скромненький, обидчивый… Как красная девица. Когда его книжонки у нас в бараке рвали из рук, я долго не верил, что это наш Мишель заделался таким бесстрашным сатириком. Советский Щедрин. Всех дурачками и жлобами умеет представить. Кроме своих хозяев. Я сразу увидел разницу: Щедрин бьет вверх, а Мишель исключительно вниз. Потешается только над слабыми. Над недорезанными интеллигентами. Жлобье их топчет, а Мишель грустно пошучивает — что делать, такова жизнь, таково время… Косит под простачка, но времени поддакивает. Хотя благородный муж должен презирать свое время! Хранить гордое терпенье. И я много раз думал: хорошо бы кто-нибудь написал про нашего Мишеля так, как он сам писал про других Мишелей…

И вдруг обратил на меня глубокие провалы своих глаз:

— Послушай, Феликс. Вот ты бы когда-нибудь взял и написал!

Он сказал это так, что я запомнил на всю жизнь.

Больше я его не видел: через несколько дней его насмерть забила на улице какая-то шпана.

Видимо, очень уж не захотелось им чувствовать себя жлобами. И они пошли навстречу его готовности погибнуть.

На похороны меня не взяли. Да и все равно его хоронили в закрытом гробу.

Первая передышка

До меня не сразу дошло, кого это Феликс называет Мишелем, — я думал, это какая-то пародия на Мишеля Синягина. Читать было даже забавно, пока я не понял, что потешается этот стервятник над классиком, мимо чьей музейной вывески я каждый день прохожу с некоторой гордостью, что и я оказался его соседом, пускай и через три десятка лет после его гибели. Ведь его смерть была убийством — запытали, заплевали…

Какой же надо быть безжалостной сволочью — собирать признания и мольбы, вырванные пыткой, и выносить их на потеху! Пошучивать, что распинаемый Христос пытался высвободить руку, когда ее приколачивали к перекладине! В груди у меня нарастала самая настоящая физическая боль. И какой-то странный зуд, от которого хотелось кашлять.

«Бить человека по лицу я с детства не могу», это хуже, чем себя. Но какое облегчение было бы отвесить Феликсу хор-рошую белогвардейскую пощечину!

А вот вышвырнуть его «Курятник» на помойку я почему-то был не в силах. Как будто остервенелая воля грифа вселилась в мою неумеренно отзывчивую душу. Сам я был еще не готов рвать мясо мертвых и выклевывать им глаза, но смотреть на это был уже готов. С болью, с отвращением, но готов.

Я сделал глубокий вдох, чтобы унять зуд в груди, но вместо этого закашлялся. И обреченно принялся за следующую главу.

Двойной выкрест

Следующий Мишель, сосед предыдущего по гордому Курятнику на Канаве, на первых шагах своего писательского творчества с нестерпимо выдающейся художественной изысканностью до крайности сильными мазками умел живописать людишек, я извиняюсь, чокнутых и ни на кого из нормальных граждан не смахивающих. Даже в некотором известном смысле диковатых. Он тоже происходил из не приспособленных к суровой материальной жизни бывших интеллигентов и по этой причине тоже заслужил той шутливой манеры, которую первый Мишель довел до непревзойденной превосходности в повествованиях о подобных никчемных личностях. Но, несмотря на такое неудачное с точки зрения эпохи реконструкции происхождение, все ж таки тоже сумел вписаться в писательскую литературную жизнь и среду. В ту же даже самую, что и первый Мишель, пижонскую компашку, которая присвоила себе вызывающее наименование, если не путаю, Виссарионовская братва. Хотя, в отличие от предыдущего, главного Мишеля, он в начале своей творческой дороги иной раз набирался такого нахальства, что живописал отклоняющимися и даже странноватыми личностями не каких-нибудь там недорезанных буржуев или мещан, а руководящих коммунистических товарищей. И притом даже еще и с фамилиями не особенно слишком привлекательными. Как вам, к примеру сказать, понравится такой вот, скажем, партийный деятель — бывший камер-юнкер Руманов? «Когда смеется — не может остановиться. Дрожит толстое лицо, дрожит толстое тело, ноги дрожат и руки». Или евойные помощники: «Замшалов — тонкий, и когда сгибается, то всегда слышен треск в суставах, как будто сломался человек. Чечулин, если бы не узкий френч, был бы толст, даже тучен, и когда он сгибается, то слышен тоже треск, но не в суставах, и кажется, что френч сейчас лопнет по шву».

И при этом они ответственные работники с таким вот возмутительным отношением к трудящимся массам: «Совсем разные люди Чечулин, Замшалов и Руманов, и только в одном все трое сходятся: рады они всякому случаю повластвовать над толпой, которую Замшалов называет безумной и дикой, Чечулин — легкомысленной и жалкой, а Руманов никак не называет из уверенности, что толпа создана для того, чтобы он жил хорошо и сыто».

И где только второй Мишель подобных дерзких линий и красок поднабрался? Он ведь родился и произрос в таком, я извиняюсь, еврейском семействе, которое целиком и полностью выкрестилось в русскую буржуазную культуру, может быть, возможно, даже еще и с секретным космополитическим прицелом на европейскую. Сколько его родню ни перебирай, всё будут попадаться под руку экономисты, публицисты, писатели, изобретатели, историки, поэты, музыканты…

Которые даже и отправиться, я извиняюсь, на тот свет постарались в каких-нибудь иностранных Нью-Йорках или Парижах.

Хотя тут, надо признать, им сильно поспособствовала Великая Октябрьская Социалистическая Революция, которая выкинула их в белогвардейскую эмиграцию как никуда не годный исторический хлам.

А Мишель, надо отдать ему должное, все ж таки с течением недолгого времени встал на правильные исторические рельсы. Еще раз перекрестился, можно сказать, и открестился от выкрестов в большевистского попутчика. Хотя в начале Первой империалистической войны, окончив буржуазную гимназию, он поддался шовинистическому угару и добровольцем попросился на передовую линию фронта. Там он, я извиняюсь, схлопотал ранение и контузию, повалялся, сколько в таких случаях положено, по госпиталям, возвернулся обратно на передовую линию, там обратно был еще разок чем-то таким задетый, затем перевезен в петроградский лазарет, потом еще сколько-то поканителился в запасном полку, в саперном батальоне и, на его боевое счастье, не успел попасть в школу прапорщиков. А то бы, глядишь, еще и подвергся справедливому классовому возмездию со стороны солдатской массы, сбросившей с себя ярмо самодержавия.

Ну, потом он еще пару годков что-то такое поколготился в Петрограде на историко-филологическом, посшибал мелких пайков по издательствам и наркомпросам, но, что более главнее, обзавелся сомнительными литературными знакомыми, которые не все сразу перестроились в политически правильные попутчики. Кой-кого, типа гражданина Гумилева, даже пришлось расшлепать. Или вышвырнуть за границу, как гражданина Замятина. Но второй Мишель не стал входить в идейные или безыдейные столкновения с победными новыми веяниями, а обратил свое писательское зрение на свои же собственные окопные будни.

Как если бы он был советской Марией Ремарк. Которой почему-то на ее боевом пути все время попадаются какие-то до чрезвычайности удивительные и необыкновенные личности и обстоятельства. Такие, к примеру, как штабс-капитан Ротченко.

Три аэроплана летали над местечком, и с земли ясно видны были черные кресты на их крыльях. Зенитные орудия ловили врага; шрапнель рвалась вокруг, пуская в воздух дым и пули. Опустев и потеряв силу, шрапнельные стаканы падали наземь. Они стукались о крыши домов, врезывались в пыльную мостовую, хлопались в реку, залетали и за реку, на фольварк, туда, где пили коньяк штабс-капитан Ротченко, поручик Никонов и прапорщик Лосинский. Тут же примостилась на табуретке Тереза, девятнадцатилетняя хозяйка фольварка.

Ротченко не слушал звона шрапнельных стаканов. Он, близко придвинув к Терезе темное, хотя и чисто выбритое лицо, говорил:

— Не понимаю. Решительно не понимаю, как могли вы рискнуть остаться тут из-за фольварка.

Тереза не слушала штабс-капитана: она вздрагивала при каждом новом разрыве шрапнели.

Офицер заметил это и досадливо отодвинулся.

— Неужели вы боитесь? Это же такая ерунда!

И он залпом осушил стакан коньяку.

У него на груди — офицерский Георгий, на эфесе шашки — аннинская лента. Он дважды был ранен — под Гумбиненом и под Праснышем — и твердо знал, что из всей этой затеянной на земле чепухи добра не выйдет.

Поручик Никонов громко захохотал. Он оборвал хохот, чтобы проговорить:

— Если цеппелин начнет бросать бомбы, то через полчаса тут чисто будет.

И снова он радостно загоготал. Он радовался всему, что только ни есть на свете: войне, коньяку, цеппелину, Терезе. Череп у него — узкий, и в нем не хватало места для тоски. Поручик подмигнул Ротченко («Слушайте, сейчас острить буду!») и обратился к прапорщику:

— Чем это вам не обстрел, господин прапорщик? Настоящий обстрел. И тебе палят, и тебе цеппелин, и тебе руку отчикают, если что. Хо-хо-хо!

И слова полезли из него одно за другим, словно сговорившись совершенно освободить узкий череп от лишнего груза мыслей:

— Он, капитан, обижается — хо-хо! — что с черным темляком ходит. В бою ни разу не был, ноги-руки на месте, ничего не отхлюпано — и черный темляк. О-хо-хо! Спросят: что на войне делал? А у него даже «Анны» нет. У-ху-ху!

И поручик пришел в совершенный восторг. Он застучал кулаком по столу и, не помня себя от радости, кричал:

— Что, спросят, на войне делал? А он — черный темляк! Ха-ха-ха! Вы только представьте себе это положение! Никакого, никакого, ну никакого аннинского темляка!

И он обернулся к прапорщику:

— Принеси сюда для дамы два фунта шоколада. Это не потому, что для моей левой ноги и каприз, а потому, чтоб все увидели храбрость и что тебе на бомбы начхать. Вот. И без денег. Ты жида в лавке по шее стукни — и без денег. Ха-ха!

Он был уже в восторге от того, что прапорщик стукнет по шее, и торопил:

— Ты скорей иди. Скорей!

Ему так захотелось побить самому, что он даже двинулся было вместе с прапорщиком. Но раздумал и остался. Если военную форму заменить на прапорщике гимназической, то ему можно было бы дать лет шестнадцать, не больше: не мальчишка, но и не взрослый человек.

Ротченко пожал плечами, и прапорщик ушел. В конце концов, все равно: добывать ли шоколад, брать ли Прасныш — одна чепуха.

Прапорщик вышел из-за прикрытия деревьев как раз в тот момент, когда германский аэроплан скинул первую бомбу. Земля треснула, воздух зазвенел, черный дым заклубился кверху на месте разрыва. Прапорщик вздрогнул и, кашлянув для храбрости, пустился дальше. Он еще не дошел до реки, когда вторая бомба разорвалась совсем близко от него. Прапорщик лег наземь, прежде чем успел подумать что-либо: тело его действовало уже самостоятельно, без помощи рассудка. Когда звон осколков стих, прапорщик вскочил и побежал к мосту. Тело помнило только одно: назад без шоколада ворочаться нельзя.

Никонов нашел прапорщика у лавок. В руке прапорщик держал плитки шоколада «Фукс-Нукс».

— Ну что, — спросил поручик, — побил жида?

— Побил, — отвечал прапорщик.

— Ну, молодец. Идем назад.

Прапорщику стыдно было признаться: он не только не побил торговца, но даже не в силах был даром взять в лавке шоколад. Лавка была пуста (торговец спрятался от бомб в подвал) — и прапорщик оставил на прилавке деньги.

Было темно: не оттого, что солнце зашло уже, а оттого, что дым застлал небо и землю. Дым в лесу был желтый и едкий, как удушливый газ. Желтые космы его висели на соснах и плотной завесой ползли поверху, подымаясь к небу. Лес был огромный, и сосны в нем дрожали от корней до верхушек. Земля тоже дрожала: тысячи снарядов рвали ее уже десятый час подряд. Направо и налево от дороги трещали и ломались деревья. А по дороге шел поручик Никонов.

— Кто идет?

— Командир пятой роты.

Голос Ротченко спросил удивленно:

— Какой бог пронес вас сквозь эту дрянь?

— Не могу знать, господин капитан, — отвечал Никонов, беря под козырек. — Честь имею доложить: рота моя выбита неприятелем до одного. Оставшиеся сдались. Прапорщик Каверин убит. Прапорщик Лосинский, посланный для связи в четвертую роту, не вернулся.

— Благодарю вас, — отвечал Ротченко. — Значит, все обстоит благополучно?

— Так точно, господин капитан, — согласился Никонов.

Никонов пошатнулся, схватился за живот и упал.

Ротченко следил, усмехаясь, за превращениями поручика Никонова. Он знал, как умирают люди, и не ужасался. Лицо поручика покрылось потом. Глаза в упор глядели на штабс-капитана. Тот усмехнулся:

— Успокойся. Сейчас все пройдет. Помрешь — Георгия дадим в приказе, и больше ничего. Поручения есть?

Еще один знаменитый сосед обоих Мишелей по Курятнику на Канаве, Сказочник, таким манером припоминал, каково смотрелся второй Мишель в еще самом первом «Сумасшедшем корабле» на Мойке. Который обзывался куда ж более пошикарнее — Дом искусств, Диск. С атласными обоями и цветными колоннами. Пропахшими подпорченной селедкой. Там второй Мишель смотрелся длинным, тощим, большеротым, огромноглазым и растерянным. А впереди, вспоминал уже потрепанный жизненными обстоятельствами Сказочник, у второго Мишеля лежал долгий ответственный путь выправления идеологии. У него на начальной стадии выходило только странное, припоминал Сказочник, а он изо всех своих интеллигентских силенок ужасно как старался заделаться обыкновенным. И в окончательном итоге победил — занял такое обыкновенное место в художественной литературе, что его без усилительной лупы может разглядеть один лишь такой до крайности бдительный изучатель, как и не я.

Только какие-то железы на шее у него отросли, да еще в сытые годы он сделался еще более худее, чем в голодные. В те голодные годы его рассеянный вид внушал большое уважение, а рассказы наиболее лучше всего у него выходили о гражданах полусбрендивших, да к тому же и пребывающих при окончательно и бесповоротно сумасшедших делах и обстоятельствах.

Хоть бы даже и в Варшаве — это же ж была нашенская российская окраина:

Такой уж бзик у кандидата на классную должность Кроля: жениться на Марише.

— Раз, два! — и, как деньги будут, — женюсь.

А денег нет иной раз даже и на то, чтобы пойти в цукерню, поглядеть на Маришу, как она бегает меж столиков, разнося господам офицерам шоколад.

Война вот что сделала с корнетом Есаульченко: всадила в окоп, надышала в лицо копотью, залила глаза синим пламенем и сокрушила слух так, что казалось ему — вогнали ему от уха к уху железный кол и бьют по тому колу молотом. А потом вытащила из грохота, дыма и пламени и пустила гулять по варшавским улицам.

Завтра конец отпуска. Завтра корнет Есаульченко полетит по полю на коне сквозь дым и грохот или, оставив коня в обозе с денщиком, спрячется в окопе.

Вот что сделала война с корнетом Есаульченко, тем самым, который по гостинице гулял голый, но при шпорах и сабле.

Егорец влетел в комнату рано утром, когда кандидат Кроль еще спал; заторопил, затормошил, задергал:

— Без дела я, господин кандидат, вовек бы вас не обеспокоил. Офицер в вас нуждается, господин кандидат. Приведи, говорит, мне такого человека, который бы лучше всякого доктора бумагу мне написал. Приведи мне, говорит, такого человека, которому скажу: весели господина корнета — и чтобы сразу девочки кругом. А я, говорит, час подожду, а как час пройдет, стрелять буду.

— А — позволь! — какую бумагу ему?

— А на бланке: контужен, мол, человек, извините, пожалуйста, и подпись — кандидат Кроль. Деньгу зашибете, господин кандидат, а офицер в Варшаве останется — вам для наживы.

Корнет Есаульченко спрятал бумаги в карман и стал перед круглым столиком, растопырив кривые ноги. Ворот тугого кителя был уже расстегнут.

— Садись. Не торчи! Пей!

— Я господину корнету не только бумаги… Я такие места знаю, что господин корнет закричит от восторга и побежит по улице. Будет господин корнет бежать и кричать в голос. А девочки…

Тут кандидат Кроль довел голос до шепота, и, пригнувшись к офицеру, помотал черной головой.

— А у господина корнета есть деньги, чтобы веселиться?

И длинная фигура кандидата прыгала на стуле, и пальцы на столе сплетались и расплетались.

— Есть.

— У господина корнета есть деньги, чтобы веселиться! И он пьет в этой комнате, когда вся Варшава для него построена?

Если покажется на Уяздовской аллее грязный лапсердак, то сгинет сей же час. Всякий брезгливо откинет носком ярко начищенного сапога спрятанную в лапсердак человеческую вонь, потому что создана она не для тонкого нюха отпускного офицера. Для офицера создано только то, что, напитав зрение, слух и желудок, рождает человеческую веселость.

Белая панель, свиваясь в гудящую электрическую дугу, убегала из-под спотыкающихся ног корнета и кандидата. И уже задыхался Кроль, и стало ему трудно передвигать ноги, будто идет он по колено в воде. А корнет неутомимо гремел саблей впереди.

— Ты, черт тебя, не знаешь, куда идти? Ты что говорил? Ты — обманывать офицера?

— Но, позвольте, господин корнет… Зачем же? Знаю! Я такое место знаю…

А вся Варшава для Кроля — одна цукерня. Больше ничего нет в Варшаве.

— Веди, а не то…

И в трепете повел Кроль офицера туда, где люди утопали в молочных ароматах и шоколадном пару.

— Тут, господин корнет… Сейчас, господин корнет…

И уже Мариша встала перед офицером:

— Шоколаду пану?

Корнет Есаульченко целовал ручку Мариши, и та ласково улыбалась ему, а на Кроля даже не взглянула.

Офицер сунул кандидату сторублевку. Сторублевка упала на пол.

— Поднимай! Бери!

— Господин корнет… Это такое недоразумение…

— Отстанешь ты или нет?

И рука корнета уже полетела к эфесу. Дрожащим голосом Кроль произнес:

— Это невеста моя, господин корнет…

— Что?

Корнет Есаульченко, обернувшись, заглушил шпорами и саблей все вокруг. Ступил шаг вперед. Кандидат Кроль сделал шаг назад. Еще шаг вперед — еще шаг назад.

— Это невеста моя, господин корнет… Но зачем же, господин корнет, саблей в ухо? Я — раз, два! — деньги в кармане, и женился, господин корнет. Вам вредно волноваться, господин корнет. Господин корнет другую найдет. Прямо — раз, два!

И кандидат Кроль отскочил от корнета, потому что кривая сабля засвистела в воздухе.

— Прочь!

И не дай бог попасть головой в сверкающий круг: покатится голова по полу, не допив шоколада.

Тогда Мариша подбежала к офицеру:

— И женщину пан ударит?

Корнет Есаульченко размахнулся да так и остался, изогнувшись, как пересаженный на картину: высокий, горбоносый, в красных гусарских чикчирах и коричневом кителе. Потом вложил саблю в ножны и поцеловал ручку.

— Прошу извинения. Я контужен, и иногда такое найдет, что…

Кандидат придвинулся к офицеру и заговорил, оглядываясь, будто кто-то хватал его сзади за узкие вздрагивающие плечи.

— Господин корнет… Мариша…

Мариша сразу стала, как ведьма: волосы еще чернее и лицо еще белее.

— Если ты еще одного слова раздашь… Вон! Сей же час вон!

И присела к офицеру за столик. Кандидат Кроль поднял с пола сторублевку и вышел из кафе.

У выхода, когда Есаульченко вел Маришу под руку в ландо, к нему подкатился толстый и важный, как ландо, капитан, а за его спиной, то с правого, то с левого плеча показывалось красное лицо кандидата Кроля.

— Корнет, вы ведете себя недостойно офицерского звания. Я вас арестую.

— Господин капитан, я контужен и не могу отвечать за свои действия. Есть бумага, господин капитан, от врача, что бывают припадки, за последствия которых я не ответствен.

И корнет Есаульченко вытянул свидетельство, написанное кандидатом Кролем. Капитан даже губы оттопырил, прочитывая бумагу.

— Хорошая бумага. Отдыхайте с богом. Только, когда отдыхать будете, человека невзначай не зарубите. Ах, черти! Ах, штука!

А обширное ландо приняло корнета Есаульченко и Маришу. Кандидат Кроль глядел на широкий зад медленного ландо. Вот плывет оно по улице, вот бич встал над вспаренной спиной лошади, визгнул ей под брюхо. И нет ландо. И нет Мариши.

Одноглазая женщина, высунувшись из цукерни, дернула кандидата Кроля за рукав:

— Ушла, пся крев? С кем ушла?

Кандидат Кроль погрозил кулаком:

— Я господину корнету — раз, два! — и нет головы.

Радостно заржал конь, когда наконец вышел корнет Есаульченко.

— К черту всё! Война!

И поскакал по опустевшим улицам. А женщина из дома не вышла…

А корнет Есаульченко лежал на берегу Вислы и глядел в польское небо, откуда падали июльские звезды. Рыжий конь косил на офицера торжествующий глаз.

Спросит бог корнета Есаульченко:

— Что сделал?

И покажет корнет богу бумагу, написанную кандидатом Кролем.

— Ранен, контужен и за действия свои не отвечаю.

По мосту, волной над волнами, с берега на берег переливались солдаты. А на этом, уже чужом, берегу притихли конные разведчики, охраняя саперов. К утру мост через Вислу будет взорван.

Корнет Есаульченко даже не взглянул на бумажку из штаба, передал адъютанту. А сам уже в третий раз читает одну и ту же строчку: «Явись, пан!» И адрес. И мертвая рука подписала письмо: «Мариша».

Корнет Есаульченко отошел от берега подальше, зацепил рукой повод оседланного коня.

Еще раз прочел письмо, подписанное той женщиной, которую он убил. Или, может быть, он ее не убил? Может быть, показалось это только ему, что он убил Маришу? Рыжий конь заржал, оскалив зубы.

— Не смейся, — сказал корнет и ударил его по носу. — Нельзя смеяться.

А конь захохотал еще радостнее.

Опустил голову офицер, подумал, оглянулся — тихо кругом. Повел коня в поводу, задумавшись. И когда снова поднял голову, уже не слышал и не видел товарищей. Поднес к глазам браслет с часами — метнулись перед глазами светящиеся стрелки.

— Поспею, — решил корнет Есаульченко.

Вскочил в седло и поскакал в те места Варшавы, где улиц нет, где наворочены только одни переулки

Корнет Есаульченко осадил рыжего коня, соскочил на землю, поднес к глазам письмо, оглядел дом и гулко стукнул стеком о стену. Из невидимой двери вылезла старуха. Один глаз у нее был прищурен и видел все. Другой оттопыривался, как стеклянный пузырь на бракованной посуде, и не видел ничего. Старуха мотнула рукой, зовя офицера за собой.

Комната, в которой старуха оставила офицера, была, как гроб, длинная и узкая. Темно было, и офицер, держа руку у эфеса, ждал мертвую женщину, ловя слухом звуки, которые человек слышит только тогда, когда ничего не слышно. И в тот момент, когда с ясностью встали перед невидящими глазами офицера черты убитой им женщины, он ощутил в углу белую фигуру, скользнувшую в комнату сквозь темную, чуть скрипнувшую стену, и узнал Маришу.

Но когда корнет Есаульченко бросился к Марише, та упала на пол, и корнет увидел перед собой длинную фигуру кандидата Кроля со свечой в руке. Сзади подталкивала кандидата мать Мариши:

— Иди, трус, пся крев!

— Господин корнет явился. Кроль не скажет дурного слова господину корнету. Кроль просит: отдайте Маришу! Кроль хочет знать: где Мариша? Мать Мариши плачет: где Мариша? Господин корнет — где?

— Тут, — отвечал корнет Есаульченко. — Разве ты не видишь? Вот она дрожит на полу.

И он указал саблей на белую фигуру, которая струилась по полу, убегая от желтой свечи в темноту.

— Кроль не понимает. Кроль не видит. Кроль не хочет шутить. Кроль не воевать хочет, а — раз, два! — женился, и мир кругом. Это я написал письмо. Я подписал: «Мариша».

— Врешь! Разве ты не видишь Мариши?

— Нет. Господин корнет выдумывает. Господин корнет не хочет сказать правду. Тогда — раз, два! — господин корнет хотел Кролю саблей в ухо; а пулю в лоб господин корнет не хочет?

Кандидат Кроль отскочил в сторону, и от двери отделилась старуха, мать Мариши. И одноглазый револьвер взглянул в лицо офицеру.

Корнет Есаульченко кинулся к дрогнувшей Марише как раз вовремя для того, чтобы пуля пропела над его головой и, не встретив на пути человеческого тела, шмякнулась в стену.

— Вот Мариша, — сказал корнет Есаульченко.

Офицерская фуражка валялась на полу, глаза глядели неподвижно, волосы встали горой на голове, как шерсть у испуганной собаки.

— Вот она. Ты разве не видишь?

И медленно тянулся рукой к тому, что он видел, как пьяный, который ловит надоедливую муху.

Схватил. И свеча выпала из руки кандидата. И в темноте тяжко застонал Кроль.

А Мариша уже просвечивала в щель двери. Корнет загремел к ней саблей. На пути встала старуха.

— Прочь!

Кулаком в грудь отбросил старуху, вскочил на коня и поскакал к Висле. Поспеет ли? Мост взорван будет.

А на пороге дома лежала старуха, оттопырив стеклянное око, навсегда отразившее луну, и не отвечала на тяжкие стоны кандидата Кроля.

Уже влажные пары Вислы ударили в рыжие ноздри коня. Уже близко Висла. Но кроваво-черные полосатые вихри встали на пути. Железо, камень и дерево взлетели к небу, чтобы больно бьющими осколками осыпать землю и застлать землю дымом.

Корнет Есаульченко, еле удержавшись в седле, что было сил под огненным дождем хлестнул стеком коня. Конь засмеялся, скаля зубы.

И вот офицер уже на берегу Вислы. Густо пахло копотью, и чернели сваи взорванного моста.

Оглянулся корнет. Позади — чужой город. Впереди — проклятая польская река. Только теперь заметил он, как широка Висла.

Усмехнулся корнет.

— Господи, — сказал он, — ранен, контужен и за действия свои не отвечаю.

И рыжий конь унес его в тяжелые воды. А светлые клеточки и шарики, танцуя по воде, уже кончали бал. Тогда Мариша взяла за руку корнета Есаульченко.

— Сподобает мне пан офицер за то, что никому не боится. Погубил пана рыжий конь — война. Слазь с коня, станьцуем в это бялое утро бялый мазур.

— Идем, — отвечал корнет Есаульченко, сворачивая калачиком руку. — Только ведь у вас тут нужно по девяти раз сменять воротнички и манжеты.

И они пошли отплясывать белую мазурку туда, откуда не видно неба.

А рыжий конь, выплыв на русский берег, один, без всадника, понесся, блестя рыжей водой, на восток.

Сильно второй Мишель загнул, ничего не скажешь. У него нарисовалась прям-таки не война, а какой-то сумасшедший дом. А революционные силы — разбежавшиеся его жильцы.

Еще в одном его рассказике господа офицеры соорудили чертово колесо, этакую из бревен карусель на льду, катать людей на санях кругом вбитого кола.

И чего оказалось?

Оказалось: если пьяного офицера привязать к саням, на втором круге хмель из головы выскочит. Иди и пей дальше. Хорошая игра!

А потом кто-то придумал смеха ради покатать самого строителя.

Офицеры с гиканьем и смехом валили строителя на сани.

— Я сам! — кричал тот. — Я храбрый человек! Я сам!

Он уже лежал на санях, а подполковник Прилуцкий, стоя на пруду, закидывал его снежками.

И вдруг подполковник Прилуцкий шлепнулся затылком о лед. Что-то тяжко подбило ему ноги. Не понимая, он привстал, опираясь ладонью правой руки о лед, а левой зажимая рану на темени. И тут снова по всему боку — от поясницы до шеи — тяжко хлестнуло бревно и, подкинув, швырнуло тело офицера о лед, под новый удар все быстрее заворачивающего по кругу бревна.

Плясало по льду, подскакивая и мотаясь, тело подполковника Прилуцкого. А прапорщик Пенчо стоял посредине пруда и крутил колесо.

— Крутись, чертово колесо! Круши черепа! Мели кости! Рви мясо! Полосами сдирай кожу! К черту!

Строитель летал по кругу без дыхания, без мысли, костенеющими пальцами уцепившись за сани, прильнув к саням, но на четвертом круге не выдержал: сорвался с саней, взлетел, кувыркаясь, на воздух и только раз успел взвизгнуть. Визг этот далеко слышен был по деревне и в солдатских землянках. И, взвизгнув, строитель шлепнулся с размаху лбом о дерево и прошиб лоб до затылка.

Да, это вам не Мария Ремарк!

А как вам такой полковник Будакович?

У полковника Будаковича на эфесе георгиевская лента и на левую щеку лег черно-желтый, как георгиевская лента, шрам. Это — на щеке — от первой раны. Вторично ранен был полковник Будакович на Нареве. Он видел, как у ноги его вырастала горка песку, выбрасываемого врывшимся в землю снарядом. Потом земля крутой горой встала перед ним, небо опрокинулось и песок с травой заскрипел между зубами.

Полковника сволокли на перевязочный пункт. Он дрожал на земле, а курица, взмахнув короткими крыльями, вскочила на живот и медленно ступала к лицу.

Заплакал полковник от обиды и жалости и потерял сознание.

Очнувшись в госпитале, сказал:

— Русская армия гибнет. Снарядов нет. Воинский дух падает. Война курицей обернулась. А и то: не уехать ли в тыл? Я и право на то имею: дважды ранен.

И, не долечив раны, возвратился в полк.

Давно это было. А теперь отведен 6-й стрелковый полк на отдых в полесскую деревушку Емелистье.

Вокруг Емелистья — ни пушек, ни пулеметов. Только топь, и на топи малорослые березы присели, как карлики, на корточки.

Люди в Емелистье — длинные, худые, с мягкими светло-желтыми волосами.

Стрелок Федосей спросил полесского человека:

— Куда девок убрали?

Мужик не ответил ничего и покорно глядел, как веселый стрелок свернул голову куре и погубил штыком свинью. Адъютант, поручик Таульберг, проходя мимо, остановился.

— Нельзя свинью резать.

Отбыв наказание, стрелок сказал в роте:

— Дознался. Мужики-то девок своих в топь убрали. К ночи, глядите, пойду. Всех девок сюда выволоку.

И ушел стрелок Федосей. Ушел и не вернулся. Ждут стрелки: когда Федосей им баб приведет. Нет Федосея.

Бранятся стрелки:

— Ловчило Федосей! Один со всеми бабами в топи живет. Как турок.

