Роберт Л. Хайлбронер

Философы от мира сего

Великие экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи

Моим учителям

Предисловие к седьмому изданию

Перед вами седьмое издание книги, впервые вышедшей в свет в 1953 году. Получается, что сегодня «Философы от мира сего» гораздо старше, чем был я сам во время работы над текстом. Учитывая совершенно удивительную живучесть этой авантюры, предпринятой еще в годы моего студенчества, я позволю себе кратко изложить историю появления книги на свет, после чего перейду к важным изменениям, сделанным специально для этого новейшего и, надо думать, последнего переиздания.

В начале 1950-х годов я учился в аспирантуре и зарабатывал на жизнь публикациями в различных изданиях, причем при необходимости или удобном случае отходил от экономической тематики. Прочитав один из моих текстов, Джозеф Барнс, тогда бывший старшим редактором в издательстве «Simon amp; Schuster», пригласил меня перекусить, а заодно и обсудить возможные темы для книги. Ни одно из моих предложений не было выдающимся. Когда принесли салат, я понял: первый обед с издателем не принесет мне контракта на публикацию книги. Но Барнса было не так-то просто сбить с толку. В ответ на его вопрос о занятиях в Новой школе социальных исследований я начал взахлеб описывать работу замечательного семинара под руководством неподражаемого Адольфа Лоу, о котором читатель узнает в дальнейшем подробнее. Так я нашел свой предмет – это стало ясно нам обоим раньше, чем официанты успели принести десерт. Сразу по окончании следующего занятия я поспешил поведать профессору Лоу о своем решении: я собирался написать историю развития экономической мысли.

Лоу – типичный представитель породы настоящих немецких ученых – пришел в ужас. «Вы этого сделать не сможете!» – объявил он таким тоном, что сомнений в его правоте не оставалось. Но я-то был абсолютно убежден, что на самом деле очень даже смогу – как я уже писал в другом месте, это чувство было удивительным порождением той смеси самоуверенности и самообмана, что является отличительным признаком аспирантов. Находя время между написанием текстов для разных журналов и учебой, я произвел на свет первые три главы и не без опаски показал их профессору Лоу. Надо отдать должное этому великому человеку (он оставался моим самым благожелательным критиком вплоть до самого конца – а умер он в 102 года), – завершив чтение, он сказал: «Вы должны это сделать!» Чем я – с его помощью – и занялся.

Когда книга была уже готова, возникла необходимость как-то ее назвать. Я прекрасно понимал, что слово «экономика» на обложке сразу отпугнет потенциальных покупателей, и отчаянно перебирал альтернативные варианты. Пока я мучился сомнениями, состоялся второй судьбоносный обед, на этот раз с Фредериком Льюисом Алленом. Аллен был главным редактором журнала «Харперз», с которым я регулярно сотрудничал, и его необыкновенную доброту по отношению ко мне вкупе с желанием помочь я никогда не забуду. Я мимоходом упомянул о своих трудностях и добавил, что думаю, не назвать ли книгу «Философы денег», хотя и чувствую, что «деньги» – не совсем то, что надо. «Ты хотел сказать, «Философы от мира сего», – поправил меня Аллен. «За обед плачу я», – был мой ответ.

Издатели были довольны куда меньше моего и уже после того, как книга, к их вящему изумлению, начала хорошо расходиться, предложили переименовать ее в «Великих экономистов». К счастью, название осталось прежним. Вероятно, ими двигали сомнения в способности покупателей переварить слова «от мира сего» (действительно, в тысячах студенческих работ это выражение было так или иначе искажено). А может быть, они предвидели трудности вроде той, о которой я узнал лишь много лет спустя. Зашедший в книжную лавку своего колледжа студент желал найти одну книгу. Имя автора вылетело из головы молодого человека, но, если память ему не изменяет, она называлась «Лобстеры от моря сего».

Прошли годы, и тираж «Философов от мира сего» превысил самые смелые ожидания. Утверждается, что книга заставила тысячи ни о чем не подозревавших жертв выбрать для изучения курс экономики. Я не готов взять на себя ответственность за все причиненные им страдания, но был чрезвычайно рад слышать от многих экономистов, что именно моя книга впервые возбудила в них интерес к предмету их нынешнего увлечения.

Новое издание отличается от всех предыдущих по двум параметрам. Во-первых, как и раньше, свежий взгляд на собственный текст позволил мне отловить ошибки, неизбежно возникающие на стадии рукописи или ставшие очевидными в результате недавних исследований в данной области. Я также воспользовался шансом изменить расстановку акцентов с тем, чтобы отразить развитие моих взглядов на те или иные вопросы. Сами по себе эти изменения довольно несущественны и скорее всего будут замечены лишь специалистами. Их значение не настолько велико, чтобы потребовать нового издания. А вот другое изменение очень и очень важно. В течение долгого времени я размышлял над тем, не вредит ли моей книге отсутствие сквозной темы, нельзя ли связать отдельные главы более убедительным образом, опираясь не только на хронологическую последовательность появления замечательных людей и их интересных идей. Наконец, несколько лет назад я утвердился во мнении, что таким связующим звеном должна стать смена концепций, или «видений», лежавших в основе анализа великими умами прошлого функционирования нашего общества. В середине XX века похожая идея занимала воображение Йозефа Шумпетера, одного из самых изобретательных философов от мира сего. До недавних пор я даже не задумывался о подобном подходе к предмету. Возможно, тот факт, что сам Шумпетер по той или иной причине не использовал свою находку при исследовании истории экономической мысли, может служить оправданием и мне.

Я не буду пускаться в обсуждение нового взгляда на эволюцию философии от мира сего непосредственно в предисловии – точно так же автор детективов не объявляет имя убийцы на первых страницах книги. По ходу нашего рассказа речь не один раз будет заходить о роли мировоззрения отдельных людей, но только добравшись до последней главы, мы сможем как следует обсудить актуальность такого подхода для нашего времени.

В связи с чем я хотел бы сделать последнее замечание. Уже заглянувший в оглавление читатель мог с недоумением обнаружить, что завершающая глава называется так: «Конец философии от мира сего?» Вопросительный знак указывает на то, что речь не идет о мрачном прогнозе, но также и гарантирует, что изменений в характере предмета нашего изучения не избежать. О возможных вариантах подобных изменений мы поговорим в заключительной части книги, о чем я здесь упоминаю вовсе не для того, чтобы разжечь интерес читателя. Дело в том, что лишь в конце пути, иными словами – сегодня, эти изменения оказывают существенное влияния на предмет и значение экономической мысли как таковой.

Но не будем забегать вперед. Позвольте мне напоследок поблагодарить моих читателей, в особенности студентов и преподавателей, которые изучали книгу настолько вдумчиво, что прислали множество писем с дополнениями и исправлениями, а также с выражением поддержки или несогласия. И то и другое для меня одинаково ценно. Я надеюсь, что «Философы от мира сего» продолжат служить билетом в захватывающий мир экономики для тех, кто впоследствии станет издавать книги или ловить лобстеров, а также для отдельных храбрецов, которые отважатся вступить в ряды экономистов.

Роберт Л. Хайлбронер Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Июль 1998 г.

Введение

Эта книга посвящена горстке людей, слава которых странного рода. С точки зрения школьных учебников истории, они были никем: не командовали армиями, не посылали людей на смерть, не правили империями и редко участвовали в принятии решений, влиявших на ход истории. Часть из них достигла определенной известности, но никто не стал национальным героем; некоторые подвергались открытым нападкам, но ни один не считался врагом государства. И все же то, чем они занимались, зачастую оказывалось важнее для истории, чем деяния гревшихся в лучах славы государственных деятелей, потрясало мир сильнее, чем переходы огромных армий через границы, приносило больше благ и несчастий, чем королевские указы и законы.

Дело в том, что владеющий умами людей обладает властью большей, чем ее способен дать меч или скипетр: именно поэтому наши герои определяли очертания мира и управляли им. Мало кто из них пошевелил ради этого хоть пальцем; в основном они были учеными и работали тихо и неприметно, вряд ли интересуясь мнением окружающих о себе. Из-за них погибали целые империи и уничтожались континенты; они то обрушивали, то собственными силами поддерживали политические режимы; по их велению класс восставал против класса, народ – против народа; и все происходило не вследствие коварности их планов, но из-за потрясающей силы их идей.

Кем были эти люди? Мы называем их Великими Экономистами. Но, как это ни странно, о них самих мы знаем очень мало. Казалось бы, в мире, постоянно сотрясаемом экономическими неурядицами, то с волнением, то с интересом обсуждающем экономические вопросы, великие экономисты должны быть известны не менее, чем, скажем, великие философы или государственные деятели. На самом деле они кажутся всего лишь тенями из прошлого, а так волновавшие их темы, некогда вызывавшие бурное обсуждение, сегодня удостаиваются лишь сдержанного благоговения. Говорят, что экономика, вне всяких сомнений, наука важная, но сложная и не слишком увлекательная, так что пусть лучше ею занимаются те, кто чувствует себя как дома в малодоступных сферах мысли.

Подобное мнение ужасно далеко от истины. Человек, думающий, будто изучение экономики – удел профессоров, забывает, что именно она посылала людей на баррикады. Тот, кто заглянул в учебник и решил, что экономика скучна, напоминает человека, прочитавшего введение в логистику и заключившего, что война – унылый предмет для изучения.

Нет, экономисты вели исследование, увлекательнее – и опаснее – которого мир вряд ли видел. Идеи, с которыми они имели дело, в отличие от идей великих философов, играли заметную роль в нашей повседневной жизни; казавшиеся им нужными эксперименты не могли быть проведены в тиши лаборатории. Теории великих экономистов потрясали мир – а их ошибки оказывались для него гибельными.

Идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать, – писал лорд Кейнс, сам великий экономист. – В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно не подверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей.[1]

Что и говорить, не все экономисты были титанами мысли. Тысячи оставили после себя тексты, зачастую бывшие памятниками скуке; многие исследовали мало значимые мелочи с рвением средневековых ученых. И если сегодня экономике недостает блеска, если экономисты уже не ощущают себя участниками увлекательного приключения, то винить можно лишь их самих. По-настоящему выдающиеся экономисты не были учеными педантами. Предметом своего изучения они считали целый мир и пытались уловить самые разные его настроения, рисуя его злым, отчаянным, надеющимся. Превращение их еретических мнений в образец здравого смысла вкупе с их же обличением «здравого смысла» как набора предрассудков были важнейшими элементами при строительстве интеллектуального здания современной жизни.

Более необычную группу, участники которой меньше походили бы на тех, кому суждено изменить мир, трудно себе представить.

Среди них были философ и сумасшедший, священнослужитель и брокер, революционер и аристократ, эстет, скептик и бродяга. Они принадлежали к разным народам, занимали разные общественные положения, обладали непохожими характерами. Некоторые из них были интереснейшими людьми, другие – занудами; одни обладали редким обаянием, а кого-то с трудом можно было выносить. По меньшей мере трое сколотили себе состояние, но еще больше было таких, кто так и не смог овладеть элементарной экономикой собственных расходов. Двое были знаменитыми предпринимателями, один не сумел подняться выше коммивояжера, а другой позволил своему богатству утечь сквозь пальцы.

Взгляды этих людей на окружающий мир различались чуть ли не сильнее, чем общественное положение, – более пеструю группу мыслителей надо еще поискать. Один слыл убежденным защитником прав женщин; другой утверждал, что женщины очевидно неполноценны в сравнении с мужчинами. Один считал, что «джентльмены» были всего лишь варварами, надевшими маски, в то время как другой полагал, что любой, не являющийся джентльменом, – дикарь. Тот, кто был очень богат, настаивал на уничтожении богатых как класса; другой – довольно бедный – осуждал благотворительность. Некоторые из них говорили, что наш мир, несмотря на все его недостатки, – лучший из всех возможных; другие посвятили свою жизнь доказательству обратного.

Все они писали книги, но библиотека из них получилась бы весьма необычная. Один или двое написали бестселлеры, которыми зачитывались даже в отдаленных уголках Азии, а кое-кому приходилось платить, чтобы их малопонятные работы, обращенные к строго ограниченной аудитории, были опубликованы. Несколько человек писали так, что сердца миллионов по всему миру бились быстрее, проза других – не менее значимых для хода истории – лишь затуманивала мозги.

Итак, объединяли их не личные свойства, не схожие карьеры, не предубеждения и даже не идеи. Общим знаменателем было кое-что другое – любопытство. Всех их завораживал окружающий мир, его сложность и мнимая беспорядочность, жестокость, которая в этом мире очень часто скрывается под маской лицемерия, и успех, не менее часто остающийся незамеченным. Каждый был глубоко увлечен поведением человека, сначала создававшего материальное богатство, а потом готового за частичку его вцепиться в глотку соседу.

Таким образом, их можно назвать философами от мира сего, ведь каждый стремился построить философскую систему, объясняющую наиболее приземленное из человеческих желаний – погоню за богатством. Наверное, это не самый элегантный род философии, но уж точно гораздо более интригующий и важный, чем все остальные. Кому придет в голову пытаться обнаружить Порядок и План в бедняцком быте или в поведении спекулянта, затаившего дыхание в предчувствии краха, или искать Последовательные Законы и Принципы в марширующей по улице толпе и в улыбке, которой зеленщик одаряет своих покупателей? Но все же великие философы искренне верили, что эти на первый взгляд не имеющие ничего общего лоскутки можно сшить в целое одеяло, что на достаточном расстоянии своевольное бурление мира похоже на последовательное продвижение вперед, а суматоха и суета – на гармонию.

Да уж, кажется, что речь идет о слепой вере – и только! И, несмотря на это, их взгляды оказались во многом оправданы историей. Стоило экономистам раскрыть перед современниками свои модели, как бедняк и спекулянт, зеленщик и толпа перестали быть бессвязно играющими актерами, случайно вытолкнутыми на сцену вместе; каждый исполнял роль, более или менее положительную, но абсолютно необходимую для развития спектакля, охватывающего все человечество. То, что раньше выглядело всего лишь будничным или хаотичным миром, на поверку оказалось упорядоченным обществом с вполне осмысленной историей.

Поиск именно такого порядка и такой осмысленности лежит в сердце экономической науки. Отсюда и главная тема моей книги. Мы не станем читать цикл лекций о принципах науки, а отправимся в путешествие по влиявшим на нашу историю идеям. На пути нам встретятся не только педагоги, но и многочисленные бедняки, спекулянты, ликующие и разоренные, разноликие толпы, и даже – хотя бы мельком – те самые зеленщики. Мы вернемся назад, чтобы обнаружить корни нашего общества в беспорядочном сплетении общественных структур, в котором великие экономисты пытались обнаружить закономерность и гармонию. Одновременно мы познакомимся и с самими великими экономистами; дело не только в том, что зачастую мы будем иметь дело с яркими фигурами, – просто на очень многих идеях хорошо заметен глубокий отпечаток личности их авторов.

Было бы весьма удобно начать с первого из великих – Адама Смита. Но Адам Смит жил во времена американской революции, и нам придется поломать голову над озадачивающим фактом: история человечества писалась на протяжении шести тысячелетий, но нет ни одного философа от мира сего, который творил бы в то время. Действительно странно: человечество начало сталкиваться с экономическими проблемами задолго до эпохи фараонов, и на сцену успело выйти бесчисленное количество философов, множество ученых, политических мыслителей, историков и художников, тысячи государственных деятелей. Почему же мы не знаем ни одного экономиста? Нам понадобится целая глава, чтобы ответить на этот вопрос. Пока мы не исследуем природу мира, существовавшего раньше и гораздо дольше нашего, – мира, в котором само наличие экономистов было бы не только необязательно, но и невозможно, – мы не сможем подготовить почву для появления великих экономистов. Главным образом мы будем говорить о людях, живших в течение последних трех столетий. Прежде чем начать разговор, необходимо понять мир, который предшествовал их приходу, и увидеть, как, несмотря на все потрясения и взрывы, свойственные крупным революциям, старый мир дал рождение новой эпохе – эпохе экономистов.

Глава 1

Экономическая революция

Стоило человеку слезть с дерева, как перед ним – не индивидом, а членом социальной группы – встала проблема выживания. С одной стороны, человечество существует и по сей день, а значит, он достиг успеха при решении этой проблемы. С другой – постоянное присутствие нищеты и страданий даже в самых богатых странах заставляет предположить, что найденное решение было неполным.

Но вряд ли человека стоит судить слишком строго за то, что он не смог построить рай на земле. Выжать из этой планеты средства к существованию не так-то просто. Надо обладать богатым воображением, чтобы представить, сколько усилий пришлось потратить, прежде чем человек впервые приручил животное, обнаружил, что семена можно сажать, и начал добывать руду. Возможно, мы выжили лишь по одной причине: мы очень хорошо приспособлены к сотрудничеству внутри социальной группы.

Именно потому, что мы зависим от своих собратьев, вопрос выживания всегда стоял особенно остро. Человек – не муравей, при рождении получающий удобный набор инстинктов для поведения в обществе. Напротив, наша эгоцентричная натура дает знать о себе уже с первого дня жизни. И если физически он относительно слаб и ищет взаимодействия с другими, то внутренний импульс постоянно толкает человека к нарушению партнерских отношений.

В примитивных сообществах исход борьбы между своекорыстием и взаимодействием определяется средой; если все сообщество окажется на пороге голодной смерти – как это произошло с эскимосами, – элементарная потребность в самосохранении заставит каждого выполнять ежедневные задания, кооперируясь с окружающими. Как утверждают антропологи, в менее жестких условиях мужчины и женщины выполняют будничные дела в соответствии с общепризнанными нормами родства и взаимности: в своей прекрасной книге об африканских бушменах Элизабет Маршалл Томас[2] описывает, как антилопа распределяется между родственниками, затем между родственниками родственников и так далее, пока «каждый получит не больше, чем все остальные». В обществах развитых не хватает именно этого осязаемого влияния среды, или сети общественных обязательств. Когда мужчины и женщины прекращают совместно выполнять задания, от которых непосредственно зависит их выживание, когда добрые две трети населения живут, не прикасаясь к земле, не представляя себе работы на шахте и вообще ручного труда, и ни разу в жизни не входили на территорию фабрики, когда значение родственных уз падает чуть не до нуля, – выживание человечества кажется невероятным подвигом всего общества.

До такой степени невероятным, что существование этого общества каждый день висит на волоске. Сегодня мы находимся в зависимости от бесчисленного множества опасностей: наши фермеры могут посеять недостаточно, чтобы собрать необходимый урожай; если машинистам вдруг взбредет в голову стать бухгалтерами, а бухгалтеры решат управлять поездами, если слишком немногие решат стать шахтерами, металлургами или кандидатами на соискание степени доктора технических наук – короче говоря, если обществу не удастся выполнить любое из тысяч взаимосвязанных заданий, жизнь очень скоро скатится в неконтролируемый хаос. Угроза распада висит над нашим обществом каждый день – и виной тому не губительные силы природы, а людская непредсказуемость.

За многие столетия своей истории человечество открыло лишь три способа защиты от этой напасти.

Сохранность общества можно обеспечить, связав его существование с набором традиций, когда каждое следующее поколение решает разнообразные бытовые проблемы так же, как это делали их отцы, – так формируется преемственность. По словам Адама Смита, в Древнем Египте «религиозные нормы обязывали каждого мужчину заниматься тем же делом, что и его отец, и отступление от этого порядка считалось чудовищным кощунством».[3] Схожим образом до недавних пор в Индии некоторые профессии закреплялись за людьми из определенных каст; на самом деле в большинстве стран со слабо развитой промышленностью социальные обязанности человека известны уже при его рождении.

Есть и иной способ решения проблемы. Чтобы гарантировать выполнение всех необходимых заданий, общество может прибегнуть к кнуту авторитарного правления. Знаменитые египетские пирамиды были построены не потому, что некий предприимчивый подрядчик решил возвести их, а советские пятилетки не являлись результатом богатых традиций взаимопомощи или преследования каждым индивидом своих целей. И Советская Россия, и Древний Египет – это командные общества; если оставить в стороне политический аспект, их экономическое выживание обеспечивалось указами, спускавшимися сверху, и жестокими наказаниями за их неисполнение.

В течение многих столетий человек решал проблему выживания одним из двух приведенных выше способов. И пока все проблемы решались по традиции или в соответствии с приказами сверху, не могло быть и речи об отдельной области знаний, именуемой «экономикой». Существовавшие общества были ошеломляюще разнообразны с экономической точки зрения. Одни возвышали королей, а другие – комиссаров; в одних деньгами служила вяленая треска, а в других – валуны, которые нельзя было сдвинуть с места; где-то продукты распределялись элементарными коммунистическими методами, а где-то – посредством сложнейших ритуалов, но поскольку все общества функционировали по традиции или по приказам, ни одно не нуждалось в экономистах для объяснения своей сущности. Им были нужны теологи, политические мыслители, государственные деятели, философы, историки – но, как ни странно, не экономисты.

Экономистам пришлось ждать до тех пор, пока не был изобретен третий способ борьбы за выживание. Пока не возникла потрясающая воображение система, при которой общество гарантирует непрерывность своего существования, позволяя каждому индивиду делать то, что ему кажется верным, – при условии, что он или она руководствуется главным и общим для всех правилом. Эта система получила название «рыночной», а правило было предательски простым: каждый должен поступать так, чтобы максимально увеличить свое богатство. Именно манящая выгода, а не бремя традиции или кнут властителя заставляет большинство людей заниматься тем или иным делом при рыночной системе. Хотя каждый из них был абсолютно свободен в выборе пути, взаимодействие отдельных людей привело к выполнению обязательных для общества заданий.

Это парадоксальное, тонкое и трудное решение проблемы выживания предопределило появление экономистов. Когда жизнь идет не по традиции и не по команде, совершенно неочевидно, что общество, каждый член которого стремится лишь к собственной выгоде, будет успешным и вообще выживет. Стоило традициям и приказам утратить силу, как исчезла и гарантия, что общество решит все свои проблемы и выполнит все задания, от наиболее грязных до самых непыльных. Общество может избавиться от гнета тирана, но кто теперь будет указывать, как ему жить?

Эту роль взяли на себя экономисты. Их задача была тем труднее, что они не могли приступить к ее решению до тех пор, пока сама рыночная система не завоевала достаточного доверия к себе. Еще несколько сотен лет назад идея рынка зачастую встречалась с сомнением, густо замешенном на неприязни. На протяжении многих веков мир привычно катился по колее традиции и плана; принесение стабильности в жертву неоднозначным и непроверенным рыночным механизмам требовало по меньшей мере революции.

С точки зрения оформления нашего общества в его современном виде, этой революции не было равных по значимости – она имела куда более серьезные последствия, чем французская, американская и даже русская революции. Чтобы по достоинству оценить ее масштабы и то влияние, что она оказала на общество, нам необходимо погрузиться в древний и уже полузабытый мир, из которого в итоге появился мир сегодняшний. Только тогда мы поймем, почему экономистам пришлось ждать так долго.

Первая остановка: Франция, 1305 год.[4]

В разгаре ярмарка. Прибывшие еще утром в сопровождении вооруженной охраны купцы разбили пестрые шатры и ведут между собой бойкую торговлю, не забывая и о местных жителях. Чего тут только не купишь: шелк и тафту, специи и духи, кожу и меха… Часть товаров прибыла из Леванта, часть – из Скандинавии, а иные купцы проехали всего несколько сотен миль. Помимо простого люда, по шатрам прогуливаются землевладельцы с женами, отчаянно пытающиеся расцветить свою унылую жизнь. Вместе с причудливыми аравийскими товарами они жадно впитывают новые слова из далеких восточных земель: диван, сироп, тариф, артишок, шпинат.

Внутри самих шатров нас ожидает странное зрелище. Журналы торговли лежат на столах в раскрытом виде и часто представляют собой не более чем собрание записей о сделках; так, один из купцов отметил следующее: «Человек из Витсунтайда остался должен десять гульденов. Его имени не помню».[5] Подсчеты производятся по большей части в римских цифрах, так что ошибки нередки; тайны деления в столбик открыты далеко не всем, да и функции нуля еще толком не изучены. И хотя выставленные товары пленяют взор, а посетители явно возбуждены, сама ярмарка остается крошечной. Общего количества товаров, ежегодно попадающих во Францию через перевал Сен-Готар[6] (первый в истории подвесной мост), не хватит, чтобы наполнить современный товарный поезд; объем перевозимого великим венецианским торговым флотом груза недостаточен, чтобы заполнить сегодняшний грузовой корабль.

Наша следующая остановка: Германия, 1550-е годы. Бородатый, облаченный в меха купец Андреас Рифф возвращается к себе домой в Баден; в письме к жене он сообщает, что успел побывать на тридцати рынках и ему здорово досаждает стершееся седло. Еще больше ему мешают пошлины – бич того времени: на пути купца останавливают почти каждые десять миль и требуют уплатить пошлину; между Базелем и Кельном это происходит тридцать один раз.

Мало того – каждая община, которую он посещает, обладает своими деньгами, правилами и регуляциями, своими законами и порядками. Только в окрестностях Базеля насчитывается 112 различных мер длины, 92 меры площади, 65 мер сыпучих тел, 163 меры емкости для злаков и 123 – для жидких веществ, 63 – для напитков и более 80 мер веса.

Наша экскурсия продолжается. Дело происходит в Бостоне, на дворе 1639 год.[7]

Мы становимся свидетелями судебного процесса. Некто Роберт Кейн, «давний проповедник Евангелия, человек высокого происхождения, обеспеченный и бездетный, по велению совести приехавший благовествовать о Христе», обвиняется в ужасном преступлении: он получил более шести пенсов прибыли с одного шиллинга – возмутительное вознаграждение! Суд решает, должно ли отлучить грешника от церкви, но ввиду его безупречного прошлого в итоге смягчается и отпускает его со штрафом в двести фунтов. Несчастный господин Кейн столь потрясен, что публично «со слезами признает свою порочность и алчность». Разумеется, главный священник Бостона не мог упустить столь удачную возможность с пользой употребить этот пример сбившегося с пути грешника и в воскресной проповеди, ссылаясь на жадность Кейна, обрушивается на негодные принципы торговли. Среди них и такие:

1. Человек может продавать по произвольно высокой цене и покупать так дешево, как только сумеет.

2. Если человек теряет в море или по любой иной причине часть своего товара, то он может поднять цену оставшейся части.

3. Человек может продавать по той же цене, что купил, даже если он заплатил очень много…

Все это порочно, от начала до конца порочно, надрывается священник; искать выгоды ради выгоды – значит оказаться во власти страшного греха: алчности.

Итак, мы возвращаемся в Англию и Францию.

В Англии составлен устав крупной торговой организации, Компании путешествующих купцов; среди прочего он указывает на нормы поведения: запрещены ругань, перепалки между членами Компании, игра в карты, содержание охотничьих собак. Никто не должен нести по улице неприглядные узлы. Деловое предприятие получается странноватое, больше похожее на братство со своим особым уставом.

Текстильное производство Франции в последнее время проявляло куда больше самостоятельности, чем ему положено, и в 1666 году было обнародовано распоряжение Кольбера,[8] призванное положить конец этой опасной и разрушительной тенденции. Отныне ткани, производимые в Дижоне и Селанжи, должны состоять из 1408 нитей, включая кайму, – не больше, но и не меньше. В Осере, Авалоне и двух других городах-производителях число нитей должно равняться 1376; ткачи Шатильона должны иметь в виду число 1216. Любая ткань, не соответствующая стандартам, будет пригвождена к позорному столбу. Случись такое трижды, к позорному столбу отправится торговец.

Эти пестрые фрагменты давно ушедших эпох кое-что объединяет. Во-первых, идея пристойности (не говоря уже о необходимости) системы, основанной на личной выгоде, еще не укоренилась в умах людей. Во-вторых, отдельный, самостоятельный экономический мир еще не вырвался из социального контекста своего времени. Мир практических сделок до сих пор неразрывно связан с миром нашей политической, общественной и религиозной жизни. Лишь после того, как они окончательно разъединятся, жизнь человека станет представлять собой более-менее привычную для нас картину. Это разъединение не досталось нам даром – за него велась очень долгая и изнурительная борьба.

Кому-то наверняка покажется странным тот факт, что концепция выгоды сравнительно нова; с детства мы привыкли к тому, что каждому человеку свойственно стремление к богатству, дай ему волю – и он будет вести себя не хуже любого уважающего себя бизнесмена. Мотив получения прибыли, говорят нам, стар, как само человечество.

Это не так. В той форме, в которой он известен нам, мотив получения прибыли появился не раньше, чем «современный человек». Даже сегодня идея извлечения выгоды исключительно ради выгоды чужда большой доле населения земного шара, не в последнюю очередь потому, что на протяжении многих и многих веков этой идеи просто-напросто не существовало. Сэр Уильям Петти[9] – потрясающий персонаж из XVII века, в течение своей жизни успевший побывать юнгой, сокольником, врачом, профессором музыки, а также основать школу Политической арифметики, – утверждал, что при высоких зарплатах «рабочую силу трудно найти, столь безнравственны те, кто работает лишь затем, чтобы есть или, скорее, пить». Сэр Уильям не просто выражал буржуазные предрассудки своего времени. Он обращал наше внимание на свойство, до сих пор присущее обществам со слабо развитой промышленностью: неквалифицированные рабочие, не привыкшие к наемному труду, в заводской обстановке чувствуют себя неуютно и не воспринимают постоянно возрастающее качество жизни как нечто само собой разумеющееся. Если зарплата внезапно поднимется, то они не станут работать усерднее, а предпочтут больше отдыхать. Идея, согласно которой каждый работник не только может, но и должен постоянно стремиться улучшить свое материальное благополучие, была по большей части незнакома многочисленным представителям нижних и средних слоев египетского, греческого, римского и средневекового обществ и начала проникать в сознание отдельных людей лишь в эпоху Ренессанса и Реформации. Почти во всех восточных культурах она отсутствует как таковая. Неотъемлемой характеристикой нашего общества эта идея стала настолько же недавно, как, скажем, книгопечатание.