И Федосей хорош! И Гулида.

Лучше всех в 6-м стрелковом полку знает о том, что будет, заведующий оружием и хозяин офицерского собрания Гулида. Тыкает в обрывок газеты, который вечно торчит у него из грудного кармана гимнастерки:

— Милюков речь сказал. «Победим Германию! Только темные силы…» Темные силы уничтожить нужно.

А поручик Таульберг о будущем не загадывает. Он — адъютант, и у него времени и для сегодняшнего дела не хватает. Зато он лучше полковника знает все, что делается в полку. И даже то знает, что Гулида передергивает в карты.

Гулида скопил уже шесть с половиной тысяч и отложил их в банк в Петрограде, чтобы купить по окончании войны дом.

Из офицерского собрания Гулида прибежал к полковнику Будаковичу, без шапки, красный, и сказал:

— В полку у нас темные силы действуют. У нас, головой ручаюсь, есть германский шпион. Чуть удача русскому человеку, так он сразу: неправильно.

Поручик Таульберг, вернувшись из собрания в штаб, шагал по избе и говорил полковнику:

— Заведующий собранием — карточный шулер и вор. Нужно таких из армии вышвыривать.

Полковник Будакович отвечал:

— Не время теперь ссориться. Падает дисциплина в армии.

Да, немцам бы держаться поскромней… А Таульберг все зудит.

— Теперь украл он солдатские подарки.

У полковника Будаковича лицо потемнело в один цвет со шрамом.

— И так дисциплина в армии падает. Нижним чинам и табаку достаточно. Вы, поручик, честный офицер, но в вас немецкая кровь, извините, говорит.

Поручик Таульберг вытянулся, взял под козырек.

— Господин полковник, прошу вас уволить меня от обязанностей адъютанта в роту. Разрешите сегодня же сдать должность поручику Ловле.

Ловля отставил стакан с вином, взглянул на полковника:

— А ведь Гулида-то что говорит: поручик Таульберг, говорит, германский шпион. А?

А кой-кого тонкие чувства и переживания и на войне не оставляют:

К ночи полкового капельмейстера посетило вдохновение, и он написал лучшую свою вещь — вальс «Весенние цветы», написал прямо от руки. Не спал до утра и думал о том, что он великий музыкант и не в полку ему быть, а дирижировать симфониями в Лондоне.

С утра гудела музыкантская команда за деревней, разучивая вальс «Весенние цветы», сочинение Николая Дудышкина.

— Здорово, — заговорил Гулида. — Прямо-таки скажу: здорово! Вы в Мариинский театр пошлите, в Петроград — там Чайковский какой-нибудь продирижирует. Всемирная слава! Лавровый венок! На концертах-митингах исполнять будут!

Творческая личность, чего уж тут! Так увлекся своим вдохновлением, что даже солдатскую, я извиняюсь, бузу решил отразить в нотные значки.

Все, что шумит и гудит сейчас по деревне, — все это будет тут, на желтой нотной бумаге, которая дрожит в руках у капельмейстера. И будет готов русский революционный гимн. Быстрые шаги застучали к двери. Подпоручик Ловля вбежал в избу:

— Ся… сяда… ядут… Ба… Бадакович…

И полез под кровать.

Дверь с грохотом сорвалась с петель. За дверью — штык, за штыком — дуло, приклад и серая шинель солдата. За стрелками — еще стрелки.

— Где адъютант?

— Там, — отвечал капельмейстер шепотом, прижимая к широкой груди нотную бумагу. — Там.

И указал под кровать. Ловля выскочил, закрыл голову руками, выставив вперед локти, и ринулся к двери. Прорвался на крыльцо, соскочил — и в сарай.

Солдаты, топоча сапожищами, пролетели мимо Таульберга в сарай, куда забился адъютант Ловля. Таульберг услышал визг, как будто в сарае резали поросенка. Все глуше визг, и вот — поросенок зарезан. Стрелки гоняются за офицерами. Один крикнул Федосею:

— Капельдудку в сарае зарезали.

— Обязательно, — отвечал Федосей. И дернулся с лошади к Таульбергу: — Шпион!

Таульберг вздрогнул, завидев Федосея, забежал во двор, вытягивая из тугой кобуры наган.

А через дрожащее еще тело, опрокидывая все на пути, вырвалась на улицу жирная масса капельмейстера. Китель клочьями болтался на плечах. Голова всклокочена. К груди капельмейстер прижимал нотную бумагу.

— Господа! Не убивайте! Не о себе прошу! Погодите! Завтра убейте, через час убейте! Гимн! Русский революционный гимн! Не нужно!

И вот такой изобразил второй Мишель революционный финал справедливого классового возмездия:

Убрана деревня. Лежат перед стрелком Федосеем, выставив вперед подошвы, полковник Будакович, поручик Таульберг, подпоручик Ловля. Гулиды нет. Гулида не лежит перед стрелком Федосеем.

Он явился в Емелистье к вечеру, когда утихли стрелки, — заюлил, закружился:

— Ура! Новая жизнь! Я вам всем теперь такого вина достану!.. И в Петроград пошлем: «6-й стрелковый присоединяется». Долой, мол, офицеров! Долой немцев! Да здравствуют народные вожди! И гимн пошлем! Капельдудка сочинил!

И теперь он стоит за широкой спиной стрелка Федосея.

Устали стрелки. Вышли с лопатами за деревню — рыть могилу. Но тяжко копать после дневной работы вязкую землю.

Стрелок Федосей поднялся с камня:

— В колодец их всех!

Стрелки обрадовались:

— Правильно!

И дружно приступили к работе. Один — за ноги, другой — за голову, колодец недалеко — бух! И нет офицера. Очищается земля перед стрелком Федосеем.

Емелистьевские мужики из этого колодца с тех пор воды не брали: возили из соседней деревни.

Сильно отражена революционная стихия, ничего не скажешь. Но где планомерность? Где руководящая роль ВКП(б)? Нету роли. Про планомерность рассуждает только поручик Архангельский во время упадочных буржуазных танцев:

Поручик Архангельский угощал Наташу лимонадом и говорил тихим голосом:

— Очень трудно подчинять людей. Убить легко, а подчинить трудно. А если подчинить, то удержать в подчинении — ох как трудно. Самое легкое — на войне подчинять. Там погоны гипнотизируют. Но снимается гипноз, Наталья Владимировна, и только очень сильная рука удержит.

Со звоном лопались телеграфные провода. Оконные стекла летели на мостовую. Грузовики носили вооруженных людей по городу.

К поручику Архангельскому прибежал взводный.

— Рота бунтует, господин поручик. Арестовать вас хотят.

— А вы успокойтесь, Точило. Выпейте воды. Успокойтесь.

— Господин поручик, да убьют же вас!

— Не думаю, Точило. Может быть, но не думаю. Да это к делу не относится. Где это я портсигар оставил? Очень хороший портсигар. И притом подарок. Это я, должно быть, в роте оставил.

Поручик Архангельский тихо шел по коридору — так бы всю жизнь пройти. Издали все слышнее шум. Поручик Архангельский вошел, и шум оборвался на полузвуке, забился под нары, в углы — и стих.

— Братцы мои, я тут у вас, кажется, портсигар оставил. Не видели, братцы?

Двести глаз смотрели на офицера. Из чьего-то грязного кармана вылез портсигар. Чья-то рука молчаливо подала.

Поручик Архангельский взял портсигар, раскрыл, вынул папиросу, вложил портсигар в карман. Чиркнул зажигалку, закурил и, покуривая, прошел через помещение 1-й роты на улицу. И, пока ехал до вокзала, все курил одну и ту же давно потухшую папиросу. И в поезде не выпустил из крепко сцепленных зубов изжеванного ненужного окурка.

Поручик Архангельский шел по пляжу, направляясь к назначенному месту свидания. Навстречу ему — солдат. Проходя мимо офицера, солдат поглядел на него пристально, и рука его не поднялась к козырьку.

Поручик остановился.

— Эй ты, раззява!

Солдат тоже остановился. Рука поручика потянулась к кобуре. Кобуры не было у пояса. Револьвер и даже шашку он оставил дома.

Солдат вдруг подскочил к поручику, сорвал с его плеч погоны и кинул их в лицо офицеру:

— Погоди малость! Уберем вас, сволочей!

Он был гораздо сильней поручика.

И вот поручик Архангельский остался один на пляже. Он не поднял сорванных с плеч погон. Это конец. Гипноз кончился.

Он двинулся быстро по пляжу назад, в пансион, где он остановился и где оставил револьвер и шашку. Да. Даже на любовное свидание нельзя ходить без оружия.

Через двадцать минут он был уже на условленном месте у сосен. Он оглянулся: Наташи не было видно еще. Тогда поручик Архангельский вытянул из кобуры револьвер, приложив дуло к виску, спустил курок и упал лицом в песок, откинув руку с револьвером.

Гипноз кончился — таким вот отсталым мелкобуржуазным манером второй Мишель на первых шагах своего творческого пути объяснял движущие пружины Революции.

Да и язык какой-то несерьезный. А вовлечение никчемного интеллигента в торжественную и бравурную поступь Революции полагалось описывать степенно. Чего второй Мишель и проделал в романе «Перцовы» или, вернее сказать, «Лавровы», наструганном по еще горячим следам ухода товарища Ленина из политической арены.

Начинается увесисто, как полагается: «Борис Лавров, сын инженера, ученик восьмого класса Четвертой классической гимназии, летом 1914 года жил с родителями и братом на даче в Разливе и, как всегда, давал уроки».

И все участники евойной истории до такой степени нормальные, что всех моментально забываешь. Запоминаются только, обратно-таки, до крайности занимательные малочисленные людишки с отклонениями. И самой до невозможности незабываемой обрисовалась Борисова мамаша, исключительно набитая дура, которая воображает об себе до невероятности мудрой командиршей. По сравнению с такой мамашкой Борису и фронт представился не сильно чтобы очень страшным.

Зато большевики выстругались без единого сучка или какой-нибудь там мелкой задоринки: «За нас правда, рабочая правда, народная правда». И народная масса ее слышит во всей ослепительной глубине: «Каждое его слово было полно гнева, но в то же время она слышала в его голосе неожиданную доброту».

Второй Мишель наконец-то растолковал, каким манером никчемный интеллигентик может заделаться до крайности полезным членом передового общества: он может застрелить реакционного офицера. И тогда будет ему счастье: «Какое это счастье — менять жизнь к лучшему и самому становиться лучше вместе с ней».

Правда, и в это светлое полотно проникли кой-какие причудливости из политически незрелого прошлого. Унтер Козловский, к примеру, с мирной дружеской улыбкой объясняет перетрусившему прапорщику: «Я тебя сейчас убью» — и, от всего пуза насладившись его перепугом, разбивает его отсталую голову прикладом. И смело шагает дальше, радуясь и ликуя, что на какое-то время разрешается убивать и ничего тебе за это не полагается.

Даже если кто и сам по себе помрет, и то оченно ему до крайности приятно. Когда этот народный мститель узнает, что у Бориса померши папаша, он ужасно как очень радуется:

— И ты помрешь. Вниз головой в помойку свалишься. Я б людей не хоронил, а в помойку кидал бы — пусть воняют там. Папаша-то твой попахивает уже. Приду понюхать. Вчера Исаакиевский собор сгорел. Из камня сделан, а горел, как спичка. Это я поджег. А сегодня Казанский собор сожгу. А потом все церкви выжгу. Теперь всю Россию жечь надо, чтобы дым пошел. И мужиков жечь. Незачем они живут. Мужик горит долго, как хлеб, и дым от него идет желтый. А городской человек и без спички сам сгорает. Подымит Россия и провалится. На ее месте пустышка будет, дыра, а залатать дыру будет некому.

Отсталые бабы, которые заглядывают в казарму, я извиняюсь, откушать солдатского мясца взамен забранных от них супругов, отзываются о нем до черезвычайности высоко: «Смехота! Такого и на десяток хватит!»

Но это все политически недозрелые пустяки. Главнейшая идеологическая заслуга второго Мишеля — это твердопламенный большевик Фома Клешнев.

Перехватывает в горле, когда читаешь его высокоидейные заявления: «Изучайте Ленина. Ленин продолжил дело Маркса, Ленин осветил всему человечеству путь к счастью».

Но, обратно, и враги тоже не очень-то шибко дремлют:

Клешнев видел революцию в окружении богатеющих и смелеющих собственников, по которым еще не пришло время ударить как следует, и если допустить благодушию владеть собой, то здешняя ненависть, загнанная сейчас в подполье, к восторгу хозяев Запада вырвется и потащит революцию на фонарь, на трамвайный столб, к стенке.

И вот бывшие интеллигенты, с виду вроде бы недотепы и ученые зануды, не просто брызгают идейным ядом, они хватаются уже и за наганы. Такое вот обострение классовой борьбы: «И ненависть ко всем жалеющим врага охватила Клешнева».

Интеллигент не безобидный угасающий чудак не от мира сего, а бешено сопротивляющаяся гадина, хвалила второго Мишеля пролетарская критика.

Только вот большевиков второй Мишель обратно не сумел утеплить. Их силу и несгибаемость он вполне даже очень успешно воспел, а вот их высокую человечность недоглядел. За это его немножко попеняли и попинали.

Второй Мишель попытался еще и поучаствовать в истреблении бешеных псов, шакалов и змей, но чуть сам не угодил в этот подлый зверинец. Только он заклеймит одного бешеного пса и похвалит другого твердопламенного большевика, как тот сам оказывается псом… Еле, в общем, выкрутился.

Но при этом до такой крайней степени твердо перековался, что даже через уже порядочное количество годов после смерти дерзкого властелина, когда уже никто за язык, я извиняюсь, не тащил, еще раз осудил себя, что в незрелом своем начале творческого пути швырнул все свои художественные ресурсы на позорную гибель старой армии, но не показал самого наиглавнейшего — ростков нового.

И еще, уже на старости своих лет, он повторил как свое ленинское завещание для молодого поколения: «В социализме, в коммунизме — единственное спасение людей от всех несчастий и от возможности озверения». И еще того более шибче: «Выше Ленина не знаю никого в истории».

Он после перековки всю дорогу так и шагал в ногу с правильной политической линией.

В 1950 году, в разгар давно назревшей кампании по борьбе с позорным низкопоклонством перед буржуазным Западом, второй Мишель ударил, и крепко ударил, по низкопоклонникам своими «Инженерами». Про то, как в проклятые годы реакции иностранные проходимцы, я извиняюсь, сперли выдающееся изобретение русского инженера. Да еще и чуть не упекли его в тюрьму, когда он попытался, я извиняюсь, ерепениться: «Иностранные промышленники, коммерсанты, ремесленники глубоко внедрились в город»; «Слово „заграница“ импонировало и горничной из „хорошего дома“, и университетскому приват-доценту. Для них само собой разумелось, что все заграничное неизмеримо лучше, чем отечественное»; «Казенные заказы давались иностранным фирмам, пошлины благоприятствовали иностранцам. Вся эта громада власти и денег давила русскую столицу и всю Россию». «Варяги прут на Русь не с оружием, а с деньгой, а царь с министром у них в холуях».

Попутно досталось и всяким модным «философам» в кавычках: «Их бы всех, наших доморощенных Ницше, сверхчувственных подлецов, облить керосином да сжечь, чтобы не заражали воздух!»

А когда партия разоблачила культ личности, второй Мишель тоже шагнул в ногу: «Очень больно, но необходимо для движения к будущему, для счастья человеческого». И довольно-таки по-быстрому накатал «Семь лет спустя». Про мальчика Рому, у которого отца навсегда увели из дому, а мамаша его друга Кольки даже не впустила его в дом.

И тогда мама увезла Рому на Урал, к сестры.

Народ там жил рабочий, к беде относились с той суровой добротой, которая укрепляет душу: «„Человека загубить можно, а правду не погубишь“, — сказала тетка, пожилая сухонькая женщина в очках».

Как, однако, второй Мишель благородно насобачился выражаться!

Да и в Москве настырные живоглоты лезли вперед, но оставалась коренная, подлинная Москва, привычная, глубинная Россия, немногоречиво делающая свое дело. И через какое-то время Рому пригласил к себе домой большой начальник, чтобы сообщить о скорой реабилитации его отца. И Рома понял: дело не в нем лично, а в серьезных, коренных общественных переменах. Это вот таким вот именно высоким языком второй Мишель и выражался. Прям-таки на слезу прошибает.

Обзирая назад свое творческое развитие, второй Мишель уже на склоне своих лет успел порадоваться, как им с первым Мишелем подвезло с советской властью: «На Западе мы были бы потерянным поколением, но революция спасла нас от жалкой судьбы героев Ремарка и Хемингуэя и указала нам верный путь в жизни».

Избежать ремарковщины и хемингуэевщины — это было из везений везенье. Но победа далась нелегко, под старость он еще больше иссох.

И молодым писателям, бравшим у него уроки, он казался последним могиканином из великого и загадочного прошлого. А его изможденный вид убедительно доказывал об его до крайности очень достойно прожитой автобиографии истинного русского интеллигента. Фрондерствующие юнцы не догадывались, что имеют дело с интеллигентом-перебежчиком.

Но чего у него не отнимешь, хотя вполне возможно, что и отнимешь, если хорошенько изучить, — одним словом, он вроде бы как-то раз отказался выступить с осуждением первого Мишеля. И так через это пострадал, что вынужден был из-за этой причины несколько лет проживать в Москве. Но он и это изгнанничество в столице сумел перенести.

Вторая передышка

Над Двойным выкрестом Феликс особенно не потешался, только над его книгами, но это ладно, книгам не больно. Так что жалость к нему во мне не шелохнулось.

Разве что брезгливость. Хотел он слиться со временем, вот и слился до неразличимости. Даже в интернете его перекрыл его сын-композитор.

Так что за следующую главу я взялся уже с предвкушением приятного злорадства. Превосходства над еще одним приспособленцем.

Даже нарастающий зуд в груди не мог перекрыть приятности этого чувства. Не зря всю жизнь им прокормился Феликс. Я думал, он страдалец, а он, оказывается, счастливчик.

Мальчик-с-пальчик

Дворня в те времена сказывала про барыню черное, змеиное: девок, что на выданьи, на своей половине — в пробковых стенах и коврами обитой — делами греховными портила. Молва шла: сама барыня портила и через слугу своего черновихластого — прислужника цыганка Симона.

Цыганок голых девок на ковре при барыне портил, мял до усталости, до пота своего истинно цыганского, а барыня за каждый раз кидала ему монету с подушек и, будто пьяная сама, приговаривала, приговаривала…

И еще через того ж цыганка узнал народ: любит барыня старая с девками тайно от барина спать — с молодогрудыми, и редко когда и его, цыганка, за ласку мужичью периной своей атласной жалует.

Кончила, правда, плохо: не дали встать с кровати ни ей, ни цыганку Симону пули, что сорвались с револьвера старого барина — деда теперешнего Суходольского.

Который при гостях и даже при каком-то проезжем министре пустил себе третью пульку в обиженную голову.

Широко жили старые господа.

А в революцию ни внука его, отставного гвардейского капитана, ни барыню старую соседские мужики с чего-то не тронули. Хотя случалось, что и дома помещичьи кострами жгли, и людей, надломив, замест сучьев подкладывали, сырость сушили, но насчет последних господ Суходольских рассудили так: може, и сами помруть, як додумаються!

И те остаточками вещей дни проживали — за плюш с кресел бабы несли яйца и сало, оставшиеся от мужа карточки непристойные скупила за пуд муки и пять фунтов меду администрация здешнего совхоза, нижняя юбка пошла на скатерть в исполком. А осень привела в усадьбу барскую человека рода простого, чернокостного — тугожилой закваски бабу с тремя ребятухами да скотинкой рабочей.

Молва шла за солдаткой Ганной, что башмак за обутой ногой: баба жарких кровей, разлучница-баба, а если жинок послушать, так потаскуха просто.

Было раз: пришел ночью барин Василий Петрович к солдатке Ганне на кухню по мужскому делу, с кровью бунтующей, а она его прогнала.

— Если прыспичила вам любовь, Василий Петрович, то ожениться треба. Обрыдло мени уже так.

Но в исполкоме опять заартачилась:

— Не буду зроду Суходольшей и не буду! Не я барина просила, а вин мене: не зовут коня по оглобли! Ось так и обозначь: Галина и Василий Мазюк!

Стоял Василий Петрович бледный весь, что мелом вытертый, в мыслях — мгла слепая… Последний ведь из рода Суходольских!..

Вместо крика тихо выдавил:

— Ну, пусть по ее будет: Мазюк!

Визгом шелковым — при взмахах косы Ганниной — стонут травы, упав. И Василий Петрович рядом тут. Прилипает к плечам, к груди, мокнет от поту соленого рубаха, ноют руки тягуче от непривычной работы. Посмотреть на него: ком земной! Одна беда — клеймом нестертым: запой горький.

И все замутилось той самой бутылью…

За сладким самогоном приезжий купчик припомнил ему хвамилыю дворянскую, смененную на мужичью:

— В таком случае… мертвец вы есть, добродий. К слову, добродий, про помещиков… Мы у их завсегда жен покупали, хэ-хэ-хэ! Ось, скажу я ему… барину Суходольскому… на валюту какую-иную — пусти до бабы своей спать — пустит!

Слово крепкое на слово срамное — и поднялся ярым-диким Василий Петрович, и что увидел первое — ступу медную — бросил с силою в лицо купчиково — лясь!..

А после в газетке сообщалось уездной: удушился рушником на прутьях оконных в тюрьме здешней — говорили, что бывший барин Суходольский.

Это крепко третий Мишель загнул. Ядрено. Где только такого поднабрался? Не от еврейского же своего, я извиняюсь, папашки в городишке Лубны, где третий Мишель прикончил свое гимназическое обучение аж с целой золотой медалью.

Потом где-то такое покрутился в Киевском университете промежду медиками и юристами. В дни буржуазного Февраля покрасовался с красным бантиком, при реакционном гетмане умотал к себе в Лубны, где его бывшие однокашники, а теперича хлопцы из гетманского куреня чуть его обратно не расшлепали. Так что в этих евойных прятках его заносило и к подпольным большевикам, в котором подполье он чуть ли не наотрез отморозил ноги. За которые заслуги он при большевиках попал даже в сам Ревком целым комиссаром труда. А когда надвинулся кровавый Деникин, то третьему Мишелю было доверено составлять почетный состав для увоза в тыл всего самого передового и прогрессивного.

Чего из всего этого там было и чего не было, проверять было некому, да и не для чего, не такая уж была важная птица третий Мишель, но лет через тридцать в своей казенной автобиографии он похвалялся, что свято бережет в районе сердца мандат Совета рабочих депутатов: любовно, писал, храню эту ветхую бумажку, как память о боевом и ярком годе моей жизни.

А после покоренья Крыма третий Мишель отправился покорять Петроград и там уж расписался так расписался, пошел шлепать книжку за книжкой. Небольшенького, как и сам он, размерчика, но до того забористые, что питерские недобитые еще формалисты готовы были взять его в свои неформальные недобитые ряды.

А чего ж нет? Вон он каково загнул, к примеру, про цигарку:

Васька Жлоб с запалу куркуля одного насмерть берданкой припечатал за то, что тот конфискованное жито керосином да известью попортил.

И смертный приговор ему читал председатель трибунальский товарищ Витос, у коего голова была вся в голых морщинах, извилинах да бугорках, как глобус школьный с накладными частями света. Про таких в тот год свирепый, взошедший на красных дрожжах терпких, мало кто слыхал, кроме десятка считаных, вроде Бухарина, чистых старых партийцев.

Часто так: засудив кого-то по долгу нови, ездил потом товарищ Витос запросто к присужденным в камеры (к «смертникам» — тоже), часами сидел, расспрашивал.

О чем?

Человека — о человеке. На века хватит!

Расспрашивал — в мысли потом к себе, в тетрадку коленкоровую с «записками».

Еще — пастор так. Только тот — для лжи, для тупого мертвого бога…

И за полчаса до Васькиного расстрела подошел товарищ Витос к женщине, прижал ее к себе:

— Надо ехать, Сима…

И женщина уже немолодыми пошерхшими губами поцеловала все пять частей света: коммунистка. Встать лишний раз не могла: ноги одной не было.

Ногу отняло гангреной от порезов шашек казацких в подполье донецком в прошлом году.

Голову целовала — глобус, говорила: «Проклятье… проклятье!»

И знали оба уже: слово это — «проклятье» — каждый раз перед чьей-то насильной смертью — прошлому, ядоносному, отравившему мирской глобус весь трупной жидкостью человеконенавистничества.

Чуешь, читателю? Уси поотравлэны, одни воны чистые, от чистоты стрэляють, а не от потравы, як другие протчие.

А в это время защитник Васьки смертного Марк Рувимович дрожью сжимает слова:

— Убить своего же — это какой-то… или подлинно мученический жест в сторону этой свирепой мужицкой массы… своеобразно христовый жест, или…

Вспомнил: Витос этот самый ласково гладил на улице чужую маленькую девочку:

— Расти, девчурка… для тебя всё… это делаем!

И поцеловал при всех. На улице.

А у Васьки перед тем, как стенку пачкать, зародилось тупое, грузное, как древность: «Год жизни отдав бы за цигарку!»

И наскреблы ему у конвойного серой тютюнной пыли, и оторвав он почти половину газеты без спросу, и, когда скрутил он последнюю «козью ножку», улыбнулись все, и Васька сам: цигарка вышла в аршина четверть. И пока Васька ее смолил, прилетело с телефонной станции одно слово, вернее два: «Харьков… остановить!»

И Васька только на другой год под Слащева голову свою уронил у Перекопа самого.

Такой вот чудовенный случай вышел с цигаркой.

Забористо, забористо начинал третий Мишель, ничего не скажешь. И большевики у него выходили забористые, с глобусами заместо головы.

Да и барышни из бывших тоже особого спуску не давали:

Клавдию Павловну увез из Питера вдруг комиссар Сербич, работать в конторе на лесозаготовках. А мать свою на ее расспросы она только закидывала желчными, злобными огрызками:

— Вам не все равно, кто хлеб теперь даст? Нищие мы, слышите, нищие!

Сербич имел большие заслуги перед революцией: первый на Забалканском у Обводного метнул булыжник в голову ругавшегося генерала, петуха красного первым пустил в полицейский участок, юнкеров у Зимнего купал с размаху в невской пооктябрьской прорве, это он там рванул по сюртукам и манишкам в Таврическом колонном своей горячей глоткой…

А в партию не приняли, сказал жиденок один: «Без стержня ты, Сербич…»

Но он свое нашел, теперь он — во кто!

А Клавдия Павловна придвигает близко к начальнику заготконторы коричневую лайку косточек-глаз:

— Ну, и плевать на их партию! У всякого своя партия. Подумаешь… спасают Россию?! Мешают жить другим! А не усмотрят, будем жить, как хотим…

И впрямь, сурьезный Званцев медленно, сухо выбрасывает:

— У нас крадут дрова.

Оскар Робертович усмехается. В тон Званцеву медленно тянет:

— Лошади кушают овес и сено, дрова крадут… Только почему «у нас»? У «них».

«Оскар Робертович Пржевецкий, адвокат» — такая карточка была когда-то в Варшаве на Иерусалимской, в Петербурге на Морской.

— Может, этот вор, что дрова теперь тащит… Чем скорей, тем лучше.

Он и пушистоусый белозубый рот тянет к руке Клавдии Павловны:

— Вы же интеллигентная женщина, Ваш муж покойный — кандидат на судебную должность…

А с ее мягких теплых губ — грубое, обрубком:

— Довольно… намучилась! Хоть прибыльно… сыта буду. И потом — его время, не забывайте!

И по ночам, после супружеских ласк, Клавдия Павловна учит Сербича танцам и манерам:

— Запомни, при всех я для тебя не Клавка, а Клавдия Павловна! Культуры в тебе мало, дружок… Ну, научу. Понял?

Сербич смотрит на ее расстегнутую кофточку и повторяет:

— Понял.

— Да не понял, а понял, эх, ты… Т-товарищ!.. Но ничего, летом двинем в Ялту, в Коктебель, как в былые времена…

И только когда Сербич уже сонно похрапывал — тогда вдруг — тоска, пустошь в душе… Плакала, ругалась по-мужски, лила в рот мадеру, закуривала сразу и папироску, и сигаретку.

Со сна кричала в ту ночь дико, ужаленно…

А Званцев подсчитывал украденные дрова, Россию любил свою Званцев, вызревающую любил — без подвига сам. И, вызванный в Петроград, уже твердо и точно рассказал, что думал.

Потом подпись свою на листе оставил: Званцев.

Как крепкую балку под гнилую осыпь обвала.

А на полустанке ведет дням счет сторож полустанковый однорукий Гнатюшка — красноармеец прежний:

— Скука тут… Уйти б куды… в партизаны… в Польшу али в Ындию! Так не, отобрал Деникин — бл…ь руку, загородил дорогу… Куды!

Не любит Гнатюшка Федюху: кулацкий сын Федюха, хотя и чином в милиции.

— Пошедши б в город, Гнатюшка, коли каммунист. Тольки я думаю, власть до себя не примет. Гладка власть стала: плечо-то заштопай! Енвалидов не примуть…

Изломалась изба перед Гнатюшкой, рванулись от сердца тугие слова.

— Бл…ь!.. Дезертир! Красноармейца обидел… К стенке!..

Наотмашь ударил милиционера под широкие мясистые скулы. Свалился Федюха, хрипел от боли, искал милицейский наган.

Не заметили мужики, как вышел Гнатюшка из избы, милицейский наган подобранный прикрыв кожушанкой. И мятелью шли Гнатюшкины мысли, тянули наган Федюхин ко рту, к виску заросшему, будто не себя убить хотел, тоску свою.

Обессилел, упал на сугроб, захлебнулся от холода…

Все забористые тут личности, одна позабористей другой!

А вот покладистому чахоточному Кузьме просто-таки чисто подвезло. Побирался как-то на Ждановке, сунулся во флигелек к бывшему полковнику Коровину Касьян Лукичу, почти уже окончательно помершему от злого параличу. И, к удивительному изумлению своему, был принят в должность сиделки. Потому как крутотелой Зое ужас как надоело возиться с папашкой, который все никак не помирает да не помирает. И еще имел Кузьма заботу об одном жильце — о белогрудом, избалованном кукурузой «конский зуб» попке-какаду. Зоя ушла в сожительницы к райпродкомиссару Забуеву, а когда у того обнаружилась жена в Сестрорецке — к моряку-англичанину Грэю, и Кузьма додумался обучить попугая таскать желающим билетики с их счастьем.

Попугаево счастье сочиняли вместе с полковником.

«Вы, товарищ, будете счастливым. Потерпите, и найдется Вам постоянная служба».

Или:

«Вы проживете, товарищ, больше 70 лет в полном благополучии. Остерегайтесь только ездить на крышах вагонов».

А в конце билетиков полковник диктовал: «Обещанного три года ждут».

Так бы и жить да поживать, да вот одним утром только, когда в окна коровинские поползла осенняя сырость, у чахоточного Кузьмы хлынула вдруг, как из-под крана, бурая кровь. Хлынула, приклеила его замертво к блошиному грязному тюфяку, разложенному по полу…

Тут и рассказу конец. Но тоже крепко изготовлено, забористо.

Третий Мишель умел расписывать цветасто и про то, как бронзотелая Майя целует смуглолицего Христофора в черноусые губы и сильную шею и сама трепыхается ночным морем, а за Сарыголем море режет ножами цветными землю, синее острие свое спрятав в желтых сухих песках берега.

Там третий Мишель, если только не врет, проживает в доме старого слепого Гассана, Майиного папашки, и все это среди сада, оплывшего плодами, ленивого от соков, будто как зрелая пересыщенная женщина. Это все третий Мишель так умел загибать насчет женских ленивых соков.

Он сидит тут месяцами, дожидается, пока с родной русской степи повеет многоликим ветром его новой, очищающейся России, оторванной от него узким горлом болотноводого Перекопа.

Это все он же, третий Мишель, насчет многоликого ветра очищающейся России. Но вот к нему просится на постой подпольщик, высокий, русый, с широкой волнистой бородой, а на губах из-под усов, что ржаной полнозерный колос, змеится улыбка, брошенная карими глазами.

И уже нет прежней вязкой тоски, есть новое лихорадочное — риск.

— А знаете, накроют меня эти подлецы — оба вместе с вами вроде маятников, пожалуй, будем раскачиваться на Голой горе.

А однажды ночью третий Мишель подслушивает, как его гость прощевается с Майей, и бронзотелая ему этак беспечально отвечает, что слезы не будут сушить ее сердце, а она заместо этого пойдет искать новую радость. Любить можно двоих, троих, многих! У плодов сок разный, у моря много красок!

Назавтра же морщины Каффы трясли ревучие, зычные взрывы, за песками у Сарыголя вырывались огневыми отрепьями к желтозвездному посеревшему небу — кто-то неведомый поднял с земли интендантские склады.

А потом и сам третий Мишель уходит к снегам своей красноземной России.

Люблю, говорит, Россию, живу ей, и — нету тоски! Хотя немножко до какой-то степени и есть: пахучегрудая, бронзотелая девушка-женщина Майя, дочь старого Гассана-плодовода, где ты?..

Где? Где прошлогодний снег.

Красиво умел третий Мишель закручивать, ничего не скажешь. Но все равно его более сильнее завлекали всевозможные уроды и уродцы. В своем весьма даже подперченном повествовании «Полтора Хама» вон он каково разрисовал старорежимное российское захолустье:

Изо дня в день хлюпался людской вялой раструской кислый студень-базар. Ерзала по домам, ухмыляясь вековечным ехидным рыльцем, юркая гнилозубая сплетнишка. Часами, днями, неделями перекликались сытый чох, отрыжка, зевок и икота.

О, гноеточивая, старая, заштатная Русь — смерть тебе!

Но упрямые старорежимные купчишки помирать никак не намереваются:

Возвратят имущество, не обойтись без этого, как бог свят! — не унимается у себя дома Сидор Африканыч. — Заставят их! Англия потребует, купцы европейские.

Хужее того — бывший белогвардеец по прозвищу Полтора Хама замаскировался аж под целого советского военрука! А сам еще и похваляется: «Я вашего брата, мужика, штук сто сам запорол! Запорол, засек, изрубил, пристрелил…» Да еще и доверчивую девицу своротил с прямого пути. А потом, как у них это, у белобандитов, водится, вдобавок придушил, чтоб не выдала его советским органам.

В общем, правильные идеологические уроки давал третий Мишель: будьте бдительны, враг не сдается, надо добивать.

Вон чего он творит в своих тылах!

Большой и костистый штабс-капитан Жеребко в евойной контроразведке деньги не возьмет, а жизнь — с оченно даже черезвычайным удовольствием. Чтоб только душу отвести. Жидки-то пронырливые рассчитывают его, я извиняюсь, подмазать, но ему слаще придушить. Только карлик из кафешантана готов, еще раз извиняюсь, подохнуть ради своего не по росту великанского гонору.

Даже после полной и окончательной победы красных большевиков мещанскую плесень ускоренными темпами не вывести. А то революция целые армии искрошила, а мещанское «дикое мясо» в сторонке подзабыла: «Сколько у нас ненужности всякой? Все бы это ненужное дикое мясо собрать да под одну пулю поставить, а блага́, что после него останутся, употребить на пользу обиженных жизнью». Вон, поглядите, из-за чего презирает побежденных бывших нэпач-еврей, которого в прежней добротной жизни допущали не дальше кухни: слюнтяи-де, не сумели вовремя придушить своих победителей! И поп до высшей крайней степени испытывает жажду видеть Россию обратно на коленях перед обожествленным кнутом — это третий Мишель так сильно выразился насчет православного креста.

А пришибленный еврейский портняжка, наоборот, драпает от белых «избавителей» в красную Россию, где опасается беседовать на своем идише даже с кошкой. Да и русский бывший интеллигент горюет: мы-де боролись за всех инородцев, а хохлы теперича готовы задружиться хоть с ляхами, лишь бы насолить Московии, грузинцы прикидываются, будто отродясь не слыхали русского языка, но евреи и тут вышли в самые наиболее неблагодарные. Везде они: хоть в учреждениях, хоть в списках расстрелянных за валютные спекуляции. «Файвиловичи всех стран, соединяйтесь!» И они достукаются. Которые с оружием защищали их от погромов теперича готовы из того же ж винчестера побольше жидов ухлопать. Уже ж ведь и комсомольцы привязали голого нищего еврея в пустом сарае к самодельному кресту и обмазали его, я извиняюсь, половой орган красной краской. А несознательный дворник даже кошку повесил за еёную шейку только за одно то, что она понимает команды на идише: «Вон висит ваша евреечка!»

Это такое в мирные дни, когда сапожника за излишки кожи могли уже и не расстрелять. А в буйном девятнадцатом человек стоил меньше, чем евойные штиблеты с сорочкой. И все ж таки двух убийц, уконтрапупивших бывшего купца, так рассказывал третий Мишель, судит аж в целом театре весь народ! Начиная при этом с нового молебна — со всеобщего «Интернационала». Богослужение продолжается часовой речью про советских вождей, про рабочих и крестьян «всех земных шаров», про героических красноармейцев, разбивших интервентов и генералов, про возмездие Деникину за евойные расстрелы и погромы, и только под конец молебна отлетевший в высшие сферы обвинитель отыскивает пару фразочек и для мелких подсудимых: срывают-де завоевания революции, от имени революции требую расстрела!

А дальше Мальчик-с-пальчик расписывал про самое занятное: чем занимаются в тюрьме оба-два приговоренные, дожидаясь своих законных девяти грамм. Первый, могутный основательный мужик при бороде до того густой, как будто это медвежья шкура, увлекается ремонтом всяческого тюремного хозяйства — чинит нары, крышки для параш и всякий такой тому подобный инвентарь. А другой, длинный тощий, я извиняюсь, еврей по прозвищу, еще раз извиняюсь, Глиста только мается от предсмертного ужаса да философствует. На такую, к примеру, тему: чего ради наглый матрос перед евойным уводом на расстрел вдруг по-ребячьи заплакал и принялся тыкаться по камере и всех подряд обнимать. Да еще и при этом бормотать чего-то в высшей степени путаное типа примерно такого: «Да что же это, братцы… товарищи, а? Кто ж еще за революцию… а? Сам буржуев стрелял… рази можно теперь?..» А потом вдруг проявил совершенно никем не ожиданную расторопную деловитость — забрал с койки свой бушлат, все свое белье и чужую бутылку с водой. На тот свет, что ли, он собирался их захватить?

И вот еврейская, я извиняюсь, Глиста озабоченно интересуется у русского богатыря с медвежьей бородой:

— Может, есть-таки бог, или он, по-твоему… вроде на арапа?

— Доподлинно не знаю. А ежели есть он, так интерес в ём, по-моему, только для мертвых.

В окончательном итоге богатырь срывается в побег, а Глиста попадает в тифозную палату. И старается подольше не выздоравливать, не догадываясь того, что его уже помиловали. А когда его все ж таки хотят выписать, он пробирается в палату для оспенных, падает на первую же ж кровать и тычет свое лицо к обслюнявленным губам беспамятного больного, по-собачьи лижет его лицо, отыскивая гноящиеся прыщи…

Сочно пописывал третий Мишель на первых шагах своего творческого пути, сочно. Или, пожалуй, даже смачно.

Купчишкам и белячишкам он совсем даже не польстил. Но дерзким победителям было мало рисовать уродами своих врагов, они требовали еще и рисовать красавцами самих себя. И вот обаяшку-то большевика Мальчик-с-пальчик так и не сумел, а может, и не догадался обрисовать. Может, и взять, конечно, было негде. Так что, с грустью должен признаться, не зря его клеймили и лупцевали за непонимание того и сего, за искажение пятого и десятого, а на сладкое еще и за формализм. Какой же это, к черту, социалистический реализм? Глухие и резкие, взятые на черный таинственный запор брови, под которыми маленькие глаза кажутся щупленькими и серыми, но злющими козявками… Камнями под чехлами замусоленной потной кожи выступают тупые увальни-скулы… Мерцают темные и жирные, как нефть, глаза…

Нет, это чего-то не по-пролетарски! Хотя, повторяюсь, все вроде бы идеологически правильно, все беляки и купчишки — урод, я извиняюсь, на уроде сидит и уродом погоняет. Но бдительную пролетарскую критику врагами-уродами не надуешь: а где у тебя красавцы-большевики?

И понесли третьего Мишеля с оплеухи, я извиняюсь, на затрещину. Евойный мир — один сплошной человечий хлев, в котором копошатся уродцы и психопаты, это — эпопея человеческого убожества. Да, в подполье тоже кишит какая-то мерзкая и убогая жизнь, но зачем уводить читателя со светлых улиц и цехов в вонючие подвалы?! Пора наконец найти в себе силы приблизиться к стройным колоннам атакующего пролетариата!

Вон же ж какое славное литературное имя у пролетарского журнала — «Резец»! А что за какая обложка! Разудалый парняга с цигаркой в улыбающихся зубах, с лопатой и кайлом через плечо, с угла на угол перечеркнутый неотразимым лозунгом: «Рабочие-ударники идут на пленум ЛАПП с боевыми рапортами — делать литературу своего класса». ЛАПП — это была такая самая передовая ассоциация питерских пролетарских писателей.

Вон как они четко и бравурно выражаются: «Технология литературного творчества». «Классово обусловленное отношение к действительности». «Изучить технику, овладеть наукой». «Социалистическая реконструкция». «Обострение классовой борьбы». «С пролетариатом или с контрреволюцией».

Обучайтесь, бывшие! Вот вам образец — Демьян Семенов, цикл «Ударники»: «На одном из заводов Донбасса на собрании рабочих литейного цеха обсуждается вопрос о производстве в цехе». Чеканят стройный шаг главнейшие слова современности: «саботаж», «профбюро», «партячейка», «агитпроп», «промфинплан», «соцсоревнование», «ударная бригада».

Это вам не гноеточивая, старая, заштатная Русь! Тут кипит отчаянная борьба за гегемонию пролетарской литературы, широким плечом разворачивается конференция колхозно-совхозных писателей, звенят самые передовые в мире пароли для социально близких: «классовая основа», «на литературном фронте», «чистка», «примазавшиеся», «беспощадно», «дайте портреты ударников!».

Третий Мишель отыскал их аж на самом Беломорканале. В 1937-м тираж был забран и уничтожен, поскольку самые главные начальники сплошь до одного оказались врагами народа. Но, покуда они были друзьями, третий Мишель обрисовывал их с большой политической нежностью: «Его переполняет ощущение, что в нем сосредоточена сила партии, чтобы не дать в обиду до слез дорогих ему людей труда, склонившихся над станком, рубящих уголь, опаленных пламенем горнов, задремавших после трудового дня над учебником механики».

Чекисты — все до последнего славные парняги, простые искренние души, но, если надо, изучают строительное дело так, что затыкают за пояс инженеров-вредителей, и те постепенно перековываются: они-то думали, что им противостоят грядущие гунны, грядущие хамы, а перед ними с наганами культурнейшие люди, желающие того же, что и они: строить, применять свои знания на практике. И вчерашние вредители достраиваются до орденов Ленина.

Даже блатные приносят с воли, что преступности больше нет, все хазы и малины разгромлены, надо впрягаться в общее дело. И они с пилами и кувалдами в руках впервые в жизни ощущают счастье быть кому-то нужными, быть участниками большого дела.

Но третьему Мишелю тоже было маловато воспеть ростки нового — нужно было еще и дотоптать ростки старого. И в год злодейского убийства товарища Кирова, за которое бывшие интеллигенты поплатились в крайне массовидном порядке, третий Мишель в предисловии ко второму изданию первой книги эпопейки «Девять, кажется, точек», с годами разросшейся в эпопеищу «Крушение империи», очень до крайности возвышенно воспел уничтожение отсталой старорежимной интеллигенции: «Октябрь — это начало конца старой, идеалистически мыслившей, „традиционной“ русской интеллигенции»; «Чтобы уметь ценить настоящее, надо презреть прошлое, а чтобы так чувствовать, надо это прошлое (не совсем еще добитое: например — „Промпартия“!) — знать».

Добивать побежденных — в этом была глубокая политическая мудрость партии большевиков. Подпевать победителям — в этом была большая житейская мудрость. Но третий Мишель разглядел в этом добитии еще и поэзию. Он не побоялся культурно процитировать самого Саади, был такой азербайджанский писатель: «Неужели надо восстать против прекрасного солнечного света, потому что летучие мыши его не выносят. Пусть лучше тысячи из них ослепнут, чем ради них дать померкнуть солнцу».

Большевики — солнечный свет, интеллигенция — летучие мыши. Нет, и косорукие интеллигенты иной раз на чего-то годятся — пролетарию так красиво не завернуть. Жалко только, что размякшие наследнички тогдашних большевиков оказались не такими твердопламенными. Взяли да признались, что вся ихняя Промпартия была чистой, я извиняюсь, брехней. А ведь так все было политически мудро задумано: самых знаменитых инженеров перестрелять, раз уж они и сами признались, что осушали болота ради удобного передвижения будущих подлых интервентов. А до кого очередь еще не дошла, пущай подожмут свои отсталые хвосты перед напором организованных пролетарских рядов.

За такую политически зрелую позицию третьего Мишеля вроде бы должны были очень сильно приголубить и вознаградить? Не тут-то было! Оказалось, то не вскрыто, другое не отображено. Не вскрыто, что буржуазная интеллигенция является агентурой международной реакции, не показана победоносная борьба наступающего пролетариата с гибнущей, бешено сопротивляющейся буржуазией. В общем, «вредная книга». Вместо роли народных масс показаны интриги правящих кругов. Роман объективно меньшевистский. Самый яркий персонаж — революционер, продавшийся в агенты царской охранки. На что этим фактом намекает роман? Это чего — типичная фигура?

«В большевистском лагере сосредоточено все самое чистое и светлое. Но, к сожалению, профессиональные революционеры написаны суховато, а самой яркой фигурой оказывается филер. И это создает определенный идейный перекос».

А рядом, между прочим, сажают и шлепают и за куда более меньшее. Точнее, вовсе, можно сказать, за просто так.

Третий Мишель кинулся отмываться от пятен, которыми он уже был запятнан с головы до каблуков.

И вот в 1939-м он выдает на гору идейно выдержанную пьесу «Чекисты».

Очень политически правильно выражаются тамошние великие гуманисты.

Дзержинский. Уничтожить десятерых, чтобы защитить жизнь ста тысяч — это ли не самая человеколюбивая арифметика?

Сталин. Новая социалистическая Россия больше никогда не будет бита! Никогда! Русский народ велик и могуч! Народ! Но его побед всегда боялись его собственные цари, помещики, буржуазия: а вдруг он их самих сбросит со своих плеч?

Но это же ж все ж таки пьеса, худ., так сказать, произведение. Вожди, конечное дело, и должны выражаться наподобие плакатов. Но там путается под ногами еще и поэтишка Корнев. Так этот самый Корнев выражается выдержками из бывшего поэта Микулы с «Сумасшедшего корабля». Каким его комически обрисовывают разные евойные знакомцы. Этот поэтишка пробился к товарищу Дзержинскому с клеветническими жалобами: чекисты-де его ограбили!

Корнев. Ограбил ваш человек. Стихотворца Руси-матушки ограбил. Перстни старинные, иконы древние, письмена радонежские. Живу смирно, много ли мужику нужно? Сыскал я клетушку-комнатушку и живу скворцом тихим. Заходи, голубь, осчастливь. На Морской, за углом, клетушка. «Отель де Франс» называется. Стихи почитаю, душой русской писанные. Ах ты, птица, птица райская, дребезда золотоперая… А хочешь Гете прочту, Верлен сыщется. Маракую малость по-басурманскому. Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей будут… Ох, голосистей!

Микулу к тому времени уже расшлепали, так что ему более хуже не будет, можно и посмеяться. Тем больше, что его уже и в томской ссылке выпущали из тюрьмы вследствие паралича половины его тела и старческого слабоумия. Это в пятьдесят-то с небольшим.

А он в своих письмах все причитал по-привычному:

Привезли и вынесли на руках из телеги в мою конуру. Я лежу… лежу. За косым оконцем моей комнатушки — серый сибирский ливень со свистящим ветром. Здесь уже осень, холодно, грязь по хомут, за дощатой заборкой ревут ребята, рыжая баба клянет их, от страшной общей лохани под рукомойником несет тошным смрадом…

Умел, умел бить на жалость.

Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть. Она, дырявая и свирепая, стоит уже за моими плечами. Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей. Ты знаешь, как я вообще слаб здоровьем, теперь же я навсегда загублен, вновь опухоли, сильнейшее головокружение, даже со рвотой, чёго раньше не было. Поселок Колпашев — это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодий избами, дотуга набитыми ссыльными. Есть нечего, продуктов нет или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыню же здесь подавать некому, ибо все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем. Подумай об этом, брат мой, когда садишься за тарелку душистого домашнего супа, пьешь чай с белым хлебом! Вспомни обо мне в этот час — о несчастном бездомном старике-поэте, лицезрение которого заставляет содрогаться даже приученных к адским картинам человеческого горя спецпереселенцев. Скажу одно: «Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве!» Небо в лохмотьях, косые, налетающие с тысячеверстных болот дожди, немолчный ветер — это зовется здесь летом, затем свирепая 50-градусная зима, а я голый, даже без шапки, в чужих штанах, потому что все мое выкрали в общей камере.

И раскаяние насобачился выражать политически зрелым манером:

Глубоко раскаиваясь, сквозь кровавые слезы осознания нелепости своих умозрений, невыносимо страдая своей отверженностью от общей жизни страны, ее юной культуры и искусства, я от чистого сердца заявляю ВЦИКомитету следующее: «Признаю и преклоняюсь перед Советовластием как единственной формой государственного устроения, оправданной историей и прогрессом человечества!»

«Признаю и преклоняюсь перед партией, всеми ее директивами и бессмертными трудами!» «Чту и воспеваю Великого Вождя мирового пролетариата товарища Сталина!»

Хорошо бы, эти воспевания третий Мишель подключил под конец своих «Чекистов». Но свою порцию оплеух он и без того заработал — уж как попал в колею… Критики, он грустно так пошучивал, гоняют его, как охотники бобра, чтобы он поседел, седая шкура ценится дороже.

Но он все ж таки надеялся на какой-нибудь своей пьесульке подразжиться. Он очень как ужасно сильно обожал свою супругу Зою, хотя сынок его как-то натолкнулся у папашки в секретере на раздетые женские карточки и очень был этим обстоятельством сильно поражен. Старик же ж папашка, чуть ли не полтинник отстукало! А супруга третьего Мишеля была дама жизнерадостная и говорила, что у ней в телефонной книжке все номера на две буквы: на «рэ» — родственники, на «лэ» — любовники. А третий Мишель все грозился, что я-де тебя еще как куколку одену, но не сильно хорошо с этим у него выходило.

Сосед Сказочник вспоминал, что считалась она женщиной красивой — богатая фигура, небольшая голова, гладкая прическа, огромные глазища, по-восточному темные. Они по наследству перешли к их сынку-артисту, изображать в кино роскошных негодяев. Была Зоя, по мнению глазастого Сказочника, греческого происхождения и унаследовала бешеную энергию своего племени. Голос низкий. Хрипловатый. Психическое здоровье — как у парового катка. У ней и мужей сажали-стреляли, и сыновей как на фронте, так и в быту в силу несчастных случаев неосторожного обращения, и саму ее пару раз упекали по разным поводам, но она бодрости вроде бы не теряла. Или я чего-то путаю. Но не об ней речь. А об еёном четвертом супруге.

Третий Мишель в 1948-м выдал последнюю, кажется, пьеску «Неистовый Виссарион» про самого главного в пролетарских рядах критика Белинского. Третий Мишель обратно образованность свою выказал. Белинский у него выражался выдержками из самого себя и кой-каких воспоминателей. А жандармский генерал Дубельт с императором Николаем Палкиным переговариваются наподобие как в «Левше»: «Ежели их флот будет двигаться под парами, а наш-то останется под парусами, то при первой войне наш флот — тю-тю!..» — «Ты, Дубельт, настоящий дурак!»

А Белинский удаляется со сцены с крайне идеологически верными словами: «Позавидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено увидеть Россию в… 1940 году. Россию, стоящую во главе образованного мира, дающую законы науке и искусству и принимающую дань уважения от всего просвещенного человечества!»

После «Неистового Виссариона» третий Мишель окончательно и бесповоротно угодил в неугодные. А чем не угодил — никому не известно, все вроде было на месте: и угодливость, и бездарность. Но дерзкий властелин не желал, чтоб можно было угадать, каким макаром ему угодить нужно, чтоб ни одна, я извиняюсь, сволочь не чувствовала себя под тепленьким крылышком.

В конечном окончательном итоге кончилось дело тем, что уже после отбытия верховного вождя в Мавзолей третьего Мишеля не пригласили на съезд писателей даже по несчастному гостевому билетцу. Чего третий Мишель не превозмог. Такая вот вышла с ним смерть чиновника.

Хотя в утешение читателям остались «Жители этого города». Которые во всех своих затруднительных обстоятельствах — что с семьей, что с работой, что с выбором того-сего, пятого-десятого — тянутся к секретарю райкома.

Который простой человек с крутым, упрямым лбом, с ясными серыми глазами, всегда с любопытством встречающими нового человека, а впечатления об нем прячущими в подвижных складках нервного рта, накрытого пружинистыми выпуклыми усами рыжеватого цвета. Он уже незаметным образом исходил и изъездил город на трамваях и автобусах, потолкался в магазинных очередях, побывал субботним вечером в банях, а воскресным — в Доме культуры на докладе о международном положении и на танцах, посидел два раза в центре и на рабочей окраине в пивных, понаблюдал порядки на вокзале и в столовых в обеденное время и повадился посещать приемную райкома, представляясь рядовым коммунистом из области. И — вы не поверите — ни единого разу не добился приема!

Зато, когда он сам воссел на трон, об нем сразу же потекли добрые слухи. Он в любую смену без предупреждения появлялся в заводских цехах, побывал в городском театре и потолкался в курилке, послушал споры и сам подал несколько реплик, и в составе руководителей местной партийной организации (да, да, все именно вот этаким умелым слогом!) он прежде всего заменил секретаря по пропаганде.

«Все у нас в партии места умные, — говорил он, — а это место еще и красоты требует».

Наконец-то хоть в книжке до кого-то дошло! Ведь третий Мишель-то и умел поддавать красоты, если б кто понимал. Прочитаешь — в горле перехватывает от растроганных чувств:

В час похорон Владимира Ильича город, нареченный его именем, замер. И по рыдающему зову скорби заводов и фабрик, паровозов и вмерзших в лед кораблей…

Или от разгневанных. Тоже чувств:

Во все тяжкие пустился классовый враг. Горели колхозные амбары с зерном. Сраженные пулей из-за угла падали замертво наземь селькоры и председатели колхозных артелей. Колхозные стада и табуны погибали от подсыпанной им в пищу отравы, ломались по ночам машины руками кулацких сынков. Обваливались нежданно-негаданно угольные шахты, взлетали на воздух заводские мастерские. Не обыкновенной честной тушью, а черным ядом вреда и мести пользовались иные инженеры и техники, делая порученные им чертежи.

Но даже злопыхатели-антисоветчики, привыкшие жить в состоянии духовной согбенности, подчиняя ей весь свой характер и ум, видят, что все советские семьи думают о благе той страны и тех республик, где они живут. И только для эмигрантов-белогвардейцев Россия давно перестала быть единственно мыслимой отчизной-матерью.

Зато отец района даже и к людским слабостям снисходит — детишки же!

— Тут у нас хозяйственник один, Растягин такой, шельмец… — в густых усах партийного руководителя зашевелилась и пробежала, как шустренький зверек во ржи, веселая усмешка. — Он шутит по этому вопросу так: мы все, говорит, женаты понемногу, на ком-нибудь и как-нибудь.

Сама весна ласкает этот мир, подняв над землей лучистое, червонного золота солнце: вешнее небо чем-то ласковым веет на душу — успокоительно и заботливо.

Такими вот ласками третий Мишель, в гроб сходя, благословил новейшую Россию.

А уже из-за гроба изобразил «Крушение империи». Это был замах будущего «Красного колеса» — вся бывшая Россия от государя императора до товарища Ленина, от Распутина до захолустного гимназистика, этакого Мальчика-с-пальчика. И ничего там больше не хлюпалось вялой раструской, все было солидно, чтоб как у князя Толстого.

Но Толстой без его нестерпимого гения — это чучело орла, в которое с годами выправился самый главный Виссарионов брат без прозвища. Он-то и навалял для «Крушения» вводящее поучение. И очень шибко сильно похвалил уже покойного третьего Мишеля за неторопливое его занудство. А то на первых шагах своего творческого развития он чересчур старательно подражал выкрутасничаньям разных там Ремизовых да Леонидов Андреевых: «Из санок вышел человек в длиннополой меховой шубе и в сибирской шапке, глубоко надвинутой на лоб. Он торопливо расплатился с извозчиком и, сняв с санок туго увязанную багажную корзину, взошел на крыльцо. Дверь в стеклянный коридорчик была не заперта, так же как и из коридорчика в квартиру», — и этак вот все восемьсот страниц. Или тыщу восемьсот — такие цифрищи в памяти не помещаются, типа как расстояние от Земли до Луны.

Если застольная речь — то на две страницы, если утреннее пробуждение — на три. Хорошо еще, когда на наружность уходит всего с половину страницы.

Но на чего третий Мишель из-за гроба замахнулся — на воспевание «русских культурных людей»! Ихняя-де история — это вековая боль за народное страдание, среди жизни грубой и грязной русские интеллигенты вступили в роковую борьбу за русское счастье, за великую и счастливую Россию!

И евойный Мальчик-с-пальчик оказался на высоте — подпрыгнув, двинул по морде какого-то педеля, — такие вот неприличные должности бывали при старом разврате. А чего еще с ним делать, если он не желает отпустить революционным студентам ключи от ихнего зала. А где ж им еще покричать «ура» социал-демократам?

А потом Мальчик-с-пальчик в кого-то даже и пульнул, и уже корчился, стонал и пытался уползать на карачках пораненный им черносотенец. Если он, конечно, был черносотенец. «Я не думал, я не хотел…» — «Заплачь еще… какие сентименты!»

Всех арестованных высвобождают с почестями — они ж протестовали, боролись! Тюрьмы нынче нужны для тех, кто начнет протестовать и бороться завтра.

Жгут особняки, ломают роскошную мебель, протестовать страшно — «буржуйского добра жалко?!»

И наконец солнце новой жизни — Ленин в Цюрихе.

Когда он жил в Италии, дети рыбаков прозвали его «синьор колокольчик» — за его легкий веселый смех, которым он оглашал взморье во время купанья. Он вообще любил смешное, шутки и шалости детей, возню с котятами и умел смеяться продолжительно, иногда до слез, смеяться всем телом, откидываясь по многу раз назад, заражая весельем всех окружающих. Легкая картавость делала его речь теплой и задушевной. Но художница рядом с ним стремится запечатлеть этот замечательный контур куполообразного ленинского лба, почти физическое излучение света мысли от его поверхности.

И вот этот светящийся купол появляется на крыльце Финляндского вокзала: «Заря всемирной социалистической революции уже занялась!»

Его голос, все его движения брошены на площади, на улицы — народу, любовно ждущему своего вождя, своего первого великого гражданина революции.

Это был народ. Рабочие и работницы, матросы и солдаты, пролетарии и крестьяне.

Последняя минута ожидания, минута трепетной тишины — и буря народного ликования поднялась с площадки и закружилась над ней: на крыльце вокзала стоял Владимир Ильич Ленин.

Грянули оркестры, грянул рабочий гимн, громом взлетали приветствия, заглушившие музыку.

Революция открывала своему величайшему вождю питерские ворота России.

И кто ж теперь этакое станет читать? Даже его родной сынок-артист не нашелся сказать про третьего Мишеля ничего лучше, как папашка был добрый, добрый, добрый, добрый, добрый… Только прихвастнул, что в папашкино литнаследство он никогда не заглядывал. Не помогла третьему Мишелю доброта, которая, промежду нами, писателю и вообще ни к чему. Это антисемиты любят хвалить друг друга за доброту.

Знаменитый Сказочник, не сказать чтоб очень чересчур добренький, до крайности жалостливо вспоминал, как в первые дни писательского съезда, куда третий Мишель так и не попал, в Доме литераторов он лежал полысевший, обрюзгший, а был же когда-то маленький, красивенький, черненький…

И впервые его побаивались, хоть он и улыбался едва заметно. Он всегда был по-студенчески доброжелательный, а это среди пишущего брата штука редкостная. Он всегда хотел понравиться и подружиться. Легонький, хорошенький, сияющий, любил задумываться: «Это проблема!» Но хищники принялись его школить весьма свирепо. А он даже от резкого разговора в его присутствии начинал страдать, мирить — хорошенький, ладный, сияющий и доброкачественный. Он и общественником был не для ради карьеризма, а просто обожал делать чего-то хорошего. Он даже с чиновниками был простой и обаятельный, обращался с ними как с людьми. Но хищники и охотники с чего-то пристрастились его грызть и отвыкнуть ни за что не желали. Или чуяли его беззащитность? С приятными женщинами он начинал ворковать и от избыточных чувств даже закрывал свои красивенькие глазки — не захочешь, а вопьешься в горлышко.

Всю-то свою жизнь бедный Мальчик-с-пальчик угождал, да так ничегошеньки и не выгадал. А лепил бы своих уродов — оставил бы след. Да и при жизни нажил бы кой-каких почитателей. Полуподпольных, конечно, но в полуподпольности-то имеется своя отдельная сладость.

Ты заметен. Даже волки про тебя помнят. Могут, конечно, и загрызть, но, если не чересчур сильно забываться, глядишь, и недогрызут.