Концепция выгоды не только не столь распространена, как нам кажется, – с момента получения одобрения ее обществом, да и то неполного, прошло совсем немного времени. В Средние века церковь учила, что христианин не должен заниматься торговлей; в основе подобного учения лежало убеждение, что торговцы, подобно дрожжам, создают нежелательное брожение в головах. Во времена Шекспира главной задачей обычных людей, а на самом деле и всех, за исключением знати, было не улучшение своего положения, но поддержание его на определенном уровне. Даже для первых американских колонистов сама идея о том, что преследование собственной выгоды можно считать заслуживающей право на существование или даже мало-мальски полезной целью в жизни, казалась измышлением дьявола.

Разумеется, богатство существовало всегда, да и алчность сопровождает человечество еще с библейских времен. Но исключительно важно различать зависть, вызываемую богатством сильных мира сего, и стремление к улучшению своего достатка, когда оно пронизывает все общество снизу доверху. Путешествующие торговцы появились никак не позже финикийских мореплавателей; их следы протянулись по всей истории: от римских спекулянтов, через предприимчивых венецианцев и купцов Ганзы, к великим первооткрывателям из Испании и Португалии, для которых поиск пути в Индию означал и движение к личному обогащению. Но приключения немногих – это совсем не то, что преобразование всего общества, охваченного духом предпринимательства.

В качестве иллюстрации рассмотрим поразительное семейство Фуггеров,[10] знаменитых немецких банкиров XVI века. На пике своего могущества Фуггеры обладали золотыми и серебряными рудниками, торговыми концессиями и даже правом чеканить собственные деньги; состояния королей и императоров, чьи расходы на войны (и самих себя) Фуггеры финансировали, могли показаться им смешными. Но когда стоявший во главе дома Антон Фуггер умер, его старший племянник Ганс Якоб отказался взять управление семейным делом на себя на том основании, что на финансовые дела и личные заботы времени у него не хватит; Георг – брат Ганса Якоба – сказал, что предпочитает жить мирно; третий племянник, Кристофер, проявил не больше интереса, чем его братья. По-видимому, все потенциальные наследники финансовой империи решили, что игра не стоит свеч.

Если не считать королей (тех из них, кто был платежеспособен) и горстки семей наподобие Фуггеров, первые капиталисты, как правило, были не опорой общества, а отвергнутыми им изгоями. Время от времени попадались предприимчивые люди, вроде святого Годрика[11] из Финчейла, который сначала промышлял поиском ценностей в обломках потерпевших крушение судов, заработал таким образом достаточно, чтобы стать купцом, и, сколотив приличное состояние, завершил свой жизненный путь праведным отшельником. Подобные персонажи были редки. До тех пор пока преобладала идея о земной жизни лишь как мучительной прелюдии к жизни вечной, предпринимательский дух не только не поощрялся, но и не находил достаточной поддержки. Короли нуждались в деньгах и поэтому ввязывались в войны; дворяне стремились обладать землей, а поскольку ни один уважающий себя дворянин не продал бы земли предков по собственному желанию, за землю опять-таки сражались. Но подавляющее большинство людей – сервы, деревенские ремесленники и даже цеховые мастера – просто желали прожить свою жизнь так, как жили их отцы и как, в свою очередь, будут жить их дети.

Отсутствие мотива получения выгоды как основного двигателя повседневной деятельности (а в реальности и безоговорочное осуждение этого мотива церковью) составляло важное отличие странного мира позднего Средневековья от того начавшего зарождаться за пару веков до Адама Смита мира, который вполне привычен для современного человека. Но даже это отличие не было самым важным. Тогдашние обитатели Земли не понимали, что значит «зарабатывать на жизнь». Экономическая жизнь и жизнь общественная были неразделимы. Работа еще не стала средством для достижения цели – богатства и тех благ, которые оно позволяет приобрести. Она была целью в себе – разумеется, включающей деньги и товары; люди трудились лишь постольку, поскольку так делали их деды, и считали свой образ жизни естественным. Иными словами, время для открытия такой потрясающей социальной конструкции, как «рынок», еще не наступило.

Рынки являются неотъемлемой частью истории человечества. Таблицы из Тель-эль-Амарны рассказывают об оживленной торговле между фараонами и левантийскими царями, происходившей за четырнадцать веков до нашей эры: золото и военные колесницы обменивались на рабов и скакунов. Хотя сама идея обмена стара как мир, мы, памятуя об истории концепции выгоды, не должны предполагать, будто все обитатели земного шара обладают предприимчивостью современного американского школьника. Согласно некоторым источникам, вам не стоит интересоваться у представителей новозеландских маори количеством еды, которое необходимо, чтобы выменять крючок для ловли бонито, – подобный обмен никогда не производится, а вопрос считается неприличным. Напротив, в определенных африканских племенах вопрос о цене женщины, выраженной в волах, является абсолютно приемлемым – хотя сами мы смотрим на подобную сделку не лучше, чем маори на обмен еды на крючки (впрочем, наличие приданого в некоторых культурах заметно сокращает разрыв между нами и этими африканцами).

Но рынки, будь то обмены между примитивными племенами или потрясающие воображение средневековые ярмарки, это вовсе не то же, что рыночная система. Ведь рыночная система не только и не столько способ обмена одних товаров на другие; что гораздо более важно, она является механизмом, который обеспечивает выживание целого общества.

Как мы увидели, устройство рыночного механизма было неведомо обитателям средневекового мира. Упоминание концепции выгоды звучало едва ли не богохульством. Более отвлеченное замечание, что общее стремление к выгоде может способствовать сплочению общества, назвали бы безумным.

Подобная слепота была не беспочвенна. В Средние века, эпоху Ренессанса, Реформации, да и вообще вплоть до XVI или XVII века люди не могли вообразить рыночную систему в действии по той простой причине, что еще не существовали Земля, Труд и Капитал – главные факторы производства, используемые рыночной экономикой. Без сомнения, земля, труд и капитал – почва, люди и средства производства – являются неотъемлемыми атрибутами любого общества. Но сама идея абстрактной «земли» или абстрактного «труда» начала занимать умы не раньше, чем абстрактная энергия или материя. Земля, труд и капитал как безличные «агенты» в производственном процессе – концепции не менее современные, чем интегральное исчисление. И появились они лишь немногим раньше.

Возьмем землю. Еще в XIV или даже XV веке не существовало понятия земли в качестве подлежащей свободной купле-продаже собственности, приносящей доход в виде ренты. Конечно, земель в виде поместий и имений было сколько угодно, но участки не подлежали купле или продаже даже в том случае, если возникали самые выгодные расклады. Земли составляли ядро общественной жизни, служили свидетельством высокого статуса и авторитетности их владельцев, а также фундаментом для военной, юридической и административной организации общества. Хотя при определенных – и очень жестких – условиях земля могла быть продана, в общем и целом она не была товаром на продажу. Средневековому дворянину возможность продажи своих земель виделась не менее абсурдной, чем губернатору Коннектикута – мысль о продаже пары округов губернатору Род-Айленда.

Недостаточно продаваемым был и труд. Когда сегодня мы говорим о рынке труда, то подразумеваем огромное количество индивидов, предлагающих свои услуги тому, кто заплатит больше остальных. В докапиталистическом мире подобного рынка просто-напросто не существовало. Конечно, и тогда была масса выполнявших определенную работу сервов и ремесленников, но большая часть этих трудовых ресурсов не являлась предметом купли или продажи. Жизнь крестьян была неразрывно связана с поместьем их хозяина; они пекли хлеб в хозяйской печи и мололи муку на его мельнице, возделывали его угодья и служили ему на войне, но редко когда вознаграждались за свои услуги – то были их обязанности как сервов, а не свободно продаваемый «труд». В городе подмастерье поступал в обучение к мастеру, и практически всё: продолжительность обучения, число подмастерьев, количество рабочих часов и уровень платы, а также непосредственные методы работы – определялось цехом. Слуга и хозяин почти не торговались, за исключением тех редких случаев, когда условия ухудшались настолько, что провоцировали волнения. Все это походило на рынок труда ничуть не больше, чем картина, наблюдаемая при приеме медсестер на работу в больнице. С капиталом почти та же история. Безусловно, капитал как богатство отдельных лиц существовал до прихода капитализма. Свободные средства имелись – не было достаточно сильного стимула использовать их по-новому и гораздо агрессивнее. Риск и нововведения были не в почете, девиз звучал так: «Безопасность прежде всего». Способ производства, требовавший значительных трудозатрат и времени, предпочитался более быстрому и эффективному. Реклама была запрещена, и сама мысль о том, что один цеховой мастер может производить конкретный продукт качественнее, чем его коллеги, считалась предательской. Стоило массовому производству текстиля в Англии XVI века поднять свою уродливую голову, как цеха направили королю протест. В результате «чудная мастерская», якобы состоявшая из двух сотен ткацких станков и имевшая своих мясников с пекарями, обслуживавших основную рабочую силу, была объявлена его величеством вне закона: подобная эффективность и концентрация капитала могли создать опасный прецедент.

Тот факт, что средневековый мир не породил рыночную систему, легко объясним: населявшие его люди не могли даже представить себе абстрактных элементов производственного процесса. В отсутствие земли, труда и капитала Средние века были вынуждены обходиться и без рынка; без рынка же (оставим в стороне живописные ярмарки и базары) развитие общества определялось волей местных царьков и традициями. Производство чахло или росло в зависимости от приказов землевладельцев. Если таких приказов не было, жизнь шла в соответствии с обычаем. Живи Адам Смит в XIV веке, он вряд ли почувствовал бы необходимость создания теории политической экономии. В том, что держало средневековое общество на плаву, нет никакой загадки; внешний вид и устройство этого механизма не были тайной за семью печатями. Этика и политика? Безусловно. Очень многие аспекты отношений мелких землевладельцев и крупных, а также последних и королей могли быть изучены и объяснены. Точно так же налицо был конфликт между учением церкви и мятежными устремлениями торгового сословия. Но к чему здесь экономика? Ни к чему. Кого могли заботить абстрактные законы спроса и предложения, издержки или ценность, если абсолютно все правила функционирования мира содержались в законах о земле, принятых финансовых правилах и церковных установлениях вместе с общепринятыми обычаями того времени? Адам Смит мог стать великим моралистом позднего Средневековья, но ни в коем случае не великим экономистом – ему было бы просто нечего делать.

Экономистам было бы нечем заняться в течение еще нескольких столетий – до тех пор, пока огромный самодостаточный и самовоспроизводящийся мир не изверг из себя суетливый, неугомонный и открытый для всех мир XVIII века. Возможно, «изверг» – слишком сильное слово, потому как трансформация заняла несколько сотен лет, а не произошла в результате одного яростного толчка. Но это изменение, как бы долго оно ни протекало, не было мирной эволюцией. Бившееся в агонии общество сотрясала революция.

Одна только коммерциализация земли, в результате которой основой претензии на участки стало не место в социальной иерархии, а готовность заплатить, не могла не подорвать крепко укоренившийся феодальный образ жизни. Вне зависимости от того, насколько жестоко они эксплуатировались своими хозяевами, превращение де-факто несвободных подмастерьев и сервов в «рабочих» означало создание класса запуганных и растерянных людей – пролетариев. Чтобы цеховые мастера стали капиталистами, нужно было преподать законы джунглей вчерашним хлебопашцам.

Ни один из описанных процессов нельзя было назвать мирным. Никто не хотел подобной коммерциализации жизни. Чтобы получить хотя бы примерное представление о силе сопротивления этим переменам, мы совершим заключительное путешествие – на сей раз во времена экономической революции.

Мы снова во Франции, на дворе 1666 год.[12]

Капиталисты ломают голову над тем, как противостоять важнейшему последствию все расширяющего свое влияние рыночного механизма – непрерывному изменению.

В какой-то момент возник вопрос, позволительно ли мастеру ткацкого цеха вносить усовершенствования в процесс производства. Вердикт был следующим: «Если ткач желает изготовить материю по своему методу, он не может немедленно начать производство, но обязан получить разрешение на использование необходимого ему количества нитей определенной длины от городских судей, которые огласят свое решение лишь после того, как выскажутся четыре старейших купца и четыре старейших ткача из его цеха». Можно только догадываться, сколько мастеров решались предложить свои улучшения.

Вскоре после того как «ткацкий вопрос» был решен, возмущение вспыхнуло в рядах производителей пуговиц; их ярость вызвал тот факт, что портные начали делать пуговицы из ткани – неслыханная наглость! Новшество, способное нанести урон давно существующей отрасли, вызвало праведный гнев властей, и изготовители тряпочных пуговиц были оштрафованы. Но для пуговичной гильдии этого было мало. Они потребовали права на обыск домов и гардеробов, а также штрафов и даже арестов тех, кто будет уличен в ношении предосудительных изделий.

Боязнь всего новаторского и необычного охватила не только кучку насмерть перепуганных купцов. Капитал единым фронтом встал на борьбу с переменами, а на войне все средства хороши. Несколькими годами раньше в Англии изобретателю революционного вышивального станка было не только отказано в патенте – Тайный совет настоял на уничтожении зловредной машины. Во Франции поступающий из-за границы набивной ситец угрожает благосостоянию швейной промышленности. Меры по отражению атаки приняты – гибнут около 16 тысяч человек! Только в Балансе по обвинению в торговле запрещенным ситцем семьдесят семь человек приговорены к повешению, пятьдесят восемь – к колесованию, а шестьсот тридцать один отправлен на каторжные работы, и лишь единственный счастливчик был отпущен на свободу.

Но капитал – вовсе не единственный производственный ресурс, отчаянно пытавшийся воспротивиться переходу жизни на рыночные рельсы. Ситуация с трудом еще более удручающа.

Давайте вернемся в Англию.[13]

К концу подходит XVI век – эпоха постоянного расширения английского могущества. Королева Елизавета отправляется в триумфальное путешествие по собственным владениям – но ее ждет горькое разочарование. Она восклицает: «Повсюду нищие!» Наблюдение весьма странное, ведь еще за сотню лет до того английская сельская местность в основном населялась возделывавшими свои земли крестьянами – составлявшими гордость всего королевства йоменами, которые принадлежали к крупнейшей в мире группе свободных, независимых и процветающих граждан. Теперь же – «Повсюду нищие!». Что произошло?

За это время возникла и приобрела заметную силу тенденция к отчуждению собственности одного человека в пользу другого, иными словами – экспроприации. Шерсть стала товаром, приносящим хорошие деньги, а для ее производства необходимы пастбища. Для расширения пастбищ проводилось огораживание общинной земли. Внезапно члены общины лишаются доступа к раскинувшимся пестрой мозаикой крошечным частным владениям (между которыми нет заборов, а границы определяются то деревцем, то валуном) и общим землям, где каждый мог пасти своих овец и добывать торф, – отныне все принадлежит владельцу поместья. На смену коллективному владению землей приходит частная собственность. Вот что записал некий Джон Хейлс в 1549 году: «…где раньше жили сорок человек, теперь все принадлежит одному лорду и пастуху его… И главный источник неприятностей – это овцы, из-за них весь люд прогнали с пастбищ, на коих раньше кормились разные животные, а теперь все овцы, одни овцы».[14]

Масштабы и влияние огораживания на нашу историю трудно переоценить. Бунты против него начали вспыхивать еще в середине XVI века; одно такое восстание унесло около трех с половиной тысяч жизней. В середине XVIII века этот процесс еще продолжался, а завершился он лишь столетие спустя. В 1820 году, почти через пятьдесят лет после американской революции, герцогиня Сазерлендская отобрала у 15 тысяч человек в общей сложности около 794 тысяч акров земли, завезла туда около 131 тысячи овец, а в качестве компенсаций сдала каждой из выселенных семей около двух акров самой никчемной земли.

Было бы неправильно обращать внимание лишь на повальный захват земли крупными помещиками. Истинной трагедией является то, что произошло с крестьянами. Лишенные права использовать некогда общую землю, они больше не могли зарабатывать на прокорм семьи «фермерством». Стать фабричными рабочими им было не суждено – ведь тогда еще не было никаких фабрик. В результате эти люди сформировали самый несчастный и угнетенный из всех классов – аграрный пролетариат, а в тех местностях, где рабочих мест в сельском хозяйстве недоставало, они просто-напросто становились бродягами и попрошайками, в отдельных случаях – ворами. Пришедший в ужас от повсеместного распространения нищеты английский парламент предпринимал попытки локализовать проблему: скудные пособия приковывали бедноту к конкретным приходам, а в отношении бродяг предписывалось применять телесные наказания и клеймения. Некий священник, современник Адама Смита, называл приходские дома, где содержались бедняки, «Домами ужаса».[15] К сожалению, те самые меры, с помощью которых страна старалась защититься от засилья нищеты, – прикрепление людей к их приходам, – автоматически отрезали дорогу к единственному возможному решению. И дело вовсе не в том, что английский правящий класс состоял сплошь из бессердечных извергов. Просто составлявшие его люди не могли примириться с концепцией мобильной и текучей рабочей силы, которая, в соответствии с элементарными законами рынка, будет искать работу везде, где только сможет. Каждый этап коммерциализации труда, как и в случае с капиталом, наталкивался на непонимание, страх и открытое сопротивление.

В результате рыночная система, опиравшаяся на три базовых элемента – землю, труд и капитал, родилась в муках. Начавшись еще в XIII веке, они полностью прекратились лишь шесть столетий спустя. Во всей истории человечества не было менее понятой, менее принятой современниками и хуже спланированной революции. Но в любом случае движение к рынку уже нельзя было остановить. Сколь незаметно, столь и безжалостно сметались покрытые пылью веков обычаи и традиции. Шумные протесты гильдии пуговичников оказались тщетны – изготовители тряпочных пуговиц победили. Тайный совет запретил новые ткацкие станки, но уже семь десятилетий спустя ему пришлось ограничить их экспорт – настолько удачным оказалось изобретение. Сколько бы людей ни было колесовано – объем торговли ситцем лишь многократно возрастал. Вопреки отчаянным протестам старой элиты, родовые поместья дали путевку в жизнь фактору производства под названием «земля». Встреченный криками возмущения со стороны как работодателей, так и цеховых мастеров, экономический «труд» решил проблему безработных подмастерьев и лишенных своей земли крестьян.

Великая колесница нашего общества, прежде беззаботно катившаяся по колее традиции и стабильности, вдруг оказалась оснащенной двигателем внутреннего сгорания. Сделки, сделки, сделки и выгода, выгода, выгода – именно таким оказалось новое и поразительно эффективное топливо.

Какие же силы были настолько действенными, что смогли смести старый, привычный мир и способствовали возникновению на его месте другого, куда менее желанного мира?

У перемен не было одной, объясняющей все причины. Новый уклад жизни зарождался внутри старого, словно бабочка внутри куколки, и стоило ему обрести достаточную волю к жизни, как сковывавшая его структура разлетелась на куски. Экономическая революция произошла не из-за великих событий или блистательных авантюр, ее спровоцировали не отдельные законы или отдельные, пусть даже очень влиятельные, личности. Процесс перемен был совершенно спонтанным и многосторонним одновременно.

Во-первых, в Европе начали возникать национальные политические единицы. В результате крестьянских войн и королевских завоеваний построенное на изолированном существовании раннефеодальное общество уступило свое место централизованным монархиям. Монархии пробудили национальные чувства, все более явно выражавшиеся; это, в свою очередь, означало появление пользующихся благосклонностью короля отраслей, например производства гобеленов во Франции, и создание флотов и армий, которые не могли существовать без отдельных отраслей промышленности. Бесконечные правила и регуляции, отравлявшие жизнь Андреаса Риффа и других путешествующих купцов XVI столетия, были заменены государственными законами, общими системами мер и более или менее стандартизированными валютами.

Важной политической причиной революции в Европе стало поощрение властями заморских путешествий и открытий. Еще в XIII веке братья Поло отправлялись в свое дерзкое путешествие в земли великого Хана как обычные купцы – без высокого покровительства; в XVI веке пытавшийся достичь той же цели Колумб уже пользовался поддержкой королевы Изабеллы. Движение от частного к государственному мореплаванию развивалось одновременно и в тесной связи с переходом от индивидуального существования к национальному. В свою очередь великие английские, испанские и португальские мореплаватели-капиталисты привезли на родину не только несметные богатства – отныне стала осознаваться важность богатства как такового. «Золото – удивительная вещь! Кто обладает им, – писал Христофор Колумб, – тот господин всего, всего, чего он захочет. Золото может даже душам открыть дорогу в рай».[16] Так думали многие современники великого первооткрывателя, и это чувство заметно ускорило появление почитавшего выгоду и риск общества, главным двигателем которого была погоня за деньгами. Мимоходом стоит отметить, что сокровища Востока и впрямь поражали воображение. Денег, полученных королевой Елизаветой в обмен на финансирование путешествия сэра Фрэнсиса Дрейка на «Золотой лани», хватило на то, чтобы полностью заплатить зарубежный долг Англии и заткнуть все дыры в бюджете. Остаток был инвестирован за рубеж; если бы с тех пор на елизаветинские вложения начислялся сложный процент, то сегодня в сумме они превосходили бы зарубежные активы Великобритании по состоянию на 1930 год!

Второй крупной причиной изменений было постепенное уменьшение роли религии под влиянием скептицизма, пытливости и гуманизма, характерных для Итальянского Ренессанса. Мир Сегодня отодвинул мир Завтра на задний план, и как только земная жизнь стала более важной, повысилась и значимость материальных стандартов и простых радостей. Церковь стала более терпимой – за этим стояло зарождение протестантизма, провозглашавшего принципиально новое отношение к труду и богатству. Римско-католическая церковь всегда относилась к купцам с подозрением и не стеснялась называть ростовщичество грехом. Но как только этот самый купец начал занимать все более и более высокое положение в обществе, стоило ему перестать быть ненужным придатком старого мира и превратиться в неотъемлемую часть мира нового – стало ясно, что пришло время для переоценки его назначения. Именно отцы протестантизма прокладывали путь для объединения духовной и светской жизни в гармоничное целое. В их проповедях нет места восхвалению жизни, проведенной в нищете и духовном созерцании как противоположности земной жизни; они учили, что использование данного Богом таланта к ведению бизнеса – благое дело. Предприимчивость перешла в разряд общепризнанных добродетелей – и вовсе не из-за выгод, которые она приносит отдельному человеку, но из-за преумножения Божьего величия. Отсюда оставался один шаг до уравнения богатства с духовным совершенством и провозглашения богачей едва ли не святыми.

В фольклоре XII века встречается рассказ о ростовщике, собиравшемся венчаться; когда он входил в церковь, его раздавила упавшая статуя. Как выяснилось, статуя была изображением другого ростовщика – и Бог не одобряет подобной деятельности. Мы помним, что даже в середине XVI века несчастный Роберт Кейн вызвал гнев пуританских церковных властей именно из-за рода своих занятий. Рыночной системе было трудно дышать в атмосфере тотальной неприязни. Как следствие, необходимым условием развития рынка было постепенное признание духовными лидерами его безвредности, а потом и пользы для общества.

Еще одна причина заключалась в росте уровня жизни, в конечном итоге приведшем к возможности рыночной системы. Мы привыкли думать о Средних веках как о времени, связанном с застоем и отсутствием прогресса. И все же за пятьсот лет феодальный строй произвел на свет тысячу городов (само по себе потрясающее достижение), соединил их какими-никакими дорогами и поддерживал их население с помощью привозимого из деревень продовольствия. Все это породило привычку к деньгам, рынкам и основанному на купле-продаже образу жизни. В процессе этих изменений власть естественным образом перераспределялась, переходя от не понимавшей денег высокомерной аристократии к прекрасно разбиравшимся в денежных вопросах купцам.

Неверно думать, что прогресс заключался лишь в постепенном возрастании важности денег. Также был крайне важен прогресс технологический, причем вполне определенного рода. Коммерческая революция не могла состояться в отсутствие сколько-нибудь разумного бухгалтерского учета: хотя венецианские купцы xii века уже использовали вполне хитроумные вычислительные приборы, большинство средневековых торговцев в своем невежестве мало чем отличались от школяров. Прошло некоторое время, прежде чем необходимость учета стала повсеместной; двойная запись стала общепринятой практикой лишь в XVII веке. Ну а до тех пор, пока не появился надежный метод учета финансовых потоков, предпринимательство в крупных масштабах было невозможно.

И все же самое важное изменение с точки зрения последующей истории – это рост людского любопытства и, в результате, научного знания. И хотя во времена Адама Смита мир стал свидетелем фейерверка научных открытий, Промышленная Революция была бы невозможна без множества не столь заметных продвижений в уровне нашего знания. Еще в докапиталистическую эпоху на свет появились печатный станок, бумажная фабрика, ветряная мельница, механические часы, картография и огромное количество других изобретений. Заняла достойное место в умах людей и сама идея изобретения – впервые за всю историю экспериментирование и инновации встречали дружелюбный прием.

Действуй они отдельно друг от друга, ни одному из этих изменений самому по себе не удалось бы поставить общество с ног на голову. Иные из них могли с одинаковой вероятностью быть как причинами, так и следствиями обуревавших его потрясений. История избегает рывков, и процесс великого сдвига растянулся на долгое время. Рыночный способ организации процветал бок о бок с традиционными практиками, и остатки этого старого образа жизни не исчезли и после закрепления рынка в качестве основы экономической организации нашего общества. Так, гильдии и феодальные привилегии не были отменены во Франции вплоть до 1790 года, а английский Статут ремесленников, регулировавший деятельность цехов, просуществовал до 1813-го.

Но уже к 1700 году – за двадцать три года до рождения Адама Смита – тот мир, что осуждал Роберта Кейна, запрещал купцам носить неприглядные узлы, заботился о «справедливости» цен и боролся за преемственность в профессиях отца и сына, находился в глубоком упадке. Теперь общество отдало себя во власть принципиально нового набора «самоочевидных» максим. Среди них были и такие:

«Каждый человек от природы алчен и жаждет прибыли».

«Никакой закон не может запрещать выгоду».

«Выгода находится в Центре Коммерческого Круга».[17]

В обиход вошла концепция «человека экономического» – безвольного существа, беспрекословно подчинявшегося скрытой в его мозгу вычислительной машине. Очень скоро учебники наполнились рассказами о попавшем на необитаемый остров Робинзоне Крузо, расчетливости которого могли бы позавидовать иные бухгалтеры.

Новый, деловой европейский мир оказался охваченным лихорадкой обогащения и спекуляции. Шотландский авантюрист Джон Ло[18] пустился в очередное безумное приключение, основав в 1718 году во Франции Миссисипскую компанию: он продавал акции предприятия, собиравшегося разрабатывать золотые рудники в Америке. На улицах мужчины и женщины сражались за право получить долю в компании, совершались убийства, состояния сколачивались за ночь. Кто-то из гостиничной прислуги заработал тридцать миллионов ливров. В тот момент, когда компания была готова обанкротиться с ужасными последствиями для инвесторов, власти решили отдалить катастрофу, причем довольно интересным способом. Они наняли тысячу бродяг, вооружили их кирками и лопатами и заставили промаршировать по улицам Парижа, изображая отправляющихся в Эльдорадо старателей. Разумеется, в конце концов компания разорилась. Но насколько поразительны произошедшие изменения! Как велико отличие алчущей быстрого обогащения толпы на рю де Кенкампуа от робких капиталистов столетней давности; желание публики получить побольше денег должно быть крайне острым, чтобы она попалась на такую примитивную удочку!

Сомнений не оставалось – после долгих мучений рыночная система наконец явилась-таки на свет. Отныне решение проблемы выживания заключалось не в следовании традициям или приказам, но в свободной деятельности ищущих выгоды людей, связанных исключительно рыночными отношениями. Новая система получила название «капитализм» – трудно поверить, но это слово не было широко распространено до конца XIX века! А лежавшая в основе системы идея выгоды так твердо укоренилась в сознании людей, что уже скоро многие будут утверждать, что это вечная и вездесущая часть нашей природы.

Идея нуждалась в собственной философии.

Человек, часто говорят нам, отличается от всех других живых существ своей сознательностью. По-видимому, следует понимать, что нам недостаточно создать общество и жить в нем; человек обязательно старается убедить себя, что обитает в лучшем из всех возможных обществ, а сложившиеся внутри него правила хотя бы частично отражают правила, установленные Провидением. Как следствие, каждая эпоха рождает своих философов, апологетов, критиков и реформаторов.

Вопросы, озадачивавшие первых социальных философов, относились скорее к политической, чем к экономической стороне нашей жизни. Все то время, пока миром правили традиция и тирания, проблемы бедности и богатства вряд ли волновали умы мудрецов; в порядке исключения по этому поводу можно было лишь вздохнуть или в очередной раз возмутиться внутренней бессмысленностью человека. Раз большинство людей, подобно трутням в пчелиной семье, рождалось, чтобы провести жизнь в бедности, никто и не интересовался тем, как они существуют, причуды королев были гораздо более увлекательным предметом для изучения.

«Уже непосредственно с момента самого рождения некоторые существа различаются в том отношении, что одни из них как бы предназначены к подчинению, другие к властвованию», – сказал Аристотель,[19] и в основе его замечания лежит не презрение, а безразличие, с которым ранние философы смотрели на будничную жизнь. Существование огромного рабочего класса воспринималось как должное, деньги же и рынки были не только слишком грязными, но и слишком плебейскими темами, чтобы претендовать на внимание джентльмена и ученого. Права королей, как дарованные свыше, так и иные, а также важнейшая проблема власти преходящей в противовес власти духовной – вот что занимало тогдашние умы, но никак не притязания нахальных купцов. Хотя богатство отдельных людей играло свою роль в жизни нашего мира, потребность в философии богатства появилась лишь после того, как борьба за него стала повсеместной и просто-напросто необходимой для существования общества.

Игнорировать тот факт, что рынок поощряет довольно неприятную борьбу, можно было лишь до поры до времени; в какой-то момент он вызвал праведное возмущение окружающих. Когда борьба наконец доползла до святая святых философии, разумнее всего было попытаться воспользоваться накопленным опытом и проследить некую объединявшую все происходившее логику. Именно эту задачу решали философы, в течение двух веков до Адама Смита предлагавшие свои теории повседневной жизни.

Стараясь открыть двигавшие миром силы, они рисовали его портреты, и из них вышла бы престранная галерея!

Вначале наиглавнейшей целью и средством в борьбе за существование объявили накопление золота. Христофор Колумб, Кортес и Фрэнсис Дрейк были не просто путешественниками на службе у государства – они находились в авангарде экономического прогресса. Меркантилистам – группе авторов, писавших о торговле, – казалось очевидным, что естественная цель всех экономических устремлений – могущество страны, а главный ингредиент национального могущества – как раз таки золото. Центральное место в их философии, разумеется, отводилось великим армадам и рискованным предприятиям, сокровищам королей и скупости народа, а превыше всего почиталось убеждение в том, что преуспевшая в поисках сокровищ страна обречена на процветание.

Можно ли обнаружить объединяющую эти идеи концепцию? Здесь мы впервые сталкиваемся с упомянутым в конце предисловия взглядом, в соответствии с которым «картины мира» предшествуют реальному ходу событий и предопределяют его. Одну из таких картин можно увидеть на фронтисписе опубликованного в 1651 году «Левиафана» – оказавшего заметное влияние на последующее развитие мысли трактата английского философа и политического мыслителя Томаса Гоббса. На гравюре изображена огромная фигура, возвышающаяся над безмятежной сельской местностью и словно охраняющая ее. Очевидно, перед нами монарх: в одной руке у него меч, в другой – скипетр. Если приглядеться внимательнее, оказывается, что его кольчуга сшита из человеческих голов.

Стоит заметить, что картина охватывает политическую сторону нашей жизни, а вовсе не экономическую. Главная мысль «Левиафана» – и самого Гоббса – такова: всемогущее государство необходимо, чтобы уберечь людей от «одинокого, бедного, мерзкого, жестокого и короткого существования».[20] Хотя коммерческая деятельность имела довольно большое значение, она могла как поддерживать государство, так и расшатывать его устои. Следовательно, несмотря на их искреннюю заинтересованность в накоплении золотых слитков, все монархии опасались, как бы торговые суда не отвезли заветный металл в другие страны, где он будет потрачен на шелка и прочую роскошь в ущерб государственной казне.

И все-таки даже такое мировоззрение служит основой для попыток проведения того, что мы бы назвали экономическим анализом. Еще до появления «Левиафана» защитники интересов делового мира публиковали множество очерков, стараясь доказать, что ходившие по Темзе корабли были выгодны для суверена и при этом не представляли для него никакой опасности. Да, часть вывозимого ими золота вполне могла быть израсходована на заграничные продукты, но они везли и британские товары, за которые выручали еще больше золота. Как писал на страницах своего очерка «Богатство Англии во внешней торговле» директор Ост-Индской компании Томас Мен, «обыкновенным способом» увеличения богатства и наполнения казны страны была торговля, «причем мы должны неукоснительно следить за соблюдением одного правила: каждый год необходимо продавать чужестранцам больше, чем мы потребляем».[21]

К XVIII веку эта сосредоточенность на золоте стала выглядеть откровенно наивной. Возникающие одна за другой школы мысли основным источником жизнеспособности страны называли торговую деятельность. А значит, их внимание уже не привлекал вопрос об извлечении наибольшей выгоды из рынка золота. Теперь они размышляли над тем, как поспособствовать формирующемуся классу торговцев в достижении их целей, ведь только это в конечном счете и приводило к росту богатства всего народа.

Новая философия принесла и новую проблему: бедняки должны были по-прежнему жить в нищете. Почти все сходились во мнении, что стоит нищим перестать быть таковыми, как они вполне могут отказаться выполнять свои рабочие обязанности без существенного повышения в вознаграждении за труд. «Для счастья общества… необходимо, чтобы большая его часть пребывала в невежестве и нищете», – писал Бернард Мандевиль,[22] самый чудной и вместе с тем самый проницательный комментатор общественной жизни начала XVIII века. Разумеется, глядя на дешевизну труда в английском сельском хозяйстве и промышленности, авторы-меркантилисты одобрительно кивали головой.

Конечно, золото и торговля, а также связанные с ними идеи повелевали течением нашей внешне хаотичной жизни не в одиночку. Бесчисленные памфлетисты, священники, критиканы и фанатики силились предоставить доводы в поддержку такого общественного устройства или же в его безоговорочное осуждение, причем каждый – свои. К их вящему сожалению, мало кто в этом преуспел. Один утверждал, что страна, безусловно, не может покупать больше, чем она продает, другой же с не меньшей уверенностью настаивал на том, что народ лишь выигрывает, если потребляет больше, чем предоставляет взамен. Часть авторов считала, что именно торговля порождает богатство, и превозносила достоинства купца; многие были убеждены, что торговля – лишь паразитический нарост на здоровом теле фермера. Кто-то утверждал, что бедные являются таковыми по воле Божьей, но даже если это и не так, то их бедность в любом случае составляет основу для процветания всего народа. Им возражали: нищета – болезнь общества и она никоим образом не может способствовать богатству.

Все эти взгляды противоречили друг другу и составляли весьма запутанную картину, но одно было очевидно: человек нуждался в упорядоченном истолковании мира, в котором он обитал. Жестокий и пугающий, экономический мир на глазах обретал все большее значение. Неудивительно, что сам Сэмюэл Джонсон замечал: «Ничто так не заслуживает внимания философов, как вопросы торговли». Наконец все было готово для выхода на сцену экономистов.

Среди какофонии различных мнений можно было различить голос поистине необыкновенного масштаба. В 1776 году Адам Смит опубликовал свое «Исследование о природе и причинах богатства народов», таким образом доведя счет произошедших в том году революционных событий до двух. На одной стороне океана родилась политическая демократия, другая же стала свидетельницей появления на свет экономики. Но если Европа не спешила следовать примеру Америки, то уже очень скоро после написания первого портрета современного общества весь западный мир без изъятий стал миром Адама Смита. Многие поколения смотрели на окружающую действительность через очки, изготовленные по выписанному им рецепту. Сам Смит не считал себя революционером – он всего лишь изложил то, что представлялось ему очевидным, разумным и даже умеренным. Так или иначе, именно ему было суждено подарить населению Земли образ, в котором оно так нуждалось. Прочитав «Богатство народов», люди начали смотреть вокруг другими глазами. Теперь они видели, как выполняемые ими задания встраиваются в общую картину и как все общество семимильными шагами приближается к отдаленной, но совершенно осязаемой цели. Одним словом, на свет появилось новое мировосприятие.

Глава 2

Чудесный мир Адама Смита

О каком мировосприятии идет речь? Как можно догадаться, оно опиралось не на Государство, а на Систему, если точнее – Систему совершенной свободы. Но было бы неразумно погружаться в тонкости этой удивительной интеллектуальной конструкции прежде, чем мы познакомимся с ее странным, а лучше сказать потрясающим, автором.

Путешественник, ступивший на английскую землю в 1760-х годах, по всей вероятности, очень скоро узнал бы о некоем Адаме Смите[23] из университета Глазго. Доктор Смит слыл если не знаменитостью, то уж точно довольно известным человеком. Его имя было знакомо Вольтеру, он близко дружил с Юмом, а желающие послушать его запутанные, но увлекательные лекции находились даже в России. Доктор Смит прославился как ученый, но не меньший интерес у окружающих вызывала его личность. Рассказы о его рассеянности передавались из уст в уста. Так, однажды он, захваченный дискуссией с другом, упал в дубильную яму, а в другой раз перемешал в кружке хлеб с маслом, после чего объявил, что худшего чая он отродясь не пробовал. Но даже многочисленные причуды не могли затмить его интеллектуальной мощи. Адам Смит был одним из выдающихся философов своего времени.

В Глазго он читал курс лекций по нравственной философии, включавшей в себя несравнимо больше, чем в наши дни. Она покрывала натуральную теологию, этику, юриспруденцию и политическую экономию. Таким образом, в поле ее зрения попадало все, от тончайших позывов человека к порядку и гармонии до его куда менее упорядоченных и гармоничных попыток заработать на кусок хлеба.

Человек с давних пор пытался упорядочить в рамках натуральной теологии поиск системы в кажущемся беспорядке космоса, и рассказ доктора Смита о естественных законах, повелевающих с виду хаотичной Вселенной, наверняка нашел бы отклик в сердце нашего путешественника. Но стоило Смиту переключить свое внимание на другую область и попытаться увидеть грандиозный замысел в неразберихе повседневной жизни – и слушатели вполне могли заподозрить доброго доктора в попытке неумеренно расширить пределы применения философии.

И действительно, если общественная жизнь Англии конца XVIII века и наводила на какие-либо мысли, то уж точно не о разумном устройстве или нравственной цели. Праздные классы соревновались в утонченности своего образа жизни, остальное же общество было поглощено абсолютно неприглядной борьбой за выживание. За стенами лондонских гостиных и шикарных загородных особняков царили жестокость, дикость и деградация, замешенные на наиболее безумных и шокирующих традициях древних времен. Общественный организм, в идеале напоминающий тщательно спроектированную машину, где каждый винтик выполняет свою работу, на деле походил на странные паровые агрегаты Джеймса Уатта, главными чертами которых были неопрятность, шумность, неэффективность и опасность. Как же мог доктор Смит усматривать во всем этом порядок, смысл и цель?

Предположим на мгновение, что наш путешественник отправился с визитом на оловянные рудники в Корнуолл.[24] Там он увидит спускающихся в темные дыры шахт горняков; достигнув дна, они извлекают из-за пояса свечу и ложатся вздремнуть до тех пор, пока она не прогорит. Два или три часа работы – и очередной перерыв, за который они как раз успевают выкурить трубку. Труду уделялось времени не больше, чем безделью. Но если бы наш герой переместился на север и отважился погрузиться в шахты Дарема или Нортумберленда, его взору предстала бы совсем иная картина. Там голые по пояс женщины работали бок о бок с мужчинами, иногда они были измождены настолько, что напоминали скорее тени, нежели человеческие существа. В ходу были дикие и жестокие обычаи. Внезапно возникавшие сексуальные потребности удовлетворялись в заброшенной шахте неподалеку. Не видевшие света на протяжении зимних месяцев дети от семи до десяти лет работали наравне со всеми и терпели всяческие унижения – шахтеры платили им жалкие гроши за то, чтобы те передвигали полные угля вагонетки. Беременные женщины волокли ящики с углем, словно лошади, и нередко рожали прямо в темноте пещеры.

Такая насыщенная, подчиненная традициям и полная страдания жизнь протекала и за пределами шахт. И на поверхности земли даже самый наблюдательный путешественник вряд ли заметил бы признаки порядка, гармонии или хотя бы намек на замысел. Во многих областях страны толпы сельскохозяйственных работников слонялись в поисках хоть какого-нибудь заработка. В период сбора урожая из валлийских высокогорий спускались группы «древних бриттов», как они себя сами называли; иногда на всю честную компанию приходилась одна неоседланная и необузданная лошадь, но чаще всего не было и этого. Зачастую лишь один представитель группы говорил по-английски – он мог служить посредником между толпой и господами фермерами, которым пришельцы желали помочь в сборе урожая на их землях. Неудивительно, что оплата труда была смехотворной, иногда не выше шести пенсов в день.

Наконец, если бы нашего незадачливого странника занесло в город, где процветали мануфактуры, он увидел бы другие, не менее странные вещи. Опять-таки неподготовленному зрителю они едва ли напоминали о порядке. Путешественник, скорее всего, восхитился бы выстроенной в 1742 году фабрикой братьев Ломб. Длина огромного по тем временам шестиэтажного здания была равна 500 футам, а находившиеся внутри машины, если верить Даниелю Дефо, состояли из «26 586 колесиков, совершавших 97 746 движений, и производили 73 726 ярдов шелковой нити за каждый оборот водяного колеса, то есть за двадцать секунд».[25] Не менее впечатляли и дети, проводившие у машин по двенадцать и четырнадцать часов за смену. Они варили себе еду на грязных паровых котлах и поочередно спали в бараках. Говорили, что постель там никогда не успевала остыть.

Странный, суматошный, жестокий – таким представал этот мир в восемнадцатом столетии, таким кажется он и сегодня. Тем более поразительно, что он встраивался в возведенную доктором Смитом систему нравственной философии и что ученый уверял, будто видит в окружающей действительности очертания великих, полных смысла законов, сплетающихся в единое и возвышающееся над всем остальным целое.

Что за человек был этот утонченный философ?

Однажды, показывая свою любимую библиотеку другу, Смит так охарактеризовал себя: «Я щеголь лишь в том, что касается моих книг».[26] Назвать его красавцем было трудно. На медальонном профиле отчетливо видна тянущаяся к орлиному носу пухлая губа и спрятанные под тяжелыми веками крупные, выпученные глаза. Всю жизнь Смит страдал нервным заболеванием: голова у него часто тряслась, а говорил он причудливо и с запинками.

Помимо всего прочего, как мы уже говорили, он был знаменит своей рассеянностью. В 1780-х годах, уже перешагнув полувековой рубеж, самый неординарный житель Эдинбурга регулярно устраивал представления на потеху остальным горожанам. Надев пальто светлого цвета, бриджи, белые шелковые чулки, ботинки на пряжках и широкополую шляпу из бобра, Смит брал в руки трость и отправлялся в путешествие по городским мостовым, устремив взор вдаль и шевеля губами в беззвучной беседе с самим собой. Сделав пару шагов, он останавливался, словно желая сменить направление или вовсе развернуться. Один друг сравнивал его походку с «движениями червя».

За примерами его рассеянности далеко ходить не надо. Как-то раз он вышел в сад в халате и, крепко о чем-то задумавшись, прошагал пятнадцать миль, прежде чем опомнился. Когда Смит вместе с другом, человеком довольно известным, прогуливался по Эдинбургу, караульный отсалютовал им пикой. Подобные почести отдавались философу много раз, но тут он впал в оцепенение. Сделав ответный жест с помощью своей трости, на глазах у изумленного спутника он принялся повторять за часовым тростью все движения его пики. При этом Смит шагал и шагал и очнулся, лишь когда оказался на вершине длинной лестницы с тростью наизготовку. Не подозревая о странности своего поведения, он опустил трость и продолжил беседу с места, на котором был прерван.

Этот чудной профессор родился в городе Керколди в шотландском графстве Файф. Там проживали полторы тысячи человек, и на момент рождения великого экономиста кое-кто еще использовал гвозди в качестве денег. В возрасте четырех лет с ним произошел крайне любопытный случай. Маленького Адама выкрали проходившие через город цыгане. Благодаря усилиям дяди (отец Смита умер до рождения сына) на их след скоро напали, и началась погоня. Убегая, цыгане бросили ребенка у дороги. Один из ранних биографов экономиста резюмировал: «Я боюсь, что из него вышел бы прескверный цыган».

Несмотря на рано проявившуюся привычку впадать в забытье, Смит уже начиная с юного возраста показывал себя очень способным учеником. Он был словно рожден для академической жизни и уже в семнадцать лет получил стипендию и верхом на лошади отправился в Оксфорд, где провел следующие шесть лет. В то время тамошний университет разительно отличался от известной сегодня на весь мир цитадели знаний. Большинство профессоров не пытались создавать даже иллюзию преподавания. Зарубежный гость, присутствовавший на публичных дебатах в 1788 году, не смог скрыть своего изумления, став свидетелем того, как все четыре участника провели отведенное им время молча, погруженные в модные романы. Поскольку хорошие учителя были редчайшим исключением из общего правила, Смита никто не готовил и не обучал, и он формировал список чтения по своему усмотрению. В результате его чуть не отчислили из университета: в комнате Смита нашли экземпляр «Трактата о человеческой природе» Дэвида Юма, считавшегося совершенно неподобающим чтением даже для будущего философа.

В 1751 году в неполные двадцать восемь лет Смит занял кафедру логики в университете Глазго, которую очень скоро сменил на кафедру моральной философии. В отличие от Оксфорда, Глазго находился в центре шотландского Просвещения, как впоследствии назовут эту эпоху, и мог похвастаться целым скоплением талантов. Тем не менее концепция университета все еще сильно отличалась от современной. Чопорные профессора не могли свыкнуться с присущими Смиту легкомыслием и энтузиазмом. В чем его только не обвиняли: Смит регулярно посмеивался во время церковной службы (несомненно, глубоко о чем-то задумавшись), был близким другом этого несносного Юма, не проводил воскресные занятия о христианстве, заваливал академический совет петициями об отмене молитвы в начале каждого урока, и даже от его молитв откровенно попахивало определенной «естественной религией». Возможно, все эти сведения лучше воспринимать в историческом контексте: учитель Смита Фрэнсис Хатчесон поразил Глазго тем, что отказался читать свои лекции на латыни!

Судя по тому, что уже в 1758 году Смит занял пост декана, его расхождения с коллегами не заходили слишком далеко. Двух мнений быть не может: в Глазго он вел счастливую жизнь. Хотя рассеянность – плохая помощница в картах, по вечерам он играл в вист, а также посещал сборища таких же ученых мужей – в общем, жил спокойно. Студенты обожали его, а лекции Смита были настолько хороши, что их посещал сам Босуэлл. Что же до необычной походки и манеры речи, то очень скоро они стали предметом подражания. В витринах отдельных книжных лавок даже появились его небольшие скульптурные изображения.

Не стоит считать, что он обрел славу лишь благодаря странностям характера. Написанная им в 1759 году книга имела мгновенный успех. «Теория нравственных чувств» немедленно поместила Смита в авангард английской философии. По своей сути «Теория…» являлась исследованием оснований для нравственного одобрения и осуждения. Почему обычно делающий все в своих интересах человек выносит нравственные суждения, никоим образом не напоминающие о присущем ему своекорыстии? Смит предположил, что ответ заключается в нашей способности ставить себя на место третьей стороны, своего рода незаинтересованного наблюдателя, и таким образом приобретать непредвзятое, не мотивированное соображениями выгоды мнение о сути дела.

Книга вкупе с поднятыми в ней проблемами вызвала громадный интерес у читателей. «Проблема Адама Смита» стала излюбленной темой для обсуждения у немецких интеллектуалов. Для нас же гораздо интереснее тот факт, что трактат пришелся по душе крайне интересному человеку по имени Чарльз Тауншенд.

Тауншенд – один из тех замечательных персонажей, которыми изобиловал XVIII век. Остроумный, всесторонне образованный человек, он, по словам Хораса Уолпола, «был наделен всеми возможными талантами и, несомненно, стал бы величайшим представителем своей эпохи, если бы в нем нашлась хоть капля искренности, сдержанности и благоразумия».[27] Тауншенд был склонен к мгновенным переменам; поговаривали, что как-то раз у него разболелся бок, но о каком из двух шла речь, он сообщить отказался. Тауншенд и правда не дружил со здравым смыслом: занимая пост министра финансов, он сделал многое для приближения революции в Америке, сначала лишив колонистов права избирать собственных судей, а затем обложив американский чай суровыми пошлинами.

Оставим в стороне его политическую близорукость. Тауншенд живо интересовался философией и политикой и в этом качестве был преданным почитателем Адама Смита. Что гораздо важнее, он имел возможность сделать профессору крайне соблазнительное предложение. В 1754 году Тауншенд с огромной выгодой для себя сочетался браком с блистательной графиней Далкитской, вдовой герцога Бэкклюсского, и вскоре столкнулся с необходимостью найма учителя для своего пасынка. В те времена венцом образования отпрысков благородных семей было путешествие по европейским странам, призванное придать молодому человеку блеск, который вызывал такое одобрение лорда Честерфилда. Тауншенд рассудил, что доктор Адам Смит станет идеальным спутником для юного герцога, – и предложил ему пятьсот фунтов в год плюс расходы, а также пожизненный пансион в полтысячи фунтов в год. От этого было трудно отказаться. И в лучшие времена доход Смита составлял не больше ста семидесяти фунтов – тогда профессора получали деньги непосредственно от студентов. Приятная подробность: зная, что ему придется прервать чтение лекций, Смит хотел было вернуть слушателям деньги, но те отказались, мотивируя свое решение тем, что они и так получили сполна.

Наставник и его светлость отбыли во Францию в 1764 году. Полтора года они провели в Тулузе; сочетание на редкость унылой компании и собственного отвратительного французского заставляли Смита скучать по своей жизни в Глазго. После этого они отправились на юг страны (где Смит встретил обожаемого им Вольтера, а также отбивал атаки одной любвеобильной маркизы), оттуда в Женеву и наконец оказались в Париже. Словно пытаясь сбросить навеянную провинцией скуку, Смит приступил к работе над трактатом по политической экономии – предмету его лекций в Глазго, регулярных обсуждений в Обществе избранных в Эдинбурге и увлекательных дискуссий с милым его сердцу Дэвидом Юмом. В результате эти наброски станут «Богатством народов», но до завершения книги пройдет целых двенадцать лет.

В Париже было гораздо интереснее. Французский Смита до сих пор оставлял желать лучшего, но теперь профессор, по крайней мере, был в состоянии вести продолжительные беседы с наиболее выдающимся экономическим мыслителем Франции. Франсуа Кенэ был придворным врачом Людовика XV и личным врачом мадам Помпадур. Кенэ и его единомышленников называли физиократами, а сам он нарисовал известную схему функционирования экономики – «экономическую таблицу». В «таблице» был заметен почерк врача. Вопреки расхожему мнению о том, что богатство осязаемо, поскольку составляется из золота и серебра, Кенэ настаивал: богатство создавалось в процессе производства и текло по экономике, словно приводящая общественный организм в движение кровь, текущая от одной руки к другой.[28] На современников «таблица» произвела сильное впечатление: так, Мирабо Старший описывал ее как изобретение одного ранга с письмом и деньгами.[29] К сожалению для физиократов, они утверждали, будто богатство создается исключительно сельскохозяйственным работником, трудящимся вместе с Природой, в то время как занятые в промышленном производстве люди лишь «стерильно» преобразуют плоды его усилий. Следовательно, система Кенэ обладала лишь ограниченной практической полезностью. Да, она ставила во главу угла принцип laissez-faire[30] и одним этим радикально отличалась от всех остальных теорий. Но, описывая промышленное производство как совершающее лишь стерильные манипуляции, она упускала из виду тот факт, что труд производил богатство везде, а не только на земле.

В этом заключалось одно из великих открытий Смита: источником «ценности» была не земля, а труд. Возможно, сыграл свою роль тот факт, что главным занятием в стране, где прошло детство Смита, была торговля, а не сельское хозяйство. Так или иначе, он не принимал сельских корней физиократического культа (последователи Кенэ вроде Мирабо на лесть не скупились). Французский лекарь вызывал искреннее восхищение Смита, и если бы не преждевременная кончина Кенэ, «Богатство народов» было бы посвящено именно ему, но физиократические идеи претили выросшему в Шотландии ученому.

В 1766 году поездка неожиданно завершилась. Присоединившийся к ним незадолго до того младший брат герцога подхватил лихорадку и, несмотря на самоотверженную заботу Смита, подключившего к делу Кенэ, умер в горячке. Его светлость вернулся в свое поместье в Далкит, а Смит, заехав по дороге в Лондон, прибыл в Керколди. Невзирая на мольбы Юма, он провел там большую часть ближайших десяти лет, пока великое произведение обретало конкретные очертания. В основном он диктовал, опершись на камин, нервно водя головой по стене, в результате чего на ней оставался темный след от помады. Иногда он навещал в Далките бывшего воспитанника или отправлялся в Лондон обсудить свои идеи с образованными людьми. Одним из них был доктор Сэмюэл Джонсон – Смит принадлежал к избранному кругу его друзей. Впрочем, как можно судить по записям сэра Вальтера Скотта, обстоятельства встречи экономиста с почтенным лексикографом едва ли можно назвать благоприятными. Впервые увидев Смита, Джонсон обрушился на одно из сделанных тем утверждений. Смит доказал правоту своей точки зрения. Всех интересовал вопрос: «Что сказал Джонсон?» – «Что ж, – отвечал возмущенный Смит, – он сказал мне: «Вы лжете». – «Ну и что же вы ответили?» – «Я сказал ему: «А вы с…н сын!» В таких терминах, заключает Скотт, прошла первая встреча двух великих моралистов, и таков был поистине классический обмен мнениями между двумя великими философами.

Смит также познакомился с обаятельным и умным американцем, неким Бенджамином Франклином. Тот не только сообщил ему множество фактической информации об американских колониях, но и внушил чувство глубокого уважения к той роли, что им рано или поздно суждено сыграть. Влияние Франклина отчетливо просматривается в строках Смита о колониях как стране, «чьи размеры и величие, по всей видимости, сделают ее одной из самых выдающихся в истории человечества».

Наконец в 1776 году «Богатство народов» было опубликовано. Два года спустя Смит был назначен комиссаром эдинбургской таможни – эта не требовавшая особых усилий должность приносила шестьсот фунтов годового дохода. Смит продолжал вести мирный, тихий образ жизни в обществе своей матери, дожившей до девяноста лет. Безмятежный и довольный всем, он, скорее всего, оставался рассеянным до самого конца.

* * *

А что же его книга?

Ее называли «исповедью не просто замечательного ума, но и целой эпохи». Впрочем, книгу нельзя назвать «оригинальной» в строгом смысле этого слова. Очень многие до него приближались к смитовскому пониманию мира – Локк и Стюарт, Мандевиль и Петти, Кантильон и Тюрго, не говоря уже о Кенэ и Юме. Смит не стеснялся заимствовать у каждого из них, и в трактате названы поименно более сотни авторов. Но если другие лишь разок закидывали удочку, Смит расставлял свои сети очень широко; если другие разъясняли отдельные пункты – Смит освещал лучом своего интеллекта весь пейзаж. Может, «Богатство народов» и не абсолютно оригинальный труд, но, безусловно, шедевр.

Прежде всего – перед нами удивительная панорама общественной жизни. Книга открывается знаменитым пассажем о разделении труда на булавочной фабрике, и автор умудряется коснуться таких разных тем, как «недавние беспорядки в американских колониях» (по-видимому, Смит считал, что к моменту выхода книги Война за независимость уже закончится), праздность студенческой жизни в Оксфорде и статистика улова сельди с 1771 года.

Один взгляд на подготовленный Кеннаном для более позднего издания предметный указатель дает представление о начитанности Смита и многосторонности его интересов. Вот двенадцать пунктов под буквой «А»:

Аббасиды, процветание Сарацинского государства в их правление

Авраам, взвешивающий шекели

Абиссиния, соляные деньги

Актеры, получающие плату за презрение, сопровождающее их профессию

Африка, где могущественный король куда беднее европейского крестьянина

Пивные, их количество, не являющееся истинной причиной пьянства

Послы, первостепенная причина их назначения

Америка (далее перечень упоминаний на целую страницу)

Ученичество, объяснение причин этой рабской зависимости

Арабы, их манера ведения войны

Армия, не способная уберечь монарха от настроенного против него духовенства

Набранный мелким шрифтом указатель занимает шестьдесят три страницы и охватывает все: «Богатство, главное удовлетворение приносит при выставлении напоказ»; «Бедность, иногда толкающая народы на путь бесчеловечных обычаев»; «Желудок, чья потребность в еде ограничивается его размерами»; «Мясник, занимающийся жестоким и низким делом». По прочтении девяти сотен страниц у нас перед глазами возникает живая картина Англии 1770-х годов: подмастерья и ремесленники, недавно возникшие капиталисты и землевладельцы, священники и короли, мастерские, крестьянские хозяйства и внешняя торговля.

Перед нами не самое легкое чтение. В книге заметна вдумчивость энциклопедического ума, но напрочь отсутствует точность, какую проявил бы человек, склонный к порядку. В те времена авторы не удосуживались снабжать свои мнения разнообразными «если», «и» и «но», а интеллектуал масштаба Смита вполне мог полностью овладеть всеми доступными человечеству знаниями. Как следствие, «Богатство народов» ни от чего не уклоняется, ничего не сбрасывает со счетов, ничего не боится. Несносная книга! Не раз и не два Смит терпеливо, на протяжении полусотни страниц, приближается к умозаключению, но оказывается не способным изложить его в одной несложной фразе. Аргументы настолько изобилуют деталями и наблюдениями, что читатель вынужден постоянно отбрасывать мишуру в поисках не дающей мысли распасться стальной конструкции. Переходя к серебру, Смит тратит семьдесят пять страниц на «очерк» о нем, а говоря о религии, посвящает целую главу отступлению на тему социологии морали. И все же, несмотря на свою пестроту, книга на редкость проницательна, полна остроумных наблюдений и ловко ввернутых фраз, вдыхающих жизнь в этот великий трактат. Именно Смит окрестил англичан «нацией лавочников», и он же заметил, что «ученый по своему уму и способностям и наполовину не отличается так от уличного носильщика, как дворовая собака от гончей».[31] О разорявшей восточные земли Ост-Индской компании он писал: «Что это вообще за странное правительство, если каждый член его администрации стремится поскорее уехать из страны… если каждому члену администрации на другой же день после того, как он уехал и увез с собою свое состояние, совершенно безразлично, что вся страна будет уничтожена землетрясением».[32]

«Богатство народов» ни в коем случае нельзя считать учебником. Адам Смит обращался не к своим студентам, а к своей эпохе; он излагает доктрину, которая должна помогать при управлении империей, а не пишет наполненный абстракциями трактат для распространения среди ученых. Драконы, с которыми он сражался (вроде меркантилистской философии, испустившей дух после двухсотой страницы борьбы с ней), пусть и не находились в расцвете сил, были не только живы, но и вовсю изрыгали пламя на его современников.

Наконец, эта книга по-настоящему революционна. Конечно, сам Смит вряд ли одобрил бы переворот, призванный свергнуть правящие классы и поместить на трон обыкновенных бедняков. И тем не менее в его труде содержалось множество радикальных мыслей. Считается, что Смит был апологетом напористой буржуазии; это не так. Как мы увидим, он восхищается деятельностью ее представителей, но подозрительно относится к их побуждениям и, кроме того, ни на минуту не забывает о нуждах огромных масс трудящихся. Вообще, он не считал своей целью защиту интересов конкретного класса. Его заботило создание богатства всего народа. А согласно Адаму Смиту, богатство состоит из благ, потребляемых всеми членами общества, пусть, разумеется, и в разных объемах. Система совершенной свободы предполагает существование как богатства, так и нищеты.