А которые с волками воют по-волчьи — ихние голосишки затериваются в совместном вое.

Этим трем Мишелям, а в самой наибольшей степени первому, было, наверно, очень сильно больновато отрезывать от себя свои удивительные способности, не умеющие шагать в ногу со временем.

Адмиральской дочке подвезло с этим делом более сильнее — ей отрезывать было совершенно нечего. Или от рождения ничего не уродилось, или отрасти не успело.

Третья передышка

Кажется, Мальчика-с-пальчика даже Железному Феликсу под конец стало жалковато, но брезгливость все-таки перевешивала. Как и у меня тоже. Нам, грифам, доброта ни к чему. У меня уже и отросшие когти чесались поскорее впиться в следующую жертву.

Но еще сильнее чесалось в груди.

Адмиральская дочка

Эта самая, вышеперечисленная адмиральская дочка, когда первый Мишель упал в ничтожество, переселилась с доплатой на его более обширнейшею жилплощадь с двумя старорежимными каминами и четырехкомнатными паркетами заместо линолеума. Вернулась, можно сказать, к роскошным источникам своего дворянского происхождения. Потому как происходила она так же самое из дворян, и притом не из конотопских, а, подымай повыше, из польских, да еще и, если не врут, с какими-то шотландскими феодально-байскими корешками. И папашка еёный в своих военно-морских делах, похоже на то, кой-чего соображал. Его еще, я извиняюсь, пацаном, мичманишкой направили в Англию, в Филадельфию, наблюдать за построением миноносца или там броненосца «Пармезан», не то «Куртизан» или чего-то в таком же похожем роде, на «зан». Он потом на этом самом «Пармезане» и заведовал пушечными делами и до того дозаведовался, что во время империалистической войны с японским милитаризмом отбил атаку каких-то не то брандмауэров, не то брандмейстеров — как-то на «бранд». Сам тоже нахватался осколков, получил золотую саблю или там кортик за храбрость — вон на чего народное-то золотишко транжирили! — насиделся у япошек в плену, потом еще отхватил пару орденов двух бывших святых с мечами и с бантами, потом послужил на Черном море на какой-то высокой пушечной должности — там вот, в Севастополе, у него и родилась будущая сталинская лауреатка. Так что детство у ней тоже было самое что ни на есть буржуйское — особняк с садом, бонны-гувернантки, кисейные платьица, какао с кипячеными сливками, фортепьяна, — при такой-то жизни можно и стишки загибать, и благородные чувства на себя накручивать!

Но самым наиболее всех прочих по части благородства был, по ее отсталому мнению, ее любимый папашка. А до чего он был ужасно какой красавец! Особенно если при парадном мундире да при золотом кортике «За храбрость». И его орденские звезды с мечами и лучами сверкали куда как пороскошней всех звезд небосводных. Главные небосводные звезды у тогда еще не адмиральской, а всего только капитанской дочки от молочных зубок ее отскакивали — она тоже приготавливалась к кругосветным путешествиям заодно со своим папашкой. Она долго даже не признавала, что любимый ее папашка лысеет, — просто у него такой ужасно какой высокий лоб.

Папашка, она была уверена, даже ни одного раза не сморгнул, когда с капитанского мостика распоряжался пальбой по япошкам! И она тоже до крайности усиливалась не сморгнуть, когда по ней через садовую стенку пулялись камнями севастопольские, я извиняюсь, шпанята, которых она сама же ж первая обстреливала перекидной стрельбой по невидимой цели. В какой стрельбе еёный папашка считался наипервейшим спецом во всем Черноморском бассейне, его за такие передовые достижения похваливал аж сам адмирал Макаров. Один разок ее, правда, угостили-таки по еёной дворянской головке — ну и чего такого, папа тоже был изранен японскими осколками, но не покинул свой боевой пост. Ее ссадину папашка самолично забинтовал и даже в какой-то степени одобрил: молодец-де, не кисейная барышня, имеешь военно-морской характер! Но потом все ж таки распорядился никогда больше первой самой не задираться. Не в театре, говорит, военных действий.

А еще она, только чуть ополоснувшись и проглотив английский порриж, со всех ног скакала в джунгли сражаться с тиграми. Ну и чего с того, что это были, я извиняюсь, бродячие кошки! Когда-нибудь она заделается самой что ни на есть первой женщиной-морячкой, прокатится кругом земного шара, и вот тут-то она и доберется до настоящих индейских тигров.

И еще ей запомнилась еёная мамашка за роялью. Папашка увел ее у какого-то Скрябина — ясное дело, куда Скрябину против папочки!

Аппассисоната — от ней у капитанской дочки в животе делался холод, будто от мороженого, а в голове, наоборот, жар, как от простуды. Все, на это глядя, только ахали, до какой удивительной степени она впечатлительная, надо непременно обучать ее музыке. А она, наоборот, полагала, что она недостойная музыки. Музыка должна литься с небес, а ей малость противновато было глядеть даже, как ее мамашка музицирует: мускулы на руках вздуваются, как у матроса.

Папашка еёный, кстати вспомнить, не держал в доме денщиков, считал, что матросы — это военные кадры, а не домашняя прислуга. В то проклятое царское время нижних чинов очень даже запросто учили по зубам, так ее папашка одному такому учильщику при погонах перестал подавать свою дворянскую руку. А это в то отсталое время считалось за очень крайне страшное оскорбление.

Матроса при своем семействе он поселил только один раз. Тот в своей подсобке целыми днями ничего не делал, только читал какие-то неизвестные книжки. Она один как-то раз забралась к нему через окно, и этот удивительный матрос еёного папашку до крайности очень одобрил. Да, признался, дворянин, офицер, белая кость, а так тепло к трудящемуся народу относится, что даже до чрезвычайности удивительно.

А еще в другой раз к ним в особняк пришла наниматься домашняя учителка и очень смущенно так полюбопытствовала: вас, дескать, не обеспокоит, что я являюсь, извините за выражение, еврейкой? Так мамашка даже закудахтала: да чего вы такое болтаете, да как вам этакое в голову могло шандарахнуть?! В конечном итоге эта передовая еврейка капитанской дочурке прочитала с выражением и про Ваньку Жукова, и про Варьку, которой спать хочется, а после того еще и провела политзанятие: видишь, по какой причине люди убивают друг дружку? Их до этого доводят эксплуататоры.

А потом ее папашку с золотой саблей или там с кортиком отправили в передовые империалистические державы — в Англию, Италию и Францию — изучать, каково у них там на военно-морском флоте все обустроено по последнему слову капиталистической техники. Так что эта будущая адмиральская дочка еще, я извиняюсь, соплячкой уже покаталась по Европам. А после ее папашка еще и в Морской академии с курсантами делился передовым капиталистическим опытом. До нее только задним взрослым умом дошло, до какой степени это волнующе звучит — Портсмут, Девонпорт, Шербур, Тулон, Корсика, Сицилия, Сардиния… Ей более сильнее запомнилось, как она в Булонском лесу подралась с каким-то французским шпаненком, вздумавшим передразнивать еёный акцент. Еще ее до крайности удивило, что в Англии не разрешалось играть в воскресенье, из-за этого соседским девочкам аж запретили с ней водиться, — такая вот Англия была мракобесная страна. Но папашка ее все равно считал наиболее лучше из всех обустроенным английский флот.

Война началась тогда, когда слова «Босфор и Дарданеллы» из заморских и музыкальных стали озабоченные и скучные, все равно как слова «Дума», «кадеты», беки, меки…

И еще Сербия. Она уже тогда догадалась: когда кого-то вдруг начинают ужасно как сильно жалеть, про кого до этого никогда ни разу не вспоминали, значит, дело идет к войне. После которой его обратно позабудут.

Но про Сербию позабыли с первых же ж дней, как только ихнюю родную бухту перегородили бонами с противолодочными сетками до самого дна, а море до крайности густо поперчили минами.

Папашка еёный считался как до ужаса образованный, и он сразу заделался черезвычайно крупной шишкой при флотском штабе и целыми днями и ночами торчал там при своих картах. Так что капитанская дочка с мамашкой совершенно зазря толклись на родной Графской пристани, чтобы заранее разглядеть пенистые усы от пижонского папашкиного катерка. Папашка с чисто флотским шиком ни за чего не держался, и, когда катерок окатывал их пенистой волной и чалился, папашка молодецким прыжком перескакивал на пристань. Но красивая его дворянская физиономия все равно при этом оставалась озабоченной.

И было из-за чего. Однажды ранним-преранним утром оглушительно лопнуло и рассыпалось осколками стеклянное небо, и мамашка в одной рубашке уволокла дочурку в ванную, в которой на одну лишнюю стенку было все ж таки побольше. Это оказалось, что немецкий крейсер «Гебин» пробрался в Черное море через те самые Босфор и Дарданеллы, шарахнул сколько-то там раз залпами по нашим тылам и безнаказанно умотал: немецкие моторы были более быстрее наших. После того кто-то из офицеров запустил такую частушку:

А пока три адмирала

Хитрый план решают свой,

«Гебин» тихо, без аврала

Возвращается домой.

Папашке, однако, не сильно нравилось, когда моряки вроде как бы злорадничали по адресу неудач ихнего начальства. Это достойно только одних лакеев, повторял папашка: он считал себя таким же ответственным товарищем, как и государь, я извиняюсь, император. Но и у него иногда срывалось с языка: «Войну начали, а воевать не дают», «Пока добьешься приема, пока все обсудят да утвердят, все уже теряет смысл». Ну и нехватка снарядов, сапоги с картонными подметками — это уж было все, как полагалось в отсталой царской России.

Но папашка все ж таки надежды не терял и урывками, ночами сочинил целый обширный план, каким манером управляться с флотом по-новому, по-передовому. На который план была наложена бюрократическая резолюция: «Спасибо за усердие».

И папашка все чаще вздыхал, что все, дескать, прогнило. Но вдруг его однажды пригласил на доклад в Ливадию собственноручно государь собственной персоной. Будущая лауреатка в первый раз в жизни увидела папашку таким разволнованным и от этого особенно распрекрасным при евойном золотом оружии на парадном мундире под золотыми дрожащими эполетами, которые будущая советская литераторша называла французским словом «желе». А когда папашка вернулся, то первым делом до крайности утомленно расстегнул воротник мундира, чего за ним до этого случая тоже не водилось.

— Ну, чего ты молчишь, как пень? Как оно там, чего? — начала тормошить его мамашка.

— Ну чего-чего? Дурак.

Он уже был, я извиняюсь, кап-один и еще один орденок успел получить бывшей святой Анны. Но папашка до того всем осточертел своими приставаниями, что его отправили в штатском мундире с чужим паспортом через Швецию и Англию вывозить из Тулона застрявший там на ремонте крейсер «Аркольд» или «Арнольд». Немцы в Северном море вели до крайности беспощадную подводную войну, и через это-то самое море папашка должен был вывести крейсер в бывший Романов-на-Мурмане, или, если более правильнее по-советски выразиться, в Мурманск. Там царское командование желало соорудить новый укрепрайон, чтоб дать отпор немецким оккупантам, если у них хватит нахальства туда сунуться. Вот папашку и назначили тамошним главнокомандующим, или для телеграфной сжатости главнамуром. Это же из-за телеграфа посыпались все эти комфлоты, комфронты, комкоры, начоперупры, вот и папашка заделался главнамуром. То есть самым что ни на есть большим начальником на всем тамошнем Севере вместе с судами и железнодорожным путем до самого бывшего Петрограда.

Но до этого будущего Мурманска еще попробуй доплыви!

Разогревалось уже лето 1916-го, и матросская братва уже не очень-то чересчур сильно рвалась в бой за помещиков и капиталистов. Да и старорежимное офицерье старалось ее не особо сильно сердить свыше какой-нибудь уж совсем до крайности необходимой неизбежности. Поэтому на крейсере, опираясь на лицемерные буржуазные свободы, постоянно, я извиняюсь, толклись агитаторы всех сортов и мастей. Анархисты, социалисты — и свои, и французские, ихнего брата там тоже хватало. По-русски они, конечно, я извиняюсь, были ни бум-бум, но подыскать русского переводчика из эмигрантов ничего не составляло. Идеология у них у всех была самая всевозможная, но вся она наклонялась к тому, что первый враг — это российский деспотизм и только во вторую очередь германский милитаризм. И стало быть, для начала нужно скинуть русского Николая, а затем уже с новой демократической силой навалиться на немецкого Вильгельма. При таких делах и обстоятельствах немцы были бы полные дураки, если бы под эту музыку не подпустили и своих солистов берлинского генштаба.

На берегу хватало и тех патриотических французов, и особенно француженок, которые готовые были угощать собратьев по оружию из чистой верности союзническим обязанностям. Так что гудеж стоял, как в райских пущах, а из-за венерических, я извиняюсь, расстройств выбыло из боевого строя больше братишек, чем от крупного морского сражения. И некоторые разгорячившиеся головы уже предлагали, не дожидаясь светлого часа революции, уже заранее покидать белую офицерскую кость за борт и заварить новый броненосец «Потемкин». Но более прохладные головы их старались остудить: тут вам не пятый год, тут у союзников под рукой свои собственные эскадры да плюс к тому береговые батареи, нас живенько опустят на грунт, надо дотерпеть до Российской империи, а там уже развернемся в общем революционном строю.

Но вот однажды темной французской ночью, когда вся команда, я извиняюсь, дрыхла честным трудовым сном, двое вахтенных услыхали выстрел, и один с надеждой сообщил своему напарнику: «Хорошо бы, кто из офицеров застрелился, одной собакой меньше». Но оказалось, что это была проделана попытка взорвать артиллерийский погреб, только он, на ихнее морское счастье, не взорвался, взорвался только запал, чего-то эти подрывники недорассчитали. А чего у них могло получиться, капитанская дочка через пару-тройку месяцев испытала на себе своими ушками и даже ножками. Какие-то умельцы исхитрились взорвать боезапас на дредноуте «Императрица Мария», который маячил в глубине бухты. Земля вздрогнула в буквальном смысле слова, выбитые стекла зазвенели по всему городу. А потом даже еще через месяц к берегу прибивало то раздувшийся изуродованный труп, то оторванные от туловища отдельно плывущие конечности. При таких подобных зрелищах капитанская дочка немедленно, зажмурив глаза, со всех ног летела домой.

Поэтому она впоследствии не могла одобрить такого отношения к команде, когда узнала, что подобную же штуку кто-то хотел провернуть и на «Арнольде», если даже это было идеологически правильно в политическом отношении.

Следствие в точности отыскать виноватых не сумело — выявили одну только, я извиняюсь, болтовню: один хвастался, что ему предлагали двадцать пять не то сорок, что ли, тысяч не то рублей не то франков за подрыв, другой в пьяном безобразии грозился всех повзрывать вообще бесплатно, но как раз в эту ночь оба спали у всех перед носом. Только какая-то четверка почему-то не спала да еще находилась в самом удаленном отсеке. Хотя и там она вряд ли уцелела бы. Но все равно их решили на всякий случай расшлепать.

Эти все дела творились еще до прибытия папашки с его золотым кортиком. На его личную долю осталось только утвердить смертельный приговор.

Или не утвердить. Тогда следствие пришлось бы снова раскручивать с самого начала, а про укрепрайон забыть на довольно-таки продолжительное время. Что в военную суровую пору тоже попахивало изменой родине, на чего ему и было прозрачно намекнуто.

Папашка кинулся к французам: дескать, давайте мы объявим для острастки, что четверку расшлепали на французской суше, а вы их заприте в секретные камеры до конца империалистической войны, а там после разберемся. Но французский военный министр не захотел поганить гордую французскую репутацию такими оскорбительными для их гуманного достоинства махинациями.

В общем, папашка помаялся-помаялся да и утвердил. И поплыл в будущий советский Мурманск посереди зверских подводных лодок. И таки доплыл.

И только доплыл, как грянула буржуазно-демократическая Февральская революция.

А царский Мурманск в те отсталые времена был совершенно не то же самое, что нынешний город-герой и областной центр незамерзающего порта. Это были одни только понатыканные в разных местах тоскливые бараки посреди сугробов, которые с наступлением революционной весны охотно расплывались в болотную трясину.

Зато властей появилось сразу целых три: сам главнамур, потом военно-революционный центромур и гражданский Совет депутатов. И, как настаивают злопыхатели, бороться друг с другом им показалось намного более увлекательнее, чем воевать с немцами. И кто окажется более непримиримее, тот и становится более авторитетнее. Как пыхтят злопыхатели, революция рождает своих революционных карьеристов. И самым отовсюду заметным предметом для проявления непримиримости оказался, само собой, главнамур, которого буржуазно-демократическая власть наконец-то произвела в адмиралы.

Тут-то ему и припомнили расстрел четверых революционных братишек, которые еще в беспросветной тьме самодержавия начали бороться за поражение своего правительства. Но вместе с тем, что пардон, то пардон, они же революционным подрывом крейсера проявили готовность уконтрапупить в штабе Духонина всю остальную передовую команду. Несознательность получается. Ладно, тогда пущай будет по-другому: реакционное офицерье само подстроило поддельный взрыв, чтоб ликвидировать самых передовых товарищей матросов. Значит, пущай будет виноватое офицерье. А которые матросы ликвидировали своих братишек, пребывая в рядах расстрельной команды, про тех не вспоминали, на подобной, я извиняюсь, мелюзге большого авторитета не огребешь. А вот расшлепать адмирала — этой славы надолго хватит. Вон как братишки в Кронштадте преподали классовый урок своему адмиралу Вирину — подбросили и поймали на штыки, да не раз и не два, получилось оченно даже убедительно. Вот и нужно северному, я извиняюсь, захолустью обучаться у столичной красы и гордости. Как раз ихний укрепрайон подкрепили кронштадтской братвой, и тут уже, как злобно пыхтят злопыхатели, окончательно пошло-поехало. Пьянка, я извиняюсь, за пьянкой, митинг за митингом, комиссия за комиссией. И главнамура болтало наподобие щепки в этом бурном и, как клевещут злопыхатели, мутном море. То его посадят за решетку, то выпустят, то вынесут оправдание, то обратно упекут. Им, случалось такое, занимался аж сам замком по морде — заместитель комиссара по морским делам. Это так некультурно шутили отдельные несознательные граждане. А что власти то и дело меняются, это адмиралу не шло ни в какую заметную пользу, все равно самым главным преступлением объявлялась контрреволюционность. Хотя политически отсталый адмирал контрреволюционером все ж таки не был, он рассуждал как аполитичный военспец: которая власть будет стараться поддерживать боевую способность против внешнего врага, той власти он и будет преданно служить. Он и большевиков по этой причине признал. И даже на каком-то очередном суде расплакался, заверяя всех присутствующих, что завсегда служил народу. Если народ стоит за большевиков, то и он заодно с народом стоит за большевиков. Большевики тоже признавали в нем полезную фигуру. Которую иной раз политически более целесообразнее расшлепать, чтоб утихомирить самых наиболее непримиримых, а в другой раз правильнее помиловать, чтоб она как-то поддерживала ситуацию в рамках. Благодаря своего авторитета и обширных познаний.

Там же в ихние тамошние дела была припутана и еще одна четвертая или там одиннадцатая сила — английская. Англичане там тоже стояли с кой-какой своей эскадришкой во главе с потасканным жизнью линкором «Глория» и контр-адмиралом Темпом или Кемпом, как-то так. Они же все еще имели намерение довести империалистическую войну до ее победного для Антанты конца и по этой причине желали, чтобы русские товарищи били немцев, а не друг дружку. И предлагали даже высадиться на берег, чтоб навести свой английский порядок. Но наш адмирал им тоже не шибко чтобы очень доверял: они, дескать, так помогут, что потом от них от самих придется помощи искать, им только дай ботинок сюда поставить, а потом уже не выкуришь. Россию, он так считал, нужно защищать и от врагов, и от друзей.

Он все ж таки слегка, наверно, верил в светлое будущее этих гибельных краев и потихоньку поручал спецам чего-то такое разведывать в смысле ископаемых и сельского хозяйства. И рыбные артели планировал организовывать на общих началах, и всякое такое в этом роде. Но вот чего наиболее сильнее всего подрывало его авторитет, так это то, что он пытался навязать сбросившей гнет братве старорежимную дисциплину. Так за чего же, получается, боролись?!

Еще же он старался помешать экспроприации, а по-простому говоря — разграбиловке поставок, которые поставляла Антанта для транспортирования в Петроград, чтобы тот поддерживал в себе силы для войны с германским милитаризмом. Это уже была открытая контрреволюция! Для чего ж тогда было выбрасывать лозунг про экспроприацию экспроприаторов?!

Но капиталисты все равно требовали гарантий, чтобы ихние ботинки и подметки шли не на трудящихся, а на империалистические нужды, а иначе они свой эксплуататорский карман захлопнут. Адмирал сговорился с Центромуром, что письмо с такими гарантиями он англичанам даст, но, пока крутилась вся эта, я извиняюсь, канитель, американцы уже не сильно далеко от берега постановили развернуть в обратную сторону свой пароход «Дора», нагруженный всякими полезными предметами, и особенно, я извиняюсь, жратвой. Этот ихний поступок до такой степени огорчил адмирала, что он пригрозил отправить миноноску, чтобы развернуть эту самую «Дору» в первобытном направлении.

Тут уже дело подходило аж к боевому столкновению, но до открытого боя не дошло. В конце января 1918-го в папашку будущей сталинской лауреатки было произведено двумя неизвестными лицами несколько выстрелов, одним из которых он был ранен в спину навылет. Пуля задела какую-то важную адмиральскую артерию, и через двадцать минут после указанного ранения адмирал отправился в штаб Духонина. Чего он произнес перед тем, как туда отправиться, разные участники передают по-разному. Одни говорят, он сказал просто «их было двое», а другие прибавляют, что на них были желтые халаты.

Так что в итоге таких дел и событий «Дора» возвернулась туда, откуда пришла, а Центромур среди прочих хозяйственных делишек небольшим большинством постановил похоронить адмирала под красным знаменем в сопровождении военного салюта. Холостой салют оказался беспорядочной трескотней, что доставило только дополнительные огорчения адмиральской вдове с ее двумя дочурками.

С выбором места тоже особо не привередничали — закопали поблизости от дома и от штаба, чтоб далеко не таскать.

Правда, чересчур долго залеживаться адмиралу и там не позволили. Где-то посередине 30-х, когда в связи с возросшей бдительностью начали всех бывших удалять из их укромных местечек, строительный экскаватор на улице Л. Шмидта обнаружил длинный деревянный ящик, где был спрятан еще один цинковый, в котором сверху было умелым образом присобачено стеклянное окошко. Благодаря вечную мерзлоту, покойник выглядел вполне даже прилично — сохранилась и светлая бородка, и иконка какой-то польской богоматери, и даже молитву на бумажке, если бы кто поинтересовался, можно было разобрать. Но работники органов распорядились очистить площадку, всем велели помалкивать, а тело арестовали и увезли, как и положено, я извиняюсь, в воронке. Куда его задевали на этот раз, история, как говорится, умалчивает.

Но чего для вдовы и дочерей оказалось полезно: на ихнего отца и супруга были разозлены и многие реакционные офицеры за евойное, по-ихнему, предательское, сотрудничество, как они возмутительно выражались, с краснопузой сволочью. По этой уважаемой причине дочкам вполне можно было бороться за объявление ихнего главы семьи как за жертву белого террора. А поскольку и англичане тоже были на него сердиты из-за вышеупомянутой «Доры», то можно было его объявлять еще и жертвой интервенции.

И в светлом советском будущем, когда на адмиральскую дочку недруги начинали, я извиняюсь, наезжать — ага, дескать, папашку твоего заслуженно расшлепали красные матросы! — она на это им убедительно возражала: врете, мол, сволочи, его прикончили белогвардейцы на пару с интервентами!

Но до этого еще надо было дослужиться, чтоб на тебя стали, еще раз извиняюсь, наезжать. А начинала будущая литературная начальница по-простому, по-рабочему: «Поскольку он офицер, дворянин и контр-адмирал, я ставлю на нем крест и отрекаюсь от него». Только «когда выросла и поумнела», она начала разбираться, чего тут правильного, а чего неправильного. И так ей подфартило, что она поумнела ровно в тот исторический момент, когда умнеть и разбираться ей позволила очистившаяся от перегибов родная Коммунистическая партия.

И ни одной минутой раньше.

Еёный сосед по Курятнику, все тот же Сказочник, начинавший во «Всероссийской кочегарке» идейно выдержанными стишками:

Вот так и Советская республика,

не то что буржуазная публика.

Новое нашла изобретение:

военному делу учение.

Она организует территориальные части

для защиты советской власти, —

так вот этот самый Сказочник удивлялся, что она никогда ни на чего не жалуется и на самом деле доподлинно верует во все, чего проповедует. А чтоб не увидеть чего лишнего, она закрывает то один глаз, то другой, то за ноги подвешивается к потолку.

И потому ведет себя до крайности достойно. Арестовали супруга — она бесстрашно за него хлопочет. Ей объясняют, что он ужасный какой преступник, — она не приходит его провожать на последнее свиданье. Его выпускают с инвалидностью — она крайне преданно его обихаживает и обратно за него везде хлопочет. Главное, чтоб все делалось правильно. Уже после войны ее сынишка на даче заскочил с улицы босиком, и надо же — писатель Алтайский стоит перед ней на коленях и целует ее в голое бедро, раздвинувши халат, — а она вскорости, не называя тогда еще не шибко громкого его имени, укорила «большой талант» в нехватке веры.

С ней ведь советская власть завсегда обходилась до высшей степени правильно. Из их барачной двушки с утепленными шлаком стенами их не выселили. А когда еёная мамашка попробовала наживать политический капитал — устраивать бесплатную библиотеку из своих собственнических книжек да обучать буржуазной музыке революционных матросов, ее вежливенько так попросили присесть, что ей очень сильно помогло созреть по части политической сознательности. И она в дальнейшем своем существовании вела себя с образцово-показательной скромностью до самой своей геройской смерти от дистрофии в блокадную зиму 1942-го. Слово «голод» тогда считалось как паникерское, это, считалось, была такая новая болезнь — дистрофия. Даже смерти не было — были потери.

Второй дочурке даже и присаживаться особенно не понадобилось: когда ихнего папашку, я извиняюсь, грохнули, а мамашку упрятали за решетку, она все сразу хорошо усвоила и никуда больше ни разу не высовывалась. Где-то чего-то такое вроде бы преподавала, чего-то критическое пописывала, но чего — никому в точности не известно. С такими скромными наклонностями наша адмиральская дочка никогда бы в такой уважаемый Курятник не вселилась бы. Но она по секрету прибавила себе год возраста и вступила в комсомол. И оченно со всеми парнями там задружилась. И даже гордилась, когда отдельные недорезанные мещанки обзывали ее крысомолкой.

И не проявляла никаких таких дворянский капризностей, не уворачивалась ни от каких ответственных комсомольских поручений. А чего у нее более лучше всего выходило — это писать. Она и пошла писать по газетной линии — рабкор, собкор, спецкор…

И всюду с огоньком, по-комсомольски, по-партийному!

А в год Великого Перелома у ней вышла уже и литературно-художественная книжка про простую фабричную девчонку Галку Мичурину или Натку Акчурину, имя не имеет особенно крупного значения, поскольку ее художественный образ является типичной представительницей молодого рабочего класса.

Книжке впереди предшествовало такое идейно выдержанное предисловьице:

Эта повесть зародилась и была написана урывками в дни горячей комсомольской работы на фабриках. Посвящаю эту книгу моему комсомольскому Выборгскому району и всей ленинградской комсомолии.

А начинается повесть еще более завлекательнее:

Тех. — секретарь 3-й ячейки

В дубовой раме Ленин читает «Правду», на столе моток пряжи и комок необработанного хлопка. В кресле директор текстильной фабрики — человек с плотным лицом и хитрым взглядом, напротив Петруха, веселый комсомольский секретарь. Петруха хочет впихнуть побольше безработных комсомолок, директор — отбояриться от этих «стрекоз», которым только бы по этажам бегать.

В деревянном длинном гробике — карточки, и за каждой человечья комсомольская жизнь. Под руку подворачивается Наталья Мичурина — детство на задворках, понурая мать, буйный папаша, война, революция, голод, тиф, мать убивают вши, отца — пули, и наконец — бесконечная очередь на бирже труда. И вот Петрухина веселая рука забрасывает комсомолку на фабрику.

Гудит паровая, грохочут машины, каждая на свой лад, возильщики таскают тазы с пряжей, а Наталью приставили вязать парочки — связывать по двое початки пряжи, чтобы ловчее было их ставить. К середине дня спина болела так, что ей казалось, что она больше никогда не сможет наклониться, но к концу смены она от усталости почти уже не чувствовала боли. Эта мука длилась до конца недели, и она весь выходной день пролежала на койке. Но понемногу втянулась, научилась экономить движения и превратилась в такую же фабричную работницу, как тысячи и миллионы других. Она научилась «тыкать» старшим, ругаться, когда не хватало пряжи, не краснеть от грубых шуток, не чистить одежду и не мыть руки, а уходить с фабрики в халате и в платке и только дома скрести руки до красноты, чтобы сохранить их белизну. Но это оказалось невозможно: масло, пыль, порезы, мозоли, вздувшиеся вены…

Она и в этом неотвратимо превращалась в обычную фабричную клячу, грубую и выносливую. Но что было в этой жизни хорошо — она была не одна, у нее был номер 2116, и этот номер давал ей право быть как все. Из прежней жизни в ней теплилась только детская мечта, что когда-нибудь ее полюбит графский сын, спасет от разбойников и в карете увезет в замок на вершине горы.

Разбойников поблизости не было, но шпаны хватало. Ванька Зубов по кличке Огурец, принятый в комсомол из хулиганов, пожевывая цигарку, заигрывал с женщинами, всячески при этом подчеркивая свое к ним презрение:

— Ишь, разбежались с получки! Гляди, баба, панталоны потеряешь! А вы, Наталья, свет, Андревна, куда разбежались, как здоровьице, давно не имели счастья с вами видеться! — а сам взглядом так и облизывает, и руку трясет как бы по-лакейски почтительно, а на самом деле нагло и даже больновато, не вырваться.

— Пусти ты, Ванька, чего ты хулиганишь! — у Натки уже слезы на глазах.

— Ах я хулиганю?.. Так я за такие слова тебя могу к кузькиной матери отправить! И ничего ты мне не сделаешь!

И тут, размахивая портфелем, появился Петруха Сизов и разжал Ванькину руку.

— Чего ты в нее вцепился? А еще комсомолец!

Ванька махнул рукой:

— Ну вас к ляху, еще на работу опоздаешь!

И вразвалочку зашагал к воротам, следить за сновальными машинами с веерами нитей, с волчками катушек на шпинделях. А Петруха оценил новую девчонку: ничего себе, глазастая, тоненькая…

— Мы его подтянем, не бойся, — и, улыбаясь, погладил ее по плечу: — Ты чего в коллектив редко заходишь? Ты ведь, кажется, секретарь 3-й ячейки?