В общем, перед нами очень демократичный, а следовательно, радикальный взгляд на богатство. В нем нет места рассуждениям о золоте, сокровищах и королевской казне; ушли в прошлое упоминания об исключительных правах купцов, зажиточных крестьян и гильдий ремесленников. Отныне мы находимся в современном мире, где результатом и целью экономической жизни являются потребляемые всеми потоки товаров и услуг.

Что можно сказать о его видении мира? Как станет ясно впоследствии, взгляды Смита описать сложнее, чем принцип суверенной власти Гоббса. Сформулируем это так: естественным следствием его воззрений стал проект совершенно нового способа организации общества – проект под названием Политическая Экономия, или, в переводе на язык сегодняшний, экономика.

В центре замысла находится решение двух волнующих Смита проблем. Во-первых, он очень заинтересован в открытии механизма, благодаря которому общество является единым целым. Как удается организму, чьи отдельные части заняты удовлетворением своих эгоистических требований, не разрываться на куски под действием центробежной силы? Каким образом частные интересы отдельных людей приходят в соответствие с нуждами всей группы? Как в отсутствие диктата плановика и влияния многовековых традиций общество умудряется гарантировать выполнение хотя бы жизненно важных для него заданий?

Эти вопросы подводят Смита к формулированию законов рынка. Целью его поиска оказалась, как он сам ее называл, «невидимая рука» – именно благодаря ей, «преследуя свои собственные интересы, он [каждый человек] часто более действительным образом служит интересам общества».[33]

Законы рынка – лишь одно из направлений анализа Смита. Его занимает и другой вопрос: куда движется наше общество, каково его назначение? Законы рынка подобны законам, объясняющим вертикальное положение волчка, нам же интересно, будет ли он двигаться по столу в результате вращения вокруг собственной оси.

Для Смита, равно как и для более поздних великих экономистов, общество не было застывшим достижением человеческой культуры, воспроизводящим себя в неизменной форме от одного поколения к другому. Напротив, общество – живой организм со своей собственной биографией. И если рассматривать «Богатство народов» в целом, становится ясно: это великий исторический трактат, объясняющий, каким образом возникла «система совершенной свободы» (иногда «система естественной свободы») – так Смит называл промышленный капитализм – и как она работает.

Мы сможем обратиться к этой более обширной и увлекательной проблеме не раньше, чем разберемся со Смитовыми законами рынка. Дело в том, что последние являются неотъемлемой частью общего свода законов, заставляющих общество процветать или приходить в упадок. Механизм, приводящий действия нерадивых людей в соответствие с интересами других, повлияет и на более крупный механизм, благодаря которому с течением времени меняется само общество.

Следовательно, мы начинаем с обзора рыночного механизма. Он вряд ли поразит наше воображение или заставит сердца биться чаще. Но, несмотря на всю свою сухость, он настолько логичен, что достоин нашего уважения. Законы рынка важны не только для понимания мира Адама Смита – они лежат в основе совсем другого мира Карла Маркса, да и того мира, где живем мы с вами. И поскольку все мы волей или неволей находимся в их власти, следует очень внимательно изучить их.

Законы рынка Адама Смита по сути своей крайне просты. Они заключаются в том, что в определенных общественных структурах определенный тип поведения приведет к абсолютно конкретным и предсказуемым результатам. Точнее говоря, они демонстрируют нам, как среди группы заинтересованных в своей личной выгоде индивидов возникает конкуренция и, далее, как эта конкуренция приводит к производству необходимых обществу товаров в нужных ему количествах и по доступным для него ценам. Давайте посмотрим, каким образом это происходит.

Дело в том, во-первых, что эгоизм становится движущей силой, заставляющей каждого человека заниматься общественно востребованным делом. Так писал об этом сам Смит: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах».[34]

Но эгоизм составляет лишь часть общей картины. Он приводит людей в движение. Что-то еще должно предотвращать захват общества в заложники кучкой жаждущих наживы людей – а именно к этому приведет ничем не сдерживаемая погоня за прибылью. Таким регулирующим фактором должна стать конкуренция – соперничество своекорыстных участников рынка. Каждый из тех, кто желает улучшить свое положение, не заботясь о последствиях для всех остальных, очень быстро столкнется с толпой таких же, как он сам. А значит, любой из этих людей обрадуется шансу поставить жадность соседа на службу своим интересам. Охваченный эгоизмом человек очень скоро обнаружит, что конкуренты не упустят шанса сбросить его с насиженного места. Если он будет брать слишком много за свои товары или откажется платить своим работникам столько же, сколько его соперники, то очень быстро останется без покупателей в одном случае и без служащих – в другом. Как о том говорится и в «Теории нравственных чувств», взаимодействие увлеченных только собой людей приводит к удивительному результату: гармонии во всем обществе.

Для примера возьмем проблему высоких цен. Предположим, существует сто производителей перчаток. Забота о собственном благополучии приведет к тому, что каждый будет желать поднять цену выше собственных производственных затрат и таким образом получить дополнительный доход. Но никто не сможет этого сделать. Стоит одному человеку поднять цены, как другие моментально выдавят его с рынка, ведь их товар окажется дешевле. Чрезмерно высокие цены установятся лишь в том случае, если все производители договорятся выступать единым фронтом. И даже в этом случае их сговор может быть разрушен – например, предприимчивым производителем туфель: если тот решит перенести свой капитал в перчаточную промышленность, то с легкостью захватит рынок, назначив лишь немногим более низкую цену.

Законы рынка не просто поддерживают цены на продукты на конкурентном уровне. Они также гарантируют, что производители прислушаются к требованиям общества относительно количества нужных ему товаров. Предположим опять-таки, что потребители хотели бы видеть больше перчаток и меньше туфель, чем производится в данный момент. Естественно, люди будут едва ли не драться за перчатки, в то время как дела производителей туфель будут идти так себе. Следовательно, цены на перчатки будут тяготеть к повышению, так как имеющееся их количество не в состоянии удовлетворить весь спрос, а цена на туфли опустится, иначе покупатели и дальше будут обходить обувные лавки стороной. С ростом цен увеличатся и прибыли производителей перчаток; падение цен в обувном секторе промышленности повлечет за собой сокращение прибылей. Как и обычно, эгоизм расставит все по своим местам. Снижающие выпуск обувные фабрики будут избавляться от рабочих, которые тут же перейдут в процветающее перчаточное дело. Результат вполне очевиден: производство перчаток вырастет, а туфель – упадет.

Но именно этого и желало общество. Стоит производству перчаток подтянуться к повышенному спросу – и цены на них упадут до прежнего уровня. Понижение объемов производства обуви, в свою очередь, приведет к исчезновению излишка и возвращению цен к изначальным показателям. Рыночный механизм позволил обществу изменить распределение своих производственных сил в соответствии с новыми желаниями. Для этого не понадобилось указа государя или выпуска обновленного плана производства на следующий год. Оказалось достаточно противостояния между здоровым эгоизмом и конкуренцией. Позвольте мне указать на еще одну, последнюю, заслугу рынка. Ведь он не только определяет цены и количество товаров в соответствии с решениями верховного судьи – спроса, но и регулирует доходы тех, кто объединяет свои усилия для производства этих товаров. Если вознаграждение в одной отрасли необычно высоко, поток предпринимателей из других сфер деятельности приведет к появлению конкуренции, а значит, снижению или исчезновению дополнительных прибылей. Если один род занятий будет обеспечивать самую выгодную оплату труда, поток людей хлынет в эту область и не иссякнет до тех пор, пока вознаграждение в ней не сравняется с таковым за труды, требующие похожего опыта и навыков. И наоборот, слишком низкие прибыли и заработки приведут к исходу труда и капитала, в процессе которого предложение приспособится к существующему спросу.

Казалось бы, перед нами набор азбучных истин. На самом же деле вклад Адама Смита, разглядевшего двигатель в эгоизме и сдерживающую силу в конкуренции, трудно переоценить. Во-первых, с их помощью он объяснил, почему цены не колеблются случайным образом, а соответствуют издержкам производства продукции. Во-вторых, он показал, как общество побуждает производителей товаров снабжать его всем необходимым. Наконец, он отыскал причину равенства доходов на всех уровнях великой производственной машины общества. Одним словом, в рыночном механизме он обнаружил саморегулирующуюся систему, отвечающую за организованное удовлетворение потребностей общества.

Обратите внимание на слово «саморегулирующаяся». Прелесть рынка еще и в том, что он стоит на страже собственного благополучия. Если выпуск, цены или любая форма вознаграждения отклонятся от предписанных обществом значений, в действие вступят силы, призванные вернуть их на изначальный уровень. Выходит удивительный парадокс: рынок, это воплощение экономической свободы личности, строже кого бы то ни было следит за выполнением необходимых заданий. Можно оспаривать постановление комитета по планированию или заручиться благословением священника – безличные силы рынка глухи к нашим протестам и уговорам. Таким образом, экономическая свобода – гораздо более иллюзорная концепция, чем кажется на первый взгляд. Каждый может заниматься на рынке тем, что считает нужным. Но если личная свобода приводит к нежелательным с точки зрения рынка решениям, результатом будет полное разорение.

Действительно ли мир устроен таким образом? Во времена Адама Смита ответ на этот вопрос был утвердительным, пусть и с небольшими оговорками. Даже тогда существовали факторы, ограничивавшие деятельность рыночного механизма. Промышленники собирались в группы и устанавливали неестественно высокие цены, а ремесленные ассоциации всячески противостояли попыткам конкуренции снизить вознаграждение за труд. Были и более тревожные знаки. Фабрика братьев Ломб была не просто чудом инженерного искусства, поражавшим посетителей: она ознаменовала переход промышленности на принципиально иные масштабы, а также возникновение нанимателей, занявших чрезвычайно влиятельное положение на рынке. Только слепой мог посчитать работавших на хлопкопрядильных фабриках детей и работодателей, которые давали первым постель и пропитание, а в обмен эксплуатировали их, равноправными участниками рынка. Несмотря на очевидные отличия от образца, Англия XVIII века была очень хорошим, пусть и не идеальным, приближением к модели, созревшей в голове Адама Смита. Предприниматели и правда конкурировали между собой, средняя фабрика была небольшой, цены на самом деле росли и падали в ответ на колебания спроса и в свою очередь приводили к изменениям в производстве и структуре найма. Иногда мир Адама Смита называли миром атомистической конкуренции, где ни один участник производственного механизма, со стороны труда или капитала, не был достаточно могущественным, чтобы противостоять давлению конкуренции или вмешиваться в ее работу. В этом мире каждый был вынужден суетиться в целях удовлетворения своих эгоистических потребностей, и никто не мог запретить другому делать то же самое.

Ну а что же сегодня? Функционирует ли до сих пор конкурентный рыночный механизм?

Простого ответа на этот вопрос не существует. За прошедшее с XVIII века время заметно изменилась сама природа рынка. Мы уже не живем в мире атомистической конкуренции, где никто не может себе позволить плыть против течения. Для рыночного механизма в его нынешнем виде характерен огромный размер отдельных игроков: вне всякого сомнения, поведение гигантских корпораций и сильных профсоюзов заметно отличается от повадок частных собственников и отдельных рабочих. Именно размер позволяет им выдерживать давление конкуренции, не обращать внимания на ценовые сигналы и рассуждать о своих целях в терминах долгосрочного периода, а не ежедневных забот о купле и продаже.

Спорить бессмысленно – эти факторы заметно ослабили способность рынка управлять процессом. Но каким бы ни было современное нам экономическое общество, великие силы эгоизма и конкуренции, пусть даже ослабленные и ограниченные в своем влиянии, до сих пор предъявляют требования к поведению участников рынка – и те не имеют права их игнорировать. Да, мы давно не живем в мире Адама Смита. Но если как следует разобраться в функционировании нашего мира, законы рынка очень скоро дадут о себе знать.

Законы рынка лишь определяют поведение, благодаря которому общество предстает перед нами цельным организмом. Что-то должно двигать его вперед. Через девяносто лет после выхода «Богатства народов» Карл Маркс откроет «законы движения» капитализма: медленно, с видимой неохотой, но безо всякой надежды на спасение, система приближается к гибели. Но свои законы движения можно было отыскать уже на страницах «Богатства народов». Мир Адама Смита также двигался постепенно, но вопреки марксистским пророчествам делал это по собственному желанию, поскольку его целью – как мы увидим впоследствии, целью едва ли достижимой – была Валгалла.

Большинству наблюдателей той эпохи и в голову не могли прийти мысли о Валгалле как месте нашего назначения. Во время своего путешествия по Корнуоллу в 1792 году сэр Джон Бинг под впечатлением от увиденного из окна писал: «Что ж, в глаза мне бросается огромный неуклюжий завод… Наверное, сэр Ричард Аркрайт[35] обогатил свою семью и свою страну, но как путешественник я проклинаю его проекты, которые, заполонив все долины и пастбища, нарушили спокойствие природы и уничтожили ее саму». «Ох, какой же дырой стал Манчестер!» – только и смог воскликнуть сэр Джон по прибытии в город.[36]

По правде сказать, чуть не вся Англия была одной большой дырой. Как оказалось, три суматошных столетия, по итогам которых земля, труд и капитал оформились в качестве основных факторов производства, лишь подготавливали почву для куда более сильных потрясений. Потому как стоило освободить эти факторы – и их немедленно стали совмещать новым, особенно уродливым способом: Англию начали заполнять фабрики. Фабрики принесли с собой новые проблемы. За двадцать лет до вояжа сэра Джона Ричард Аркрайт, успев сколотить небольшой капитал на торговле женскими волосами для париков, изобрел (или украл) прядильную машину. Уже когда машина была готова, он обнаружил, что за нее некого поставить. У местных рабочих не хватало «необходимого проворства», чтобы управляться с процессом; работа по найму все еще презиралась, и были случаи, когда капиталист едва успевал достроить фабрику, как ее уже сжигали дотла, повинуясь слепой ненависти. Аркрайт был вынужден прибегнуть к услугам детей, «ведь их маленькие пальчики такие подвижные». Более того, не привыкшие к независимой жизни фермера или ремесленника, они с большей готовностью адаптировались к распорядку фабричной жизни. Аркрайту приписывали человеколюбие: неужели занятость детей не поможет облегчить страдания «бездоходных бедняков»?

Да, если что и занимало умы публики, не считая смешанного с ужасом восхищения фабрикой, то именно повсеместное присутствие нищих. В 1720 году их численность в Англии составляла полтора миллиона человек, факт тем более потрясающий, что население страны в то время едва ли достигало 13 миллионов. В воздухе витали разнообразные проекты спасения, большинство из которых были рождены отчаянием. Все сходились в том, что винить надо неизлечимую леность бедняков, и испытывали ужас от того, насколько нижние слои подражали высшим. Шутка ли – рабочие даже пили чай! Народ предпочитал пшеничный хлеб привычному ломтю хлеба ржаного или ячменного! К чему все это приведет, спрашивали себя мыслители тех лет, если несчастья бедняков («каковые было бы разумно уменьшить, но искоренить их может лишь безумец», как заметил в 1723 году несносный Мандевиль[37]) просто-напросто необходимы для благополучия всего общества? Какая участь ждет общество с исчезновением прежде совершенно неотъемлемых градаций?

Может быть, общее отношение его современников к огромной и страшной проблеме «нижних слоев» действительно лучше всего описывалось словом «ужас», но философия Адама Смита была принципиально иной. «Ни одно общество, без сомнения, не может процветать и быть счастливым, если значительнейшая часть его членов бедна и несчастна», – писал он.[38] У него хватало безрассудства не только на то, чтобы сделать такое поистине радикальное заявление; после этого Смит перешел к доказательству постоянного улучшения качества жизни общества. Пусть и не по собственной воле, оно постоянно двигалось к заветной цели. Общество стремилось туда не потому, что кто-то так решил, парламент принял соответствующий закон или англичане одержали победу в сражении. От поверхностного взгляда на вещи укрывалась таящаяся в глубине динамика, служившая мощнейшим мотором для общественного механизма.

Адам Смит наблюдал окружавшую его действительность, и ему в глаза бросился один замечательный факт. Речь идет об удивительном росте производительности вследствие детального разделения труда. В самом начале «Богатства народов» Смит пускается в знаменитый рассказ о булавочной фабрике:

Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки; изготовление самой головки требует двух или трех самостоятельных операций; насадка ее составляет особую операцию, полировка булавки – другую; самостоятельной операцией является даже завертывание готовых булавок в пакетики… Мне пришлось видеть одну небольшую мануфактуру такого рода, где было занято только десять рабочих и где, следовательно, некоторые из них выполняли по две и по три различных операции. Хотя они были очень бедны и потому недостаточно снабжены необходимыми приспособлениями, они могли, работая с напряжением, выработать все вместе двенадцать с лишним фунтов булавок в день. А так как в фунте считается несколько больше 4 тыс. булавок средних размеров, то эти десять человек вырабатывали свыше 48 тыс. булавок в день. Но если бы все они работали в одиночку и независимо друг от друга… то, несомненно, ни один из них не смог бы сделать двадцати, а может быть, даже и одной булавки в день.[39]

Вряд ли стоит говорить о том, насколько усложнились производственные технологии по сравнению с XVIII веком. Несмотря на все оговорки, Смит был настолько впечатлен фабрикой с десятком рабочих, что решил посвятить ей почти страницу своего главного труда; интересно, каковы были бы его впечатления от завода с десятью тысячами работников? Что самое интересное, главное преимущество разделения труда вовсе не в сложности, напротив, оно облегчает большинство операций. Привлекательность разделения труда напрямую связана с его способностью создавать, по словам Смита, «благосостояние во всех слоях общества». Общее благосостояние тех времен кажется нам существованием на грани голодной смерти. Но если рассматривать проблему в исторической перспективе, если сравнивать долю рабочего в Англии XVIII века с судьбой его предшественника, жившего за столетие или два до него, становится ясно: каким бы убогим ни было его существование, оно символизировало собой несомненный прорыв. Рассуждения Смита на эту тему стоят того, чтобы привести их полностью:

Присмотритесь к домашней обстановке большинства простых ремесленников или поденщиков в цивилизованной и богатеющей стране, и вы увидите, что невозможно даже перечислить количество людей, труд которых, хотя бы в малом размере, был затрачен на доставление всего необходимого им.

Шерстяная куртка, например, которую носит поденный рабочий, как бы груба и проста она ни была, представляет собою продукт соединенного труда большого количества рабочих. Пастух, сортировщик, чесальщик шерсти, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик, аппретурщик и многие другие – все должны соединить свои различные специальности, чтобы выработать даже такую грубую вещь. А сколько, кроме того, купцов и грузчиков должно было быть занято… Сколько нужно было торговых сделок и водных перевозок, сколько, в частности, нужно было судостроителей, матросов, выделывателей парусов, канатов… Если мы таким же образом рассмотрим все различные предметы обстановки и одежды упомянутого простого ремесленника или поденщика – грубую холщовую рубаху, которую он носит на теле, обувь на его ногах, постель, на которой он спит… утварь его кухни, все предметы на его столе – ножи и вилки, глиняные и оловянные блюда, на которых он ест и режет свою пищу; если подумаем о всех рабочих руках, занятых изготовлением для него хлеба и пива, оконных стекол, пропускающих к нему солнечный свет и тепло и защищающих от ветра и дождя, если подумаем о всех знаниях и ремеслах, необходимых для изготовления этого прекрасного и благодетельного предмета… если мы рассмотрим все это, говорю я, и подумаем, какой разнообразный труд затрачен на все это, мы поймем, что без содействия и сотрудничества многих тысяч людей самый бедный обитатель цивилизованной страны не мог бы вести тот образ жизни, который он обычно ведет теперь и который мы неправильно считаем весьма простым и обыкновенным. Конечно, в сравнении с чрезвычайной роскошью богача его обстановка должна казаться крайне простой и обыкновенной, и тем не менее может оказаться, что обстановка европейского государя не всегда настолько превосходит обстановку трудолюбивого и бережливого крестьянина, насколько обстановка последнего превосходит обстановку многих африканских царьков, абсолютных владык жизни и свободы десятков тысяч нагих дикарей.[40]

Что же позволяет обществу, словно по волшебству, приумножать богатства? Отчасти сам рыночный механизм, ведь он помогает человеку реализовать свой творческий потенциал, призывает и даже заставляет того изобретать, прибегать к новшествам, развиваться, рисковать. Но существуют и более глубокие причины и побуждения. Смит различал два укорененных в нашем существовании закона, двигавших рыночную систему вверх по спирали возрастающей производительности.

Первый из них – Закон накопления.[41]

Не будем забывать, что во времена Адама Смита промышленный капиталист частенько зарабатывал на своих вложениях целое состояние. В детстве Ричард Аркрайт был учеником парикмахера; он умер в 1792 году, оставив после себя имущества на 500 тысяч фунтов. В первый раз переступая порог старой гвоздильни в Ротерхэме, Сэмюэл Уокер[42] вряд ли подозревал, что на этом месте он оставит сталелитейный цех стоимостью в 200 тысяч фунтов. Джозайя Веджвуд,[43] носившийся по своей гончарной фабрике и кричавший «Джозу Веджвуду такого не надо!» всякий раз, как заметит плохую работу, оставил 240 тысяч фунтов и много собственности в форме земельных участков. Уже на ранних стадиях промышленной революции возможностей заработать было хоть отбавляй – чтобы оседлать денежную волну, надо было быть лишь достаточно быстрым, достаточно хитрым и достаточно трудолюбивым.

Целью большинства новоявленных капиталистов – в первую очередь, в последнюю очередь и всегда – было накопление сбережений. В начале XIX века в Манчестере собирались средства на открытие воскресных школ – всего около 2500 фунтов. Самые крупные работодатели города – владельцы хлопкопрядильных фабрик – в общей сложности пожертвовали на это благородное дело 90 фунтов. Благотворительность благотворительностью, но юная промышленная аристократия находила своим средствам лучшее применение – она их сберегала, и Адам Смит полностью одобрял решение богачей. Горе тому, кто не участвует в накоплении. Ну а что же до того, кто растрачивает свой капитал, то, «подобно человеку, обращающему доходы какого-либо благотворительного учреждения на суетные цели, он оплачивает праздность из того фонда, который его бережливые предки как бы завещали на содержание трудолюбия».[44]

У Адама Смита была весомая причина одобрять накопления. Будучи философом, он испытывал подобающее философу презрение к тщеславию новоявленных богачей. В накоплении же ему виделась выгода для всего общества. Ведь стоило вложить накопленный капитал в оборудование – и оно гарантировало то чудесное разделение труда, что умножает производительные возможности человека. По сути, накопление – еще один обоюдоострый меч из арсенала Смита: жадность отдельных людей, словно по волшебству, лишь позволяет увеличить благосостояние всех вокруг. Смит не озадачивается проблемой, которая застанет врасплох экономистов xx века, а именно: удастся ли частным накоплениям помочь росту производства и занятости? Он убежден, что мир способен к постоянному улучшению, а размеры рынка ограничены лишь с точки зрения географии. Девиз Смита прост: копите – и мир скажет вам спасибо. В то время энергия была словно разлита в воздухе, и всех, кто мог заниматься накоплением, второй раз просить было не нужно.

К сожалению, есть небольшая проблема: накопление рано или поздно приведет к невозможности дальнейшего накопления. Ведь оно приводило к появлению все нового оборудования, а оборудование, в свою очередь, предопределяло повышение спроса на услуги работников. Рано или поздно это повлечет за собой рост заработков, а значит, и истощение прибылей – источника накопления. Как преодолеть это препятствие?

* * *

На помощь приходит второй великий закон системы – Закон народонаселения.

Адам Смит считал, что работники, как и любой другой продукт, могут быть дополнительно произведены в ответ на рост спроса на них. При высоких заработках их количество будет возрастать, при снижении вознаграждения – уменьшаться. Смит высказывался на эту тему довольно прямо: «…спрос на людей, как и спрос на всякий иной товар, необходимо регулирует производство людей…»[45]

Эта концепция вовсе не так наивна, как кажется на первый взгляд. В те дни детская смертность в низших слоях населения была ужасно высокой. По свидетельству Смита, «в Горной Шотландии нередко встречаются матери, родившие двадцать детей и сохранившие в живых только двоих».[46] Во многих областях Англии половина детей умирала, не достигнув четырех лет, и почти на всем острове большинство умирало, не разменяв второй десяток. Скверное питание, ужасные бытовые условия, болезни – все это вызывало огромные потери среди бедняков. Поэтому даже если влияние повышенной платы за труд на показатели рождаемости было незначительным, оно вполне могло заметно увеличить количество детей, доживающих до пригодного к работе возраста.

А значит, стоит накоплению поднять заработки рабочих, как последние заметно увеличат свою численность. В действие вновь вступает рыночный механизм. Как высокие цены на перчатки влекут за собой расширение их производства, а растущее количество перчаток давит на их цену в сторону понижения, так и рост заработков увеличит количество работников – но лишь затем, чтобы подобное увеличение сбило цену, иными словами – заработную плату. Таким образом, население, как и перчатки, самостоятельно решает создаваемые им проблемы.

Следовательно, опасности для продолжения накопления нет. Да, оно вызывает увеличение оплаты труда, угрожающее сделать дальнейшее накопление неприбыльным, но поощряемый таким образом рост населения полностью сгладит негативный эффект. Накопление ставит себя на край пропасти – и чудесным образом выбирается из этого непростого положения. Возросшая оплата труда ставит на пути накопления преграду, которую сама же и обходит, позволяя населению увеличиваться. Есть что-то завораживающее в этом воспроизводящем себя цикле ухудшения и исцеления, побуждения и следующего за ним действия, когда та самая причина, что ведет общество к верной гибели, подспудно делает все для его спасения.

Смиту видится великая, бесконечная цепь, ведущая общество к счастью. Оно начинает свой путь наверх с такой уверенностью и невозмутимостью, словно опирается на систему взаимосвязанных математических теорем. Где бы мы ни начали, рыночный механизм, определив специфику ситуации, уравнивает вознаграждение труда и капитала во всех возможных областях их применения, убеждается, что желанные товары производятся в нужном количестве, и, наконец, внимательно следит за тем, чтобы конкуренция опускала цены до уровня, едва покрывающего затраты на производство. Более того, общество постоянно находится в движении. Все начинается с накопления богатства, позволяющего расширить производство и углубить разделение труда. Пока все только к лучшему. Но, пытаясь привлечь работников на новые фабрики, капиталисты вынуждены поднимать оплату труда – и это тоже следствие накопления. Доходы работников начинают ползти вверх, и дальнейшее накопление уже не выглядит столь привлекательным. Складывается ощущение, что система вот-вот остановится в своем развитии. Но не тут-то было: работники тратят дополнительные средства на то, чтобы снизить смертность среди собственных детей. Следовательно, предложение рабочей силы увеличивается. А с ростом населения конкуренция между работниками опять окажет влияние на уровень оплаты труда, на этот раз – негативное. Накопление возобновится, положив начало очередной спирали восхождения нашего общества.

Уточним: Смит описывает вовсе не цикл деловой активности. В его модели рост опирается на фундаментальные факторы и долгосрочен по своей природе. Каждая фаза предопределена предыдущей – достаточно лишь не вмешиваться в работу рыночного механизма. Огромная машина, совершающая возвратно-поступательные движения, включает в себя все общество; за пределами причинно-следственной связи оказываются лишь повелевающие производителями вкусы народа и физические ресурсы общества.

Обратите внимание, что речь вовсе не идет об улучшении без конца и края. Вне всякого сомнения, нас ждет продолжительный период того, что мы называем экономическим ростом – сам Смит этот термин не употреблял, – но и у него есть свои пределы. Рабочий люд узнает об их существовании не в ту же секунду. Да, рано или поздно рост населения вернет оплату труда на уровень, едва гарантирующий спасение от голодной смерти, но, по мнению Смита, положение рабочего класса улучшится на довольно долгое время.

Конечно, прежде всего Смит был реалистом. В очень долгом периоде, в будущем, в которое мы вряд ли способны заглянуть, растущее население приведет к падению оплаты труда до ее «естественного» уровня. Когда это произойдет? Очевидно, в тот момент, когда в обществе переведутся незадействованные ресурсы, а разделение труда достигнет высшей точки. Одним словом, рост прекратится, когда экономика максимально раздвинет свои границы, а затем полностью использует возникшее экономическое «место».

Почему эти пределы не могут расширяться и дальше? Смит очень четко осознавал, что разделение труда представляет собой не непрерывный процесс, а разовое улучшение. Как было недавно отмечено, он считал, что лежащие в основе разделения труда организационные и технологические преимущества не дают старт самовоспроизводящемуся процессу изменения, а лишь придают обществу единовременное ускорение, после чего исчезают. Поэтому в определенный момент рост экономики остановится; один раз Смит обмолвился, что максимальная продолжительность улучшений составляет двести лет. После этого работник вернется к своему «естественно» низкому доходу, капиталист – к скромным прибылям (других застывший рынок дать не может), и лишь землевладелец может остаться в плюсе, ведь производство еды теперь должно покрывать более многочисленное, пусть и не растущее, население. Мировидение Смита исполнено мужественного оптимизма, но его предсказания – довольно сдержанные, ограниченные, трезвые, а в долгосрочном периоде еще и отрезвляющие.

Нечего удивляться, что успех не пришел к книге мгновенно. Отрывки из нее прозвучали в стенах парламента лишь через восемь лет благодаря Чарльзу Джеймсу Фоксу – самому могущественному члену палаты общин (впоследствии Фокс признался, что книгу он так и не прочел). Но истинное признание пришло к Смиту уже после смерти, в 1800 году. К тому времени «Богатство народов» выдержало девять изданий в Англии и вовсю читалось в Европе и Америке. У него появились сторонники, причем самые неожиданные. Это были приобретавшие влияние в обществе капиталисты – те, кого Смит распекал за «низменную жадность» и о ком говорил, что они «не являются и не должны являться владыками человечества». Но все это было забыто, ведь главная мысль исследования очевидна: оставьте рынок в покое.