Красиво закручено — графский сын не графский сын, а от разбойника спас. Хороший рабочий парень Петруха Сизов, веселый комсомольский секретарь.

И не он один таковский.

Пункт шестнадцатый

В коллективе стоял шум.

— Ты никогда одними собраниями и учебой не воспитаешь ребят! — кричала Маруся Мишке Попову. — А где культработа?!

Спор разгорелся вокруг пункта № 16: «Приспособить работу к удовлетворению запросов молодежи, организуя вечера, экскурсии, коллективное хождение в кино и театр, живую газету и пр.».

Петруха Сизов отчаянно застучал линейкой по столу:

— Тише, братва! Это предложение дельное — живгазета!

— Я могу помочь, если надо, я руководил живгазетой, — неожиданно привстал с задней скамейки высокий голубоглазый электромонтер Борис Ильин.

Выходя, Натка столкнулась с Борисом, и он приветливо протянул ей руку. У него было твердое рукопожатие.

— Ты будешь участвовать? — спросил Борис.

— Да, конечно, — почему-то уверенно и весело ответила Натка, хотя до сих пор об этом и не думала.

Товарищеская теплота обращения Бориса странно действовала на Натку. С ним Натка чувствовала себя активной комсомолкой, товарищем.

Ага, надо запомнить и высокого голубоглазого Бориса. Хотя и веселый Петруха не теряется:

Натка задержалась в дверях и встретилась лицом к лицу с Петрухой Сизовым. И Натка почувствовала, что сердце ее куда-то упало, сладко сжимаясь. Она чувствовала себя бессильной рассуждать и сопротивляться.

Они вошли в чужой для Натки двор и стали подыматься по лестнице. Она рванула руку и остановилась, но Петруха так ласково и успокоительно улыбнулся:

— Ну, глупышка, чего ты боишься? Это мой дом, здесь нет ни чертей, ни людоедов.

— Зачем я пойду к тебе ночью? — слабо возразила Натка.

Он зло усмехнулся:

— Ах, может быть, ты боишься запятнать свою репутацию?

— Нет, Петрусь, нет.

Она ведь верила ему. И она не мещанка, совсем нет!

Петруха обнял ее и привлек к себе.

— Пойдем, моя маленькая, хорошенькая комсомолочка.

От его слов становилось жарко и сладко, и Натка чувствовала себя безвольной и сбитой с толку. Его руки помогли Натке снять платок и пальто и тотчас же жадно обхватили ее тело. Ей стало страшно и захотелось освободиться от этих жадных рук, но слова застряли в горле, и руки повисли без сил. Его губы, его руки, все его тело овладело ею, он шептал ей бессвязные успокоительные слова и закрыл поцелуем готовый сорваться крик.

Она рванулась и почувствовала себя как-то странно обнаженной, слабой и обиженной. В смутных обрывках сознания мелькала непоправимость случившегося, стыд и страх. Ей хотелось заплакать, но когда Петруха поцеловал ее в белеющий висок, огромная нежность к нему заглушила все остальные чувства.

Красиво загибала адмиральская дочка, умела, умела: «Дни пошли не прежние, теперь они были до краев наполнены звонкой радостью и счастьем личной любви».

Только вот Петруха по какой-то причине начал проявлять неудовольствие: «И зачем было перед всеми подчеркивать наши отношения, — сердито заговорил Петруха. — Я секретарь коллектива, и я не могу подрывать свой авторитет в глазах комсомольцев!»

А ее еще вдруг обзывают ужасно каким страшно обидным словом! «А вдруг правда это нехорошо, гадко, вдруг и правда ее теперь имеют право называть такими словами?»

Нет, у Петрухи никаких отсталых предрассудков не имеется: «Любовь хороша тогда, когда она свободна, тогда она красивей. Ведь так, моя хорошенькая девочка?»

Но тут беда заходит с другой обратной стороны:

Натка спрятала лицо. Аборт! Неужели он произнесет это слово?

— Я не хочу… — прошептала она.

— Что же ты хочешь, интересно знать? — зло спросил он. — Неужели ты хочешь, чтобы я, секретарь коллектива, перестал отдавать все свои мысли и заботы комсомолу, чтобы я погряз в домашних заботах, пеленках и дрязгах? Но ты подумай сама: ты сейчас активно работаешь, ты можешь повеселиться, пойти в кино, играть в живгазете. Разве ты хочешь все это бросить, стать мещаночкой, быть привязанной к дому, к пеленкам? Из комсомолки превратиться в домашнюю хозяйку?

Конечно она не хочет быть безыдейной мещаночкой: «Когда ей начали привязывать ремнем ноги, стало неприятно и стыдно, но подумала: „Десятки женщин каждый день проходят через это…“»

Петрухе тоже не сильно чтобы особенно ловко:

Петруха вошел сконфуженный, скомкав в руке кепку, и не сразу нашел Натку среди бледных женских лиц. Она смотрела строго и вопрошающе. Она была новая и непростая — не та, которая бегала к нему по вечерам.

А потом произошла простая рабочая, я извиняюсь, групповуха:

Жесткие волосы — не волосы Петруся — прикоснулись к ее щеке. Натка села и со всего размаха неожиданно окрепшей, злостью налившейся рукой ударила прямо в светлое пятно чужого лица, вскочила, хотела уйти и грохнулась на пол. Поняла, теперь поняла, что пьяна, и все пьяны, и все омерзительно, гадко, пошло, и пьяное насилие смешалось с пьяным безволием.

Она видела их всех, несколько часов назад казавшихся славными, веселыми людьми. Она видела Петруху Сизова, уткнувшегося головой в колени полураздетой Любы…

— Я доставил удовольствие себе и Ивановой — что же тут плохого?

Для него-то ничего, а вот для нее намного более хуже:

— Я опять… в положении… Это так ужасно, Петрусь.

Он рванулся от нее и после некоторого колебания повернул к ней чужое смеющееся лицо.

— Ты думаешь, нашла дурака, который станет оплачивать твои аборты, с кем бы ты ни гуляла?

И вот обратно происходит то же самое, только намного более больнее:

Опять та же неудобная поза и острая, жгучая, непрерывная боль — боль, кажущаяся невыносимой и все-таки перенесенная до конца… и кровь, много крови… и злые слова, и чужая улыбка Петруся…

И это еще не всё!

Резкая сирена взвизгнула у ворот. Натку увезли на носилках скорой помощи. Она очнулась на минуту только тогда, когда ее вносили по освещенной лестнице больницы.

— Только и осталось у вас — глаза да косточки, — пошутила в день выписки сиделка, улыбаясь худенькому желтому личику Натки. — Хорошо, хоть так-то выходили.

Но куда же наконец глядит передовой комсомол?!

Мишка Попов, закрыв лицо руками, стоял у окна. Вдруг он обернулся и бросился к ребятам, стремительным движением завладев всеобщим вниманием:

— Подлые мы с вами, все подлые! Нет у нас честности к женщинам, мы пошлости обсасываем, смеемся, девчат втягиваем в грязь, в разврат. Не коммунисты мы, не ленинцы в этом!

— Ну, пойдем в партию, ребята, выложим все.

И партия передовыми темпами выносит до высшей степени справедливый приговор:

— Самая главная вина Сизова не в том, что он бросил, не в том, что толкал на аборты, а в том, что уговаривал Мичурину именем коммунистической морали, прикрываясь авторитетом секретаря. Кто за то, чтобы снять Сизова с руководства коллективом, подымите руки.

Все руки поднялись кверху — никто не поленился.

И Натка, на ее счастье, тоже не скатилась на дно.

— Нет, подожди! — Борис повернулся к ней всем корпусом. — Ты что же о себе думаешь? Что ты пропала, погибла, зачумленная какая-то? Это из-за того, что с тобой было несчастье и с тобой плохо поступили? Ты вернулась к нам, к работе. И ты равный для всех товарищ.

Счастливый свет в глазах обоих смешивался с прыгающими отсветами огня.

До чрезвычайности красиво завернуто!

Эту книжку в высшей мере бурно и даже горячо обсуждали по всем комсомольским ячейкам от Москвы до самых до окраин. Адмиральская дочка получала целые мешки писем от читателей, а еще больше того — от читательниц. Она стойко последовала ленинскому завету насчет того важнейшего соображения, что литература должна заделаться частью общепролетарского дела.

Следующий дочкин роман так и назывался — «Стойкость». Или «Мужество», чего-то в таком похожем роде. Главное дело, что его тиснули в 1938 году, когда главные наймиты капитала, всевозможные бешеные псы, шакалы и гиены были уже расшлепаны. Но вредителей еще требовалось выкорчевывать и выкорчевывать. А они в своем оголтелом коварстве принимали самые удивительные личины и пробирались аж на самый Дальний Восток, где комсомольский эшелон твердо намеревался возвести свой новый комсомольский город-сад.

Здесь дочкин писательский талант развернулся на новую идейно-художественную высоту.

Паровоз пересекал бескрайние поля, покрытые туманом весенних испарений, а Сергей слышал немного надтреснутый голос своего отца, старого машиниста Тимофея Ивановича, и грусть расставания сжимала сердце.

— Вот ты гордишься — комсомолец. А я, по-твоему, беспартийная серость. А ты Карла Маркса читал? А друга его, Фридриха Энгельса, читал? У него есть книга — небольшая, а великой мудрости книга. Называется «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

— Это я проходил в кружке, — независимо сказал Сергей.

— Проходил, проходил… Пройти можно улицу, перегон. А тут надо умом понять, сердцем понять…

Мимо перрона прогремел сильный и горячий паровоз. Тимофей Иванович взмахнул руками и закричал взволнованно:

— Работайте, ребята, с душой! Комсомол посылает вас как лучших. Вернитесь же назад героями и коммунистами!

Но мещанское болото тоже норовит засосать. Коля и Лиденька собираются пожениться, а у Лиденьки как назло мамашка лежит на больничной койке.

— Только условие я вам поставлю: жить у меня. Мне к старости забота нужна!

— Я бы с радостью… Но я должен уехать… На время. Меня посылают на Дальний Восток. Это мобилизация… дисциплина…

— Ты меня иностранными словами не пугай. Вернешься — поженитесь. А иначе — прокляну!

Лиденька сидела на кровати в пальто и берете. Когда он вошел, она все поняла по его лицу. Слезы брызнули из ее глаз.

— Я не могу убивать ее! Раз она не хочет, я останусь…

Тогда он дал волю своему гневу:

— Скажи прямо, что ты мещанка и маменькина дочь, что любовь, комсомол, идеи — все ложь, ложь, ложь!

Ячество тоже не дремлет:

И ткачихи, поварихи, продавщицы, футболисты отправлялись на Дальний Восток с радостью и гордостью. Но вот Валька Бессонов, знатный штукатур, зазнался: как, его, лучшего ударника, лучшего бригадира стройки?!

И тут произошло то самое, что не давало спать всю ночь. Секретарь райкома обошел стол, остановился перед Валькой и сказал презрительно:

— Ты ударник и герой, а душа в тебе не комсомольская, а липовая. Так рассуждают только шкурники и трусы.

Но около девяти часов Валька заметил на лесах незнакомого человека. Тужурка военного покроя обнажала крепкую короткую шею. Глаза смотрят зорко, с веселым прищуром, энергичные линии рта подчеркнуты озабоченностью.

Незнакомый человек улыбнулся, и в ту же секунду Валька узнал его — узнал по неудержимо искренней, открытой, простой улыбке.

А когда он пошел дальше, неохотно оторвавшись от ритма Валькиной работы, Валька внезапно крикнул по первому побуждению:

— Сергей Миронович!

Киров вернулся. Он смотрел весело и выжидательно, он снова понимающе улыбнулся. В этой улыбке Валька ощутил любовное внимание к нему, к людям, к самой жизни — жизнь этого замечательного человека была не трудной повседневностью, а широким счастливым движением, где даже препятствия радуют возможностью их преодоления, где все продумано, пронизано бодрой уверенностью, согрето жаром большого сердца. Валька подсознательно воспринял его мудрую жизнерадостность и сказал с неожиданно счастливой интонацией:

— А меня комсомол мобилизует, Сергей Миронович, на Дальний Восток.

Киров дотронулся рукой до плеча Вальки:

— Молодцом! Смотри, не подкачай там, не урони ленинградский авторитет. Едешь с охотой?

Валька крикнул, восторженно глядя прямо в открытые, дружелюбно-внимательные глаза:

— С охотой, Сергей Миронович! Не беспокойтесь, не подкачаю!

И до крайности тонко к будущим геройским личностям присоединяются уже проверенные борьбой герои:

В его особой грустной усмешке было обаяние неизвестного. Гранатов объяснил:

— Я инженер-строитель. Партия послала меня на КВЖД. Я работал там три года. В Харбине.

— Там ведь японцы, — сочувственно сказала Катя.

— Да… — медленно произнес Гранатов. — Коренное население — китайцы, хозяева — японцы, заплечных дел мастера — русские белогвардейцы. Когда попадаешь в харбинскую контрразведку, не знаешь, где ты — в Японии или в белогвардейском застенке.

Он поднял свои израненные руки и снова грустно усмехнулся.

Комсомольцы придвинулись теснее и молчали. Большое трепетное уважение рождали в них эти бледные руки в шрамах и грустная усмешка — отзвук незабытых страданий.

— Срывали ногти, — тихо сказал Гранатов, — жгли руки каленым железом и выворачивали суставы. Били нагайками, завернув в мокрую простыню, чтобы не было следов…

Тоня вдруг рванулась вперед, схватила его искалеченную руку и прижалась к ней горячими губами.

Гранатов вздрогнул, легкая судорога прошла по его лицу.

Он отнял руку и погладил Тоню по голове.

— Все можно перенести, — сказал он скромно, — вы сами поступили бы так же.

Так чего особенного стоят по сравнению с такими зверскими переживаниями какие-то мелочные перебои, я извиняюсь, со жратвой?

Тоня произнесла целую речь. В том возбужденном состоянии духа, в каком она находилась всю дорогу и особенно после встречи с Гранатовым, перебои с хлебом показались ей первой жертвой, которую она должна принести ради идеи. Ее выслушали вежливо и холодно. Почему-то всем казалось, что Тоне легко агитировать, что она сама не голодна и вообще не может проголодаться так, как другие.

Помогла Клава:

— Герои, да вы приуныли! Подумаешь, два дня потерпеть. Кому будет невтерпеж, приходите, я вам свой ужин отдам, только бы не плакали.

И над ними, с высоты сложенных в кучу ящиков, — отчетливый, ясный, согретый возбуждением голос Вернера:

— Комсомольцы! Не каждому человеку дано сделать в жизни дело, остающееся в веках. Вам это счастье дано.

И вот развернулся кипучий азарт труда:

Ух, до чего же застоялись без движения ноги! Как соскучились руки, как истомились мускулы без дела! Работа показалась такой желанной, заманчивой! Никакая тяжесть не была непосильной, и сходить по сходням шагом казалось невозможным — все делалось бегом, бегом, бегом.

И все плотнее заполнялся берег, и вырастали на нем горы всевозможных грузов. Чего-чего тут только не было! И станки, и мешки с мукой, с сахаром, и мешки с цементом, и бухты веревок, и ящики всех размеров, и несгораемые шкафы, и связки матрацев, и пишущие машинки, и унитазы.

Девушки дважды прибегали:

— Может быть, пообедаете?

— К черту! — кричали ребята. — Сперва докончим. На пустой желудок легче.

И полетели дни за днями — труды, подвиги, аварии, победы, лишения, преодоления, но Клару Каплан и среди трудов и побед продолжают мучить упадочные воспоминания прошлого:

Она его любила. И сколько острой боли принесла с собой победа сознания над чувством!

Ее поражала эрудиция Лебедева. Потом уважение сменилось тревогой. Клара уже все понимала, сквозь шелуху слов добравшись до сути: до пессимистических, реакционных рассуждений, в которых причудливо смешивались слабо прикрытые контрреволюционные теории и сентиментально-идеалистическое воспевание «свободной, ни от кого не зависящей личности».

«Он исключенный троцкист, вот кто он!» — крикнула она по неожиданной догадке. «Ну и что же? — холодно спросил Левицкий. — Он разоружился. Он честно работает. Чего ты от него хочешь? Чтобы он не работал, не жил, не думал?!» — «Я хочу знать, что думает твоя партийная организация о вашей дружбе!» — «А какое ей дело до моей дружбы? Я от этого работаю не хуже».

На другой день Клара пошла в Контрольную комиссию.

«Я знала этого человека как честного коммуниста, спасите его, пока не поздно». Так она тогда сказала.

Левицкий лежал на диване и читал. Увидев его, Клара вдруг испугалась. «Что я наделала?!»

Тогда она выпалила единым духом:

— Я была сегодня в Контрольной комиссии, я просила их заинтересоваться оригинальным умом Лебедева и твоей дружбой с ним и его друзьями…

— Ты… шутишь или ты сумасшедшая?

— Я говорю правду.

— Ну что же, Клара. Таков веселый финал любви. Теперь кончай — уходи. Не марай свое ортодоксальное имя близостью со мной.

Она еще пыталась объяснить:

— Я пошла, чтобы спасти тебя как коммуниста, пока не поздно… Я не сумела удержать тебя сама. Партия это сделает.

— Партия! Партия! Какой-нибудь середнячок со стажем послушал тебя и ахнул: раз уж любящая жена прибежала с доносом, значит, дело дрянь! И — раз! К ногтю! Зато Каплан отгородилась, Каплан — как стеклышко!

Он перевел дыхание и сказал почти шепотом:

— Уходи отсюда — ну! Поскорее, чтобы я тебя не видел, святоша с партбилетом, узколобая сектантка!

Потом была больница. Убитая любовь мстила ей, разрушая самую основу ее жизни — сердце. Потом она с радостью законтрактовалась на Дальний Восток. Хотелось начать все с начала в этом краю, где все ново, все рождается.

Уже на вокзале она узнала: Левицкий арестован. Значит, она не ошиблась? Она уничтожила то, что ложно, ради того, что истинно и прекрасно.

А до крайности радостная работа продолжала кипеть, и уже первый корабль был готов съехать в водную стихию. И вдруг — пожар!

— Сволочи! — шептал Сема Альтшулер, не чувствуя ожогов, машинально обрывая истлевшие лохмотья рубахи.

— Сволочи! — бормотал Круглов, быстро принимая и передавая по цепи ведра воды из озера.

— Сволочи! — шептали сотни губ.

Гранатов подбежал к Андронникову. Лицо Гранатова было мертвенно-бледно, щека дергалась, глаза горели безумным возбуждением.

— Это поджог! — крикнул он. — Несомненный поджог! Надо закрыть все выходы! Чтобы ни один человек не вошел и не вышел!

— Вы нервничаете, это нехорошо, — почти любовно сказал Андронников и сделал знак сотрудникам, ожидавшим у ворот. — Вы арестованы, Гранатов.

Как Гранатов?.. У него же ногти сорваны японско-белогвардейскими палачами?..

Андронников собирал весь свой многолетний чекистский опыт, чтобы молчаливый собеседник заговорил. Его пристальные глаза уловили в лице Гранатова выражение полной растерянности, когда вошел Левицкий. И тогда он сказал, презрительно щуря глаза:

— У вас нет ни идеи, ни гордости. Вы не знаете, во имя чего вы вредили.

Гранатов передернулся, побелел.

— Да, я враг! Но я идейный враг. Я троцкист. Сознательный и убежденный. Я ненавижу вас, я ненавижу ваши идеи, ваши пятилетки, ваш энтузиазм, ваших стахановцев!

— Понятно. Значит, вы утверждаете, что убийство Морозова — единственное, которое вы замышляли?

— Да.

— А разве ваша провокационная работа в снабжении, в жилищном строительстве, ваша агитация «хоть на костях, да построим» — разве это не было широко задуманной системой массового уничтожения кадров?

Гранатов подскочил.

— Можете упрекнуть меня за все последующее. Но вот это?..

Он поднял свои искалеченные руки. На месте ногтей темнели красные спекшиеся бугры. По белой коже змеились шрамы.

— Чистая работа, — одобрительно кивнул Андронников. — Под каким наркозом вам это сделали — под общим или местным?

Тут-то адмиральская дочка и развернула свою идеологию в полном объеме: образованные и культурные Левицкие и Лебедевы с ихними высокоинтеллектуальными разговорчиками оказались все до последнего вредители и шпионы. Так пущай и все подобные прочие в шляпах с эрудицией подожмут, я извиняюсь, хвосты. Как поджала их еёная мамашка, скромно павшая геройской смертью от дистрофии во время ленинградской осады.

Роман адмиральской дочки, возвысивший ее в сталинские лауреатки, так и именовался — «Осада». Или «В осаде», это не чересчур сильно важно. Важно, что она засела за него раньше, чем разразился салют победы, и уже в следующем году была возведена товарищем Сталиным на высшую ступень признавания, хотя бы и третьим сортом. Такой вот в ту геройскую эпоху считался высший третий сорт.

— Фу, как я мчался к вам и как боялся, что вы сорветесь с места, — сказал этот голос, и прежняя сияющая улыбка довершила полное преображение лица. — Муся, да где ж ты там, девочка? Или не рада?

Она рванулась к нему, спрятала голову в его больших, со вздувшимися жилами, руках и, не то плача, не то смеясь, повторяла:

— Боря… Боря… Боря…

Но, странно, сегодня ей не удавалось разгадать его. Голос был тот же — и не тот. Лицо то же — и не то. И почему Борис упорно обходит вопрос о цели своего приезда?..

— Не успокаивай нас, Боря, не надо, — резко сказала она. — Я была в твоем районе вчера. На шоссе. Я все видела сама.

Борис сказал изменившимся, тревожным голосом:

— Дела очень плохи, Муся. Об этом не надо никому говорить, но наш район почти весь занят. Со дня на день последняя железная дорога будет перерезана… Мы едем завтра в ночь на грузовиках. Собирай Андрюшку, маму, бери самое необходимое и ценное…

Мария была так поражена, что не ответила. Борис почувствовал ее молчаливое сопротивление, мягко привлек к себе.

— Оставаться здесь безумие, понимаешь? Я же не паникер и не трус. Но я трезво оцениваю обстановку. Я сделал все, что мог. Вывез оборудование литейного завода и мастерских… Остальное приказал закопать… Ты бы видела! Ни грузовиков, ни горючего… все бралось с бою!

Борис продолжал, все более распаляясь:

— Конечно, борьба не кончена, она еще только начинается. Если хочешь знать, именно тыл решит исход войны. Бешеными темпами разворачивать производство — вот что нужно!

— А Ленинград? — спросила она упрямо. — А Ленинград?

— Мы расквитаемся за него позднее. А сейчас надо работать и спасать то, что еще можно спасти. И потом — зачем гибнуть тебе? И малышу? И маме? Зачем глупые жертвы? Что ты можешь сделать?

Мария резко отстранилась.

— Как ты думаешь, что будет, если все ленинградцы возьмут и уедут, чтобы не жертвовать собою?

— Будет то же, что с Наполеоном в Москве. Немцы возьмут пустой город.

— Немцы?! Возьмут?! Но мы не отдадим. Мы будем драться. До последнего человека.

— Ты просто фанатичка! И странно, что ты забываешь о маленьком. У тебя сын!

— У меня еще и муж! — взметнувшись, с неожиданной яростью крикнула Мария. — Муж, который должен защищать меня и моего сына! Своего сына! Минутами мне кажется, что ты…

Она не выговорила вслух, но про себя с беспощадной твердостью произнесла это короткое презрительное слово — трус.

С точки зрения материального подхода Мария должна была вроде бы первым долгом поинтересоваться, какие такие важные производственные дела планирует разрешать ее супруг и какую такую пользу она принесет своему любимому городу, если за компанию со своим малюсеньким малышом и немолодой мамашкой будет переводить и без того до крайности дефицитный, я извиняюсь, харч. Но за такие скучные паникерские разговоры можно было получить уж никак не Сталинскую премию. А бывшая дворянка очень совершенно правильно уяснила, что не так уж сильно важно, чего ты там полезного делаешь, а куда более важнее, какие правильные ты слова произносишь. И еще наиболее самое важное — к чьим словам ты крайне напряженно прислушиваешься.

Мария бежала переулками, спотыкаясь в темноте, натыкаясь на встречных. И вдруг откуда-то издалека ясный голос, очень спокойный и неторопливый сказал себе и ей:

— …наша армия терпит временные неудачи, вынуждена отступать, вынуждена сдавать врагу ряд областей нашей страны.

Она знала это, болела этим, но в звучащем над улицей голосе было такое спокойствие и знание, что Мария невольно прислушалась, а голос спросил себя и ее:

— Где причина временных военных неудач Красной Армии?

И по тому, как он тотчас уверенно и продуманно стал объяснять эти причины, и еще по тому живительному ощущению силы и душевной крепости, которое внушал каждый звук этого немолодого и мудрого голоса, — Мария поняла, что говорит Сталин.

Она слушала и про себя отвечала: «Да. Да. Именно так!» — и ей уже представлялось, что она и раньше думала так же, но не умела обобщить и высказать свои мысли.

С этим голосом над собою Мария дошла до угла, откуда могла увидеть свой дом или пустоту неба над местом, где он стоял. Она увидела дом таким, как всегда, черной махиной без единого проблеска света, и уже знала, что через минуту увидит светлые волосенки сына, торчащие из-под синего одеяла, и послушает его ровное дыхание, и наклонится над ним, чтобы защитить его от всякой беды, если беда близка.

С точки зрения грубого материального подхода Мария своим гордым отказом эвакуироваться мало того, что приговорила к голодным и холодным мучениям и почти что непременному помиранию небольшого ребеночка и довольно-таки старенькую мамашку, но и повесила на шею геройскому городу двух, я извиняюсь, иждивенцев. Но в том-то и находилось величие великой советской литературы, что герою полагалось больше размышлять про то, как принести побольше жертв, а не про то, как доставить побольше пользы.

Ну а мамашку-то свою гордая Мария принесла в жертву, даже и не поинтересовавшись ее отсталым мнением.

С тех пор, как Анна Константиновна слегла, на Марию навалились все домашние заботы, она ходила на рынки и выменивала одно платье за другим на чашку крупы, на кусочки сахара или на ломоть хлеба. В детской консультации для Андрюши отпускали соевое молоко, за ним тоже надо было ходить. Как бы трудно и утомительно это ни бывало, Мария все же была рада тому, что она не убежала от пытки войны, что она все это видит, вынесла и выносит вместе со своими согражданами.

Вот какие до крайности возвышенные уроки преподавала читательской массе бывшая адмиральская дочка: радоваться полагается не тому, что делаешь чего-то полезное, а тому, что честно и благородно мучаешься:

Мария дотронулась до руки матери — рука была ледяная. Мария поняла, что конец близок. Но с каким-то тупым безразличием она отошла от постели матери и занялась обычными вечерними делами — накормила Андрюшу, уложила его в постель, тихонько спела ему песенку.

Когда сын заснул, она прижалась спиной и захолодевшими ладонями к теплой печке и долго не могла заставить себя посмотреть в ту сторону, где лежала мать.

Тело Анны Константиновны уже застыло, голова была закинута назад, запавший рот приоткрыт, глаза остекленели. Мария прикрыла глаза матери и некоторое время придерживала пальцами веки, чтобы они не открылись вновь. Прикрыла рот и тоже подержала рукою челюсти, чтобы они сомкнулись. Затем все с тем же спокойствием разыскала чистое белье, голубое любимое платье матери, светлые чулки. С усилием приподняла уже неподатливое тело и кое-как натянула на него белье и платье.

«Враги», — вспомнила Мария, и вдруг ненависть к ним, как живое существо, шевельнулась в ее груди и потрясла ее всю, до кончиков пальцев.

И тотчас мысль, единственная светлая сила в этой ее недоброй ночи, поставила это страстное чувство в общую связь со всем, что наполняло и направляло ее жизнь и жизнь ее сограждан.

И уже, наверное, копится сила для решающего удара. Он будет. Сталин сказал об этом. Мы можем погибнуть?.. Но что значит в ходе больших битв несколько тысяч жизней? Что значит на весах войны, на весах истории жизнь моей мамы?..

Таким вот манером адмиральская дочка и шагала в ногу со временем — чего бы такого неприятного ни стряслось, кругом во всем виноватые враги. А что она самолично до крайности гордо отказалась вывозить мамашку с этим трусливым мужем — так на весах истории одной мамашкой больше, одной меньше…

На этом месте какие-нибудь очень уж до крайности отзывчивые гуманисты могут меня сурово попрекнуть, что я сужу адмиральскую дочку чересчур слишком строго, что надо ее внутренне понять, погрузиться в еёную внутреннюю психику. Так хотите, я мало того, что погружусь, но еще и толкану защитительную речугу от ее первого лица?

Ну тогда слушайте и не перебивайте.

Когда папочку подло застрелили в спину, а потом приволокли с облепленным снегом лицом и плюхнули на неструганый стол страшные чужие люди — это было в миллион раз ужаснее, чем оторванные руки и ноги с «Императрицы Марии». Это была не просто смерть любимого человека — это было осквернение святыни, втаптывание в грязь всего самого прекрасного и благородного, что я, девчонка, могла только вообразить.

А как чудесно все начиналась — солнечная крымская весна, под оркестровой раковиной выздоравливающие фронтовики с красными бантиками, курортная публика самозабвенно им аплодирует, все влюблены друг в друга, — и тут один солдат, иссохший и бледный, как сама смерть, злобно кричит: «Рано расхлопались, буржуи! Как бы нам из-за вас всю революцию не просрать!» Я еще не знала, что мы с сестренкой и мои любимые папочка и мамочка и есть эти самые буржуи, но мне все равно стало страшно. Меня всегда пугали люди, готовые своей злобой разрушить общий праздник, но такого контраста между всеобщей радостью и злобой я еще не видела. И тут по рядам прошелестело незнакомое слово «большевик», — навеки оттиснулось в моей детской памяти как что-то маленькое и чахлое, но непримиримо злобное. Я поняла, что эта сила восстает не только против ненавистного царизма, но и против всех человеческих приличий.

До Мурманска мы тащились в поезде дней десять, шпалы на болотистом грунте играли, как клавиши, мосты скрипели и колыхались, но куда страшнее были наши голодные и оборванные попутчики. Они все время примеривались выбросить нас из поезда, и я радовалась, что поезд ползет так медленно. А однажды на каком-то подъеме поезд разорвало пополам, и головная часть с паровозом укатила вперед, а мы остались среди снежной пустыни, оживленной только черными вспышками чахлых кустиков. Сначала нам показалось, что мы оглохли, — такая стояла тишина. А наши спутники в связи с «диверсией» первым делом решили расправиться с нами. Но кто-то сказал, что наш папочка признал советскую власть, — и эти звери тут же превратились в милейших детишек. Из отсыревшего снега принялись катать снежных баб, перекидываться снежками…

Уже в Мурманске у нас в кладовке очень дружно жили медвежонок и собачонка. Но кто-то не то со зла, не то по глупости угостил его сырым мясом, и медвежонок сразу же задрал свою вчерашнюю подружку. А потом начал кидаться на всех подряд, и его пришлось пристрелить. И я вспоминала наших спутников — какими они были добрыми, когда играли в снежки, и как они сразу озверели, когда на митингах и в партийных комитетах снова причастились свежей кровью.