Смит имел в виду одно, его адепты же посмертно приписали ему совсем иное. Мы уже упоминали, что Смит не считал нужным защищать интересы конкретного класса. Вся его философия экономики произрастает из безусловной веры в способность рынка подталкивать систему в наиболее благоприятном для нее направлении. Если его оставить в покое, то рынок, этот замечательный социальный механизм, поставит себе на службу эволюционные законы и доведет общество до обещанной цели. Смит не был настроен ни против труда, ни против капитала; если он и был предвзят, то лишь в отношении потребителя. «Потребление является единственной целью всякого производства»,[47] – писал он и подвергал суровой критике системы, в которых интересы производителя ставились выше потребительских.

Новые промышленники использовали похвалы Смита в адрес свободного, ничем не стесненного рынка в качестве теоретического аргумента при первых же попытках правительства разобраться с постыдным положением вещей. Дело в том, что из теории Смита с необходимостью вытекает справедливость доктрины laissez-faire – режима абсолютной свободы рынка. Великий экономист был уверен, что чем меньше государство вмешивается в экономическую жизнь, тем лучше, потому как по природе своей оно расточительно, безответственно и непроизводительно. И все же Адам Смит не возражал против действий государства, направленных на повышение всеобщего благосостояния, – а именно в этом и пытались всех убедить его адепты уже после смерти учителя. Так, он предостерегает от отупляющего воздействия массового производства: «Но умственные способности и развитие большой части людей необходимо складываются в соответствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций… обыкновенно становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо», – а затем предсказывает затухание достоинств рабочего класса, «если только правительство не прилагает усилий для предотвращения этого».[48]

Более того, он не только не противостоит деятельности государства как таковой, но и указывает на три задания, которые оно должно выполнять в обществе совершенной свободы. Во-первых, что неудивительно, ему следует защищать общество от «насилий и вторжения» других обществ. Во-вторых, оно должно обеспечить «хорошее отправление правосудия» для всех граждан. Наконец, третья обязанность государства – это обязанность «создавать и содержать определенные общественные сооружения и учреждения, создание и содержание которых не может быть в интересах отдельных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них не сможет никогда оплатить издержки отдельному лицу или небольшой группе, хотя и сможет часто с излишком оплатить их большому обществу».

Говоря современным языком, Смит намеренно подчеркивает полезность общественных инвестиций в те проекты, что не могут быть выполнены частным сектором, – в качестве двух примеров он приводит дороги и образование. Вряд ли стоит говорить, что со времен Смита эта идея набирала популярность – достаточно лишь вспомнить о защите от наводнений, возмещении ущерба окружающей среде и фундаментальных научных исследованиях, – но сама идея, как и многое другое, является лишь неявным компонентом общего мировидения Смита.

Что ему действительно не нравится, так это когда государство мешает нормальной работе рыночного механизма. Его не устраивают импортные пошлины и поощрение экспорта, укрывающие промышленность от конкуренции законы и непродуктивные расходы государства. Все это препятствует эффективной работе рыночного механизма. Смит был избавлен от обсуждения вопроса, который спустя несколько поколений стал одним из самых болезненных для экономистов: выигрывает или проигрывает этот механизм от государственных попыток улучшить социальное обеспечение? Если не считать пособий самым бедным гражданам, во времена Смита ни о каком социальном обеспечении и речи не шло. Государство беззастенчиво блюло интересы правящих классов, и вопрос был лишь в том, кто – промышленники или землевладельцы – должен находиться в более привилегированном положении. Ни один вменяемый человек всерьез не задумывался о том, стоит ли рабочему классу участвовать в определении экономической повестки дня.

Главный злодей в системе Адама Смита не государство как таковое, но монополия в любых ее проявлениях. Он не питает никаких иллюзий: «Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен».[49] И беда даже не в том, что подобные встречи предосудительны по природе своей – в конце концов, они только порождение человеческого эгоизма; к сожалению, они затрудняют нормальное функционирование рынка. Конечно, Смит был прав. Если рынок на самом деле способен производить наибольшее количество продуктов по самым низким ценам, то любая помеха его деятельности неизбежно приведет к снижению всеобщего благополучия. Если – как это было в те времена – ни один шляпных дел мастер во всей Англии не может прибегать к услугам более чем двух подмастерьев, а ножовщики в Шеффилде вынуждены довольствоваться одним, рынок вряд ли в состоянии продемонстрировать все, на что он способен. Если – а Смит был свидетелем подобного положения вещей – у нищих нет ни единого шанса покинуть свой приход и найти работу там, где она есть, рынок не в состоянии привлечь трудовые ресурсы туда, где они необходимы. Если, как во времена Смита, гигантских размеров компании обладают монополией на внешнюю торговлю, общество не может извлечь всю выгоду из дешевизны зарубежных продуктов.

А значит, говорит Смит, эти препятствия должны исчезнуть. Рынок должен быть свободен в выборе естественного уровня цен, оплаты труда, прибылей и объема выпуска; все, что мешает его работе, осязаемо сокращает настоящее богатство народа. Но поскольку совершенно любое вмешательство государства, включая законы о минимальной чистоте на фабриках и запрещение приковывать детей к станкам, могло быть истолковано как помеха деятельности рынка, цитаты из «Богатства народов» широко использовались в борьбе с первыми попытками принятия хоть сколько-нибудь человечного законодательства. Несправедливость судьбы: человек, предупреждавший о том, что класс алчных промышленников XVIII века «обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его», помимо своей воли стал их святым покровителем. Даже сегодня невнимательное отношение к его философии приводит к тому, что Смита считают консервативным экономистом, хотя по сравнению с любым современным либеральным экономистом его неприятие мотивов предпринимателей было куда более открытым.

В каком-то смысле взгляд Смита на мир является квинтэссенцией господствовавшего в то время представления о неизбежной победе порядка и разума над случайностью и хаосом. Не пытайтесь делать хорошие дела, говорит Смит. Пусть добро возникнет само по себе как неожиданное, но неизбежное следствие нашего эгоизма. Непоколебимая вера в огромный общественный механизм и в превращение корыстных инстинктов в общественные добродетели – как это похоже на Смита! Не стоит недооценивать стойкость, с которой он отстаивает следующие из собственных философских убеждений рекомендации. Он призывал к тому, чтобы судьям платило не государство, а участвующие в процессе стороны, ведь тогда эгоизм заставит их ускорять рассмотрение дел. По его мнению, у новой формы организации предприятия под названием акционерное общество (корпорация) нет будущего, так как очень маловероятно, что такая сложная система будет обладать достаточным своекорыстием для ведения трудноразрешимых и изматывающих дел. Даже самые выдающиеся попытки облегчить судьбы людей, вроде отмены рабства, Смит защищает с тех же позиций: да, рабство следует отменить, говорит он, подобная мера поможет сократить наши издержки.

Запутанный, иррациональный мир таким образом сводится к своего рода разумному механизму, в рамках которого людей, как элементарные частицы, притягивают прибыли и отталкивают потери. Великая система работает не потому, что кто-то управляет ею, – силы эгоизма и конкуренции обеспечивают наиболее успешное использование имеющихся ресурсов; человеку остается лишь не сопротивляться этой общественной силе притяжения, уничтожать все стоящие на пути общественной физики препятствия и прекратить собственные тщетные попытки вырваться из ее плена.

Несмотря на типичные для восемнадцатого столетия веру в рациональность, естественные законы и механистическую последовательность человеческих действий и реакций на эти действия, системе Адама Смита не чужды и общечеловеческие ценности. Не стоит забывать, что наибольшую выгоду в ней получает потребитель, а вовсе не производитель. Впервые в истории философии повседневной жизни потребитель становится королем.

Какая часть этой философии выдержала испытание временем? Уж точно не внушительная схема эволюции. Мы увидим, как многие великие экономисты после Смита внесли в нее значительные коррективы. Вместе с тем было бы неверно рассматривать мир Адама Смита лишь как незрелую попытку сформулировать недоступные его разуму вещи. Смит, будучи экономистом капитализма доиндустриального, не дожил до того момента, когда рынку стали угрожать огромные предприятия, а его законы накопления и народонаселения пали жертвой развития социологии (это произошло полвека спустя). Во времена Смита фактически не существовало того феномена, который впоследствии назовут «деловым циклом». Живший на страницах этой книги мир существовал в действительности, а проведенная экономистом систематизация его свойств представляет собой блистательный анализ склонности этого мира к развитию.

И все же понимание Смита было неполным. Философ предрекал обществу эволюционное развитие, тогда как на самом деле произошла революция – Промышленная революция. В уродливых фабриках, новых корпоративных формах организации бизнеса и робких попытках ремесленников создать профессиональные союзы Смит не разглядел знаки рождения прежде невиданных, разрушительно мощных общественных сил. В каком-то смысле его система основывалась на предположении о том, что Англия навечно останется такой, какой она была в XVIII веке. У нее будет больше людей, больше товаров, больше богатства, но качественно ничего не изменится. В его мире развивающееся общество остается статичным, оно растет, но не накапливает никакого опыта.

Хотя эволюционный подход к развитию общества был обречен на существование в учебниках истории, панорама рыночной жизни ничуть не утратила своего величия. Разумеется, Смит не «открывал» рынок – и до него многие замечали, что взаимодействие эгоизма и конкуренции способно обеспечить общество всем необходимым. Но именно Смит впервые сформулировал проистекавшую из этой концепции философию, и он же изложил ее в доступном и вместе с тем всеобъемлющем виде. Он, и никто другой, заставил Англию, а с ней и весь западный мир понять, что именно рынку общество обязано своим выживанием в качестве единого целого, а когда они это поняли, предложил набор необходимых на практике мер. Последующие поколения экономистов усовершенствуют Смитово описание рынка и укажут на закравшиеся в него серьезные ошибки. Но никому не удалось повторить те энтузиазм и жизнерадостность, которыми изобилует рассказ Смита.

Поистине энциклопедический охват исследования и знаний Смита могут вызывать лишь восхищение. Настолько громадная, всеобъемлющая, спокойная, остроумная и глубокая книга могла быть написана только в XVIII веке. Если собрать вместе «Богатство народов», «Теорию нравственных чувств» и несколько эссе, то становится абсолютно ясно, что Смит был не просто экономистом. Он был философом, психологом, историком и социологом в одном лице, а от его взгляда не укрывались мотивы человеческого поведения, исторические «стадии» и экономические механизмы – все они были частью плана Великого Создателя Природы (как его называл сам Смит).

Помимо этого, «Богатство народов» не устает удивлять нас точнейшими наблюдениями. Предвосхищая Веблена, за сто пятьдесят лет до него, Смит писал: «Для большинства богатых людей главное наслаждение богатством состоит в возможности выставлять это последнее напоказ; в их глазах оно никогда не бывает полным, если они не обладают теми внешними отличиями богатства, какими не может обладать никто, кроме них одних».[50] Он был государственным деятелем, опередившим свое время – об этом свидетельствуют следующие строки: «Если какие-либо провинции Британской империи нельзя заставить участвовать в содержании всей империи, то, несомненно, настало время, чтобы Великобритания освободила себя от расхода по защите этих провинций во время войны и от содержания той или иной отрасли их гражданского или военного управления во время мира и постаралась согласовать свои будущие стремления и планы с фактической скудостью своих средств».[51]

Наверное, ни один экономист не сможет объять свою эпоху так полно, как это удалось Смиту. И уж точно никто не был настолько безмятежен и настолько скромен, никто не умел так критиковать, не опускаясь до проявлений злобы, и никто не был настолько оптимистичен, оставаясь при этом реалистом. Смит жил в эпоху разума и гуманизма, и хотя и то и другое часто ставилось на службу личным, зачастую жестоким и коварным амбициям, он избегал шовинизма и апологий конкретных взглядов и не шел на компромиссы с совестью. На страницах «Теории нравственных чувств» Смит задает себе вопрос: «Что составляет предмет всякого труда, всей деятельности человека? Какую цель имеет в виду скупость, честолюбие, погоня за богатством, за властью, за отличиями?»[52] Его же «Богатство народов» не оставляет сомнений в ответе: неприглядные сражения за славу и богатство можно оправдать тем, что в конечном итоге выигрывает обычный человек.

К концу жизни Смит заслужил не только множество наград, но и уважение окружающих. Берк поехал в Эдинбург лишь ради того, чтобы увидеть его. Смит был назначен почетным ректором своего родного университета Глазго, а «Богатство народов» еще при его жизни было переведено на датский, французский, немецкий, итальянский и испанский языки. Казалось, его игнорировал один лишь Оксфорд, упрямо отказывавшийся пожаловать ему почетную степень. Однажды премьер-министр Питт Младший встречался с Аддингтоном, Уилберфорсом и Гренвиллом и предложил Адаму Смиту принять участие в их беседе. Стоило пожилому профессору войти в помещение, как все встали со своих мест. «Присаживайтесь, джентльмены», – сказал он. «Мы будем стоять до тех пор, пока не сядете вы, – отвечал Питт, – потому что мы ваши ученики».[53]

В 1790 году Смит умер. Ему было шестьдесят семь лет. Удивительным образом его кончина не привлекла внимания общества – скорее всего, людей больше волновала Французская революция, в частности будут ли ее последствия ощущаться в английских загородных домах. На скромной надгробной плите на кладбище в Кэнонгейте, где он был похоронен, вырезаны такие слова: «Здесь покоится Адам Смит, написавший «Богатство народов». Памятник долговечнее этого трудно даже вообразить.

Глава 3

Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

Помимо повсеместной нищеты, еще один вопрос беспрестанно беспокоил Англию на протяжении XVIII века: страна хотела знать численность своего населения. И понять такое желание было несложно. В то время как в государствах – соперниках англичан на континенте, казалось, народу было в избытке, обитатели острова пребывали в уверенности, что их количество сокращается вследствие недостатка пропитания.

Нельзя сказать, чтобы Англия обладала точными сведениями относительно числа британцев, скорее, как и любой ипохондрик, она предпочитала волноваться без конкретного к тому повода. Первая серьезная перепись населения была проведена лишь в 1801 году, при этом она преподносилась как «окончательное подавление остатков английских свобод». Прежде Британии приходилось получать информацию о состоянии своих человеческих ресурсов из рук статистиков-любителей – священника-диссидента доктора Прайса, аптекаря и торговца кофе и чаем Хафтона, а также Грегори Кинга, зарабатывавшего на жизнь изготовлением карт.

Основываясь на данных о налоге на очаги и количестве крещений, Кинг предположил, что в 1696 году на территории Англии и Уэльса проживало около пяти с половиной миллионов душ. Последующие исследования показали, что его оценка была удивительно точной. Но Кинга заботило не только тогдашнее положение вещей. Заглядывая в будущее, он писал: «Скорее всего, удвоение народонаселения Англии надо ждать через шестьсот лет, или к 2300 году от Рождества Христова… Следующее удвоение, надо полагать, состоится не более чем через двенадцать или тринадцать столетий, то есть к 3500 или 3600 году от Рождества Христова. К этому моменту в королевстве будут проживать 22 миллиона душ, если, – добавил осторожный картограф, – нашему миру суждено просуществовать так долго».

Во времена Адама Смита предсказание Кинга насчет постепенного роста населения уступило место иной точке зрения. Сравнив поступления в казну в виде налога на очаги в XVIII веке с более ранними данными, доктор Прайс убедительно продемонстрировал, что население Англии на самом деле снизилось примерно на треть с момента реставрации монархии. Естественно, добросовестность его вычислений находилась под вопросом, и другие исследователи с жаром оспаривали открытие. Несмотря на это, выводы доктора Прайса обрели статус непреложных истин, пусть с политической точки зрения эти истины были крайне неприятными. «Сокращение населения есть самая страшная участь, какая только может постичь любое государство, – сетовал теолог-реформатор Уильям Пейли, – а его увеличение должно быть главной целью… по важности затмевающей все политические задачи».[54] Пейли был не одинок; Питт Младший, бывший в ту пору премьер-министром, даже выпустил закон о помощи бедным, имевший своей целью именно рост населения.[55] Закон обещал щедрые вознаграждения за рождение детей – Питт справедливо предполагал, что заводящий ребенка человек «обогащает» страну и в том случае, если его собственное чадо ждет нищета.

Сегодня нам интересно даже не то, насколько реальной была опасность вымирания англичан как нации. Удивительно, что обе точки зрения на проблему замечательно гармонировали со взглядом на мир, превыше всего ставившим естественные законы, разум и прогресс. Вы говорите, что население сокращается? Тогда заставьте его расти, ведь именно таким должно быть естественное состояние под покровительством тех законов, что, по Адаму Смиту, лежат в основе рыночной экономики. А может быть, оно растет? Превосходно, ведь никто не будет спорить, что увеличивающееся население – это источник богатства всего народа. С какой стороны ни подойди, налицо были все основания смотреть вперед с оптимизмом. Иначе говоря, вопрос о народонаселении в его тогдашнем понимании не мог поколебать уверенность человека в своем счастливом будущем.

Пожалуй, полнее и наивнее других эти оптимистические взгляды сформулировал Уильям Годвин. Священник Годвин, писавший очерки, не мог без содрогания глядеть на окружавший его бессердечный мир. Но он смотрел и в будущее, а оно обещало быть замечательным. В 1793 году он опубликовал «Исследования о политической справедливости». Книга не оставляла камня на камне от настоящего, но сулила будущее, в котором «не будет ни войн, ни преступлений, ни, как мы это называем, отправления правосудия, ни самого государства. Помимо этого там не найдется места болезням, страданиям, унынию и обидам».[56] Разве не замечательный взгляд на мир? Конечно, автора этой книги можно было обвинить в подрыве устоев общества, ведь в утопических мечтаниях Годвина анархический коммунизм самого радикального толка обусловливал абсолютное равенство: отмене подлежал даже брачный контракт. Но цена произведения была столь высока (три гинеи за экземпляр), что Тайный совет решил не преследовать автора. Идеи мистера Годвина стали модной темой в аристократических гостиных королевства.

Одним из домов, где увлекались подобными беседами, был Олбери-хаус, неподалеку от Гилдфорда. Проживавший там занятный пожилой господин, как сообщал «Журнал джентльмена» после его смерти в 1800 году, «был человеком эксцентричным в буквальном смысле этого слова». Эксцентрика звали Даниель Мальтус; он дружил с Юмом и боготворил Руссо, составлявших ему компанию во время долгих прогулок, посвященных ботанике. В очередном припадке презрения к материальным ценностям Руссо презентовал изумленному Мальтусу гербарий и собрание книг. Как и многие джентльмены, ценившие знания никак не меньше отдыха, Даниель Мальтус ни от чего не получал такого удовольствия, как от хорошего спора, и чаще всего оппонентом ему служил его одаренный сын, достопочтенный Томас Роберт Мальтус.

Вполне естественно, что земной рай Годвина не укрылся от их внимания, и вряд ли стоит удивляться, что добродушный чудак, каковым был Мальтус-старший, крайне сочувственно относился к утопии, построенной на господстве разума. Молодой Мальтус был настроен более скептически, чем отец. Мало того, в какой-то момент его взору открылся непреодолимый барьер, отделявший человеческое общество в его тогдашнем состоянии от замечательной вымышленной земли вечного мира и изобилия. Желая убедить отца, он подробно изложил все свои возражения. Даниель Мальтус был настолько поражен идеями отпрыска, что предложил опубликовать эти мысли и представить их на суд публики.

Сказано – сделано: в 1798 году анонимный трактат в пятьдесят тысяч слов увидел свет. «Опыт о законе народонаселения и его последствиях для будущего развития общества» одним ударом сокрушил все прекраснодушные мечтания о вселенской гармонии. Несколько страниц – и земля ушла из-под ног самонадеянных мыслителей того времени: вместо прогресса людей ожидали лишь уныние, убогость и ужас.

Дело в том, что очерк содержал следующую мысль: население растет настолько быстро, что рано или поздно прокормить его будет невозможно. Общество не только не будет выходить на все новые уровни развития, но и окажется в ловушке: человеческое стремление к продолжению рода поставит нас на грань исчезновения. Никаких утопий – люди обречены на тщетные попытки накормить прожорливые рты, которых будет становиться все больше, с помощью вечно пустующего буфета матушки природы, а он, сколько ни ищи, не даст и лишней крошки.

Неудивительно, что после ознакомления с трудом Мальтуса Карлейль нарек экономику «мрачной наукой», а бедолага Годвин жаловался, что из-за Мальтуса сотни убежденных сторонников прогресса стали ярыми реакционерами.

Нанесенный Мальтусом удар в одночасье заставил опомниться эпоху, помышлявшую лишь об удовольствии и не видевшую впереди иного пути, кроме плавного прогресса и улучшения. Словно и этого было недостаточно, в то же самое время другой мыслитель готовился сделать смертельный выпад против самоуспокоенности конца XVIII – начала XIX веков. Уже очень скоро весьма успешный торговец ценными бумагами по имени Давид Рикардо выдвинет теорию, которая, внешне уступая пророчеству Мальтуса о крахе человечества вследствие его многочисленности, окончательно развеет мечты о предсказанных Адамом Смитом замечательных улучшениях.

Рикардо был убежден, что понимание общества как движения всех наверх по механической лестнице не имело права на жизнь. В отличие от Смита, он полагал, что этот эскалатор служит разную службу разным слоям общества, и в то время как одни триумфально доезжают до самого верха, другие, не успевая одолеть и несколько ступеней, падают обратно. Хуже того, всю конструкцию приводили в движение вовсе не те, кто оставался в выигрыше; получавшие всю возможную пользу от поездки сами и пальцем для этого не шевелили. Чтобы завершить метафору, скажем, что внимательный взгляд на поднимающихся наверх людей вызывал естественное беспокойство: за место на ступенях шла жестокая, непримиримая борьба.

Адам Смит рассматривал общество как большую дружную семью. Взору Рикардо предстали враждующие друг с другом лагери, и вряд ли этому стоит удивляться. За сорок лет, прошедших с момента выхода «Богатства народов», в Англии оформились две соперничающие группировки. Лишь недавно появившиеся на сцене промышленники, занятые заботами о своих фабриках и борьбой за представительство в парламенте, противостояли могучим землевладельцам – богатым, влиятельным представителям аристократии, с возмущением взиравшим на нахальных нуворишей.

Помещиков раздражало вовсе не то, что капиталисты зарабатывали много денег. Дело было в том, что они имели наглость утверждать, будто существовавшие цены на еду слишком высоки. Если во времена Смита Англия была экспортером зерна, то уже очень скоро ей пришлось перейти к закупкам продовольствия за рубежом. Доктор Прайс мог бормотать все, что приходило ему в голову, – в реальности же рост населения страны привел к превышению спроса на зерно над его предложением, а затем и увеличению цены вчетверо. Вместе с ценами росли и прибыли в сельском хозяйстве. Так, на одной из ферм в шотландском графстве Ист-Лотиан прибыли вкупе с рентными поступлениями составили 56 % от вложенных средств; владелец одного вполне среднего по тем временам участка земли в триста акров получил 88 фунтов прибыли в 1790 году, 121 фунт – в 1803-м и 160 фунтов – десять лет спустя.[57] Исследователи соглашались в том, что в целом по стране рента как минимум удвоилась за прошедшие двадцать – двадцать пять лет.

Стоило цене на злаки подскочить, как предприимчивые купцы начали привозить пшено и кукурузу из-за границы. Конечно, землевладельцы были вовсе не рады подобному развитию событий. Сельское хозяйство не просто составляло основу жизни аристократов – оно приносило им деньги, и деньги большие. Проживавший в поместье Ривзби в графстве Линкольншир сэр Джозеф Бэнкс, к примеру, оборудовал две комнаты под собственный рабочий кабинет, разгородил их огнеупорной стеной и железной дверью и был чрезвычайно горд тем фактом, что для аккуратной классификации всех относившихся к делам фермы бумаг понадобилось сто пятьдесят шесть ящиков. Этот и подобные ему землевладельцы жили на своей земле и любили ее, каждодневно встречались с арендаторами и посещали собрания, где обсуждались севооборот и достоинства различных удобрений, но ни на долю секунды не забывали, что их богатство прежде всего зависит от цены, по которой урожай удастся продать.

Именно поэтому они не желали мириться с потоком дешевого зарубежного зерна. К счастью для помещиков, они имели доступ ко всем рычагам, необходимым для борьбы с этой напастью. Располагая необходимым парламентским большинством, они возвели вокруг своего зерна несокрушимую стену протекционистских мер. Так, были приняты хлебные законы, облагавшие ввозимое зерно гибкой пошлиной, которая росла всякий раз, как зарубежная цена опускалась. По сути, был установлен нижний порог цены, и он навсегда закрывал английский рынок для дешевого зерна.

К 1813 году ситуация вышла из-под контроля. Скудные урожаи пришлись на годы войны с Наполеоном, и результатом явились цены, до того наблюдавшиеся только в периоды голода. Зерно продавалось по 117 шиллингов за квартер, то есть бушель стоил около 14 шиллингов.[58] Таким образом, ради покупки одного бушеля зерна рабочему нужно было трудиться две недели (вот для сравнения пример из истории: наиболее высокая цена американского зерна в период до 1970-х годов наблюдалась в 1920 году, когда бушель зерна стоил 3,5 доллара при среднем недельном заработке в 26 долларов).

Очевидно, цена зерна превышала все разумные пределы, и скорейшее решение этого вопроса было критически важно для судьбы всей страны. Парламент внимательно изучил ситуацию и пришел к выводу, что пошлина на ввозимое зерно должна стать еще больше! По замыслу авторов предложения, немедленный рост цен будет стимулировать производство английского зерна в долгосрочном периоде.

Для промышленников этот удар был слишком тяжелым. В отличие от собственников земли, они нуждались в дешевом зерне, ведь цена еды во многом определяла вознаграждение за нанимаемый ими труд. Иными словами, предпринимателями двигало вовсе не человеколюбие. Выступая в парламенте, влиятельный лондонский банкир Александр Бэринг утверждал, что «работники в этом вопросе совершенно не заинтересованы – они получат корку хлеба и при цене в 84 шиллинга за квартер, и в том случае, если она поднимется до 105 шиллингов».[59] Конечно, Бэринг имел в виду, что, независимо от цены хлеба, обычный трудяга получит денег ровно столько, сколько хватит на горбушку – и ни пенсом больше. Но с точки зрения тех, кто выплачивал вознаграждение за труд и охотился за прибылью, дешевым или дорогим будет зерно – и рабочая сила, – имело огромное значение.

Предприниматели сплотились в целях защиты своих интересов; в парламент хлынул поток петиций, какого он никогда прежде не видел. Ввиду ситуации в стране принятие новых, более жестоких хлебных законов без дальнейшего обсуждения показалось парламентариям нецелесообразным. В обеих палатах парламента были созданы соответствующие комиссии, и об этом вопросе на время забыли. К счастью, следующий год принес поражение Наполеону, а с ним и падение цен на зерновые до приемлемого уровня. Все же о политическом могуществе землевладельцев говорит хотя бы тот факт, что до полной отмены хлебных законов пройдет еще тридцать лет. Только после этого дешевое зерно смогло беспрепятственно поступать на английский рынок.

Вряд ли сложно понять, почему писавший в разгар кризиса Давид Рикардо видел экономику в ином, куда более пессимистичном свете, чем Адам Смит. Смотря на мир, последний обращал внимание лишь на согласованность его действий; от взора Рикардо не могло скрыться жестокое противостояние. Автор «Богатства народов» имел все основания полагать, что каждый может получить от щедрот великодушного провидения; творивший около полувека спустя любопытный биржевик не только видел, что общество разделено на воюющие группы, но и прекрасно понимал, что заслуживший победу в этой борьбе трудолюбивый капиталист на деле обречен на поражение. Рикардо был убежден: если тот не ослабит свою хватку и цена на зерно не опустится, землевладелец будет пожинать плоды прогресса в одиночку.

«Интересы землевладельцев постоянно противоположны интересам всякого другого класса общества»,[60] – написал он в 1815 году, и это недвусмысленное утверждение превратило необъявленную войну в ключевое политическое сражение, сопровождавшее развитие рыночной системы. Декларация сторонами своих намерений уничтожила последнюю слабую надежду на то, что наш мир все-таки может быть лучшим из всех возможных миров. Стало ясно: если он и не утонет в Мальтусовом болоте, то неминуемо сорвется с движущейся лестницы Рикардо и разлетится на мелкие кусочки.

Глубокие и порождающие тревогу идеи мрачного священника и скептически настроенного биржевика требуют более подробного рассмотрения. Но прежде давайте познакомимся с самими героями.

Трудно представить себе двух людей, чьи воспитание и деятельность отличались бы сильнее. Как мы знаем, Мальтус приходился сыном эксцентрику из верхушки английского среднего класса; отец Рикардо, еврей-банкир, был вынужден уехать из Голландии. Мальтус с самого начала под руководством отца готовился к поступлению в университет (один из его учителей выразил пожелание, чтобы французские революционеры захватили Англию, и за это угодил в тюрьму); Рикардо уже в четырнадцать лет начал участвовать в отцовском деле. Мальтус провел свою жизнь за академическими исследованиями, он стал первым профессиональным экономистом и преподавал свою науку молодым директорам Ост-Индской компании в основанном ею колледже в Хейлибери. В двадцать два года Рикардо уже имел собственное дело. Мальтус никогда не был обеспеченным человеком, в то время как обладавший начальным капиталом в 800 фунтов Рикардо к двадцати шести годам обрел финансовую независимость, а в сорок два отошел от активной деятельности с состоянием, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллиона 600 тысяч фунтов.

Тем более удивительно, что воспитанный в академической среде Мальтус интересовался реальными фактами, тогда как практичного Рикардо занимала теория. Если бизнесмена заботили лишь невидимые «законы», то профессора волновало, насколько эти законы согласуются с картиной, которая открывалась его взору. Наконец, последнее противоречие: получавший весьма скромный доход Мальтус встал на защиту состоятельных землевладельцев, а богатый Рикардо, который позднее и сам стал помещиком, всячески боролся против их интересов.