Предревком, который на суде довел папочку до слез, ласково гладил меня по голове, — у меня такая же где-то растет, пять лет не видал, — а я вся сжималась: медвежонок тоже был добродушный…

Папочка с Предревкомом постоянно спорили, дать англичанам разрешение на высадку или не давать? Предревком стоял за англичан: без них чего жрать будем? Папочка был против: продадим Россию за чечевичную похлебку. Иногда подключался красноносый адмирал Кемп. А потом вдруг выстрелы, папа весь в снегу, снег в глазах, в бородке, во рту, гроб из такого же стола, окаменевшая мама, не смахивающая снег с папочкиного лица, сама белая-белая, как этот не тающий снег…

Затем жиденький салют — берегут боеприпасы.

Потом липовый теракт — никого не ранившая граната, высадка англичан «для предотвращения новых покушений». Несогласные с английской оккупацией матросы попытались отправить на берег свой отряд, но их шлюпку расстреляли с берега, — больше вмешиваться в земные дела они не пытались. А вскоре всех подозрительных погнали по снегу со скрученными за спиной руками в какую-то страшную Печенгу или Йоканьгу, это была подземная тюрьма где-то между заполярным морем и тундрой.

В листовках, расклеенных «союзниками» на столбах, без дипломатических ужимок было выделено жирным шрифтом: будете сыты. Чечевичная похлебка, вспомнила я папу.

Но мне уже было не до гордости — чечевичная так чечевичная. И английские матросы откровенно бродили по вечерам с плитками шоколада или с женскими чулками на шее, и охотницы непременно к ним подтягивались. И я уже не испытывала отвращения к ним, только ужас, что когда-нибудь и мне придется потянуться и за такой вот чечевичной похлебкой. Я уже не обольщалась насчет себя, я понимала, что мне не по плечу этот гордый выбор: лучше смерть, чем бесчестье.

Но я уже слышала, что в Англии докеры отказываются грузить для Мурманска оружие и все остальное, а во многих странах идут демонстрации «Руки прочь от России!», — неужели она и правда есть, эта самая пролетарская солидарность?.. И только я одна-одинешенька… Да еще мама, такая же отверженная… Такая тоска!

И тут демонстрация! И это было такое счастье — наконец-то шагать вместе со всеми! По лужам так по лужам! Что лужи, если меня с двух сторон поддерживают сильные матросские руки, а все патрули как ветром сдуло, и я стараюсь петь как можно более грозно: «Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе!» Черные обтрепанные бушлаты и засаленные полушубки, но обветренные лица полны решимости, а глаза зорко что-то высматривают за кружением белых хлопьев, наверно, у них в карманах наганы, а за пазухой лимонки, — пусть Они к Нам только сунутся! И женщин много, и даже Люська из нашего барака, которую называют б…ю (я все еще не научилась выговаривать это слово), шагает с нами, как всегда, скаля зубы и выкрикивая собственные лозунги: хватит лизать англичанам…

Я все еще краснею от этого слова, но именно оно вызывает у меня особенно острый прилив счастья: вот так непочтительно и надо говорить об интервентах!

Патрули снова вышли на улицу только после нас, и я нарочно шла прямо на них, дерзко вскинув голову, но они не обращали на меня никакого внимания. Они же не знали, что я наконец-то обрела самое главное — возможность шагать в строю.

Перед которым отступают враги.

И не все ли равно, кто они такие, мои соратники! Главное, они сильные и смелые, и я в их рядах.

Вот так бы шагать и шагать без конца…

Английская эскадра удалилась с рейда по-английски, не прощаясь, и пароход с Йоканьги швартовался тоже без оркестра. Первых узников почему-то вели под руки. А когда мы наконец разглядели их лица, мертвую тишину прорезал женский вопль: это были стеариновые маски каких-то карикатурных монголов — заплывшие щелочки-глаза, едва различимые носы, утонувшие в раздувшихся щеках… Руки тоже были раздуты, будто резиновые перчатки, налитые водой, обветшавшие драные штаны лопались на едва передвигаемых ногах-тумбах. Какая-то обезумевшая женщина начала метаться от одного чудовища к другому, хватая их за лица, пытаясь разглядеть дорогие черты. Но маски оставались совершенно неподвижными, и продавленные ее пальцами ямки не заплывали.

Затем начали выносить на носилках тех, кто не мог идти, их было еще больше, а последними тех, кто умер уже в дороге.

Впоследствии мне приходилось видеть очень много разорванных, раздавленных, сожженных, истекающих кровью, вопящих людей, промерзлые трупы с вырезанными ягодицами, но я и тогда не испытывала такого запредельного ужаса, такого беспросветного отчаяния. Одни люди не должны, НЕ МОГУТ так поступать с другими, как бы и из-за чего бы они на них ни сердились, стучало у меня в душе. Я уже смирилась с тем, что негодяи могут стрелять в спину даже таким прекраснейшим людям, как мой папочка. Но медленно, хладнокровно и мучительно доводить до умирания — нет, ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Но это было. И это делали цивилизованные люди, не дикари.

И значит, жить в этом мире нельзя.

Единственным солнышком в этой ледяной космической ночи оставалась моя мамочка. Превратившись в сестру милосердия, она дневала и ночевала в госпитале, наспех оборудованном в Морском клубе, самоотверженно выхаживая «краснопузую сволочь». Она выбегала ко мне только на минуту, в белом халате и косынке, бледная, замученная, с красными от бессонных ночей глазами, но чрезвычайно деловая, рассеянно интересовалась, как я поживаю (она видела, что я жива, и этого ей было довольно), и тут же начинала рассказывать про цингу, голодные поносы и алиментарную дистрофию — во время блокады она уже была самой опытной из нас. Каждый день кто-то по-прежнему умирал, хотя его, как и всех, она тоже кормила с ложечки, и нужно было изо всех сил отвлекать их от тяжелых мыслей, и эта ученица Скрябина выучилась играть на гармошке и с восторгом рассказывала, что у некоторых матросов отличные музыкальные способности, а у двоих так даже и абсолютный слух. Она собирала книги по всему поселку и читала им вслух. Она была переполнена планами открыть музыкальную школу и библиотеку для народа…

И тут ее арестовали. Когда ее уводили, она старалась улыбаться и уверяла меня, что все это военные меры и что Гражданская война скоро кончится и тогда уже наступит вечный гражданский мир…

Но белые губы ее тряслись.

И я поняла, что мир не наступит никогда. Потому что люди любят мучить и убивать друг друга. Так вот почему мой героический папочка заплакал перед этой матросской швалью: когда твой чистосердечный жертвенный порыв отвергают — ничего больнее быть не может.

Я больше не хотела оставаться в этом мире ни одной минуты.

Спотыкаясь, падая, расшибаясь, я бросилась на самый длинный причал, чтобы как можно глубже бухнуться головой в черную незамерзающую воду — я не хотела оставаться в мире, где такое возможно.

И кто меня в последний миг успел ухватить за шиворот и выволок из черной воды? Все тот же Предревком.

Он гнал меня бегом, орал: дыши носом! Ломался лед на чулках, легкие ощущались разодранной раной, а походила я, наверно, на ледяного призрака. Так он загнал меня в комитет РКСМ, в Российский Коммунистический Союз Молодежи. Там было тепло, тепло!

И другое главное тепло жизни — уверенность — тоже исходило только них, от косомольцев, крысомольцев, хамсомольцев.

Это была единственная для меня спасительная возможность неотступно ощущать локти друзей — вступить в их братство. До четырнадцати мне недоставало года, но я приврала, и с тех пор с пресловутым чувством локтя я и пробуждалась, и отходила ко сну. С некоторых пор стало принято смеяться над этим чувством — что ж, кто не умирал от голода, может смеяться над теми, кто трясется над пайкой прессованных опилок в сто двадцать пять блокадных грамм.

Да, эти люди или их соратники издевались и, может быть, даже убили моего папочку, они держали в тюрьме мою мамочку, но и спасение тоже могло прийти только от них. Я не задумывалась, я была еще ребенком, но я всем существом поняла: чтобы выжить, нужно быть веселой и простой, своей в доску. Все что угодно, только не холод одиночества, вселенского сиротства. Комса, советская страна — теперь это была моя единственная семья, и я знала, что, если понадобится, я отдам за нее жизнь. Потому что пережитое мною сиротство было страшнее смерти.

«Недорезанные буржуи», мои вчерашние «братья по классу», нашептывали, что варварской России нужно учиться гуманизму у цивилизованных стран, но я никогда не могла забыть о гуманизме, проявленном цивилизаторами в Йоканьге. Самое же главное — побежденные кисли и брюзжали, а юность всегда будет тянуться к тем, кто бодр и весел, как деревья всегда будут тянуться к солнцу. Если это деревья, а не плесень.

Мама тоже выбрала жизнь — в Петрозаводской тюрьме. После освобождения она только и могла ахать, до чего несправедливо рабоче-крестьянская власть обходится с ее соседками, набитыми в душные, голодающие камеры, будто сельди в банке. Считая меня уже достаточно взрослой — да и как тут было не сделаться взрослой! — она вела бесконечную повесть о страданиях спекулянток, воровок и проституток, но я слышала только одно: вот с кем я окажусь, если меня отвергнет моя новая семья.

Сама-то моя мамочка, разумеется, не сделалась ни воровкой, ни проституткой, но высокие мысли о просвещении народа, об отыскании талантов среди обойденных навсегда покинули ее. Она сделалась самой обыкновенной советской гражданкой из бывших, перебивающихся машинописью по канцеляриям, уроками музыки по домам…

Такое убогое и бесцельное доживание ужасало меня лишь немногим меньше, чем черная вода Кольской губы.

Я, правда, тоже насобачилась тюкать на «Ундервуде» в Опродкомбриге, где узнала, что таинственный фураж — это всего-навсего овес и сено. Зато меня там окружали самые настоящие герои Гражданской войны, которые оказались никакими не большевистскими варварами, а обыкновенными дядьками, называвшими меня дочкой. И про свои подвиги они вспоминать не любили, только вздыхали: «Хлебнули лиха…» И то, что меня уплотнили в моей адмиральской квартирке, оставив мне угол, выгороженный шкафом, меня ничуть не тяготило — я была в своей семье, а смех, плач, ругань, частушки — это была жизнь! Жизнь, а не смерть. Бывшие только и знали шептаться, что Россия погибает, если уже не погибла, а эти погибать не собирались и даже не подозревали об уготованной им участи.

Меня завлекали в драмкружок, уговаривали сочинять революционные пьесы, писать репортажи об окружающих делах — я не набивалась в писатели, меня уговаривали. И уговорили. И аплодировали.

Влюблялись, и я влюблялась. Писали записки, опекали как любимицу. Когда я пыталась протестовать, ссылаясь на борьбу с мещанскими предрассудками, мой опекун, вчерашний пятнадцатилетний краском, отрезал: пусть я мещанин, самодур и буржуй, а к парням ты ходить не будешь — в некоторых вопросах самые сознательные парни бывают подлецами.

И все-таки эти прошедшие все огни, воды и бордели парни относились ко мне, веселой и доверчивой девчонке, имеющей самые смутные представления об отношениях полов, с поистине братской заботой. И если бы какой-то ухарь попытался меня обидеть, немало кулаков поднялось бы на мою защиту.

Обаяние бескорыстной дружбы и товарищества — конечно же это была влюбленность, маскируемая грубоватостью, — было таким сильным, что я каждое утро бегом бежала в уездком. Я испытывала блаженство, когда кто-то из парней отнимал у меня лом: «Кто ж так долбит? Дай сюда!» Или увязывался меня провожать через темный пустырь под видом того, что и ему куда-то туда же нужно.

Страна-семья, комсомольское братство — все это было, конечно, прекрасно, но почему-то глаз было не оторвать только от одного. И от счастья дух перехватывало, когда он с тобой заговаривал. И такая смертная наваливалась тоска, когда он приглашал на танец другую…

Ведь танцы — все эти старорежимные польки-бабочки, вальсы — это было такое мещанство! Но как замирала душа, когда твой единственный семнадцатилетний комиссар полка, успевший арестовать собственного отца за перекупку контрабанды, приглашал тебя предаться этому буржуазному разврату! Я буквально ног под собой не чуяла, ощущала только отнимающую дыхание его руку на моей талии. И холод стыда за мои тяжелые солдатские башмаки на портянках. И понемножку начинала завидовать нэпманским барышням, коротким северным летом форсившим в шляпках и туфельках, когда я донашивала перешитую папочкину шинель, а кое-кто из наших и вовсе щеголял в пальто из старого одеяла.

В конце концов я докатилась до того, что, немилосердно голодая, за какие-то лимоны приобрела у спекулянтов лаковые баретки, выкрашенные трескающимся черным лаком, каким обычно красят могильные оградки.

Потом был дан приказ ему на запад — зашевелились белофинны, и больше я его никогда не видела. Письма не доходили. И между нами так «ничего и не было». Хотя на самом деле было все — его прощальный взгляд из уходящего эшелона остался со мной до гробовой доски. Я еще не раз любила и была счастлива, но новое счастье и новая красота не отменяют прежних. Их может убить только предательство.

Для меня оказалось очень тяжелым открытием, когда уже в Петрограде на текстильной фабрике я увидела своими глазами, что «сознательные комсомольцы» способны поступать по отношению к девушкам как законченные подлецы.

Тогда-то я и вкусила первую славу — по моей «Натке» устраивали диспуты, такие же Натки заваливали меня письмами, просили воздействовать на их Петрух. И я была совершенно счастлива — я была уверена, что книги для этого и пишутся — для активного вмешательства в жизнь.

Я не видела большой разницы между книгой и газетой. Я обожала носиться по стране, ощущая ее собственным домом, а чуть ли не всех встречных своей семьей. Да, попадались, и не в малом числе, жулики, хамы, пьяницы, так ведь и в каждой семье не без урода. Но тут для меня решающим был главный вопрос: если завтра война, на чьей они будут стороне? И почти все в моих мыслях оказывались на нашей.

Встречала ли я пресловутых «положительных героев»? Встречала, хотя никто из них не был коммунистическим совершенством, в каждом были заметны пресловутые родимые пятна и пятнышки, но я их тщательно отбеливала, потому что нужно было изображать ростки нового. Прямых же вредителей я не встречала, я только верила тому, что про них пишут, — иначе пришлось бы рухнуть в новое, еще более ужасное сиротство. Но враги попадались. Их было немного, тех, кому не удавалось скрыть своей ненависти к нам, радости от наших неудач, и у меня они вызывали скорее брезгливое сочувствие — уж слишком они были бессильные и несчастные. Но я понимала, что расслабляться нельзя, чтобы они нам не устроили новую Йоканьгу. Лучше уж мы их заранее укоротим.

И когда у нашей огромной семьи появился общий отец — самый мудрый, самый благородный и самый красивый, — это была окончательная победа над моим сиротством.

Вот я, мне так кажется, и заглянул в дочкину внутреннюю психику. Большевики отобрали у ней отца, но взамен возвернули еще более лучшего. Это как если бы фашисты взяли Ленинград и еёного мужа расшлепали, но взамен этого главный фашист взял бы ее, я извиняюсь, в полюбовницы. И она обратно бы сделалась счастливая и довольная.

Но, рассуждая с другой стороны, чего с нее и взять? Энти три Мишеля предали, идеалистически выражаясь, свои божественные дары ради доходов, удобств и орденов, да еще надежд на Сталинские премии, а адмиральской дочке и предавать было нечего. Никаких таких талантов и поползновений у нее отродясь не водилось. Она выбирала между жизнью и смертью, а позабыть-то ей требовалось всего-то ничего — убийство отца и надругательство над матерью. Плюнуть и растереть.

Расплата

Я пощупал, много ли еще осталось дочитывать, — оказалось, довольно порядочно. Не пожалел Феликс трудов, глубоко запустил когти в чужие раны.

И правильно сделал, исследователь не должен деликатничать. Какие могут быть диагнозы, если диагност запретит себе упоминать о сифилисе и геморрое?

Другое дело, что мне уже поднадоели подробности, когда конечный вывод и без того совершенно ясен: все советские писатели — трусы и приспособленцы. И я был бы этим совершенно доволен, если бы зуд в груди не усилился до такой степени, что мне уже хотелось запустить туда когти.

Бессильно почесывая грудь, я начал пролистывать страницы, останавливаясь лишь на том, за что зацепится глаз. Феликс явно снисходил только к тем, кого посадили, а еще лучше — расстреляли.

Снисходил, и зря. Быть посаженным, расстрелянным или подохнуть от вируса — заслуга в этом одна, нулевая. Я испытывал гордость, что теперь по части принципиальности не уступлю и самому Феликсу.

Правда, поэту-бухгалтеру Феликс прощал его «Горийскую симфонию» за то, что в своих столбцах тот гениально прикидывался дебилом — тоже строил рожи победившему жлобству, а на допросах сутки за сутками сидел на стуле без сна и еды, разорвал ботинки, чтобы выдержать боль в отекших ступнях, а потом забаррикадировался в зарешеченной камере и начал отбиваться от палачей шваброй, — врачи удивлялись, как после такого избиения у него уцелели внутренние органы. На «общих» его тоже не раз спасали только чудеса. Но однажды на сопке он сорвал большой красный цветок и сказал, что и мы после смерти станем такими вот цветами и будем жить совсем другой, непонятной нам сейчас жизнью. Потому что атомы, из которых мы состоим, сами одушевленные существа.

Феликса восхищало, что кто-то мог верить в подобную белиберду, а не в марксизм-сталинизм.

Ладно, согласен, за белиберду ему можно выдать орден. А за «Горийскую симфонию» в честь дерзкого властелина — клеймо приспособленца. Пусть так и носит оба эти украшения.

Зато Русский Дэнди, именно Дэнди, наоборот, приглянулся Феликсу тем, что всю жизнь морочил кому-то голову. Возвышенному Гаэтану наболтал, что все их поколение сплошные наркоманы, что их ничего не интересует, акромя стихов, а виноваты нынешние поэты: мы просили хлеба, а вы нам давали камень. Конечно, считал Феликс, эстет Дэнди был не так глуп, чтобы просить у поэтов хлеба. И своей поэтической смесью футуристических восклицаний и символических шепотов он тоже хотел подразнить небожителя, ибо лучше всех знал цену таким коктейлям. И к большевикам он наверняка примкнул смеха ради: про его участие в битвах известно только с его слов, очевидцы вспоминают лишь о том, как он появлялся в киевском кафе «ХЛАМ» (художники, литераторы, артисты, музыканты) с головы до ног в черной коже и с огромным маузером в деревянной кобуре и читал по-французски Верлена, а по-английски Уайльда. За его кожаной спиной осторожно шептали: «Поэт-комиссар».

Но еще больше устрашали его стихи:

О, эти люди, твердые как камень,

Зажженные сигнальные огни!

Их будут чтить веками и веками,

И говорить о них страницы книг.

В двадцатом его назначили комиссаром подмосковной школы военной не то маскировки, не то разведки, где он учил курсантов пользоваться ножом и вилкой и подавать дамам манто. Оттуда он каждую ночь мотался в «Стойло Пегаса» поражать богему военной формой и чтением наизусть всей русской и европейской поэзии. Однако недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Той же весной Дэнди был приговорен к расстрелу за предумышленный развал маскировки, порочащие связи и подготовку вооруженного ограбления. Страшнее всего было, вспоминал он, когда спарывали комиссарскую звезду. Но в итоге он отсидел всего восемь месяцев и был освобожден по ходатайству Луначарского.

Отсидел меньше, чем младенец в утробе матери, но достаточно, чтобы переродиться.

Хотя от самого приятного бытового разложения он, похоже, не отказался. Первый советский джазист и куплетист Лазарь Вайсбейн весной двадцать второго жаловался жене, во что Русский Дэнди еврейского происхождения со своей компашкой превратил его квартиру: «Они буквально перевернули все вверх дном. Порвали книги. Разлили чернила на скатерть, и, наконец, не стало пижамы, которую подарила Соня (шелковая)».

Шелковая — что за мещанство!

Примерно тогда же Русского Дэнди с избранными ленинградскими литераторами пригласили в Кремль в салон сестры Троцкого Каменевой. Присутствовали очень большие большевистские шишки. И кто-то поддразнил недавнего комиссара: ты вот, говорят, смелый, а не прочтешь ведь здесь свои стихи о Совнаркоме? А он взял и прочел:

Дождусь ли я счастливейшего года,

Когда падет жидовский сей Содом.

Увижу ль я в Бутырках наркомпрода

И на фонариках российский Совнарком?

Но почему-то выслали его в Архангельск только в тридцатом. Снова ненадолго. Через год еще раз арестовали, но отсидел он опять-таки всего два-три месяца. А после на Невском у книжного, где на витрине был выставлен бюст Сталина, вдруг схватился за голову: «И этот идиот с узким лбом правит всей Россией!»

Не исключено, что именно «органы» и распустили слух о том, что он провокатор, — как-то первый Мишель даже не подал ему руки. Но потом все утряслось, и Мишель с Русским Дэнди по-прежнему называли друг друга Теодор и Андреус. Дэнди восхищался, что Мишель доступен любому дураку, хотя дураков он вообще-то не жаловал, про одного из них сказал, что глупее его уже только неодушевленные предметы.

Еще он обожал третьего одессита за виртуозные метафоры, что не помешало ему однажды написать Мишелю, что король метафор ничего не пишет вовсе не из протеста, а просто оттого, что в мире ему ничего не интересно, кроме литературной болтовни под золотые столбы коньяка или даже простую водочку. Лучшую свою книгу он построил на старом как мир интеллигентском самооплевывании, показал превосходство несуществующих новых людей над старыми и сказать ему больше нечего.

Дэнди и сам был мастер фразочек, но проблистал как переводчик моднейших европейцев и американцев (тремя главными языками свободно владел от рождения), заливал о своих ратных подвигах Дос Пассосу, а Андрюшке Жиду что-то наплел о «Льюбянке». При этом зачитывал знакомых чечетками ладожского частушечника, мечтавшего переименовать Пикадилли в улицу Красных Зорь: «Наддали мы жару, эх! на холоду, как резали буржуев в семнадцатом году».

Когда Русского Дэнди уводили, он сказал жене: «Неплохой подарочек получат от меня завтра утром братья Васильевы…» — в их фильме «Волочаевские дни» он изображал враждебного иностранца, по типажу как раз подходил — красавец, щеголь, за версту видать, «не наш»… Он и сам считал, что все, кто пишет изысканно, враги советской власти: если воспитать у людей хороший вкус, она падет из-за своей невыносимой вульгарности.

Потом рассказывали, что за пачку папирос он подписывал любые показания. Правда это или нет, Феликс не настаивал. Если человека расстреляли, к нему можно и снизойти, Феликс ненавидел только уцелевших. Даже проживание в Курятнике он простил Русскому Дэнди за удачную остроту. Когда у стройки надстройки случилась затяжная пауза из-за отсутствия гвоздей, Дэнди сказал начальнику-еврею: «А когда вы нашего Христа распинали, у вас гвозди нашлись?» Может, он и в допросы пытался внести какую-то пылинку перчика.

Феликсу глянулся еще и Кроткий Немец: реальное училище при лютеранской церкви, Блок, живопись, стишки, патриотизм, школа прапорщиков, два ранения, Георгий. После Октября арест, побег к белым, снова ранение, Константинополь, Босфор, охота на черепах, искусство набрасывать на колышки проволочные кольца — верный кусок халвы на Гранд-базаре. Затем Германия, картинки для рекламного бюро, возвращение в Россию — «идти в ногу с историей». Первая проза, похвалы красного графа, сманившего его поменять вехи. Высылка, хлопоты литературных покровителей, помилование, новый арест, избиения, гнойный плеврит, от которого Кроткий Немец и скончался в тюремной больничке, предварительно подписав все, что требовалось.

В первом письме из тюрьмы он просил жену склеить вставную челюсть, сломанную следовательским пресс-папье (зубы были выбиты осколком на германском фронте), а в последнем уже ни о чем не просил:

«Дорогие мои! Одновременно с цингой у меня с марта болели бока. Докатилось до серьезного плеврита. Сейчас у меня температура 39, но было еще хуже. Здесь, в больнице, неплохо. Ничего не передавайте, мне ничего не нужно. Досадно отодвинулся суд. Милые, простите за все, иногда так хочется умереть в этом горячем к вам чувстве. Говорят, надо еще жить. (Дожить до расстрела, реплика Феликса.) Будьте счастливы. Живите друг ради друга. Я для вашего счастья дать уже ничего не могу. Я ни о чем не жалею, если бы жизнь могла повториться, я поступил бы так же».

Опять рванул бы к белым, что ли, спрашивал Феликс. Хотя Гражданскую Кроткий Немец обрисовал как нуднейшую хозяйственную тягомотину:

Замыв пятна крови и мозги, я повесил гимнастерку на ротной кухне.

Пленный шел, опустив голову, и угрюмо смотрел на дорогу. Через минуту за бараком раздался выстрел.

А потом еще три выстрела.

И завсегда так, рассуждает кашевар, всыпая в котел красные бураки:

Как малость не повезет — всех расстреливают. Эх и борщ будет!..

Рассказчику тоже не до пустяков, ему нужно в темноте втиснуться на нары. А после снять и высушить сапоги, а то ноги запреют.

Вода с толстых английских носков ручьем текла на пол. Потом стала падать каплями. Реже… Еще реже….

А утром сапог как не бывало — на соломе дырявыми пятками кверху лежат одни носки.

— Где дежурный?! Спал, сонное твое рыло? Где сапоги? Где, говорю, са-по-ги?

Я стоял на правом фланге отделения в толстых серых носках, из дыр которых торчали грязные пальцы.

— Ничего, господин прапорщик. С первого убитого снимете.

Атака. Герой бежит, хромая и подпрыгивая.

Брошенный раненый корчится, как червь под лопатой. Сапоги ему уже ни к чему.

Я схватил его за ноги, но он дико закричал, вскинув руки в небо. Я бросил его и вновь побежал. Последним в цепи…

Бежал, хромая.

Эти проклятые ноги!..

Наконец бойцы входят в город, на стенах халуп следы пуль, под выбитым окном черепки цветочного горшка, сломанный кустик фуксии, под забором издыхающая лошадь бьет копытом воздух…

Дальше вглубь улицы, под покосившимся фонарем, лежал убитый. На спине его, как горб, вздувалась гимнастерка.

«Вот, наконец обуюсь!» — подумал я.

Подошел.

Черт! Он был уже без сапог…

Вечером я пошел к штабу полка.

— Идите в комендантскую! — сказал мне адъютант.

На дворе комендантской команды лежали убитые. Плечом к плечу. Их было немного — человек пятнадцать.

Ноги. Еще ноги. Много, много ног. В сапогах и без. Грязные, запыленные…

Я пытливо присматривался: которые сапоги на мою ногу?

Наконец подошел к одному из убитых. Лица его я не видел. Оно был прикрыто соломой. Я взял его за ногу. (Какая тяжелая нога!) Сапоги слезали туго. Нога уже остыла и в ступне не сгибалась.

— А ну, сильней! Сильнее! — подбадривал меня адъютант.

В открытую калитку сада входили, ведя пойманных дезертиров, взводы офицерской роты.

— Десятого, господин капитан, аль пятого? — услыхал я за собою.

Когда, немного отойдя, я вновь обернулся, на крайнем дереве сада уже раскачивались два дезертира.

Воровство друг у друга, остервенение даже против своих же — двух кубанцев расстреливают только за то, что они не отдали честь генерал-майору Туркулу.

Меловые кресты на воротах, где хозяева умирают или уже умерли от тифа, а среди них «дите копошится».

И все-таки — сильна, как смерть, любовь — доблестное офицерство, честно становясь друг дружке в затылок, насилует слабоумную нищенку.

А тех, кто комитеты устраивал да Марксов развешивал и кого под горячую руку не повесили, — шомполами их, шомполами!

— Заткнули б глотку, шибче бить можно. Оно и сбиться можно, в подсчете это, при крике, значит. А раз ему сто — так сто и натягивай, раз двести…

— Незачем затыкать! Ухо не барабан, не лопнет…

— Другим наука!

Кому не любо слушать вопли, гоняются за зебрами, за пони из разоренного зверинца.

По полю, быстро обгоняя пони и вырвавшуюся из рук капитана зебру, бежали два страуса. Под хвостами у них болталась подвязанная бумага. Бумага горела.

Но порка все-таки занятие более серьезное.

Из открытых дверей на улицу все еще доносились крики, на этот раз женские.

— Как дерганет по задам, — рассказывал возле дверей унтер-офицер сверхсрочного типа. — Как дерганет — аж полосы!..

А в лазарете бойцы не желают ампутировать изувеченные руки-ноги: ведь доктора их продают крымским татарам — кормить собак.

Картины военного безумия Феликс одобрил, а следующая книга Кроткого Немца пропала при аресте. Так что подлизнуть победителям он если и собирался, то не успел.

Феликс неплохо, с положенными, разумеется, хиханьками под первого Мишеля, отозвался еще и о Керженском Парняге, «пудовой гирею крещенном, ширококостном и хмельном». Ибо при всем его комсомольском задоре его влекла животная основа жизни, а первая его жена, Блокадная Мадонна, кричала от боли, когда он тискал ее грудь. Написал он, правда, «я жизнь проживу по уставу, да здравствует Британия рабочих и крестьян, да здравствует Япония рабочих и крестьян!», но раз его расшлепали, можно про это и забыть. Главное — кого за его убийство можно отхлестать по мордасам?

Оказалось, какого-то Лесюка. Который, похоже, и впрямь был редкостной сволочью (сомнительно лишь, такой ли уж редкостной).

Когда мною овладевают чужие души, я все запоминаю разве что чуть похуже ксерокса:

В этих стихах много враждебных нам, издевательских, клеветнических… Стремится протащить под маской «чисто лирического», под маской воспевания природы…

Стихотворение «Елка» является направленным на организацию контрреволюционных… Цинично пишет о советской жизни, якобы о мире природы:

Я в мире темном и пустом…

Здесь все рассудку незнакомо…

…здесь ни завета,

Ни закона

Ни заповеди,

Ни души.

Насколько мне известно, «Елка» написана в начале 1935 г., вскоре после злодейского убийства С. М. Кирова. В это время шла энергичная работа по очистке Ленинграда от враждебных элементов. И «Елка» берет их под защиту.

…Пишет, якобы, обращаясь к молодой елке:

Ну, живи,

Расти, не думая ночами

О гибели

И о любви.

Что где-то смерть,

Кого-то гонят,

Что слезы льются в тишине

И кто-то на воде не тонет

И не сгорает на огне.

…Откровенно говорит о своих чувствах:

А я пророс огнем и злобой,

Посыпан пеплом и золой,

Широколобый;

Низколобый,

Набитый песней и хулой.

Концовка стихотворения не менее показательна:

И в землю втоптана подошвой,

Как елка, молодость моя.