Различиями в воспитании, образовании и жизненном пути все не обошлось – взгляды двух мыслителей оказали очень разное воздействие на публику. Что касается бедняги Мальтуса, то, по словам его биографа Джеймса Бонара, «ни на одного другого деятеля той эпохи не выливался такой поток оскорблений. Сам Бонапарт считался меньшим врагом человечества. Мальтус имел наглость защищать оспу, рабство и детоубийство; он осуждал столовые для бездомных, ранние браки и пожертвования на содержание церковных приходов и был настолько «бесстыжим, что женился после всех сделанных им заявлений о порочности брака»… С самого начала Мальтус оказался в центре внимания. Шквал критики не затихал на протяжении тридцати лет».[61]

Чего еще мог ожидать человек, призывавший мир к «нравственному ограничению»? По меркам того времени Мальтус не был блюстителем морали, но и на людоеда он походил едва ли. Чистая правда, что он призывал прекратить помощь бедным и выступал против проектов постройки жилья для рабочих. Но за всем этим стояли искренние переживания за судьбу беднейших членов нашего общества. И это не говоря о том, что идеи Мальтуса составляли разительный контраст с мнением отдельных мыслителей того времени, которые считали, что бедным надо было бы разрешить спокойно умирать на улицах.

Иными словами, позиция Мальтуса была не столько бессердечной, сколько на удивление логичной. Если, согласно его теории, главные беды мира связаны со слишком большим количеством населявших его людей, то любое поощрение «ранней привязанности»[62] лишь усугубляет положение человечества. Конечно, если человек «не нашел своего места за щедрым столом природы», его можно поддерживать на плаву с помощью благотворительности, но поскольку в этом случае он заведет потомство, на поверку благотворительность оказывается замаскированной жестокостью.

Увы, логичность вовсе не всегда приносит популярность, и решившийся обратить свое внимание на темные стороны нашей жизни вряд ли может рассчитывать на одобрение общества. Наверное, ни одна теория еще не встречала такого единодушного порицания: к примеру, Годвин объявил, что «мистер Мальтус, очевидно, пишет лишь затем, чтобы показать пагубность заблуждений тех, кто принял близко к сердцу мои рассуждения о заметных и необходимых улучшениях в судьбе человечества».[63] Понятно, что в глазах многих Мальтус переступил грань дозволенного.

Рикардо же, напротив, уже с ранних лет был любимцем фортуны. Иудей по рождению, он поссорился с семьей и стал унитарием ради женитьбы на хорошенькой девушке из квакеров; во времена, когда толерантность не была нормой – его отец, в частности, вел свою биржевую деятельность в специально отгороженном Еврейском уголке, – Рикардо сумел занять высокое положение в обществе и заслужить уважение многих людей. Позднее, уже в бытность свою членом палаты общин, он получал приглашения выступить от обеих главных партий. Как он сам говорил, «я при всем желании не смогу передать, какой ужас охватывает меня при звуках собственного голоса».[64] Один свидетель описывал этот голос как «резкий и визгливый», другой же уверял, что он был «приятным и благозвучным», пусть и «очень высоким». Так или иначе, он заставлял умолкать палату общин. Благодаря своим честным и блистательным объяснениям Рикардо прославился как человек, обучивший палату общин. Сосредотачиваясь на базовом устройстве общества, он обходил вниманием преходящие изменения, и кое-кто позволил себе предположить, что Рикардо «словно прилетел с другой планеты».[65] Он яростно защищал свободу слова и собраний и боролся с коррупцией в парламенте и гонениями католической церкви, то есть был самым настоящим радикалом, но даже это не могло смутить толпы его обожателей.

Отнюдь не очевидно, что его поклонники понимали хоть что-нибудь из прочитанного – как известно, Рикардо является едва ли не самым трудным для восприятия экономистом. Но даже если сам текст выглядел сложным и запутанным, главная идея была проста: во-первых, капиталисты и помещики имеют взаимоисключающие интересы, во-вторых, интересы последних действуют во вред обществу. И совсем не важно, насколько глубоко промышленники проникали в суть его аргументов – они моментально возвели экономиста в ранг своего святого покровителя; доходило до того, что нанимавшие для детей воспитательниц женщины интересовались, в состоянии ли те преподавать политическую экономию.

Экономист Рикардо шел по жизни словно бог (хотя и был скромным и застенчивым человеком), а вот Мальтусу приходилось довольствоваться куда меньшим. Его очерк о народонаселении прочитали, одобрительно кивнули, но затем снова и снова пытались опровергнуть, хотя даже по ярости нападок можно судить о важности его тезисов. Споры по поводу мыслей Рикардо не умолкали, а рассуждения Мальтуса – за исключением очерка о народонаселении – удостаивались лишь сдержанного отношения или попросту игнорировались. Мальтус чувствовал, что с миром вокруг не все ладно, но был совершенно не способен облечь свои аргументы в логически выверенную форму. Он зашел настолько далеко, что предположил возможность поражения общества депрессией – «общим перепроизводством», как это называл он сам, – но Рикардо без труда выставил эту абсурдную идею на посмешище. Сегодня нам остается лишь пожалеть о том, что все произошло именно так. Обладавший хорошей интуицией и опиравшийся на факты Мальтус мог унюхать любую проблему издалека, но его жалкие попытки аргументировать свое мнение меркли на фоне колких замечаний финансиста, который воспринимал мир как огромную абстракцию.

О чем только они не спорили! Когда в 1820 году Мальтус опубликовал «Начала политической экономии», Рикардо не поленился сделать более 220 страниц записей, указывавших на просчеты священника. Последний же из кожи вон лез, чтобы в своей книге изобличить, как ему казалось, очевидные ошибки в воззрениях Рикардо.

Удивительнее всего то, что эти двое были близкими друзьями. Их первая встреча состоялась в 1809 году, после того как Рикардо отправил в редакцию «Морнинг кроникл» серию великолепных писем по поводу цены золотых слитков, а затем стер в порошок некоего мистера Бозанке, рискнувшего высказать иное мнение. Вначале Джеймс Милль, а за ним и Мальтус пустились на поиски автора писем, и возникшая в результате дружба между тремя великими умами продолжалась до самой их смерти. Между ними шел огромный поток корреспонденции, и они то и дело обменивались визитами. В своем замечательном дневнике их современница Мария Эджуорт писала: «Вместе они пускались в погоню за Истиной, а настигнув ее, ликовали вне зависимости от того, кто сделал это первым».[66]

Упоминание Марии Эджуорт требует отдельного пояснения. Будучи дочерью экономиста, она, по всей видимости, первой из женщин не постеснялась высказать свои взгляды на функционирование экономики. Вначале они принимали форму нравоучений для детей, но в 1800 году из-под пера Эджуорт вышел роман «Замок Рэкрент»: его главными героями были члены семьи землевладельцев, промотавших свое состояние во многом из-за невнимательности к нуждам арендаторов. Слово «rackrent» стало использоваться в английском языке для обозначения подобного поведения. Возможно, для нас важнее, что Мария регулярно переписывалась с Рикардо. В частности, она уговаривала его посетить Ирландию, чтобы вблизи изучить проблему с арендной платой, о которой тот писал с позиции обитателя Олимпа. В итоге он отклонил ее приглашение. Заметим, что женщины начнут играть заметную роль в развитии экономики лишь через сто лет.

Эти люди не проводили все свое время за учеными дискуссиями – в конце концов, они были всего лишь людьми. Мальтус, из уважения к собственной теории или по какой-то другой причине, женился довольно поздно, а вот от встреч с друзьями получал огромное удовольствие. После его смерти один из друзей поделился трогательными воспоминаниями о жизни в Ост-Индском колледже во времена Мальтуса: «Легкие шалости и почтительное отношение, редкие мятежи молодых людей и стрельба из лука в исполнении юных девиц, а также необычная обходительность профессора персидского языка… и немного старомодная любезность, царившая на летних вечеринках, – всего этого уже не вернуть».[67]

При том, что отдельные писаки сравнивали его с Сатаной, Мальтус был высоким красавцем с добрым сердцем; за спиной студенты величали его не иначе как «отцом». От своего прапрадеда он унаследовал расщепление неба и связанный с этим дефект речи. Хуже всего ему давалась буква «л», и сохранился забавный рассказ о том, как Мальтус наклонился к известной даме, которая пользовалась слуховой трубкой, и произнес следующую фразу: «Милая леди, не хотели бы вы взглянуть на озера Килларни?»[68] По-видимому, именно этот дефект, а также прочная ассоциация имени Мальтуса с проблемой перенаселения заставил одного современника сделать такую запись:

На прошлой неделе нас навестил философ Мальтус. К его появлению я позвал приятнейшую компанию одиноких людей… Он крайне доброжелательный человек и, если налицо нет признаков грядущих родов, учтив с женщинами… Мальтус – истинный нравственный философ, и я бы согласился говорить столь же нечленораздельно, если бы я мог мыслить и действовать так же мудро, как он.

Рикардо также был не прочь развлечь своих гостей; о завтраках в его доме ходили легенды, а сам он, по-видимому, имел страсть к игре в шарады. В книге воспоминаний «Жизнь и письма» мисс Эджуорт описывает один раунд:

Петуший гребешок: мистер Смит, мистер Рикардо, Фанни, Гариет и кукарекающая Мария. Те же, теперь она же расчесывает волосы, словно гребешком. Проходящий в гордом одиночестве и с самодовольным видом мистер Рикардо – настоящий петушиный гребешок, и очень забавный.

Он был на удивление одаренным предпринимателем. «Способность обретать богатство, – писал его брат, – не пользуется уважением в нашем обществе, и, несмотря на это, мистер Р. нигде так не проявил свои необыкновенные таланты, как в ведении дел. Его совершенное знание всех тонкостей предмета, удивительная скорость, с которой он проводил подсчеты, его умение без видимых усилий заключать огромные сделки, в которых он участвовал, его спокойствие и рассудительность – все это позволило ему оставить современников на фондовой бирже далеко позади».[69] Впоследствии сэр Джон Боуринг скажет, что своим успехом Рикардо был обязан одному наблюдению: как правило, люди преувеличивают важность происходящих событий. «Поэтому, если у него были основания ожидать легкого подъема акций, он покупал в твердой уверенности, что неразумный оптимизм остальных участников рынка сыграет ему на руку, когда же акции падали, он продавал, будучи убежденным, что паника и тревога приведут к не оправданному обстоятельствами снижению».[70]

Все перевернулось вверх дном: торговец ценными бумагами был теоретиком, в то время как священник придавал большее значение практике. И тем любопытнее, что теоретик чувствовал себя как рыба в воде в мире денег, а практик представлял собой полную беспомощность.

В годы Наполеоновских войн Рикардо оказался поручителем при синдикате, который выкупал государственные ценные бумаги у Казначейства и предлагал приобрести их всем желающим. Рикардо частенько делал Мальтусу одолжение и откладывал для того несколько акций – пастор получал с них скромный доход. Накануне сражения при Ватерлоо Мальтус обнаружил, что заинтересован в росте рынка, и его слабые нервы не выдержали. Он немедленно написал Рикардо, призывая того, «если это не слишком сложно или неудобно… воспользоваться возможностью и получить небольшую прибыль с той доли, что вы обещали мне в силу вашей доброты».[71] Тот не отказал другу, но, повинуясь своим инстинктам профессионального спекулянта, не только не сделал то же самое, но и купил еще акций в надежде на их рост. Веллингтон победил, Рикардо сорвал куш, а несчастный Мальтус не мог скрыть своего расстройства. «Едва ли я хоть раз зарабатывал столько вследствие роста цен. Действительно, я оказался в заметном выигрыше… Но вернемся к нашему предмету»,[72] – как ни в чем не бывало писал Рикардо своему другу, после чего пускался в обсуждение теоретического значения роста цен на сырье.

Их казавшиеся бесконечными споры продолжались в ходе переписки и во время личных встреч до 1823 года. В своем последнем письме к Мальтусу Рикардо убеждал друга: «Мой дорогой Мальтус, с меня довольно. Как и многие другие спорщики, после стольких дискуссий мы остались при своих мнениях. И все же разногласия эти не могут причинить вред нашей дружбе – даже если бы мы соглашались во всем, мое отношение к вам не могло бы быть более теплым».[73] В том же году он скоропостижно скончался в возрасте пятидесяти одного года; судьба отпустила Мальтусу еще одиннадцать лет. Его отношение к Давиду Рикардо было недвусмысленным: «Разве что членов собственной семьи я любил больше, чем его».[74]

Хотя Рикардо и Мальтус почти всегда расходились во мнениях, суждения Мальтуса относительно народонаселения его другом полностью разделялись. В своем знаменитом «Опыте…» 1798 года Мальтус не только привлек к вопросу внимание всей страны, но и пролил немало света на проблему ужасной и непреходящей нищеты, черной дырой зиявшей на картине английской общественной жизни. У других людей до него возникало ощущение, что между численностью населения страны и уровнем бедности есть связь, и в те годы был популярен скорее всего вымышленный рассказ о некоем Хуане Фернандесе, который оставил козу с козлом на небольшом острове неподалеку от берегов Чили – на тот случай, если при последующих визитах ему потребуется мясо. Вернувшись, он обнаружил, что поголовье животных превысило все разумные пределы, и не нашел ничего лучше, как оставить там пару собак. Размножившись, те сократили численность коз и козлов. «Таким образом, – замечал рассказчик, достопочтенный Джозеф Тауншенд, – установилось новое равновесие. Первыми возвращали свой долг природе слабейшие особи обоих видов, а более активным и решительным удалось остаться в живых».[75] К этому он не преминул добавить: «Количество пропитания – вот что регулирует численность человеческого рода».

Подобная система взглядов предполагала, что природа рано или поздно придет в устойчивое положение, но никто не смог сделать последнего, поистине сокрушительного вывода из имеющихся предпосылок. И тут на сцене появился Мальтус.

С самого начала он подчеркнул необыкновенно мощный потенциал, заложенный в процессе удвоения. Он был ошеломлен связанными с воспроизводством последствиями, и новые поколения ученых подтвердили справедливость его мнений. Один биолог подсчитал, что если пара животных будет производить на свет десять пар себе подобных в год, через двадцать лет популяция этого вида составит 700 000 000 000 000 000 000 особей. Хавлок Эллис[76] упоминает о крошечном организме, который, не будучи ничем ограничен в процессе деления, к исходу тридцати дней породит себе подобных общей массой в миллион раз большей, чем масса Солнца.

Разумеется, эти и многие другие примеры плодовитости природы не имеют прямого отношения к нашему рассказу. Вот какой вопрос видится важнее остальных: насколько велика в среднем склонность человека к воспроизводству? Мальтус предположил, что люди удваивают свою численность каждые двадцать пять лет. По тем временам его оценка казалась вполне умеренной. Подобные темпы роста достигались при средней семье в шесть человек, причем двое детей умирали, не дожив до брачного возраста. Приводя в качестве примера Америку, Мальтус замечал, что на протяжении предыдущего столетия ее население и правда вырастало вдвое каждые четверть века, а в отдельных захолустных областях, где жизнь была свободнее и здоровее, удвоение происходило и вовсе раз в пятнадцать лет!

Тенденция людского рода к повышению собственной численности – и тут совершенно не важно, идет речь о двадцати пяти или пятнадцати годах – вступала в открытый конфликт с упрямым фактом: в отличие от людей, земля не способна к размножению. Да, повышенные усилия могут привести к увеличению пахотных площадей, но прогресс будет медленным и недостаточно заметным. Земля не человек, она не плодит собственных потомков. А значит, рост ртов происходит в геометрической прогрессии, тогда как объемы годной для возделывания земли растут лишь в арифметической прогрессии.

Результатом является неопровержимое с точки зрения логики заключение: рано или поздно количество людей превысит объемы продовольствия, доступного для их пропитания. «Предположим, что на нашей земле в отдельно взятый момент проживает, скажем, тысяча миллионов людей, – писал Мальтус на страницах «Опыта…». -…Их количество будет расти в следующей последовательности: 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, 256, 512 и так далее, в то время как объемы пропитания будут относиться друг к другу как 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10 и так далее. Спустя два века с четвертью численность населения будет относиться к запасам продовольствия как 512 к 10, через три века – как 4096 к 13, а спустя два тысячелетия разрыв не будет поддаваться вычислению».[77]

Столь безрадостная картина нашего будущего в состоянии обескуражить кого угодно, и сам Мальтус признавал, что «такие выводы могут наводить тоску».[78] И был вынужден сделать тревожное заключение: неизбежное и непоправимое расхождение между количеством ртов и количеством продовольствия способно привести лишь к одному: большая часть человечества отныне и навсегда обречена на откровенно жалкое существование. Так или иначе, огромный и постоянно растущий разрыв необходимо сократить – в конце концов, люди не могут жить без еды, а на всех ее не хватает. Именно поэтому наши предки нередко прибегали к детоубийству, поэтому на нас постоянно давят войны, болезни и, конечно, бедность. Этого было бы достаточно, но Мальтус добавляет:

Похоже, голод есть последний, самый страшный аргумент природы. Рост населения настолько очевидно превышает способность земли предоставлять продовольствие… что преждевременная смерть неминуемо станет бичом человечества. Человеческие пороки – энергичные и способные посланники движения к снижению населенности нашего мира. Но стоит им оступиться в этой разрушительной войне, как периоды мора, эпидемий чумы и других болезней вступят в дело и уберут с дороги тысячи и десятки тысяч людей. Если и этого окажется недостаточно, из своего укрытия выйдет колоссальный голод, сопротивляться которому будет бесполезно, и одним могучим ударом сравняет численность населения с количеством имеющейся на всей земле еды.[79]

Теперь понятно, почему бедный Годвин обвинял Мальтуса в превращении сторонников прогресса в его убежденных противников. Ведь учение Мальтуса не оставляет нам ни малейшей надежды. Человечество погибнет, раздавленное тяжестью своего веса, и его может спасти лишь тонкая соломинка «нравственного ограничения». Но разве можно рассчитывать на то, что нравственное ограничение выйдет победителем из неравного боя с сексуальным влечением?

* * *

Был ли Мальтус прав?

Еще в начале 1970-х годов общее мнение относительно роста населения планеты полностью подтверждало его ожидания, и особенно это касалось менее развитых уголков мира. Тогда демографы говорили о том, что при непрерывном росте население может достигнуть 20 миллиардов человек уже через пятьдесят лет, – речь шла о пятикратном увеличении по сравнению с 1970 годом!

За прошедшие с тех пор несколько десятков лет маятник качнулся в другую сторону. На самом деле мнения о проблеме народонаселения всегда выстраивались в последовательность противоположных друг другу суждений. Удивительно, но факт: в напечатанном всего лишь пять лет спустя после первого втором издании своего знаменитого очерка Мальтус был гораздо более оптимистичен. Надежды он возлагал на рабочий класс и его способность воспитать в себе добровольное «ограничение», откладывая срок вступления в брак.

Сегодняшний робкий оптимизм во многом опирается на технологические прорывы, особенно так называемую «зеленую революцию», позволившую заметно повысить урожайность в Индии и других развивающихся странах. Сегодня Индия производит достаточно продовольствия, чтобы быть его экспортером. И хотя до сих пор агрономы затаив дыхание ждут данных о грядущем урожае, некогда предсказанное Мальтусом наступление сокрушительного всемирного голода ныне кажется весьма маловероятным. В 1980-х годах телезрители ужасались, глядя на обитателей Эфиопии и стран к югу от Сахары, напоминавших обтянутые кожей скелеты. Они были свидетелями не сбывшихся пророчеств Мальтуса, а отвратительных условий жизни в этой части света, одними из причин которых являются постоянные засухи и плохая инфраструктура.

Роста производства продуктов питания недостаточно, чтобы призрак Мальтуса перестал нас беспокоить. Перспектива глобального голода утратила свою актуальность, но эксперты уверены, что порождаемые перенаселением проблемы по-прежнему велики. На прошедшем в 1981 году Нобелевском симпозиуме демографы обращали внимание на угрожающее нашему будущему появление в развивающихся странах около пятнадцати мегаполисов с населением от 20 миллионов человек. По мнению одного наблюдателя, «распространяющиеся по телу человечества словно шершавые наросты, эти клетки с людьми, без всякого сомнения, представляют собой главный политический вызов нашему миру. Как уберечь эти городские массы от вызванного безразличием гниения, как ограничить их склонность к беспорядку и анархии?».[80]

Мы не должны забывать, и это едва ли не важнее всего, о правоте Мальтуса в том, что экспоненциальный рост населения вполне может перекрыть увеличение производительности в сельском хозяйстве. А значит, решая уравнение, мы обязаны обращать внимание не только на предложение, но и на спрос. Нам требуется контроль не только над объемом продовольствия, но и над количеством детей.

Возможно ли это? Как это ни удивительно, ответ будет положительным. Удивительно потому, что долгое время демографы сомневались в способности стран, глубже других пораженных «болезнью» перенаселения, преодолевать барьеры в виде крестьянского невежества, организованной религиозной оппозиции и политической апатии. Сегодня у нас есть повод смотреть вперед с надеждой. За последние годы такие разные страны, как Мексика и Китай, сменили безразличие или открытую ненависть к мерам по регулированию рождаемости на восторженное отношение. Даже Индия, вечно приводившая в отчаяние специалистов по демографии, начала принимать решительные, а порой и безжалостные меры по регулированию деторождения.

Эти усилия уже оправдывают себя.[81] Несмотря на всеобщее уныние, в годы с 1970-го по 1975-й рост населения планеты замедлился впервые за всю нашу историю. Конечно, говорить об остановке роста населения пока рано; эксперты ООН предполагают, что сегодняшнее пятимиллиардное население Земли прекратит расти лишь по достижении отметки в 9 – 10 миллиардов. Но, по крайней мере, наше долгое ожидание не оказалось напрасным: темпы роста действительно замедляются, и полная остановка может наступить гораздо раньше, чем мы надеялись еще каких-то десять лет назад. Беда лишь в том, что плоды победы будут поделены крайне неровно. Так, в Европе уже наблюдается нечто близкое к НПН (нулевому приросту населения), но без учета иммиграции. Через полвека население США, на сегодняшний день составляющее около 275 миллионов человек, вполне может превысить 390 миллионов, 800 тысяч из которых будут иммигрантами. Несомненно, это создаст проблемы для крупных городов, но вряд ли приведет к истощению ресурсов.

Прогнозы относительно беднейших стран мира, чаще других сталкивающихся с дефицитом продовольствия, не дают повода для радости. Показатели рождаемости снижаются и там, но очень медленно по сравнению с западными странами. Призрак мальтузианства будет бродить по этой части света еще долгое время.

Интересно, что сам Мальтус нацеливал свои выпады вовсе не на те континенты, где проблема проявила себя в наиболее тяжелой форме. Он был озабочен положением в Англии и западном мире, но никак не в южных и восточных землях. К счастью, волнения Мальтуса оказались напрасными. В 1860 году около 60 % супружеских пар в Великобритании имели как минимум четырех детей. К 1925 году доля таких семей сократилась втрое. Напротив, за этот же период количество семей с одним или двумя детьми выросло с 10 % до более чем половины от общего числа.

Что избавило Запад от обещанных Мальтусом бесконечных удвоений? Очевидно, главную роль сыграл контроль за рождаемостью. Забавно, но изначально совокупность подобных мер, против которых Мальтус открыто выступал, называли неомальтузианством. Стоит отметить, что на практике высшие слои общества осуществляли регулирование рождаемости на протяжении всей истории, и это одна из причин, по которой богатые становились все обеспеченнее, в то время как положение бедняков все ухудшалось. Как только жители Англии и Уэльса начали ощущать на себе наступление новой эры благополучия для многих, бедные слои населения стали не только лучше есть и одеваться, но и переняли у богачей привычку к ограничению своего потомства.

Не менее важной силой, предопределившей крах предсказаний Мальтуса, была охватившая западные страны массовая урбанизация. Если на ферме дети были активами, то при переезде в город они превращались в обязательства. Так чисто экономические соображения помножились на лучшую информированность о методах контроля за рождаемостью и спасли нас от ужасных последствий демографического взрыва.

Итак, худшие опасения священника относительно Англии не оправдались, и безжалостная логика его вычислений оказалась применима лишь к недостаточно богатым и обойденным прогрессом частям света. Надо ли говорить, что во времена Мальтуса такое развитие событий не выглядело сколько-нибудь вероятным? В 1801 году, на фоне дурных предчувствий и слухов о том, что это лишь прелюдия к военной диктатуре, состоялась первая перепись населения Британии. Государственный служащий и любитель статистики Джон Рикман установил: население Англии выросло на четверть только за три последних десятилетия. И хотя до удвоения было далеко, никто не сомневался, что лишь болезни и нищета беднейших слоев предотвращали лавинообразный рост населения. Более того, никто не думал, что рождаемость пойдет на убыль; скорее всем казалось, что Британия обречена утопать в нищете, вызванной борьбой разрастающейся человеческой массы за вечно недостаточные продовольственные запасы. Отныне бедность не считалась случайностью, результатом людского безразличия или Божьей карой. Возникало ощущение, будто человечество обречено на постоянные страдания, а скупость природы заранее превращала в фарс любые наши попытки улучшить свою долю.

Причин радоваться не было. Ранее считавший, что рост населения «по важности затмевает все политические проблемы», Пейли встал под знамена Мальтуса;[82] желавший обогатить свою страну новыми детьми Питт под влиянием идей пастора отозвал закон о повышении помощи бедным. Колридж в общих чертах нарисовал довольно скорбную картину: «Вы только посмотрите на нашу могущественную нацию – ее правители и мудрецы прислушиваются к Пейли и Мальтусу! Это ужасно, немыслимо».[83]

Если находились люди, которых не повергали в уныние идеи Мальтуса, им было достаточно обратиться к произведениям Давида Рикардо.

На первый взгляд, и тем более на фоне убогого мира Мальтуса, мир Рикардо не казался столь уж зловещим. Вселенная Давида Рикардо подробно описана на страницах вышедшей в 1817 году книги «Начала политической экономии и налогового обложения». Она была сухой, строгой и сжатой – одним словом, ничем не напоминала брызжущие энергией рассуждения Адама Смита. Здесь царили правила и абстракции, и обнажавший их интеллект обходил стороной повседневное течение жизни. Рикардо интересовали куда более постоянные вещи. И построенная им система своей простотой, скромностью и архитектурной точностью походила на конструкцию Евклида, но с одним важным отличием. Геометрические построения не касались человеческих жизней, в то время как система Рикардо была поистине трагической.

Чтобы как следует вникнуть в суть трагедии, нам следует сделать небольшую паузу и огласить список главных действующих в ней лиц. Мы уже отмечали, что их не следует воспринимать как людей, ведь они лишь прототипы. Следовательно, в привычном смысле этого слова эти прототипы не живут своей жизнью, а следуют «законам поведения». В отличие от обитателей мира Адама Смита, здесь никто не суетится. Перед нами спектакль с участием марионеток, чьи движения отражают перемены в экономическом аспекте реального мира.

Кого же мы встречаем? Первыми на сцене появляются рабочие – неотличимые друг от друга сгустки экономической энергии. С людьми их роднит лишь неизлечимая привычка к тому, что обозначается эвфемизмом «домашние удовольствия». Именно неискоренимая склонность к этим удовольствиям приводит к тому, что каждое увеличение оплаты труда очень скоро сводится на нет ростом населения. Если использовать образ Александра Бэринга, они получают свою корку хлеба и так спасаются от голодной смерти. Но в долгосрочном периоде собственная слабость обрекает их на жизнь на грани этой самой голодной смерти. Как и Мальтус, спасение рабочих масс Рикардо видел лишь в «добровольном ограничении». Желая рабочим только самого лучшего, он, тем не менее, не верил в их способность сдерживать себя.

Затем мы знакомимся с капиталистами. Они не имеют ничего общего с обитавшими в мире Адама Смита лукавыми купцами. Сливающиеся в серую массу, они существуют лишь затем, чтобы накапливать капитал – иными словами, вкладывать получаемые ими прибыли в производство посредством найма все новых работников. Можете быть уверены: они свою задачу будут выполнять неукоснительно. Вот только живется капиталистам несладко. С одной стороны, стоит кому-либо из них открыть новую производственную технологию или необычайно выгодную возможность для торговли, как внутренняя конкуренция почти моментально лишит его сверхприбылей. С другой – их прибыль во многом зависит от вознаграждения, которое они выплачивают своим работникам, и, как мы увидим впоследствии, это создает им дополнительные трудности.

Надо сказать, что пока, несмотря на недостаток реалистичных деталей, эта картина здорово напоминает мир Адама Смита. Настоящие расхождения возникают в тот момент, когда Рикардо обращает свое внимание на землевладельца.

По мнению Рикардо, вся выгода, порождаемая тогдашним устройством нашего общества, доставалась именно помещику. Рабочий выполнял свое задание и получал вознаграждение за труд; капиталист был постановщиком спектакля, и за это ему доставалась прибыль. Землевладелец же процветал благодаря собственной земле, и рост его дохода, или ренты, не сдерживался силами конкуренции или ростом населения. Если называть вещи своими именами, он богател за счет всех остальных.

Давайте прервемся и попытаемся понять, как Рикардо пришел к такому выводу, ведь его пессимистичный взгляд на перспективы общества во многом основывается на определении получаемой землевладельцем ренты. По Рикардо, рента, в отличие от процента на капитал и вознаграждения за труд, не была просто платой за пользование почвой. Рента принадлежала к отдельному типу доходов, корни которого стоит искать в очевидном факте: не все земельные участки обладают одинаковой производительностью.

Предположим, говорит нам Рикардо, что два помещика соседствуют друг с другом. Одному из них досталась плодородная земля, и данное количество оборудования вместе с усилиями ста работников позволят ему собрать полторы тысячи бушелей зерна. Почва на участке второго не так щедра, и те же самые люди и оборудование дадут ему всего лишь тысячу бушелей. От этого природного факта никуда не деться, а он имеет важные с экономической точки зрения последствия: стоимость выращивания бушеля зерна в поместье удачливого землевладельца будет ниже. Действительно, поскольку каждому придется выплатить одинаковые суммы в зарплате и капитальных расходах, вырастивший на пятьсот бушелей больше получит заметное преимущество.