…Пытается замаскировать подлинный контрреволюционный… Применяет двурушнические…

А про поэта-бухгалтера Лесюк настучал, что его «творчество» в кавычках является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма, — именно этими словами.

Кем же надо быть, чтобы изблевать такую вот отравленную брехню? Может быть, просто нормальным жлобом?

А чего такого? Когда Керженского Парнягу взяли, собратья по перу поделили его жилплощадь. Ему не поможешь, а щам не пропадать же! Так почему и не навалять лживый и смертоубийственный разбор? Ему не поможешь, а загреметь вместе с ним очень даже можно.

Может, и нет никакой разницы между трусами и подлецами?

Может быть, и есть, но мне было больше неохота с этим разбираться, я теперь и сам на все смотрел глазами грифа. И мне было прямо-таки странно вспоминать, до чего после первого Мишеля я был взбешен жестокостью Феликса: ну да, проявил человек слабость, но мы-то с какой такой высоты заслужили право судить его? Помимо законов правды есть и законы милосердия, всегда считалось, что страдания искупают вину — и так далее и так далее. Но я читал, читал, и правда незаметно отвоевывала у милосердия территорию за территорией…

И наконец правда победила. Я презирал весь Курятник скопом. И наслаждался этим, расчесывая под рубашкой потную жирноватую грудь.

Я обчитал в википедии кое-что вокруг слова «мимикрия» и позвонил Музе, непримиримый, как сам Феликс:

— Не нужно никакого альбатроса, лепи памятник хамелеону. Ты подожди, подожди, не отказывайся с порога. Мы такой забабахаем памятник советским писателям, что сам товарищ Сталин от ужаса во гробе содрогнется. Наш хамелеон будет не просто менять цвет. В солнечный день он будет сиять, как солнце, в ненастный — клубиться тучами, а в грозу искриться. А еще по части мимикрии некоторые насекомые до того увлекаются сходством с листьями, что от них можно отрезать кусочек, и они не заметят. Как тебе такая идея: писателю отпиливают ногу… или еще чего-нибудь… а он с трибуны продолжает со счастливым видом толкать оптимистическую речь!

Да, Феликс меня-таки распропагандировал. Нет, мое сочувствие к бывшим соседям, пожалуй, даже возросло, но уважение исчезло. Теперь я им сочувствовал с изрядной примесью брезгливости. Я бы наслаждался ею, если бы не проклятый зуд в груди.

— Можно теперь и мне вставить словцо? — Муза была явно раздражена. — Я альбатроса уже закончила в пластилине и фотографию отправила для ознакомления двум членам жюри. Там все чиновники, но есть и один скульптор. И еще дочь Алтайского, она же тетенька вроде бы культурная. Хотела и тебе послать, но теперь не буду, а то еще настроение собьешь.

— Да ладно, не буду сбивать тебе драйв и позитив. Я в любом случае буду с тобой. Творчество — дело святое. Прости, что суюсь, удачи!

Удачи я пожелал ей через силу, я по-прежнему считал образ альбатроса слишком для всех для них жирным. Но художники, видимо, обязаны слушаться только себя, Феликс ведь в том их и обвиняет, что они угождали еще кому-то.

А к чему же «в конечном окончательном итоге» подвел сам Феликс?

Я раскрыл последнюю страницу, не прекращая своих расчесываний, — грудь уже горела и внутри, и снаружи:

…И вот я закончил труд, завещанный от деда. Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня? Словно я, ничем не рискуя, совершил безнаказанную подлость.

Но в чем же эта подлость, неужели в том, что я не преклонился перед страданием, а сохранил трезвую голову? Страдание можно уважать, если человек пошел на него добровольно, ради какого-то «во имя». А если его забила шпана, с которой он сорок лет до этого пытался поладить, то никакой заслуги в этом нет.

Я же не лгал, ну, разве что малость подраскрасил подражательным юморком…

Вот! Тут-то она и таилась, подлость! В юморке, в насмешечках над пожизненной пыткой. В насмешечках, рожденных не гневом, не болью, не обидой, а хладнокровным выполнением заказа.

Не важно чьего. Месть простительна, если ты ослеплен обидой, а я не был ослеплен. Я влагал персты в чужие раны даже не с любопытством, но с насмешкой и едва ли не со злорадством, и вот этого-то злорадства простить нельзя.

Так что же, я не обязан был выполнять предсмертную волю моего неукрощенного дедушки?

Да, не обязан.

Смерть должна полагать предел любой распре.

Пусть они сами там объясняются между собой на небесах.

Иначе мести не будет конца.

Есть же завет: не судите, да не судимы будете.

Но я-то готов и хочу быть судимым!

По другому завету: какою мерой мерите, такою и вам будут мерить. Пускай мне отмерят презрение и забвение, если я откажусь видеть и понимать то, что я вижу и понимаю, пусть даже я тысячу раз неправ.

Этих троих Мишелей, о которых я пишу, Бог или Рок наградил даром видеть безумие и безобразие мира сего, а они променяли грандиозность этого безумия и безобразия на мизерность угодничества перед торжествующей силой жлобства.

И пусть меня распнут, но никто не скажет, что я видел чью бы то ни было ложь и промолчал.

Или опустил глаза перед чьим бы то ни было идолом…

Силен гриф, силен… Орел!

Интересно, что про Алтайского не было ни слова. Бережет его на десерт.

Я выглянул в окно — солнца в нашем дворе уже не было, но и тьмы тоже, белые ночи еще держались. Надо пройтись, нельзя целый день сидеть за книгой, да еще такой… перепахивающей. Когда я встал из-за стола, меня сильно шатнуло.

Надо взять себя в руки, хотя бы на улице перестать чесаться.

Когда я это себе приказал, вроде бы и зуд поутих.

Меня пошатывало до Итальянского мостика, где на фоне Спаса на Крови просветленно фоткались «понаехавшие», которых не мог остановить и ковид в их жажде приобщиться к культурной столице. Обычно мне их серьезность и просветленность казались трогательными — ни расходы, ни холод, ни жара их не останавливали в их стремлении ощутить причастность к чему-то вечному, — даже незатейливые человеческие существа все-таки высокие создания. Но сейчас меня передернуло от отвращения к ним: жлобье, туда же лезут со свиным рылом в имперскую столицу! Которую такие же их свиноподобные предки когда-то растоптали до уровня советского захолустья. Да и здесь выбрали главную попсу в стиле рюсс, хоть и Казанский у них же за спиной! Все-таки порыв в Европу!

От злости даже головокружение меня оставило, и по набережной к корпусу Бенуа я шел довольно уверенно, стараясь поддерживать «социальную дистанцию» между собой и этой швалью не столько из опасения заразиться, сколько из гадливости. Какие-то свиные рыла вместо лиц! Особенно те, кто были без масок: умничают еще тоже, выбирают, надевать или не надевать, как будто что-то понимают! Впрочем, те, что были в масках, раздражали меня не меньше: вот бараны, что им скажут, то и делают, прикажут им вешаться, так они и свои веревки принесут!

Две девки фоткались с обезьянкой на руках — только в ее мордочке среди этого обезьянника и было что-то человеческое…

«Налитые пивом обыватели», — прозвучало у меня в ушах из глубины десятилетий, и голос был чуть ли не мой собственный. Ба, так это же Феликс в дни нашего первого знакомства похвастался, что никогда не бывал в Петергофе, ибо ему противны те самые налитые пивом обыватели, — это лишь усилило мое почтение к высоте его духа. Потом-то до меня дошло, что высота — это способность восхищаться и благоговеть, а не брезговать и негодовать, но сейчас я наслаждался именно брезгливостью и негодованием. Я уже понял, что, начитавшись его «Курятника», я невольно начал смотреть на мир глазами Феликса, и это наполняло меня такой желчной уверенностью и бодростью, каких я не испытывал, мне кажется, и в материнской утробе. С какой гордостью он сообщил мне когда-то, что никогда не ходил в походы с однокурсниками: «Они же еще и поют», — такой высоты я не встречал ни до, ни даже, пожалуй, после. С такого Олимпа, конечно, все смотрятся карликами.

Однако наслаждаться собственным совершенством мне пришлось недолго — мои глаза мне вернуло приближение к трогательной живой статуе. Это была молодая хорошенькая женщина, изображающая шоколадного ковбоя: личико, джинсики, сапожки, револьверчик — все было выкрашено в шоколадный цвет. Мне всегда было ужасно ее жалко — что может быть хуже, чем целый день в жар и в холод стыть в залихватской позиции, с шоколадной ручкой на шоколадной рукоятке, позволяя себе ожить, лишь когда какой-нибудь добрый турист, чаще мальчишка, ссыплет мелочишку в ее шоколадную ковбойскую шляпу. Однако я старался проходить мимо нее пореже в нелепом опасении, что ей передо мною неловко представать в таком виде, и сторублевку в ее шляпу ронял мимоходом, стараясь не встречаться с нею взглядом и не вынуждать ее протягивать мне свою шоколадную ручку.

…Я уже начал нащупывать в кармане сложенную вчетверо стошку, одновременно отводя глаза, когда обнаружил на месте шоколадной ковбоицы на каком-то пионерском барабане нечто голубое и развевающееся из крашеной марли в широкополой мушкетерской шляпе набекрень. Это оказалась ветхая старушка из бывших так давно, что их, пожалуй, уже и не осталось. Ссохшееся личико, словно дешевой косметикой, было покрыто лихорадочным румянцем — тоже не от хорошей жизни она в ее годы тут торчит на еще не улегшемся жарком ветерке. Положить стошку было некуда, пришлось, не поднимая глаз (мне всегда совестно подавать милостыню), вкладывать ее в мумифицированную старушечью лапку. Она ответила благодарным рукопожатием столь неожиданно сильным и затянутым, что я поднял глаза с невольной тревогой.

На меня с легкой насмешкой смотрела худенькая, но сильная красивая женщина лет сорока.

Она держала меня за руку ледяной хваткой, и я не смел шелохнуться.

— Что, не узнали голубую маркизу? — Она явно забавлялась моим ужасом. — Да-да, я супруга первого Мишеля, как вы его окрестили. Говорливая, экстравагантная, набивающая дом обломками разоренных дворцов… Теперь я тоже понимаю, что была смешна. Но разве смешные люди не заслуживают сострадания? Кто-то задумался, почему я пытаюсь удержать хоть какие-то осколки уничтоженного мира? Ведь многие девочки мечтают о принцах и дворцах, но находят обычное женское счастье и забывают о глупостях. А я его так и не нашла. И старалась хоть что-то довоображать шляпами и альковами. А на меня смотрели как на приложение к Михаилу, не более того. Никого не интересовало, о чем я думаю, о чем мечтаю… Всем было важно одно — достойна я великого писателя или недостойна. И я годами, десятилетиями исписывала страницу за страницей, надеялась, что хотя бы после моей смерти кто-то заглянет в мою душу. Нет, вся моя жизнь только на то и годится, чтобы что-то выискать о нем, о нем… Что было двигателем его творчества — доброта, гнев, протест? И только я знаю ответ: брезгливость. Он желал от людей такой высоты, которая на земле невозможна. И издевался над своим отчаянием, изображая все, что глумится над его мечтой. Зато в том мире, где он сейчас пребывает, его мечта сбылась. Он живет один на вершине ледяной горы. И ни он никого не видит, и его не видит никто. Моя мечта тоже сбылась — в том мире я принцесса. Но ведь я вижу, что я вам и после смерти неинтересна. Вам хочется спросить про двух других Мишелей. Их мечты тоже сбылись: они день и ночь напролет получают Сталинские премии. Представьте необъятный раззолоченный зал, требующий таких же роскошных гостей в расшитых золотом мундирах, но бесконечные ряды кресел заполнены серыми двубортными пиджаками, пиджаками, галстуками, галстуками… Безликие лица совершенно непохоже изображают удовольствие и, как автоматы, бьют в ладоши так, что больно ушам. А оба Мишеля изо всех сил стараются спрятаться куда-нибудь под кресло, но их оттуда выволакивают, ведут на сцену. Там усатый генералиссимус бесконечно трясет им руки, долго изливается в любви к их книгам, вручает похвальные грамоты, снова трясет им руки, потом несколько дней подряд гремит гимн и их наконец отпускают. Но как только они усядутся, их вызывают снова. За что боролись, на то и напоролись, как шутили в наше время. Но вам тоже уже надоело слушать выжившую из ума старуху.

— Нет-нет, — забормотал я помертвевшим языком, и ледяная лапка снова стиснулась. — А что сталось с Лесюком?

— Он обращен в огромную свинью перед неиссякающей горой апельсинов. Он их бесконечно пожирает, а потом его прохватывает понос. И он поливает всю гору своей вонючей жижей. А потом снова начинает ее пожирать. И очень обижается, что его не превратили хотя бы в кабана. Твердит, что он ни в чем не виноват, ему просто не повезло. Он не просился в эксперты, назначили бы других, и они бы писали то же самое. Вот и вся разница. Те, кому повезло, судят тех, кому не повезло, а при другом раскладе могло быть и наоборот.

— А что с адмиральской дочкой?

— Отпустите, пожалуйста!

Я стоял перед шоколадной ковбойшей, пытающейся, не привлекая внимания, высвободить свою маленькую ручку, не упустив зажатую в нашем рукопожатии сторублевку.

— Хорошо, хорошо, расскажу и про адмиральскую дочку, — прошептала она, видя, что высвободиться не удается. — Она очень важная и добродушная барыня. Полный дом чад и домочадцев, и всеми она правит. Строго, но щедро и справедливо. Папенька и маменька живут при ней в отдельном флигеле. Маменька учит детишек музыке, а папенька реформирует военно-морской флот.

— Там тоже воюют?

— Для кого это было главной мечтой, те воюют. Но уже убивают друг друга окончательно. А папенька только реформирует. Убивают другие, кому это нравится.

— А Русский Дэнди?

— Отпустите, я полицию вызову!

Вокруг начали приостанавливаться туристы, и я выпустил шоколадную ручку вместе с зажатой в ней сторублевкой.

Чтобы разогнать этот бред, я поливал себя в ванне холодными струями, пока не начал трястись и всхлипывать, но все увиденное и услышанное продолжало жить в глазах и в ушах. Одно было хорошо — зуд в груди рассосался. С трудом оттершись от дрожи, я попытался стереть галлюцинацию телевизором, стараясь утешить себя тем, что отношусь к своему бреду критически, а это сумасшедшим вроде бы не свойственно.

По «Культуре» очень недурно пели «Фауста»; пели на языке оригинала, как теперь принято, и было невозможно понять, Франция это или Удмуртия. Зато современность пробивалась в каждую щель. Фауст ведь был доктор, поэтому он разливался соловьем в белом медицинском халате с бейджиком, и Мефистофель гремел в таком же больничном халате без всяких этих отстойных бородок клинышком. Приближают к современности. А того не соображают, пошляки, что нам нужен мир, наоборот, далекий, иной, и если бы в нашей памяти не проступала каноническая бородка при шпаге и шляпе с пером, то вся эта ахинея и предстала бы ахинеей, каковой она и является. Но неиссякаемое вдохновение пошляка все же слегка отвлекло меня от тягостного опасения, что я сошел-таки с ума.

Засвиристел телефон.

— Привет, это Феликс. Ты не против, я к тебе минут через двадцать зайду обсудить Алтайского в жизни.

Это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.

— Заходи, разумеется.

— Я уже начал книгу «Алтайский как зеркало». Всего сразу. Значит, жди.

— Когда будешь на воротах звонить, говори, что идешь в музей Зощенко, меньше придется объяснять. Хотя нет, музей уже закрыт, помнишь номер моей квартиры?

Он помнил. Силен.

И тут же настырное урчание мобильника. Боб.

— Я к тебе сейчас зайду поговорить насчет памятника. Инна просила.

— Хорошо, оставь дверь внизу открытой. Ко мне должны прийти. Заложи кирпичом, он там слева лежит.

Боб был в тех же тесноватых шортах и солнечной безрукавке с распущенной шнуровкой, хотя его серьезности требовался минимум смокинг. И руку стиснул так патетично, что я даже поморщился. Поэтому и пригласил его в кухоньку — чайник разряжает обстановку.

Однако Боб левой рукой отмел предложенное угощение, а правой коснулся выложенного на стол планшета. На экране возник пластилиновый птичник: что-то клевали растрепанные куры, ликующе вопил петух, а в сторонке торчала какая-то понурая более крупная фигура — я не сразу понял, что это альбатрос. Но когда Боб раздвинутой щепотью его увеличил, я обомлел: Муза наметила альбатроса в тысячу раз лучше, чем я мог бы вообразить своими технарскими мозгами.

Понурые веки у него были человеческие, и видно было, что он не столько страшится, сколько стыдится поднять глаза; его длинный клюв отдавал гоголевской унылостью, а в огромные крылья он запахнулся явно не от холода, но от стыда. Однако углы их выпирали настолько мощно, что сила из него все равно так и перла.

— Гениально! — вырвалось у меня.

— Ты считаешь, гениально? А вот Инна считает, что это какое-то надругательство. Я не хочу на тебя наезжать, я в этом ничего не смыслю, но, если ты к своей красавице хорошо относишься, попроси ее не подавать официально. Решение все равно уже принято, будет нормальный памятник: смотрит вдаль, рука на книге, все всем понятно. Но наверняка найдутся охотники это дело раздуть — затирают молодые дарования и всякое такое. Так я тебе сразу скажу: ничего, кроме неприятностей, для нее из этого не выйдет. А от себя я спрошу: тебе дорого ее благополучие?

Начинал он смущенно, не поднимая взгляд от планшета, как будто передавая чужие слова. Но последний вопрос задал очень твердо, глядя мне прямо в глаза, и даже простоватость его куда-то подевалась, осталась только воля.

Пробудившая во мне встречную волю. Еще утром я от всего сердца ответил бы, что для меня нет ничего важнее благополучия Музы, но сейчас в меня как будто вселилась орлиная душа самого Феликса, и я отчеканил, пугаясь и стыдясь того, что произношу:

— Творчество выше благополучия.

Боб помолчал, разглядывая меня, будто незнакомого, а потом хмыкнул:

— Крупным калибром заряжаешь.

— Так и противник не мелкий.

Я тоже, не мигая, смотрел ему в глаза, как будто мы играли в гляделки.

Долгая пауза.

— Зря ты объявляешь нам войну.

— Это вы объявили войну, я только защищаюсь.

Боб еще посидел, гоняя взад-вперед картинку на планшете, и несчастный альбатрос то заполнял весь экран, то терялся за жизнерадостными курами с их ликующим вождем. Боб был славный мужик, и ему трудно было уйти не помирившись, но я молчал. Покуда в моей душе росло и отливалось что-то небывало для меня патетическое типа «лучше смерть, чем предательство».

Боб заерзал, намереваясь встать, и тут мелодично и протяжно, будто камертон, прозвучал входной звонок.

— Открыто! — крикнул я, радуясь, что можно снизить градус пафоса, и в дверях появился Феликс, пожухлый полуседой Дон Кихот весь в белом, заметно, правда, обвисшем: из моей кухоньки через короткий узкий коридорчик отлично видно входную дверь.

— Проходи! — снова крикнул я по инерции.

Феликс сделал несколько шагов и остановился в кухонных дверях.

— У меня хороший слух, — начал он разговор с микровыговора, намекая на мою громогласность, и я решил не вставать.

— Садись, третьим будешь, — я подвинул ему небольшой табурет, стулья в мою кухоньку не вмещались.

Мы с Бобом сидели напротив друг друга через небогатую длину кухонного столика, и Феликс уселся между нами, так что познакомить их с Бобом было вполне удобно. Точнее, было бы неудобно не познакомить.

— Знакомьтесь, это Феликс, известный историк литературы. А это Борис, известный метеоролог. И, кстати, муж дочери Алтайского.

Я подумал, что зря это прибавил, но все равно бы через минуту всплыло. Пришлось тут же добавить, что Феликс пишет книгу про Алтайского.

Обычная приветливость Боба, при виде незнакомого человека начавшая было возвращаться на его простоватую физиономию, мгновенно сменилась настороженностью. А надменный взгляд Феликса загорелся саркастической пытливостью.

— Ого! Это я удачно зашел. На ловца и зверь… Скажите, пожалуйста, как синоптик синоптику: каким был Алтайский в домашнем быту? Социальные приспособленцы довольно часто бывают семейными тиранами.

Я замер. Боб тоже окаменел, не сводя с Феликса остановившихся глаз.

А потом резко поднялся, опрокинув табурет.

— Ну-ка встань!

— Если я встану, то ты ляжешь, учил меня отвечать мой дед, сталинский зэк и столбовой дворянин, — в голосе Феликса прозвучала ленивая вальяжность — ради таких минут он и жил. — Но дворянин и зэк всегда должны быть при шпаге.

Он что-то извлек из кармана своих великоватых белых панталон, встряхнул под столом и медленно поднялся, держа в руке свой любимый складной нож, пронесенный через годы и континенты.

Они стояли друг против друга — Феликс на голову выше, Боб раза в полтора объемнее, Санчо Панса, взбунтовавшийся против Дон Кихота.

Первым сделал выпад Боб, но со стороны казалось, что они одновременно двинули друг друга в живот, и оба одновременно согнулись — Боб слегка, а Феликс вдвое. Но Боб сразу же задрал свою безрукавку, открыв на златокудром брюшке длинную царапину (он успел левой рукой отбить лезвие), а Феликс продолжал сипеть не то на выдохе, не то на вдохе. Нож, однако, не выпуская.

Я усиленно замахал Бобу в сторону двери, и он незамедлительно удалился, можно сказать, улизнул. А мне оставалось только, обняв Феликса за костлявые плечи, заглядывать ему в лицо и повторять испуганно: ну как ты, ну как ты, ну как ты, ну как ты?..

Но он все сипел и сипел. Испугавшись уже по-настоящему, я набрал 03, но скорая теперь работала, видимо, на какую-то европейскую ногу — я тут же прочел на экранчике ответ: «error». Даже не ошибка, эррор. Хоррор.

Наконец Феликс выпрямился и задышал. Увидел нож в своей руке и, нажав на крошечную кнопочку, сложил его, превратив в черную полированную палочку. Которую со второй попытки упрятал в карман.

— Ну как ты? — изнемогая от жалости и неловкости, в двадцатый раз спросил я его, но он на жалость не купился, отрезал коротко:

— Жить буду. Зато узнал о семействе Алтайского даже больше, чем хотел. Кулак — оружие жлоба. Этого у них не отнимешь. Ладно, пока. Бай-бай.

— Постой, посиди немного.

— Так мне постоять или посидеть? Мать мне в молодости часто говорила: за тебя твой дедушка отсидел, не нарывайся. Но видно, я за другого деда отрабатываю. Он сам сажал, пока не расшлепали.

Он двинулся к выходу нетвердой походкой, но в дверях обернулся и неожиданно звучным баритоном пропел реплику из «Фауста»: «Увидимся мы скоро, господа!»

Все-таки мученик. То сердце не научится любить, которое так любит ненавидеть.

Да-а, выдался денек…

В принципе уже можно было укладываться спать на мой раскладной диван, что-то успокоительное почитать перед сном под торшером, который когда-то представлялся мне вершиной аристократического уюта, однако сон мне и не снился. Сердце билось замедленно, но гулко, кисти рук ныли, голова кипела, не зная, за что ухватиться.

Я включил телик и досмотрел беснования «Вальпургиевой ночи» (музыку я слушал через наушники, чтобы не истязать соседей). На этот раз у пошляков хватило ума не умничать, не обряжать ведьм и демонов, или кто они там, в стиляг или в солдат, оставить им рожки и набедренные тряпки.

…Но когда я выключил телик, в ушах у меня продолжала звучать музыка. Только слабая и совсем другая. Я решил, что это наушники улавливают какие-то посторонние радиоволны, и снял их. Но музыка продолжала еле слышно звучать…

…Я напрягся и расслышал слова. Великолепный хор глубоко под землей исполнял «Боже, царя храни!». Сквозь гимн отчетливо пробивался цокот копыт.

Я напряженно вслушивался, пока меня не озарило: ба, так в нашем же доме когда-то была Придворная конюшенная контора, сараи для экипажей и квартиры для конюхов. А потом Придворный музыкальный хор в каретных сараях устроил репетиционный зал. Так вот откуда пробиваются эти звуки!

Как ни странно, понимание меня успокоило. Я ведь иногда умею переселяться в чужие души, которых нет, как нас учит наука. Так почему бы мне и не расслышать звуки, которых нет? Но которые все-таки когда-то были.

Я дослушал гимн до конца, а вместе с его концом смолкли и копыта.

Стало даже как-то скучновато, захотелось новых приключений.

Решил прогуляться на крышу — полюбоваться крышами и подышать почти уже ночным воздухом. Дверь на чердак у нас отгорожена решеткой, но я сумел раздобыть ключ от нее. Как — не скажу, а то какие-нибудь охломоны начнут водить туда экскурсии.

Я поднимался на крышу много раз, но почему-то никогда не замечал эту маленькую железную дверь в стене. Я был так взвинчен, что и она отозвалась во мне тревогой, хотя выглядела почти жилой, перед нею лежал резиновый коврик, точно такой же, как когда-то перед нашей квартирой. Но сейчас мне вспомнился не «родимый дом», а рассказ музейного экскурсовода о нехорошей квартире, где гебисты иногда с криками и воплями допрашивали арестованных писателей, прежде чем окончательно отправить в Большой дом. Железная дверка для такой предварительной пыточной вполне подходила.

Я еще раз взглянул на резиновый коврик — он был не просто точь-в-точь такой же, как наш, но это был явно наш: у этого коврика именно я сам когда-то и отстриг уголок, чтобы изготовить из него копию школьного штампа для разных полезных справок. Из этой затеи ничего не вышло, а вот коврик и без уголка продолжал служить, как видно, и по нынешний день.

Нет, я понимал, что наш коврик никак не мог сюда попасть, и уж тем более под ним не мог оказаться наш ключ. И тем не менее он там оказался!

И замок работал, как новенький. И дверь была хоть и низковата, но для моего росточка в самый раз.

Потолок тоже был низковат, но облупленный фанерный шкаф коричневого цвета вполне вмещался. Стены и потолок были выкрашены в сизый военно-морской цвет, по ним были развешены тусклые довоенные плакаты, призывающие к бдительности, и я не сразу заметил справа тоже облупленный канцелярский стол под большой размытой фотографией Дзержинского.

И лишь в самую последнюю очередь разглядел за столом самого Дзержинского — с хищными ястребиными ноздрями и хищной слипшейся бородкой, начерненной словно бы сапожной ваксой. Волосы были прилизаны такой же лоснящейся ваксой. Светлая гимнастерка с малиновыми петлицами была наискось перечеркнута видавшей виды кожаной портупеей.

Голая лампочка, подтянутая под самый потолок, была тускловата, и я не сразу узнал в Дзержинском Феликса.

Уфф…

— О, привет, я тебя не узнал! Это у тебя хеппенинг такой? Или перформанс? Потрясающую ты себе бородку сделал — чистый Мефистофель!

— Что делать, пошляки без бородки и дьявола не узнают.

— Так ты, что ли, дьявол?

— А кто же еще занимается посмертными воздаяниями? Вы придумали себе такого Бога, который все прощает, но кто-то же должен поддерживать в вас страх Божий? Приходится дьяволу.

— Логично. Слушай, Феликс…

— Я с тобой свиней не пас! Не Феликс, а гражданин исследователь.

— Хорошо изображаешь. Но я хочу всерьез…

— А ты думаешь, я шучу?

Феликс нажал какую-то кнопку на столе, и в шкафу раздался громкий и вульгарный электрический звон. Дверца шкафа распахнулась, и оттуда вышагнул… Боб.

Он был в синих галифе, заправленных в блестящие сапоги в обтяжку, и в линялой гимнастерке распояской. Бритая голова блестела от пота, а в физиономии уже не ощущалось никаких следов научных занятий, остались только воля и простоватость.

— Покажи гражданину, что у нас здесь не шутят, — строго, но с ленцой распорядился Феликс.

— Слушаюсь, товарищ исследователь.

Боб шагнул ко мне и очень коротко ударил в солнечное сплетение.

Не знаю, что было ужаснее — боль или удушье. Мне что-то говорили, трясли за плечи, но я, скорчившись вдвое, все сипел и сипел. И все посторонние мыслишки — что это? бред? дурацкий розыгрыш? — разом вымело у меня из головы, я мечтал только вдохнуть.

Наконец мне удалось сделать вдох, похожий на стон, и я понемногу выпрямился и попытался краешком глаза разглядеть моих палачей — взглянуть на них прямо я не решался.

Боб поставил напротив стола неизвестно откуда взявшийся стул и молча указал мне на него рукой, но сесть я не смел. Я осторожно взглянул на Феликса, и он сурово кивнул: можно. Я робко опустился на самый краешек, по-прежнему прижимая обе руки к животу.

Феликс подвинул ко мне тоненькую стопку бумаги А4, поверх которой лежала желтая шариковая ручка.

— Пиши: я, такой-то, такой-то… Ты что, совсем сдурел? Пиши полное фио! Написал? Пиши: в отдел культуры. Так. Пиши дальше. Скульптор такая-то… Не напиши только «такая-то», пиши полное ФИО своей так называемой Музы. Как зачем? Ты сейчас напишешь своей рукой, что она занимается дискредитацией русской культуры, распространяет фотографии, подрывающие авторитет современных российских классиков. Не хочешь писать? Может, Борису еще раз тебе напомнить, кто здесь хозяин? Ладно, у меня здесь уже все отпечатано, ты должен только подписать. Опять не хочешь? Борис!

Но тут я схитрил и сам упал на четвереньки, скорчившись в позе эмбриона, — пускай бьют как угодно, только не под дых. Изо всех сил зажмурившись и сжавшись, я ждал удара, но его все не было и не было. Прошла целая вечность, прежде чем я услышал вальяжный голос Феликса:

— Ладно, дадим тебе подумать. Залезай в шкаф.

Я осторожно поднял голову. Борис с суровым гостеприимством распахнул передо мной дверцу шкафа, откуда только что вышел сам. Я бросился туда чуть ли не бегом…

Я думал, меня там ожидает спасительная тьма, но передо мною открылось великолепное солнечное шоссе, по которому среди весенних зеленых полей бодро шагал жизнерадостный отряд, а впереди на белоснежном коне гарцевал закаленный в боях сивоусый командир. Все здесь были ребята свои в доску, зубастые, чубастые, все то и дело перебрасывались дружелюбными шуточками, а кое-кому, разворачиваясь в седле, даже бросал что-то ободряющее сам отец-командир, и тот, к кому он обращался, от счастья взлетал до небес и на несколько минут становился предметом восхищения и влюбленной зависти. Но в конце концов доля командирской ласки доставалась каждому.

Кроме меня. Меня и соседи по шеренге обходили шутками и взглядами, потому что все несли в руках красные флажки, а у меня был только розовый. И я, мне кажется, готов был отдать жизнь, чтобы сделаться таким же, как все. Я все время всматривался вперед, не откроется ли мне возможность совершить какой-нибудь подвиг, но, к моему неизбывному горю, все впереди кипело радостным трудом.