Согласно Рикардо, именно это различие в затратах и предопределяет возникновение ренты. Ведь если спрос настолько высок, что культивация земли на менее продуктивной ферме имеет смысл, то производство зерна на более производительном участке, вне всяких сомнений, будет прибыльным занятием. А с различием в продуктивности будет расти и отделяющая одного помещика от другого рента. К примеру, если на плохой земле можно производить зерно исходя из затрат в 2 доллара на бушель, в то время как богатая почва позволяет снизить издержки вчетверо, до 50 центов, то хозяин последней и правда получит весьма солидную ренту. Выйдя на рынок, оба производителя будут продавать свое зерно по одной цене, скажем, 2 доллара 10 центов за бушель, и полтора доллара разницы в затратах отправятся прямиком в карман обладателя более плодородной земли.

В том, на что указывают приведенные расчеты, трудно усмотреть вред для общества. Зловещие последствия откроются нам в полной мере лишь после того, как мы поместим их в контекст возникшего в воображении Рикардо мира.

Давид Рикардо был убежден, что стремление к росту является врожденной характеристикой экономического мира. Накопив достаточное количество капитала, предприниматели строили новые магазины и заводы. В результате спрос на труд возрастал. Это приводило к увеличению зарплат, но лишь временному, поскольку улучшенные условия очень скоро заманивали неисправимых работников в сети «домашних удовольствий», и поток новых работников влек за собой исчезновение всех полученных до того преимуществ. Именно на этой стадии мир Давида Рикардо сворачивает в сторону от прекрасного будущего, описанного Адамом Смитом. С ростом населения, замечает Рикардо, возникает необходимость введения в оборот все менее пригодных к возделыванию земель. Множащиеся рты потребуют зерна, для производства которого понадобятся новые поля. Весьма очевидно, что эти прежде не засеянные участки будут менее производительны, чем уже находящиеся в пользовании, ведь только дурак мог не начать с лучшей из земель, имевшихся в его распоряжении.

Следовательно, растущее население не только потребует обработки все новых и новых земель, но и повысит затраты на производство зерна. Естественно, с ними поднимется и его цена, а также ренты наиболее удачно расположившихся помещиков. Мало того, возрастут и вознаграждения работников. Почему? Поскольку теперь производство зерна обходится дороже, оплату труда работника следует повысить, чтобы ему хватило на ту самую краюху хлеба, без которой он умрет с голоду.

Мы вплотную подошли к развязке нашей трагедии. Капиталист, благодаря чьим усилиям общество и пожинает плоды прогресса, оказывается зажат сразу с двух сторон. Во-первых, вследствие роста цены хлеба он вынужден повышать зарплаты. Во-вторых, с введением в оборот менее плодородной земли занимающие лакомые участки помещики заметно выигрывают. Достающийся помещикам кусок общественного пирога увеличивается в размерах, и происходить это может за счет только одного класса – капиталистов.

Куда уж дальше от великого праздника прогресса, на который нас приглашал Адам Смит! В его мире постоянное усовершенствование разделения труда шло на пользу всему обществу и позволяло каждому постепенно увеличивать свое благосостояние. Теперь же мы видим, что такое заключение вытекало из неспособности Смита разглядеть в земле препятствие на пути прогресса. Во вселенной шотландца плодородная земля неисчерпаема, и ничто не заставляет ренту повышаться параллельно с ростом населения.

В мире же Рикардо все выгоды доставались одной группе людей – землевладельцам. Работник отвечал на каждое увеличение зарплаты расширением семьи, и его собственные дети лишали его выигрыша, возвращая к существованию на грани голодной смерти. Что до работавшего, сберегавшего и снова вкладывавшего свои средства в производство капиталиста, то он очень скоро обнаруживал: все тщетно, его расходы на зарплату растут, а прибыль сокращается. Помещику оставалось лишь смотреть со стороны, как растет рента, а затем собирать ее.

Ничего удивительного, что Рикардо выступал за отмену хлебных законов и демонстрировал преимущества свободной торговли, и среди них – возможность ввоза в Англию дешевого зерна. Ничего удивительного, что на протяжении тридцати лет помещики ложились костьми, лишь бы не допустить появления в стране дешевого зерна. И уж тем более понятно, почему молодой капиталистический класс усмотрел в построениях Рикардо насущно необходимое теоретическое обоснование своих действий. Несли ли они ответственность за низкие зарплаты? Нет, виной тому была лишь близорукость плодящих потомство работников. Стоит ли обществу отблагодарить их за заметный невооруженным глазом прогресс? Несомненно, но при нынешнем положении вещей они не видели никакого смысла тратить свою энергию и сбережения ради дальнейшего расширения производства. Все их усилия вознаграждались крайне сомнительным удовольствием: они наблюдали, как ренты и денежные выплаты рабочим росли на фоне падающих прибылей. Капиталист сидел за рулем экономического автомобиля, но все удовольствие и выгоды от поездки доставались не ему, а комфортно расположившемуся на заднем сиденье помещику. Разумный предприниматель вполне имел право задаться вопросом: а стоит ли игра свеч?

Кто, как не пастор Мальтус, мог неожиданно встать на защиту помещиков от Рикардо?

Нам не следует забывать, что Мальтус был знатоком не только в вопросе о народонаселении. Прежде всего, он был экономистом; вообще говоря, он первым озвучил рикардианскую теорию ренты и сделал это задолго до того, как ее взял на вооружение и усовершенствовал сам Рикардо. Сделанные Мальтусом выводы заметно отличались от заключений его друга. На страницах своих собственных «Начал политической экономии», вышедших спустя три года после появления труда Рикардо, Мальтус замечает: «Рента вознаграждает не только за сегодняшнюю отвагу и мудрость, но и за вчерашнюю силу и прозорливость. Каждый день трудолюбие и одаренность приводят к покупке все новых участков земли». Здесь священник счел нужным сделать сноску: «Стоит отметить, что, будучи помещиком, мистер Рикардо служит прекрасной иллюстрацией к моим рассуждениям».[84]

Такие контраргументы выглядели не слишком убедительно. Ведь Рикардо и не пытался изобразить помещика в качестве корня всего зла. Он прекрасно знал, что зачастую землевладельцы помогают повысить производительность собственных ферм, хотя и отметил, что в таком случае они просто-напросто берут на себя функции капиталистов. Все это не помешало ему показать, опираясь на железную логику, что в качестве собственников они выигрывали даже в том случае, если не обращали на свои земли никакого внимания. Не заручаясь ничьим согласием, порождавшие экономический рост силы перекачивали связанные с ним выгоды в карманы собственников земли.

У нас нет возможности подробно изучить все аспекты этого спора. Что важнее всего, предсказанные Рикардо прискорбные последствия существования ренты так никогда и не воплотились в жизнь. В какой-то момент капиталистам удалось сломить сопротивление помещиков, и дешевое импортное продовольствие хлынуло на английский рынок. Во времена Рикардо пшеничные поля угрожали полностью занять склоны холмов, а всего несколько десятков лет спустя последние вновь превратились в пастбища. Стоит подчеркнуть, что рост населения никогда не был настолько серьезным, чтобы привести к истощению продовольственных ресурсов страны. Рикардианская теория ренты произрастает из различий между наиболее и наименее плодородными участками земли, а успешное решение проблемы перенаселения вызовет сокращение этих различий и, следовательно, не позволит ренте достичь статуса проблемы национального масштаба. Но задумайтесь хотя бы на секунду над такой возможностью: а что, если сегодняшней Британии потребуется прокормить сто миллионов голодных ртов с помощью выращенных внутри страны зерновых? Представьте также, что хлебные законы так и не были отменены. Стоит ли сомневаться, что нарисованная Рикардо картина подчиненного землевладельцам общества станет ужасающе реалистичной? В современном западном мире проблема ренты перешла в разряд теоретических головоломок, возбуждающих умы кабинетных ученых. Это произошло не потому, что теория Рикардо была ошибочна. Мир спасся от рикардианской напасти лишь потому, что производственные и технологические прорывы уберегли нас от предсказанных Мальтусом бедствий. Наступление промышленной эпохи не только позволило нам заметно сократить уровень рождаемости, но и существенно улучшило нашу способность выращивать еду на ограниченном объеме годной для возделывания земли.

Мальтус не терял времени зря – он обнаружил новую причину для волнений. Теперь его тревожила возможность, как он сам выражался, «общего перепроизводства» – потока товаров, которые никто и не думает покупать.

Нам такое допущение кажется очевидным, а вот Рикардо был уверен, что глупее этого он давно ничего не слышал. Конечно, время от времени экономика Англии испытывала трудности, но каждая из них имела свою причину, вроде банковского краха, неожиданного всплеска спекулятивной активности или войны. Более того, математический склад ума убеждал Рикардо в логической невозможности «общего перепроизводства». Следовательно, оно просто-таки не могло произойти.

Использованное Рикардо доказательство впервые сформулировал молодой француз по имени Жан Батист Сей. Он основывался на двух простых предположениях. Во-первых, по мнению Сея, желание обладать товарами было поистине безграничным. Адам Смит был прав, утверждая, что размер желудка человека сдерживает его желание поглощать еду, но стремление к обладанию одеждой, мебелью, украшениями и предметами роскоши не знает пределов. Сей добавлял, что эти бесконечные запросы поддерживались способностью оплатить приобретение желанных товаров. Ведь каждый товар требовал затрат на свое производство, а все затраты превращались в доходы того или иного человека. Зарплата, рента, прибыль – эти деньги обязательно кому-нибудь доставались. Так о каком же перепроизводстве может идти речь? На товары существовал не просто спрос, но спрос платежеспособный. Лишь ошибочные суждения могли, и то ненадолго, помешать рынку найти покупателей на все произведенные им товары.

Рикардо беспрекословно верил в правоту такого хода мыслей, но Мальтус придерживался иного мнения. Найти ошибку в доказательстве было сложно, особенно ввиду его кажущейся безупречности с точки зрения логики. Но Мальтус решил приглядеться повнимательнее к процессу обмена денег на товары, и у него родилась необычная идея. Разве не может возникнуть ситуация, спрашивал он, в которой спрос окажется меньше предложения в силу того, что людям свойственно делать сбережения?

Сегодняшний читатель отнесется к такому рассуждению с пониманием. Рикардо считал позицию своего друга абсурдной. «Мистер Мальтус ни разу не вспоминает о том, что сбережение ничем не отличается от расходования средств, которое заслуживает отдельного упоминания с его стороны», – порицал старшего товарища Рикардо.[85] Разумеется, он просто не мог понять, зачем человеку откладывать часть своей прибыли, если не ради расходов на оборудование и рабочую силу, призванных обеспечить дальнейшее увеличение этой самой прибыли.

Мальтус был поставлен в затруднительное положение. Как и Рикардо, он полагал, что для капиталиста сбережения, по сути, оборачивались новыми расходами. И все же он чувствовал нечто разумное в своей идее. Ах, если бы он только мог объяснить, что именно! Увы, этого ему не удалось. Однажды он попытался доказать, что накопление не было настолько неопровержимым фактом жизни, как полагал Рикардо:

Не один богатый торговец сколотил свое состояние несмотря на то, что едва ли не каждый год увеличивал свои щедрые траты на предметы роскоши и источники удовольствия.[86]

Несчастный священник удостоился лишь сокрушительного ответа Рикардо:

Возможно, хотя его собрат купец, располагающий той же прибылью, но отказывающий себе в щедрых тратах на предметы роскоши и источники удовольствия, разбогатеет куда быстрее нашего героя.[87]

Бедный Мальтус! Он никогда не был силен в открытой дискуссии. Наверное, он и сам знал, что его доводам действительно не хватает внятности. Однажды он даже написал: «Я придерживаюсь настолько высокого мнения об одаренности мистера Рикардо в области политической экономии и настолько убежден в его искренней любви к истине, что, признаюсь честно, не один раз, не считая возможным согласиться с правотой приводимых им аргументов, я был абсолютно подавлен его личностью».[88] К глубокому сожалению последующих поколений, Мальтус так и не удосужился придать своим собственным аргументам убедительности или, на худой конец, изложить их понятным языком. В то время как Рикардо разбирался с проблемой распределения, Мальтус, сам того не подозревая, наткнулся на феномен подъемов и спадов, который через какое-то время захватит воображение экономистов всего мира. Мальтуса больше всего волновал вопрос: «Сколько Всего У Нас Есть?», Рикардо же был занят рассуждениями на скользкую тему: «Кому Что Достанется?» Неудивительно, что они так редко соглашались друг с другом – эти двое говорили о совершенно разных вещах.

Нам осталось обсудить последний, но довольно важный вопрос. Чем можно объяснить заметное отличие взглядов и методов анализа обоих героев этой главы от мировидения Адама Смита? Ответ на вопрос наглядно продемонстрирует нам механизм преобразования податливых, сырых впечатлений в строгую и устойчивую интеллектуальную конструкцию. Странным образом, несмотря на все расхождения в анализе, в прогнозах на будущее и соответствующих рекомендациях, позиция Мальтуса и Рикардо на базовом уровне почти не отличалась от системы воззрений Смита.

Каким же было это общее для всех восприятие окружающего мира? В его основе лежал взгляд на «общество» как огромный механизм. Он приводился в движение стремлением к получению прибыли, сдерживался повсеместно присутствующей силой конкуренции, а также тщательно следил за тем, чтобы, с одной стороны, отвести государству пространство для маневров, а с другой – удерживать его внутри этого пространства. Почему в таком случае они пришли к настолько разным выводам? Конечно, здесь не обошлось без личностного фактора, как не обходится никогда. Можно привести и иное, куда более серьезное объяснение. Оно затрагивает различия в восприятии тремя экономистами функционирования нашего общества. Эти различия не касаются мотива получения прибыли, роли рынка в экономике или роли государства – здесь все трое согласны между собой. А вот когда дело доходит до влияния технологических усовершенствований, подобного единства не наблюдается.

Согласно Смиту, воплощением подобных усовершенствований является разделение труда. Конечно, мы помним его восторженную оценку (пусть и с несколькими отрезвляющими оговорками) того, что этот процесс может сделать для производства конкретного товара, например булавок. Но мы также помним, что оценка Смита вовсе не предполагает, что, поспособствовав производству одного продукта, разделение труда тут же перекинется на новые изделия вроде тканей, чугуна и кто знает чего еще. Достигнув «полного обладания богатствами», страна останавливается в развитии или даже входит в полосу спада, и причину этого стоит искать прежде всего в технологии.

Подобные ограничения неведомы технологиям капиталистического производства, полвека спустя расцветавшим на глазах у Рикардо и Мальтуса. Прядильная машина «Дженни», паровой двигатель, пудлингование железа, как очень скоро стало очевидно, открывали совершенно новые возможности для роста. Настал конец Смитовой эпохи ограниченных возможностей для развития, с ним пришло и предчувствие проблем, которые принесет с собой эпоха начинающаяся. Во-первых, рост населения теперь представал в куда более мрачном свете, поскольку экономическое развитие не сдерживалось никакими барьерами. Следуя той же логике, растущее число возможностей для развития предполагало дальнейшее обогащение землевладельческого класса. Экономические системы Мальтуса и Рикардо ослаблены неурядицами и склоками. Вполне вероятно, что в этом можно винить произошедшие вследствие расширения технологических горизонтов изменения в общем взгляде на экономическую жизнь.

Как нам подытожить достижения двух главных героев этой главы, одновременно столь похожих и столь отличающихся друг от друга?

Рикардо оказал человечеству вполне ощутимую услугу. Выбросив все второстепенные с его точки зрения детали, он дал нам возможность как следует изучить устройство мира. Нереальность его модели обращалась в ее достоинство; строгая структура очищенного от ненужной шелухи мира не только позволила нам понять законы ренты, но и пролила свет на такие важные темы, как международная торговля, денежное обращение, налогообложение и экономическая политика. Построив модель целого мира, Рикардо подарил экономике искусство абстракции, без которого любая попытка разобраться в лежащих в основе нашей повседневной жизни принципах заведомо обречена на провал. Чего уж там говорить, даже некоторые из его современников успели заметить, что инструменты абстракции могут также использоваться для защиты от неудобных свойств действительности, в частности не всегда «рационального» поведения людей. Эта проблема стала известна под именем «рикардианского порока». Так или иначе, если экономика сегодня претендует на звание науки, этим мы обязаны необычайной одаренности Рикардо по части абстрагирования от живого мира. Возможно, ее крайне неустойчивое положение в ряду остальных наук также объясняется этой склонностью к излишнему упрощению объекта изучения.

Поскольку Мальтус не был таким мастером абстрактного мышления, до нашего дня дожила куда меньшая часть его наследия. Но его имя живет хотя бы потому, что он первым указал на таящуюся в перенаселении опасность. Помимо этого, он предчувствовал возможность возникновения всеобъемлющей экономической депрессии, пусть и не смог связно сформулировать свои подозрения. Спустя столетие после появления на свет его книги именно этот вопрос полностью завладел умами экономистов.

Оглядываясь назад, мы понимаем, что главная заслуга этой пары лежала за пределами чисто научных достижений. Даже если они и не отдавали себе в этом отчета, Мальтус и Рикардо сделали удивительную вещь. Они превратили обитателей с оптимизмом смотревшего в будущее мира в безнадежных пессимистов. Отныне рассматривать нашу Вселенную как среду обитания природных сил, которые с неизбежностью принесут каждому члену общества счастье и процветание, было откровенно нелепо. Совсем наоборот: если раньше казалось, что эти силы целенаправленно пытаются привнести в мир гармонию и спокойствие, то теперь они выглядели угрожающе и зловеще. Если человечеству удастся справиться с армией голодных ртов, то, вполне вероятно, ему придется столкнуться с потоком никому не нужных товаров. В любом из этих двух случаев итогом продолжительной борьбы за прогресс станет довольно печальная картина. Получаемых работником денег будет едва хватать на пропитание, усилия капиталиста будут приносить выгоду кому угодно, но только не ему самому, и один помещик сможет по-настоящему ликовать.

На самом деле взгляды Адама Смита, Мальтуса и Рикардо роднит не только общая для них структура, как мы бы сегодня сказали, капиталистической экономики. Помимо этого, все они считали рабочий класс по существу пассивным. Ни один из этой троицы и намеком не допускает, что в один прекрасный день нищие работники задумаются над возможностью внесения изменений в функционирование системы, а то и построения своей собственной системы на месте старой. Так что пора начать новую главу, где будет рассказано о новом взгляде на жизнь общества, завоевавшем воображение многих философов от мира сего.

Глава 4

Мечты утопических социалистов

Понять, почему мир виделся Мальтусу и Рикардо в таком дурном свете, не так уж и сложно. Англия 1820-х годов была не лучшим местом для проживания; выйдя победительницей из изнурительной схватки на континенте, страна оказалась охвачена куда более серьезными внутренними проблемами. Любому минимально заинтересованному человеку было ясно: постоянно растущая сеть заводов и фабрик ложится на общество тяжким бременем и день платы по счетам невозможно откладывать вечно.

Действительно, у современного читателя могут волосы встать дыбом от рассказов об обычных для тех лет условиях работы на предприятиях. В 1828 году радикальный журнал «Лев» опубликовал невероятную историю Роберта Блинкоу, одного из восьмидесяти детей-бедняков, отправленных на фабрику в Лаудеме. Девочек и мальчиков – всем им лет по десять – денно и нощно пороли кнутом не только за малейшую оплошность, но и для того, чтобы стимулировать их производительность. Впрочем, условия работы в Лаудеме можно было назвать гуманными по сравнению с фабрикой в Литтоне, куда позднее был переправлен Блинкоу. Там детям приходилось отнимать у свиней отбросы, которыми тех кормили; они частенько бывали биты и подвергались сексуальному насилию. Хозяин фабрики, некто Эллис Нидем, обладал жестокой привычкой щипать детей за уши до тех пор, пока его ногти не встречались, прорезав плоть. Мастер на заводе был еще хуже. Он подвешивал Блинкоу за запястья прямо над машиной и клал тяжелый груз ему на плечи, так что тот сгибал ноги в коленях. Ребенок и его маленькие товарищи по несчастью холодными зимами ходили почти голышом; мало того, им вырвали зубы (по-видимому, в порыве чистого, бессмысленного садизма)!

Подобная ужасающая жестокость, вне всяких сомнений, была скорее исключением, чем правилом; по всей вероятности, сочувствовавший реформам автор рассказа сгустил краски. Но даже если сделать скидку на возможные преувеличения, эта история была очень показательна для социального климата, в котором самые жестокие порядки казались естественными и, что важнее, считались личным делом хозяев фабрик. Шестнадцатичасовой рабочий день не был ни для кого в диковинку: рабочие плелись на ткацкую фабрику в шесть утра и выползали за ворота в десять вечера. Наконец – и это было верхом бесстыдства, – многие владельцы фабрик запрещали работникам носить собственные часы, а единственные фабричные часы имели странное свойство ускорять свой ход в короткий перерыв, отведенный на еду. Богатейшие и наиболее прозорливые промышленники осуждали подобные издевательства, но их управляющие и тем более неудачливые конкуренты, судя по всему, угрызений совести не испытывали.

Страдания рабочих были не единственной причиной волнений. В моду вошли станки, а это означало замену рабочих рук на не умеющую жаловаться сталь. Уже в 1779 году восьмитысячная толпа рабочих, доведенных до отчаяния бездушной расчетливостью и эффективностью, напала на фабрику и спалила ее дотла, а к 1811 году волна подобных выступлений охватила всю Англию. Сельские пейзажи были изуродованы развалинами, и на этом фоне пронеслось известие о том, что «пришел Нед Лудд». По слухам, действиями обезумевших толп руководил не то король Лудд, не то генерал Лудд. Конечно, это было не так. Луддиты, как их окрестили впоследствии, были заряжены искренней ненавистью к фабрикам, в их понимании бывшим не лучше тюрем, и к работе за деньги, которую они до сих пор презирали.

Для страны эти восстания не прошли даром. Рикардо чуть ли не первым среди аристократов признал, что машины, возможно, не всегда приносят непосредственную выгоду работнику. И тогда многие решили, что обычно присущая экономисту острота ума на этот раз изменила ему. Большинство наблюдателей относились к происходившему более жестко: низшие классы начали отбиваться от рук и с ними нужно как следует разобраться. Самые впечатлительные видели в сложившейся ситуации признаки надвигающегося Армагеддона. Поэт Саути писал: «Сейчас лишь армия оберегает нас от самого чудовищного бедствия – восстания бедных против богатых, и я боюсь задавать себе вопрос о том, сколько еще мы можем рассчитывать на ее защиту…» Вальтер Скотт сокрушался: «…страна распадается на части у нас под ногами».

На всем протяжении этого темного периода в истории Британии один ее уголок, словно маяк в дикий шторм, излучал полное благополучие. В богом забытой части шотландских гор, на расстоянии доброго дня езды от Глазго, посреди земли столь отсталой, что на дорогах отказывались принимать золотые монеты в качестве платы за проезд (потому что раньше никогда их не видели), кирпичной громадой возвышались семиэтажные фабрики общины Нью-Ланарк. По горной дороге из Глазго прибывали нескончаемые посетители – в гостевой книге Нью-Ланарка в период с 1815 по 1825 год оставлено двадцать тысяч записей. Сюда наносили визит такие личности, как великий князь, а впоследствии российский император Николай I, принцы Иоанн и Максимилиан Австрийские, а также поток приходских делегаций, писателей, реформаторов, сентиментальных барышень и скептичных предпринимателей.

Их взорам представало живое доказательство того, что промышленная жизнь с ее нищетой и лишениями не была единственным и неизбежным способом организации общества. В Нью-Ланарке аккуратными рядами стояли дома рабочих, причем в каждом имелось по две комнаты; на улице сложенный в опрятные кучки мусор ожидал вывоза, а не был разбросан по всему поселку. Стоило посетителям переступить порог фабрики, как их глазам являлось еще более неожиданное зрелище. Над каждым работником висел небольшой деревянный кубик, грани которого были покрашены в четыре цвета: черный, синий, желтый и белый. От светлого к темному, эти цвета соответствовали разному поведению: белый означал отличное, желтый – хорошее, синий – приемлемое, черный – откровенно плохое. Таким образом управляющий фабрики мог с первого взгляда оценить своих подопечных. В основном он видел желтые и белые грани.

На фабрике не было детей, во всяком случае, никого моложе одиннадцати лет – еще один сюрприз, – а рабочий день был сравнительно коротким: десять и три четверти часа. К тому же детей никогда не наказывали; вообще говоря, не наказывали никого. Если исключить нескольких неисправимых субъектов, которых следовало изгнать из общины за хроническое пьянство и другие пороки, дисциплина поддерживалась за счет всеобщей совестливости, а не страха. Дверь в кабинет управляющего фабрикой всегда была открыта, и рабочие могли изъявлять (и изъявляли) свое недовольство тем или иным правилом или ограничением. Каждый мог детально изучить журнал с записями о поведении, определявший цвет кубика над головой, а затем пожаловаться на несправедливые оценки.

Но самым замечательным в Нью-Ланарке были маленькие дети. Вместо того чтобы бесцельно гонять на улице, они споро работали и играли в здании местной школы. Младшие учили названия окружавших их деревьев и камней; те, что постарше, изучали грамматику с нуля – в их книгах генерал Существительное соперничал с полковником Прилагательным и капралом Наречием. Не вся их жизнь проходила за работой, пусть даже приятной. Дети регулярно собирались вместе, чтобы попеть и потанцевать под присмотром молоденьких девушек. Последним наказывали, что ни один детский вопрос нельзя оставить без ответа, что ни один ребенок не плох сам по себе – на то всегда есть причина – и что до рукоприкладства дело не должно доходить ни в коем случае. Считалось очевидным, что на воспитании детей хорошие примеры скажутся благоприятнее, нежели упреки и поучения.

Надо полагать, это зрелище радовало глаз и поистине вдохновляло. Вид детского счастья не мог растрогать занятых коммерцией джентльменов так же сильно, как более чувствительных дам, но и они были не в силах отрицать тот факт, что Нью-Ланарк – очень, очень прибыльное предприятие. Всем этим заведовал не просто святой, но еще и крайне практичный человек.

Стоявший во главе Нью-Ланарка практичный святой был к тому же одним из самых необычных святых, что довелось увидеть нашему миру. Как очень многие из тех реформаторов девятнадцатого столетия, которых мы зовем социалистами-утопистами, Роберт Оуэн[89] – «благородный господин Оуэн из Нью-Ланарка» – являл собой странную смесь практичности и наивности, успешности и неудачливости, здравого смысла и безумия. Этот человек призывал отказаться от плуга в пользу лопаты; из бедняка он превратился в великого капиталиста, а из великого капиталиста – в ярого противника частной собственности. Он защищал милосердие на том основании, что оно приносило денежную выгоду, и настаивал на уничтожении денег как таковых.

Сложно поверить, что жизнь одного-единственного человека вместила в себя столько поворотов. Она началась словно глава из произведения Горацио Элджера.[90] Родившись в 1771 году в семье бедных валлийцев, в девять лет Оуэн бросил школу и пошел в подмастерья к торговцу льняными изделиями с не самой благозвучной фамилией Макгаффог. Возможно, он мог бы там и остаться, со временем – партнером фирмы «Макгаффог и Оуэн», но, обладая истинной предпринимательской жилкой, предпочел отправиться в Манчестер. Там с помощью занятых у брата 100 фунтов он стал мелким капиталистом, основав производство текстильных станков, – и это в восемнадцать лет! Но лучшее было впереди. В одно прекрасное утро некто Дринкуотер, владелец крупного прядильного производства, обнаружил, что на его фабрике не хватает управляющего, и немедленно дал объявление в местную газету. Оуэн ничегошеньки не смыслил в пряже, но история о том, как он был принят на работу, должна быть взята на вооружение армией любителей поразглагольствовать о том, как важно быть уверенным в себе и удачливым.

Я надел шляпу, – писал сам Оуэн более полувека спустя, – и проследовал прямиком в контору господина Дринкуотера. «Сколько вам лет?» – «В мае будет двадцать», – отвечал я. «Сколько раз в неделю вы напиваетесь допьяна?…» – «Такого со мной еще не случалось», – сказал я, а мои щеки густо заалели от столь неожиданного вопроса. «На какое жалованье вы рассчитываете?» – «Триста в год», – отвечал я. «Что? За сегодняшнее утро я разговаривал с кучей претендентов на эту работу, всех и не упомнить, и я сомневаюсь, что все вместе они просили столько, сколько хотите вы». – «Я не собираюсь ориентироваться на желания других и не могу согласиться на меньшую сумму», – был мой ответ.[91]

Это был типично оэуновский ход, и ход удачный. В двадцать лет обаятельный молодой человек с вытянутым лицом, довольно прямым носом и большими, честными глазами, так и говорившими: «На меня можно положиться», в одночасье стал звездой текстильного мира. Уже через полгода Дринкуотер предложил ему четверть своего бизнеса. Но и это была всего лишь прелюдия к фантастической карьере. Через несколько лет внимание Оуэна привлекло объявление о выставленных на продажу фабриках в заброшенной деревушке Нью-Ланарк. По чистому совпадению владельцем фабрики был отец девушки, с недавних пор ставшей возлюбленной Оуэна. Получить фабрики или руку его дочери, казалось, было почти невозможно: господин Дейл, хозяин, был ярым пресвитерианином и категорически не одобрял радикальные идеи Оуэна. К тому же оставался нерешенным и вопрос о необходимом для покупки фабрик капитале. Оуэн смело отправился к мистеру Дейлу, как когда-то к Дринкуотеру, – и невозможное стало реальностью. Он одолжил деньги, приобрел фабрики и выторговал руку дочери.

В принципе, все могло остаться как прежде. Но за год Оуэн сделал Нью-Ланарк совсем другой общиной; через пять лет захудалую деревушку было не узнать, а через десять она стала знаменитой на весь мир. Любой мужчина гордился бы такими успехами, ведь вдобавок к распространившейся по всей Европе репутации прозорливого и благородного человека Оуэн сколотил состояние по крайней мере в 60 тысяч фунтов.