И вдруг у какой-то чисто выбеленной хозяйственной постройки я разглядел картину расстрела. Какому-то человеку зачитывали приговор, связывали руки, подводили к стене, завязывали глаза, затем появлялся комендантский взвод, ему раздавали патроны, а мы все приближались, и когда взвод вскинул винтовки, мы были уже рядом.

И тут я узнал в расстреливаемом своего отца. И меня окатил ледяной ужас, что мои товарищи, несмотря на завязанные глаза, тоже его узнают и окончательно изгонят меня из своих рядов. Но тут, к моему невероятному облегчению, раздался залп, и отец упал лицом вниз. Из-под его головы начала расползаться лужа крови, а я бросился к ней и начал с боку на бок валять в крови свой розовый флажок.

А потом бросился обратно, чтобы не отстать, размахивая над головой ярко-алым флажком, роняющим огненные капли мне на волосы, на лицо, на чистую гимнастерку.

И строй распался. Все кинулись меня обнимать, хлопали по спине, жали руку, смеялись, сверкая крупными яркими зубами, а командир с высоты своего нетерпеливо переступающего жеребца смотрел на меня с доброй отеческой улыбкой.

И я понимал, что более счастливой минуты в моей жизни не было и не будет.

Но счастье тут же сменилось страхом и тоской. Я бродил по завоеванному городу, ища и страшась встреч с завоевателями. Скуластые, коротконосые, коренастые, затянутые в потертую черную кожу, они вразвалочку шатались по улицам, стараясь поймать чей-нибудь взгляд своими глубоко посаженными глазками и тем заполучить повод для ссоры: «Чего уставился? В глаз дать?» А в глаз они давали пулей из нагана, который называли шпалером.

Я их страшился до дрожи, до слабости в коленях, но почему-то должен был запомнить и зарисовать их. Поэтому, завидев их издали, я не прятался в подъезд, а, съежившись, семенил им навстречу, не поднимая глаз и все-таки краешком зрения ухитряясь увидеть все, что мне нужно. Я был настолько жалок, что они пропускали меня, разве лишь напутствовав пинком под зад или тычком приклада в спину. А я, добравшись до блокнота, пополнял свою коллекцию обезьяньих лбов, крысиных носов и подбородков, кривых зубов, расплющенных ушей. Я должен был для чего-то запечатлеть и сохранить эти босховские хари.

Но однажды завоеватели ворвались в мой дом, разом выбив все окна и двери. Они возили меня физиономией по страницам моего блокнота, заливая их кровью изо рта и из носа, и вопили: «Отвечай, где ты видел таких уродов?!» — а я бессильно повторял заплетающимся языком: «Это гротеск… Босх… Брейгель… Гойя…»

«Умничать вздумал?! Ничего, посидишь, познакомишься с нами поближе!»

Сочащиеся сыростью стены, вонючая баланда, соперничающая с вонью параши. Но ужаснее всего были тюремные надзиратели — в них отбирали не только самых жестоких, но еще и самых тупых и безобразных. И все-таки я в своем блокноте изображал их сплошными Аполлонами и Давидами, ухитряясь при этом сохранить их узнаваемость. Что соблазняло даже их начальство. Которое забирало меня все выше и выше, покуда я не сделался придворным художником самого их вождя. Весь город был увешан именно моими портретами, на которых вождь был добр, но мудр, суров, но справедлив, грубоват, но красив. За это мне доставались самые лучшие его объедки и самые благодушные его шутки — бокал вина в карман или раздавленный помидор за шиворот. И я совершенно искренне хохотал вместе со всеми: ведь это были простые добрые парни, не обученные старорежимным жеманствам, от которых всем одни только неудобства. Хохотать вместе с этими добродушными богатырями — это было ни с чем не сравнимое счастье.

Но я тут же снова оказался в городке, которым завладел цирк карликов, и мне было невыносимо стыдно за свой идиотский огромный рост, столько лет причинявший мучительные унижения этим чудесным ребятам. И я очень долго мучился, передвигаясь на коленях, пока меня наконец не озарило: так ведь можно ампутировать эти нелепые голени, которые приходится обувать и одевать ради того, чтобы они мешали ходить и волочились по грязи. День избавления от голеней был самым счастливым днем моей жизни. Культи заживут, главное — спокойная совесть.

И тут же новое блаженство, от которого, правда, у меня остались самые туманные воспоминания, как об утраченном рае. Это был большой светлый дом не то помещиков, не то богатых фермеров, там были мраморные и бронзовые статуи, много книг, огромный сверкающий рояль, гости в ослепительных рубашках и двухвостых черных костюмах, журчание их разговоров. Я был так мал, что нигде не бывал дальше нашего парка, но из разговоров взрослых знал, что у нас есть луг, на котором пасутся овцы, и есть лес, в котором живут волки, вечно норовившие украсть то одну, то другую овцу. Все это я помню очень смутно, но серенада Шуберта, которую я абсолютно правильно выпевал своим тоненьким ангельским голоском, до сих пор звучит у меня в ушах. А за нею аплодисменты и восторги взрослых.

Но однажды ночью в наш дом ворвались волки и всех перегрызли, и только старая седая волчица с набухшими отвисшими сосцами, окровавленной пастью ухватив меня за курточку и перебросив через хребет, сквозь густую чащу отволокла в свое логово, откуда только утром какой-то ловкий охотник унес ее волчат. И в этом логове волчица кормила меня своим молоком, покуда я не научился есть и добывать сырое мясо. К тому времени я уже понял, что люди гораздо хуже волков: они защищают овец не потому, что их жалеют, а потому, что берегут их для себя.

Я разрывал добытое мясо, урча по-волчьи, но самым большим для меня счастьем было воссоединиться со стаей в совместном вытье на луну, и я мечтал, что когда-нибудь тоже обрасту такой же красивой серебрящейся шерстью. Серенада Шуберта никогда не доставляла мне такого наслаждения, но заплутавшие путники клялись и божились, что в ночном волчьем вое им с ужасом удавалось расслышать огрубленную, но вполне узнаваемую серенаду Шуберта.

А потом я очутился в каком-то холодном свинцовом заливе с двулопастным веслом в руках в легонькой лодочке, и весь залив, докуда хватал глаз, был покрыт такими же лодочками с гребцами, отчаянно борющимися за жизнь. Я вместе со всеми, надрываясь, греб к берегу, но чуть только у меня зарождалась надежда на спасение, клубящийся дымный шквал часть лодочек переворачивал вместе с гребцами, которые шли ко дну, а часть отбрасывал назад, к извергающемуся у нас за спиной вулкану, осыпавшему нас своими искрами величиной с человеческую голову. А когда шквальный дым рассеивался, на недосягаемом берегу нам открывалась исполинская фигура в кресле, которая была раз в двадцать-тридцать выше самого вулкана. Великан курил длинную трубку, чубук которой уходил в воду, и, когда он затягивался, вулкан прекращал свое извержение, а волнение начинало затухать, и мы с возрожденной надеждой устремлялись к берегу. Но тут великан снова выдыхал свою глубокую затяжку, и новый шквал клубящегося дыма снова опрокидывал и отбрасывал нас обратно, а вулкан швырял в небо новый фейерверк.

Однако время от времени кому-нибудь из гребцов удавалось пробиться поближе к берегу и каким-то образом вызвать сочувствие исполина. Тогда он выдергивал из своих литых усов волосок, напоминающий кривую мачту, и протягивал счастливчику.

И однажды, уже полностью выбившись из сил и отчаявшись, я сам оказался таким счастливчиком. О, с какой страстью я тогда обнимал этот прекрасный серебряный волос, и ни одну женщину я так не боготворил, как этого доброго великана! И там же, на берегу, я дал себе клятву никогда не забывать о его добрых делах, какую бы клевету на него ни возводили.

В глаза мне ударил свет — целый ослепительный мир.

— Никак не прочухаешься? — загремел знакомый голос, и Борис за шкирку выволок меня из шкафа.

Я не мог устоять на ногах, и Борис доволок меня и шмякнул на стул перед Феликсом. Я с трудом его узнал с его наваксенной кинжальной бородкой. Феликс был настроен вроде бы насмешливо-снисходительно.

— Ну что? Поня́л, кто ты есть и чего ты стоишь на этой земле?

— Понял, — ответил я и тут же поправился: — Поня́л.

— А если поня́л, то подписывай.

Феликс подвинул ко мне распечатку, но я ничего не мог разобрать. Какой-то памятник, дискредитация, скрепы…

— Я не пойму, про что это?..

— Под дурачка решил косить? Может, Борису снова с тобой побеседовать?

— Нет-нет, я просто как-то одурел! Вы можете попроще рассказать… гражданин исследователь?

— Чего проще! Ты признаешь, что проект памятника твоей сожительницы дискредитирует русскую культуру, и можешь катиться на все четыре.

— А… А что ей за это будет?..

— Ничего не будет. Снимут проект с конкурса, и пусть творит дальше. Только больше не умничает. А если не подпишешь, мы сами с ней побеседуем. Ты хочешь, чтобы Борис с ней побеседовал?

— Нет-нет, не хочу!!

— Ну так подписывай.

Не пальцами, а всей рукой, как будто писал мелом на доске, я с трудом вывел рядом с чернильной галочкой свою фамилию.

— А как же святое творчество? — насмешливо спросил Феликс.

— Да черт с ним, с творчеством, лишь бы она была цела!

— Какое мещанство! Какое приспособленчество! А знаешь, за что тебе все это досталось? Ну, то, что ты сегодня получил? За то, что ты осудил этих несчастных Мишелей. Вот тебе и отмерили той же мерой! И ты во всем оказался хуже них.

— Так ты же первый их осудил?.. Вы осудили. Гражданин исследователь. Извините, конечно.

— А своя голова у тебя на что? Шапку носить? У меня такое предназначение — всех судить и осуждать. А твое предназначение — всех понимать и прощать. Я справедливость, ты милосердие. И я своему предназначению не изменил, а ты изменил. За что и пострадал. Поня́л?

— Понял. Поня́л. Гражданин исследователь.

— Ну а если поня́л, то катись и больше не греши.

Секунду поколебавшись, я не стал за собой запирать решетку, отчасти — из деликатности, а отчасти — опасаясь рассердить своих истязателей…

…И тут же набрал Музу. Она не отвечала так долго, что я перестал бороться со слабостью и плюхнулся на ступеньку.

Наконец Муза ответила. Она была наполовину рассержена, наполовину испугана:

— Что случилось? Ты знаешь, сколько сейчас времени? А хорошо бы знать! Половина четвертого. Так что стряслось?

— У тебя все в порядке?

— Нет. Ты меня разбудил! Что на тебя нашло?

— Да так, показалось, что с тобой что-то случилось.

— Глупый какой! Что со мной может случиться? Спи давай, завтра поговорим. Пока-пока!

Уфф…

Я с пятой попытки попал в замочную скважину, не раздеваясь рухнул на диван и заснул сном Наполеона после Ватерлоо…

Вибрация в кармане выволокла меня из небытия. В комнате стоял жаркий солнечный день, и я ощущал себя потным и слипшимся.

Звонила Муза.

— Так зачем ты мне ночью звонил?

— Мне показалось, что с тобой что-то случилось.

— Ты как в воду глядел. Какая-то гнида накатала донос на мой проект. Дискредитация, скрепы — весь набор. Я уже запостила это в фейсбуке. И знаешь, кто первым откликнулся? Твой Феликс. Предлагает развернуть кампанию в интернете, провести пикеты, привлечь иностранных корреспондентов…

— Понятно. Чем больше нас тут перебьют, тем больше для него материала.

— Но я подозреваю, что тут дело еще и в деньгах. Это же больше сорока миллионов.

— Ну его тогда на фиг. У нас за идеи давно не убивают, а за бабки… Плюнь, забудь. Мы что-нибудь другое придумаем.

— Нет, я так легко не сдамся. Мне Феликс обещал информационную поддержку.

— Умоляю, держись от него подальше! Когда вы всё это успели нагородить?

— Целый день этим занимаемся.

Батюшки, так сколько же я проспал? Оказалось, ровно сутки.

Господи, вот свалился на мою голову наследник белогвардейцев и чекистов! Грохнуть его, что ли?

Или донос написать? Знать бы только, что писать и кому…

Но страха я больше не испытывал, для страха не оставалось сил.

Отстояв под холодным душем до трясучки, я поплелся наверх. Маленькая железная дверь в стене была на месте, но на ней висел заржавленный амбарный замок. А мой ключ не подошел даже к чердачной решетке.

Трясучка, несмотря на жару, почему-то не проходила — видимо, страх за Музу все-таки где-то угнездился. Даже кашлять хотелось, хоть я и сдерживался, не видя для этого достаточных температурных причин. Я через силу проглотил полчашки горького растворимого кофе (заныл желудок) и открыл электронную почту.

«Здравствуй, отец».

Господи, это еще кто?..

«Это Андрей. Твой сын. Мать не хотела мне давать твой адрес, но уступила, когда поняла, что мои слова о самоубийстве не пустые слова. Утопающие хватаются за соломинку, и я тоже хватаюсь за глупую надежду, будто отцы, полжизни прожившие при совке, нас могут чему-то научить. Хотя мы, первое непоротое поколение, сами могли бы их поучить чувству собственного достоинства. Умом я понимаю, что нам не прийти к свободе, пока не вымрут последние советские рабы, но мне уж очень не хочется умирать самому. А мне будет незачем жить, если сатрапы убьют моего кумира и любовника, которого только что приговорили к четырем годам заключения за драку с полицией. Я сам не обладаю таким бесстрашием и потому всегда отделывался несколькими днями ареста и штрафами. А он по-настоящему опасен для режима, и его наверняка уничтожат, чтобы запугать остальных.

Скажи мне как сыну, что ты об этом думаешь. Назови хотя бы одну причину, зачем мне жить, если его убьют.

Я сейчас гуляю по Петербургу и время от времени возвращаюсь к Малой Конюшенной, на которую выходит твой дом. Если у тебя будет время и желание, назначь мне время и место, чтобы мы могли поговорить. Я получу твое письмо на телефон».

Я уже смирился с тем, что мне предстоит теперь жить внутри бреда, и ответил ему так буднично, как будто получил новогоднее поздравление:

«Дорогой Андрей, я буду очень рад тебя увидеть и предлагаю встретиться через полчаса на Малой Конюшенной у памятнику Никите Михалкову — так народ прозвал памятник городовому. Это противоположный конец от памятника Гоголю. Надеюсь, у нас будет время все обсудить подробно, но я сразу могу сказать, что ты должен освободиться от рабской склонности считать свою жизнь менее ценной, чем чья-то чужая. Ты для меня в триллион раз важнее, чем твой друг, и постарайся поверить моей оценке, если твоя самооценка так занижена.

А причина жить у всех одна — любовь к жизни. Хотя мы любим не жизнь вообще, а какие-то конкретные ее явления. Постарайся вспомнить все, что ты любишь, что доставляет тебе радость.

Если будешь опаздывать, не беда, я тебя дождусь».

Я чувствовал, что пишу слишком сухо, но пылкие чувства мне взять было неоткуда: в глубине души я не верил, что все это происходит на самом деле. И я постарался пропустить мимо глаз даже и среди бреда дернувшее меня слово «любовник» — я сделал вид, будто для нас, передовых, это дело самое обычное. Неужели мамино увлечение вагинальной поэзией так его переориентировало? Но кашлять мне захотелось еще сильнее, от смущения у меня это бывает. А тут, похоже, возродился вчерашний зуд.

Над Малой Конюшенной меж фонарями был растянут баннер: «Сколько должно умереть, чтобы вы привились?». Но городовой не замечал ни баннера, ни меня. Тем более что я пару недель назад хоть и с трудом, но дозвонился до прививочной очереди и один раз уже привился. Перед прививкой полагалось заполнить какие-то бумаги, а стол в коридоре был один, и его захватил седой высохший мужик, рычавший на каждого, кто тоже пытался подсесть к столу. Грошовой опасности было достаточно, чтобы цепной пес превратился в волка.

Близ городового никого не было, и я постарался собраться с мыслями: все-таки впервые в жизни от меня требовалось отцовское напутствие. И мне открылось, что у меня нет никаких убеждений. Убеждения нужны, чтобы убеждать других, а я никогда не хотел никого убеждать — только понимать. И делать только то, что сам считаю нужным. При «совке» меня все время загоняли в строй и этим научили ненавидеть любой строй. Пожалуй, это и есть единственное мое отцовское напутствие: никогда и ни с кем не шагать в едином строю.

И еще никогда не участвовать в собачьей драке за кровавую требуху. А любая драка — это драка за требуху, ничто человеческое не требует драки. Но если ее все-таки начать, она всех превратит в псов. Которых рано или поздно одолеют волки.

Я выделил Андрюшку из редких прохожих еще от бронзового Гоголя. Не отцовским чутьем, а здравым смыслом: все куда-то шли, а он брел, не разбирая дороги, маленький, щуплый, сутулый, плохо и неярко одетый и ужасно некрасивый. И уже не слишком молодой. Я и сам не щеголь и не атлет, но все-таки крепыш и уж в его-то годы все еще был хорошеньким, как амурчик, женщинам сразу хотелось взять меня на ручки и дать грудь, я уже использовал эту шутку, а ему-то и правда можно было дать разве что из жалости.

Казалось, я и не был очарован нашей предстоящей встречей, однако разочарование ощутить сумел. Разумеется, я не ждал, что ко мне явится Аполлон или Давид, но все же и не такое чмо. Мне было совестно за столь неродительские чувства, но даже приобнять я его решился лишь с некоторым внутренним содроганием («любовник» во мне где-то все-таки засел).

— Я, к сожалению, привился только один раз, — сообщил ему я, чтобы отвести справедливые подозрения в нежелании обняться покрепче и потеплее.

— Я не верю в российскую вакцину, — оттарабанил он, как заученный урок, и я понял, что никакой серьезный разговор невозможен.

— Это правильно. Нужно держаться традиций, во время эпидемий убивать докторов. Предлагаю пойти к Неве.

Мы двинулись к Дворцовой набережной Шведским переулком и дворами Капеллы, и я старался как можно более по-отечески расспросить его, что он любит на этой земле или на небесах — науку, спорт, деньги, путешествия, девочек, мальчиков, на худой конец, хоть слово «конец» здесь и звучит двусмысленно, — но не отыскал решительно ничего. И прославленные красоты не вызвали у него ни малейшего интереса, хотя моя бывшая невенчанная только на них и смотрела, чтобы не видеть людей. Да, Снежная Королева наделила его своим холодным безразличием ко всему живому, но не сумела передать свою ледяную бесчувственность: любить он не умел, а страдать умел. И тянулся к тому, в ком пульсировала страсть, не важно, разрушительная или созидательная.

Впрочем, созидательные страсти никогда не пылают так жарко, как разрушительные. Мне было нечего ему предложить, я и сам могу светить лишь отраженным светом.

Но и тревога моя за него рассеялась, я не почувствовал в нем ни острой боли, ни особенного горя — так, кислое уныние. Но это, я понял, было обычное его состояние. А отставши на пару шагов, я увидел город его глазами: вместо людей по улицам передвигались безглазые мешки. Так что я не удивился, когда перед Адмиралтейством в Сашкином саду он отвернулся к кустам и при полном скоплении гуляющей публики преспокойно отлил в лучах заходящего солнца.

На этом и закончились наши излияния.

Ну и я дал себе волю — кашлял до самого дома.

Не смог остановиться, даже когда снова засвиристела Снежная Королева. Никаких вопросов, что со мной происходит, сразу обличительный напор:

— Андрей с тобой? А почему ты его отпустил, он же собирается совершить акт самосожжения, под Лениным, перед Смольным! А ты сам не мог догадаться, расспросить его?! Вот она, цена твоим отцовским чувствам!!! Позвони, разыщи!!!

Цифры его телефона она вбивала как гвозди в мою тупую бесстыжую голову. Но ужас я испытал, только когда она наконец заткнулась. Для самосожжения вроде бы требуется какой-то бензин, но кто его знает, что этот бедняга мог придумать. Сейчас я снова любил его буквально больше жизни.

С колотящимся сердцем, задыхаясь от ужаса и от кашля, я ринулся вниз по лестнице. С таким кашлем в троллейбус нечего было и соваться, но даже и таксист отказался меня везти, невзирая на намордник.

И я потрусил по остывающему Невскому, распугивая народ своим хрипом и кашлем, ежеминутно останавливаясь, чтобы набрать Андрюшку, но он молчал как мертвый. Боль под ложечкой была ужаснее, чем под вчерашней пыткой, я задыхался, ноги уже не слушались, но я решил трусить, пока не сдохну.

Однако в районе Четвертой Советской Андрюшка наконец откликнулся. Он в Пулкове, собирается домой. Говорил скучающе и, почему я задыхаюсь, тоже не спросил. А я не спросил, что такое лоукостер.

Мокрый как мышь, стараясь кашлять себе за пазуху, я плелся до дома переулками не меньше часа. А там измерил температуру, и оказалось тридцать восемь и шесть. Под утро же перевалило за тридцать девять. И кашель сделался раздирающим. Я буквально ощущал, как разрываются мои легкие, но удержаться не мог, только старался кашлять помягче, в подушку.

Врач возник к вечеру. Бронхит, ковид, требуется катэ… В поисках катэ меня с завываниями катают по городу в фургончике скорой помощи и до того закатывают, что я уже не представляю, где я нахожусь. Внутри чисто и технологично, как в подводной лодке. А потом меня вкатывают в какой-то батискаф, и я даже не пытаюсь понять, гудит снаружи или у меня в голове.

Поражение… семьдесят пять процентов…

На палец надевают какую-то электронную прищепку.

Сатурация… восемьдесят шесть процентов…

Гулкий приемный покой… Раздевают, одевают…

Я оказываюсь в необозримом ангаре в выгороженной клетушке с тахтой и каким-то прибором ростом с тумбочку, увенчанным змеящимся экранчиком. В недосягаемой полутемной вышине сплетаются металлические удавы вентиляции, а мне уже буквально нечем дышать, и нарастающая тревога скоро превращается в ужас. Заботливые космонавты в белых скафандрах вводят мне в ноздри тонкие гибкие трубочки, и ужас сменяется кратковременным счастьем, однако близость ужаса я тут же начинаю ощущать снова. Оказывается, для удушения не нужны ни бетонная плита, ни удар под дых. Феликс считает, что наш главный враг — власть, а оказалось — природа.

Тем не менее, когда мне звонит Муза, я храбрюсь, стараюсь ее не пугать: все нормально, мне уже лучше… Но когда она принимает это слишком легко и тут же переходит к своему (уже не нашему) памятнику, мне становится обидно. А она с гневной радостью рассказывает, какие боевые операции они с Феликсом задумали, она отольет миниатюризированный памятник из политриметилгидратфосфатилена, и они с Феликсом сами установят его на Малой Конюшенной под боком у нашего Курятника с разъясняющими комментариями в интернете, и это вызовет такой резонанс, что властям после этого будет не так-то просто…

Я уныло поддакиваю, но она не замечает моего уныния, и обида моя все растет и растет, и когда она завершает свой монолог жизнерадостным «Целую!», я сухо отвечаю: «Спокойной ночи».

Мою-то ночь никак нельзя назвать спокойной. Белые космонавты вонзают в меня капельницы, трубочки в нос я уже сам то вставляю, то вынимаю, но и этого бывает мало, меня переворачивают на живот — это называется прон-позиция, в ней почему-то легче дышать, хоть и мешает подросший животик. Если бы мне неделю назад сказали, что мне придется сутки за сутками лежать на животе, я бы ужаснулся прежде всего скуке, но когда задыхаешься, скучать совершенно некогда. Борешься за каждый вдох, который так до конца и не удается, с надеждой ждешь подключения к кислороду, со страхом ждешь нового приступа удушья — азартное, в общем, занятие. И в конечном итоге даже и духоподъемное. В том числе из-за того, что, когда меня через бесконечное количество нескончаемых мучительных дней наконец выписывают, от моего брюшка почти ничего не остается.

Все это время Муза звонила мне ежедневно и после моих формальных заверений о положительной динамике тут же начинала, захлебываясь, рассказывать о положительной динамике ее скульптурной группы (отлили, приклеили, осветили, наскандалили), и я собирал остаток сил, чтобы не заорать остатками легких: «Да какое мне до всего этого дело?!»

Короче говоря, я снова ставил свою жалкую жизнь с ее томительным дыханьем выше творчества, выше протеста. А поглощенность Музы творчеством и протестом для меня все тверже и непреложнее означала одно: она меня не любит!

Тем более что она произносила слова, которых знать никак не могла и которых, стало быть, набралась от Феликса: мемориальный объект, порядок установки, порядок демонтажа, эстетические регламенты…

Феликс старался нарушить все возможные регламенты как можно более дерзко (и мерзко), чтобы реакция возмутила «всех порядочных людей» во всем подлунном мире. И сделала их с Музой мировыми знаменитостями.

Умом я для Музы этого желал, но душой воспринимал как предательство и нашей любви, и чистоты нашего порыва.

Даже добираясь ко мне на такси, чтобы забрать меня домой, она половину пути ко мне грузила меня по мобильнику своими планами и заботами: ее художественную композицию (оказывается, есть такой казенный термин) собираются снести как установленную без соответствующего… Но волонтерская группа… Феликс сам будет снимать на видео…

Вот и пусть снимает без нее. Хорошо бы, дали ему по башке. Глядишь, Муза и на меня все-таки обратит внимание. Хотя не похоже.

Но когда она меня увидела, у нее помертвело лицо в самом точном смысле этого слова. Она побелела, остановились глаза, исчезла мимика. Может, зря я побрился чужим «Жиллетом» — замешенная на седине кучерявая бороденка все-таки маскировала провалы щек.

Правда, когда меня понадобилось волочь на себе до такси, словно пьяного мужика, она ожила. В их северном Захолустьевске она такого навидалась, а весить я теперь весил не больше четырнадцатилетнего подростка. И руку приходилось тянуть вверх, чтобы ухватиться за ее теплое мраморное плечо. Наверно, мы представляли собою загадочную парочку — я в больничном затрапезье, она при полном брючно-костюмном бежевом параде. На случай, если будут бить, — это подчеркнет преступность сатрапов: они черные, она светлая, они вульгарные мужланы, она прекрасная дама.

Она и в такси оцепенело смотрела перед собой и только стискивала мою руку своей твердой крупной кистью.

В ее бежевом кармане зазвонил мобильник. Феликс был так грозен, что я бы на месте Музы выскочил из такси и кинулся бегом к театру военных действий: «Без тебя пропадет половина эффекта! Зачем тогда мы все это затевали?!» и даже «Ты понимаешь, что это предательство?!» А Муза на все призывы кричала одно: «Я не могу его оставить, сколько можно повторять!!!» И только обвинение в предательстве пробудило ее фантазию: «Ну так расстреляй меня перед строем!!!»

И пришлепнула телефонной пластиной по бежевому бедру, а потом вдавила ее обратно в карман. И снова стиснула мою руку:

— Не бойся, я тебя ни за что не оставлю!

И во мне снова взорлили полуиздохшие романтические чувства. Я изо всех моих еще живых силенок тоже стиснул ее крупную кисть:

— Так пойдем туда вместе! Мы же все равно будем в двух шагах, ты меня дотащишь, как санитарка. Только не с поля боя, а на поле боя.

— Что, правда?.. Да нет, тебя кто-нибудь пальцем ткнет, и ты упадешь!

— Вот и хорошо. Умру недаром: дело прочно, когда под ним струится кровь!

— Что ты болтаешь, еще этого не хватало!

— Если ты со мной не пойдешь, я пойду один. С Чебоксарского уж как-нибудь доползу.

— Ну, если так… Только пообещай мне, что не будешь вмешиваться!

— А ты пообещай, что ты не будешь вмешиваться.

— Я только выражу свое отношение.

— И я выражу.

Я твердо решил, если что, заслонить ее своим отощавшим тельцем. Даже настроение улучшилось — это будет не собачья схватка, а хоть и маленькое, но все-таки самопожертвованьице. Ничто человеческое ничего другого и не требует.

Кажется, это и Феликс понял. Напротив романизированного причтового дома Шведской церкви весь в великоватом белом железный Феликс не кричал и не размахивал руками, он только снимал на видео возню у своих ног блестящим глазастым сундучком, при помощи черной петли надетым на правую кисть, словно свинчатка. Обносившийся бескрылый демон, лузер в позе лидера. Перед ним двое работяг в блеклых синих комбинезонах мрачно отколупывали фомками от уличных плит золотящихся на солнце последних светло-рыжих кур (ликующий петух с четверкой своих сияющих супружниц уже лежали на боку вместе с серыми пластинками пьедестальчиков). Двое дюжих полицейских, спиной к нам, пытались ему внушить, что съемка без разрешения не дозволяется, но к насилию не прибегали, только пытались перекрыть ему обзор, а он, упоенный презрением, вытягивал свой сундучок то влево, то вправо, демонстративно их игнорируя, словно ему мешали снимать какие-нибудь коровы. Картина и без мордобоя выглядела эффектной: тощий полуседой Дон Кихот в белом — неукротимая Моська, и два плечистых молодца в черном, только любоваться этой картиной было особенно некому. Двое мужчин в серьезных костюмах были, по-видимому, распорядители, а остальные восемь-десять молодых людей и девиц походили на уличных зевак. Они не приближались к мемориальному объекту, но из-за них я не мог разглядеть главного — альбатроса.

Я увидел его только тогда, когда меня, полуобвисшего на ее теплом мраморном плече, Муза доволокла до зевак и постукиваниями пальцев по плечу попросила их раздвинуться. Альбатрос был сапфировый, как сгустившаяся к зениту предосенняя синева, и, завернувшись в могучие угловатые крылья и опустив свой гоголевский клюв, старался не видеть постыдной сцены, в которой ему приходилось участвовать.

В эту минуту работяги, тоже не поднимая глаз, завалили последнюю курицу и принялись за альбатроса. Сначала им никак не удавалось его поддеть, а потом в какие-то невидимые щели они разом вбили свои фомки и так дружно на них насели, что альбатрос не просто с треском оторвался от своей плиты, но даже довольно высоко подпрыгнул.

А потом развернул свои могучие синие крылья и, неспешно ими взмахивая, начал вычерчивать ввинчивающуюся в небо круговую спираль.

И тут я увидел нашу кучку его глазами, и для этих глаз на земле не было союзников. И железный Феликс, и менты, и работяги с фомками, и мы с Музой — мы все были бессмысленными шевелящимися комками, интересными только в одном отношении — как бы не попасться нам в лапы.

Но когда он уверился, что мы ему больше не опасны, он резко взмыл вверх и через несколько мгновений слился со сгустившейся к зениту предосенней синевой.

А мы исчезли.

2021 год

Content

Александр Мелихов
Сапфировый альбатрос
Роман

Гриф и мамонт

Прощание с темой

Альбатрос в курятнике

Курятник на канаве

Легенда о Великом Насмешнике

Двойной выкрест

Мальчик-с-пальчик

Адмиральская дочка

Расплата