Он не остановился и на этом. Несмотря на скорость, с которой он вознесся на вершину, Роберт Оуэн предпочитал считать себя человеком идей, а не действий – и Нью-Ланарк не был для него праздным упражнением в филантропии. Скорее Оуэн получил возможность испытать на практике собственные теории, сулившие прогресс всему человечеству. Он был убежден, что люди ограничены средой своего обитания и, если улучшить эту среду, Земля может стать истинным раем. Нью-Ланарк служил лабораторией для проверки его идей; раз результаты лабораторных опытов оказались такими успешными, почему бы не разделить их со всем миром?

Очень скоро ему представился такой шанс. Стоило закончиться войнам с Наполеоном, как им на смену пришли другие проблемы. Вереница «общих затовариваний», как назвал бы их Мальтус, ударила по всей стране; годы с 1816-го по 1820-й, за исключением лишь одного, были крайне неудачными для всей экономики. Нищета грозила в любой момент взорвать кажущееся спокойствие. Наконец вспыхнули «кровяные и хлебные» мятежи, и страна оказалась охвачена повальной истерией. Герцоги Йоркский и Кентский наряду с другими представителями знати сформировали особый комитет, в чьи задачи входило выяснение причин произошедших неприятностей. В числе прочих они решили выслушать мистера Оуэна, знаменитого филантропа.

Комитет был вряд ли готов к тому, что он получил. Без сомнений, его члены ожидали требований реформы промышленности, ведь мистер Оуэн был широко известен как сторонник короткого рабочего дня и отмены детского труда. Вместо этого комитету пришлось изучить план реорганизации всего общества.

Оуэну казалось, что решить проблему бедности легко – достаточно сделать бедняков производительными. Этого, утверждал он, можно достичь путем создания Кооперативных селений, где от восьми до двенадцати сотен человек будут сообща трудиться как в поле, так и на фабрике и таким образом содержать себя. Семьи должны занимать дома, сгруппированные в параллелограммы – это слово моментально вошло в моду, – так что у каждой будет свое собственное жилье, но гостиные, кухни и читальни останутся общими. По достижении трех лет дети будут отселяться от родителей, дабы получить образование, которое наиболее разумным образом подготовит их к взрослой жизни. За цветущими близ школы садами будут ухаживать дети постарше, ну а вокруг на все четыре стороны раскинется урожайная земля – разумеется, возделывать ее будут с помощью лопаты, но никак не плуга. Вдали от жилых площадей найдется место и блоку фабричных строений; по сути, речь шла о плановом хозяйстве, кибуце, коммуне.

Собрание благородных джентльменов было потрясено. Они ждали чего угодно, но только не плана по созданию централизованных общин в эпоху безраздельного господства laissez-faire. Мистеру Оуэну была выражена благодарность, а от его идей вежливо открестились. Но этого человека было не так-то легко разубедить. Он настоял на переоценке предложенных проектов и завалил парламент трактатами, объясняющими его взгляды. Наконец уверенность Оуэна в собственных силах помогла ему одержать победу. В 1819 году был сформирован специальный комитет (куда среди прочих вошел Давид Рикардо) по сбору 96 тысяч фунтов, необходимых для создания одного полномасштабного Кооперативного селения – в порядке эксперимента.

Рикардо был настроен скептически, но согласился дать проекту шанс,[92] хотя страна в целом своего мнения не скрывала – британцы нашли идею отвратительной. Один журналист написал: «Роберт Оуэн, эсквайр, благородный производитель хлопка… полагает, что все человеческие существа суть растения, на несколько тысячелетий выдернутые из земли, и их необходимо туда вернуть. Следуя этой идее, он призывает высаживать их квадратами – по новой моде».[93]

Уильям Коббетт,[94] в то время находившийся в ссылке в Америке за радикальные взгляды, не скрывал своего презрения. «Этот джентльмен, – писал он, – призывает к созданию общин бедняков!.. Результатом должны явиться мир, абсолютное счастье и выгода для всей нации. Чего я не понимаю, так это почему нищие вдруг перестанут ходить с синяком под глазом, кровоточащим носом и почему они перестанут снимать шляпу, приветствуя благородных людей. В любом случае мистеру Оуэну нельзя отказать в истинно новаторском подходе, ведь ни одна живая душа еще не слышала о такой вещи, как бедняцкая община… В добрый путь, мистер Оуэн Ланаркский».

Однако в проектах Оуэна речь вовсе не шла об общине нищих. Он полагал, что бедняки, дай им такую возможность, не хуже других смогут создавать богатство, а их дурные привычки под благотворным влиянием среды уступят место добродетелям. Таким способом, впрочем, будут спасены не только беднейшие члены общества. Кооперативные селения были заведомо предпочтительнее суеты промышленной жизни, и очень скоро другие селения возьмут на вооружение пример Нью-Ланарка.

Увы, Оуэн был с очевидностью одинок в своих взглядах. Серьезные люди видели в планах Оуэна существенную угрозу тогдашнему порядку вещей, а радикалам они казались смешными. Необходимые для возведения пробного селения деньги так и не удалось собрать, но уверенного в себе филантропа было уже не остановить. Свои гуманистические взгляды он решил применить на практике. Оуэн сколотил огромное состояние, и пришло время потратить его на претворение в жизнь собственных идей. Он продал свою долю в Нью-Ланарке и в 1824 году приступил к строительству поселения будущего. Ничего удивительного, что в качестве места была выбрана Америка, ведь где еще строить утопию, как не среди людей, уже полвека наслаждающихся политическими свободами?

Он купил у немецких сектантов-раппитов кусок земли площадью тридцать тысяч акров на берегу реки Уобаш в графстве Пози, штат Индиана. 4 июля 1826 года он освятил это место Декларацией Независимости Разума – независимости от Частной Собственности, Иррациональной Религии и Брака – и оставил его развиваться самостоятельно. Имя обязывало – селение нарекли Новой Гармонией.

Это предприятие не могло стать и не стало успешным. В мечтах Оуэну виделась утопия, существующая в реальном мире, но он не был готов считаться с несовершенствами старого общества. Никакого планирования не было и в помине; со всех сторон беспорядочно стекались поселенцы, всего около восьми сотен. И никакой защиты от мошенничества. Так, Оуэн был обманут одним из помощников – тот отхватил кусок общинной земли и выстроил на нем небольшой заводик, производивший виски. Филантроп проводил большую часть времени вне стен своего детища, и общины-конкуренты – среди прочих Макклюрия под началом некоего Уильяма Макклюра – не заставили долго себя ждать. Соблазн присвоить чужое одержал верх над связывавшими всех идеями; в конечном итоге удивительно, что общине удалось просуществовать даже такой короткий срок.

К 1828 году стало ясно, что предприятие обернулось полным провалом. Оуэн продал землю (вся авантюра стоила ему порядка четырех пятых состояния) и отправился обсуждать свои проекты – сначала с президентом Джексоном, а затем с Санта-Анной[95] в Мексике. Эти джентльмены ограничились вежливым интересом.

Оуэн был вынужден вернуться в Англию. Он еще оставался благородным (пусть и слегка потрепанным) мистером Оуэном, и его карьере было суждено сделать последний, неожиданный поворот. Хотя почти все осмеивали Кооперативные селения, оставались люди, которые приняли его учения близко к сердцу: рабочий класс. То было время появления первых профсоюзов, и предводители ткачей, гончаров и строителей считали Оуэна человеком, способным постоять за их интересы, вернее, видели в нем собственного лидера. В отличие от других, они воспринимали идеи философа серьезно. Кооперативные селения подвергались критике со всех сторон, по всей стране возникали реальные сообщества рабочих, созданные точь-в-точь по модели, описанной в его трактатах, пусть и в меньших масштабах: кооперативы производителей, кооперативы потребителей, а также несколько заведомо обреченных предприятий, решивших последовать букве учения мистера Оуэна и обойтись без денег.

Все без исключения кооперативы производителей потерпели крах, а безденежный обмен привел к полному безденежью его участников. И все же одна сторона кооперативного движения оставила след в истории. Двадцать восемь преданных идее людей, называвших себя рочдейлскими первопроходцами, заложили основы движения потребительских кооперативов. Оно не вызвало особенного энтузиазма у Оуэна, но со временем стало одной из главных опор Лейбористской партии Великобритании. По иронии судьбы, именно движению, вызывавшему у Оуэна наименьший интерес, было суждено пережить все проекты, в которые он вкладывал так много денег и собственной энергии.

У Оуэна была весомая причина не задумываться о кооперативах; по возвращении из Америки он затеял крестовый поход колоссальных масштабов и с характерной для него решительностью окунулся в подготовку к нему. Некогда нищий подросток, затем капиталист и строитель общества будущего на сей раз собирал вокруг себя лидеров рабочего движения. Он дал новому проекту название, соответствовавшее его размаху: Великий Общенародный Моральный Союз Производительных и Полезных Классов. Очень скоро оно сократилось до Великого Общенародного Объединенного Профессионального Союза, а потом, поскольку и это было чересчур, до Великого Союза (Grand National). Под его знаменем выходили на демонстрации лидеры профсоюзов; в 1833 году было официально объявлено о создании английского рабочего движения.

Это был общенародный союз – предвестник современных профсоюзов работников промышленности. Он насчитывал 500 тысяч членов – потрясающее по тем временам число – и включал в себя все мало-мальски заметные английские союзы. Высокая заработная плата, приемлемые рабочие часы и участие в управлении предприятиями были, в отличие от сегодняшних профсоюзов, не единственными целями Великого Союза. Союз предлагал не только пути улучшения текущей ситуации, но и способы изменить общество как таковое. Как следствие, помимо обязательных призывов к улучшению условий работы в его программе содержалась замысловатая смесь проектов Кооперативных селений, отмены денежного обращения и других надерганных из сочинений Оуэна пунктов.

Словно предчувствуя, что больше его уже ни на что не хватит, Оуэн обрушил на страну всю свою мощь. Дело завершилось безоговорочным фиаско. Англия была готова к национальному профсоюзу не больше, чем Америка – к раю на земле. Профсоюзы на местах были не способны контролировать своих членов, и локальные акции протеста подрывали влиятельность всей организации. Оуэн в пух и прах разругался с вчерашними сторонниками; те вменяли ему в вину атеизм, он отвечал обвинениями в разжигании классовой вражды. В дело вмешалось государство, чья жестокость и мстительность сыграли важную роль в подавлении набиравшего ход движения. Наниматели усмотрели в Великом Союзе угрозу отмены частной собственности и, воспользовавшись законами о профсоюзах, завалили его исками. Такого натиска не могло выдержать ни одно молодое движение. В течение двух лет великий поначалу союз полностью развалился, а Оуэн, которому стукнуло шестьдесят четыре, окончательно сошел с исторической сцены.

Ему оставалось еще около двадцати лет жизни. Заслуженный борец за интересы рабочего класса провел их, проповедуя свои идеи о кооперативах, призывая к использованию лопаты и наивно требуя отмены денежного обращения. В 1839 году он – несмотря на бурные протесты группы блистательных людей, известной как Общество за Мирное Наказание Неверности, – был удостоен аудиенции королевой Викторией. Но к тому времени все было уже кончено. В последние годы жизни он нашел утешение в духовных исканиях, написании бесчисленных трактатов, перепевавших все те же идеи, и работе над своей замечательной «Автобиографией». В 1858 году он скончался в возрасте восьмидесяти семи лет. Он был полон надежд.

Какая романтичная и вместе с тем невероятная история! Если вдуматься, нас интересует именно история этого человека, а не его идеи. Оуэн ни в коем случае не был оригинальным мыслителем и уж точно не был способен к изменению своих воззрений. Один из современников охарактеризовал его с безжалостной точностью: «Роберт Оуэн из тех людей, кто составляет свое мнение о книге до ее прочтения и не отходит от него ни на шаг».[96] А Маколей, бежавший при одном звуке его голоса, называл Оуэна не иначе как «неизменно вежливым занудой».

Ни один человек со сколь угодно богатым воображением не причислит Роберта Оуэна к экономистам. По правде сказать, он был чем-то большим – экономическим первопроходцем, навсегда изменившим нашу жизнь, а именно она является предметом изучения настоящих экономистов. Как и другие утопические социалисты, он желал жить в другом мире. Но, в отличие от остальных, более или менее успешно выражавших свои взгляды на страницах собственных книг, он отбросил все сомнения и постарался изменить его.

Впрочем, если призадуматься, он оставил нам в наследство одну великую идею. Ее прекрасно описывает следующий отрывок из автобиографии его сына, Роберта Дейла Оуэна:

Когда ребенок разрывается от крика, моя дорогая Каролина, – говорил его отец (Роберт Оуэн), – посади его посередине детской и не бери на руки до тех пор, пока он не успокоится». – «Но, милый, он будет плакать часами». – «Дай ему выплакаться». – «Это может повредить его слабым легким, а может и привести к спазмам». – «Вряд ли. В любом случае будет гораздо хуже, если он вырастет неуправляемым. Человек – заложник обстоятельств.[97]

«Человек – заложник обстоятельств». Но кто же создает эти обстоятельства, как не сам человек? Мир как таковой не хорош и не плох, но зависит от того, каким его сделаем мы. Вместе с этой мыслью Оуэн оставил после себя философию надежды, по силе воздействия намного превосходившую все размышления о лопате и плуге, деньгах и Кооперативных селениях. Несомненно, Роберт Оуэн был самым романтичным из всех людей, бунтовавших против неконтролируемого капитализма девятнадцатого столетия, но не был самым странным из них. В том, что касается извращенности натуры, пальма первенства по праву принадлежит графу Клоду Анри де Рувруа Сен-Симону,[98] а эксцентричность идей Шарля Фурье делает его недосягаемым для возможных соперников.

Сен-Симон, как несложно заключить из его полного имени, был благородного происхождения – утверждалось, что его семья ведет род от Карла Великого. Он родился в 1760 году, и с пеленок в нем воспитывали уважение к аристократическим предкам и понимание того, как важно поддерживать честь семьи. В детстве каждое его утро начиналось с возгласа лакея: «Вставайте, граф, вам предстоит совершить великие дела».

Осознание своей исторической важности может сотворить с человеком странные вещи. В случае с Сен-Симоном оно послужило поводом к самовлюбленности самого экстравагантного рода. Уже в юности он путал приверженность принципу с ослиным упрямством; однажды, когда проезжавшая повозка грозила нарушить ход детской игры, он лег посреди дороги и отказался двигаться – желающих перечить маленькому графу не нашлось. Позднее в силу тех же причин он отказался подчиниться воле отца и пойти к причастию, но поскольку отец был явно лучше других знаком с замашками сына и уж точно относился к ним с меньшим пиететом, то запер его в тюрьму.

Неумеренность Сен-Симона могла рано или поздно свести его с самой выдающейся по части вседозволенности политической группой – двором Людовика XVI. От этого его избавила любовь к тому, что при дворе было не в почете, – к демократии. В 1778 году молодой граф отправился в Америку и отличился в Войне за независимость. Он воевал в пяти кампаниях, был удостоен ордена Цинцинната и, что самое важное, стал ярым поборником тогда еще совсем новых идей свободы и равенства.

Но все Великие Дела графа были еще впереди. Окончание Войны за независимость застало его в Луизиане; оттуда он отправился в Мексику убеждать вице-короля в необходимости строительства канала, который мог бы стать предвестником Панамского. Так он мог сделать себе имя, но затея, на девять десятых состоявшая из фантазий и на одну – из четкого плана, закончилась пшиком. Молодому революционно настроенному дворянину ничего не оставалось, как вернуться во Францию.

Он успел как раз вовремя, чтобы броситься в омут Французской революции. Жители его родного Фальви, неподалеку от Перонна, просили Сен-Симона стать мэром, но тот отказался, посчитав избрание на эту должность человека из дворян дурным примером; они не успокоились и обеспечили ему место в Национальной ассамблее, на что он ответил предложением отменить все титулы и сам отказался от графского титула и стал называть себя «гражданином Бономом[99]». В его демократических устремлениях не было ни капли наигранности – Сен-Симон искренне сочувствовал своим менее обеспеченным согражданам. За некоторое время до революции имел место такой случай: его шикарный экипаж двигался по направлению к Версалю, когда на пути возникла увязшая в грязи фермерская повозка. Сен-Симон немедля вылез и как был, одетый по последней моде, помог вытащить повозку. Вдобавок к этому он нашел беседу с фермером настолько занимательной, что отпустил своих слуг и отправился в Орлеан вместе с новоиспеченным другом.

Революция обошлась с ним странным образом. С одной стороны, он как следует поучаствовал в спекуляциях церковными землями и сколотил приличное состояние; с другой – увлеченность грандиозным образовательным проектом привела его к сотрудничеству с иностранцами, что повлекло за собой общественное порицание и помещение под опеку. Он сбежал, а затем в истинно благородном и романтическом порыве сдался, узнав, что владелец постоялого двора был несправедливо обвинен в пособничестве его побегу.

На этот раз он угодил прямиком в тюрьму. Но именно в камере ему явилось откровение, которого он ждал всю свою жизнь. Откровение, как оно часто бывает, посетило графа во сне. Он сам описывает случившееся следующим образом:

В самый жестокий период революции я провел одну ночь в тюрьме в Люксембурге, и во сне ко мне пришел Карл Великий и сказал: «С начала времен еще ни один род не удостаивался чести дать миру знаменитого героя и великого мыслителя. Эта честь достанется моему дому. Сын мой, твои успехи на философском поприще не померкнут на фоне моих подвигов как солдата и государственного деятеля…»[100]

О большем Сен-Симон не мог и мечтать. Он выбрался из тюрьмы и начал тратить накопленные деньги на собственное образование. Этот человек желал узнать все, что только можно было знать, – он поглощал труды ученых, экономистов, философов, политиков. Он пригласил к себе домой знатоков со всей Франции и оплачивал их труды, в то время как те постоянно спрашивали себя, может ли Сен-Симон объять доступное человечеству знание, ничего не упустив. Эта попытка была в высшей степени необычным предприятием. В какой-то момент, придя к выводу, что он недостаточно хорошо разбирается в тонкостях семейной жизни, чтобы продвинуться в изучении общественных наук, он женился, заключив трехлетний брачный контракт. Он целый год выносил болтовню супруги и нашествия голодных гостей, но потом решил, что у брака как общественного института есть свои недостатки. Поэтому он вознамерился добиться руки самой блестящей дамы Европы, мадам де Сталь; по его мнению, то была единственная женщина, способная понять его планы. Они даже встретились, но опыт получился неудачным: она не отказала ему в наличии разнообразных устремлений, но при этом не посчитала Сен-Симона величайшим философом на земле. По этой или иной причине, его энтузиазм также иссяк.

Погоня за знанием, конечно, была полезным занятием, но привела к полному разорению. Следствием беспечности стали колоссальные расходы, да и брак обошелся ему на удивление дорого. Поначалу он был вынужден здорово сократить расходы, а затем стал просто-напросто нищим. Сен-Симону пришлось наняться на работу переписчиком в ломбард и отдаться на милость бывшего слуги, который теперь давал ему кров. И все это время он писал, с ожесточением исторгая нескончаемый поток трактатов, наблюдений, петиций и очерков жизни общества. Он отсылал свои работы влиятельным людям, снабжая их жалостливыми приписками, вроде такой:

Месье!

Я умираю от голода, будьте моим спасителем… Уже две недели я живу на хлебе и воде… и продал все, кроме одежды, дабы напечатать свои работы. Именно страсть к знанию и забота о процветании общества, желание отыскать мирные способы разрешения кризиса, охватившего всю Европу, и довели меня до такого печального состояния…[101]

Желающих помочь не нашлось. Хотя к тому времени семья назначила ему небольшую пенсию, в 1823 году он от отчаяния стрелялся. Похоже, ему не было суждено сделать хоть что-то как следует. Он остался жив, но лишился одного глаза. Он протянул еще два года в болезнях и нищете, преданный идеалам и гордый прожитой жизнью. Почувствовав приближение конца, он собрал сторонников и сказал: «Запомните: великие дела можно творить лишь с холодной головой!»

Что же совершил он сам, почему придал своим последним часам столько пафоса?

Очень странную вещь: Сен-Симон основал новую религию – индустриальную. Он достиг подобного успеха не благодаря своим книгам – пусть и увесистым, но непопулярным, – публичным выступлениям или «великим делам». Этому человеку удалось создать сильную организацию, сплотить вокруг себя верных последователей и внушить им свое видение нового общества.

То была странная религия, беспорядочная, основанная на множестве мифов, и удивляться этому вряд ли стоит, так как лежавшие в ее основе идеи были не очень надежным фундаментом. Она не задумывалась как религия – хотя после смерти основателя на свет появилась сенсимонистская церковь с храмами во Франции, Германии и Англии. Скорее ее имеет смысл сравнивать с орденом или братством; ученики философа носили синие одежды и называли друг друга «отцами» и «сыновьями». В качестве дани уважения основателю они наряжались в особенные застегивающиеся сзади жилеты, которые нельзя было снять или надеть без чужой помощи – что подчеркивало зависимость любого человека от своих собратьев. Впрочем, совсем скоро церковь выродилась в обычный культ; поздние сенсимонисты создали свой собственный моральный кодекс, частями состоявший из аккуратно завуалированных непристойностей.

Содержание проповедей Сен-Симона вряд ли шокирует современного слушателя. Он провозглашал, что «человек должен работать», чтобы разделять с остальными производимые обществом блага. Но стоит взглянуть на следовавшие из этого выводы – и оуэновское общество параллелограммов покажется образцом ясности.

«Предположим, – писал Сен-Симон, – Франция внезапно лишится полсотни своих лучших физиков, полсотни лучших химиков, полсотни лучших врачей… математиков… инженеров…»[102] Этот список продолжался и включал в себя 3 тысячи мыслителей, людей искусства и ремесленников – в чем Сен-Симона нельзя было упрекнуть, так это в сухости изложения. Каков же будет итог? Случится катастрофа, которая лишит Францию ее души.

А теперь, писал Сен-Симон, представьте, что вместо кучки умельцев, страна одним махом потеряет все сливки общества: исчезнет М., брат короля, а с ним и герцог Берри, несколько герцогинь, офицеры королевской гвардии, министры, судьи и 10 тысяч богатейших землевладельцев – всего 30 тысяч человек. Результат? Печальный, утверждал Сен-Симон, ведь все это прекрасные люди, но потери будут скорее личного характера – страна вряд ли пострадает. Выполнять функции этих людей, украшающих собой общество, может бесчисленное количество сограждан. Итак, вывод ясен. Именно индустриалы, трудящиеся всех видов и уровней, а вовсе не бездельники, заслуживают наибольшего поощрения со стороны общества. Но что же мы обнаруживаем в реальности? В силу страшной несправедливости происходит нечто обратное: почти всё получают те, кто ничего не делает.

Сен-Симон предложил выпрямить пирамиду. По сути, наше общество напоминает гигантскую фабрику, а значит, фабричный принцип организации производства должен быть доведен до логического завершения. Правительство должно быть не политической единицей, а экономической, то есть управлять делами, а не приказывать. Вознаграждать надо пропорционально полезности для общества, и тогда деньги пойдут активным работникам заводов и фабрик, а не ленивым наблюдателям. Сен-Симон призывает не к революции и даже не к социализму в нашем понимании слова. Его проповеди – одновременно и панегирик индустриальному способу организации жизни, и протест против общества, где сторонним наблюдателям достается большая часть производимого продукта.

При этом он ни словом не обмолвился о путях решения проблемы; поздние сенсимонисты пошли дальше своего лидера и потребовали отмены частной собственности, но этого было явно недостаточно для внятной программы социальных преобразований. Религии труда не хватало достойного катехизиса; что толку указывать на вопиющую несправедливость в распределении богатства, если нельзя посоветовать ничего путного желающим ее исправить.

Возможно, именно отсутствием подобной программы надо объяснять успех человека, бывшего полной противоположностью Сен-Симону. В отличие от захваченного грандиозной идеей дворянина, Шарлем Фурье владела страсть к мелочам. Как и Сен-Симону, наш мир казался ему страшно беспорядочным, но предложенное им лечение было прописано вплоть до деталей.

Сен-Симон был искателем приключений в жизни; с Фурье все приключения случались в воображении. Мы знаем о нем не много. Он родился в 1772 году в семье купца из Безансона и почти всю жизнь служил в торговых домах. В каком-то смысле он не совершил никаких поступков, даже не женился. Он знал лишь две страсти: цветы и кошки. Нас интересует конец его жизни, когда он в своей маленькой комнате терпеливо ожидал визита какого-нибудь крупного капиталиста, который профинансирует его планы по изменению мира. Этот мелкий торговец писал: «Я в одиночку одолел двадцать столетий политического бессилия, и за объяснением причин своего безграничного счастья нынешние и грядущие поколения будут обращаться тоже ко мне». На его плечах лежала такая ответственность, что он не мог позволить себе пропустить появление назначенного судьбой спасителя-капиталиста с мешками денег наперевес. К нему так никто и не пришел.

Фурье, говоря деликатно, был эксцентриком. Если называть вещи своими именами, он совсем съехал с катушек. Этот человек жил в мире собственных фантазий: считал, что нашей планете отпущено 80 тысяч лет жизни, 40 тысяч лет подъема и столько же – упадка. Посередине (забудем об арифметике) лежали 8 тысяч лет Апогея Счастья. По Фурье, мы живем в пятой из восьми стадий подъема, продравшись сквозь Смятение, Дикарство, Патриархальность и Варварство. Впереди лежали эпохи Гарантированности (недурное пророчество) и Гармонии. Но стоит нам достичь высшей точки, как ветер переменится, и человечество начнет нисхождение – обратно, через недавно пройденные стадии.

Впрочем, во время нашего продвижения вперед по эпохе Гармонии все и правда начнет меняться: над полюсом появится Северная Корона – она станет нагревать полюс и выжмет из него мягкую росу, океан наполнится лимонадом, шесть новых лун заменят прежнее светило. Возникнут новые виды животных, куда лучше приспособленные к жизни в Гармонии: антилев, спокойная и крайне услужливая тварь, антикит, который станет вести корабли, а также антимедведь, антижуки и антикрысы. Продолжительность человеческой жизни составит сто сорок четыре года, причем первые сто двадцать лет будут посвящены исключительно утолению потребности в сексе.

Все это плюс точнейшие описания обитателей других планет позволяет считать Фурье сумасшедшим. Возможно, он и был таковым. Но в современном ему мире этот чудак видел не только ужас и лишения, но и указания на способ полной реорганизации общества.

Его рекомендации отличались необыкновенной четкостью. Общество должно быть разделено на фаланстеры – от французского слова phalansteres, – включающие в себя своего рода дворец, отчетливо напоминающий оэуновские Кооперативные селения. Сохранилось описание самого жилища: просторное центральное здание (убранство и размер комнат в нем четко оговорены) будет окружено полями и промышленными постройками. Посетители выбирали бы номер, ориентируясь на размеры собственного кошелька (еду могли приносить прямо в комнату); на выбор предлагались три класса, отличавшихся разной степенью уединенности. Общение между постояльцами сообщало бы всему предприятию налет культурной изысканности. Централизованное руководство обеспечит абсолютную эффективность. Старый холостяк Фурье рисовал соблазнительные картины успехов планового хозяйства.

Конечно, каждому придется работать хотя бы по несколько часов в день. Но все будут заняты только тем, что им по-настоящему нравится, а значит, никто не станет отлынивать. Таким образом, проблема грязной работы решалась очень просто – достаточно спросить, кто хочет ее делать. Разумеется, желающими оказывались дети. В итоге Маленькие Толпы радостно отправлялись забивать скот или шли ремонтировать дороги, словно о большем они и мечтать не могли. Специально для тех, кого не прельщала возможность побарахтаться в грязи, создавались Маленькие Группы, чьи участники ухаживали за цветами и исправляли ошибки в речи своих родителей. Работники доброжелательно конкурировали друг с другом за право считаться лучшими; соревновались, например, производители груш и шпината; ну а затем (когда принцип фаланги охватит весь мир и необходимые 2 985 984 фаланстера будут сооружены), развернутся и великие битвы между изготовителями омлетов и шампанского.

Все предприятие будет выгодным до неприличия – норма прибыли достигнет 30 %. Но вся полученная прибыль будет общей: 5/12 отойдет работникам, 4/12 – собственникам капитала, а остальное поделится между наиболее «талантливыми». Вчерашние работники будут с радостью приняты в ряды совладельцев предприятия.

Какими бы диковинными и фантастичными они ни были, фурьеристские идеи завоевали определенную популярность даже в той цитадели практичности и здравого смысла, коей всегда были Соединенные Штаты. В определенный момент в стране насчитывалось более сорока фаланг, а если прибавить оуэновские селения и разнообразные религиозные общины, получится по меньшей мере сто семьдесят восемь утопистских сообществ, в каждое входило от пятнадцати человек до девяти сотен.

Члены отдельных коммун разительно отличались друг от друга: одни были набожными – другие нечестивыми, одни целомудренными – другие распущенными. Одни группы управлялись капиталистами, в то время как в других царила анархия. Назовем Трамбэлловскую фалангу в Огайо и Новые Времена на Лонг-Айленде. Были и Онейда, Брук Фарм, Новая Икария, а также весьма любопытная Североамериканская фаланга в Нью-Джерси, которой удалось просуществовать с 1843 по 1855 год, а затем уже в качестве наполовину гостиницы, наполовину коммуны протянуть до 1903-го. Здесь, как ни странно, родился литературный критик Александр Вулкотт.

Ни одной из коммун мечты не удалось пустить корни. Подобные идеальные конструкции и не способны противостоять порокам остального мира, к тому же из всех предложенных утопистами способов переустройства общества фаланги находились дальше всего от реальности. Это правда, но именно поэтому фаланги так увлекали людей. Если бы мы могли жить в фалангах, то вряд ли отказались бы от такой возможности. Фурье с убийственной точностью указал на недостатки нашего мира, но его рецепты содержали слишком много неземных ингредиентов, чтобы излечивать болезни простых смертных.

Не кажутся ли эти утописты обычными чудаками? Бесспорно, они были мечтателями, но, как говорил Анатоль Франс, без мечтателей человечество до сих пор жило бы в пещерах. Все они были в той или иной мере охвачены безумием: даже Сен-Симон со всей серьезностью рассуждал о вероятности прихода бобров на смену людям в качестве самых разумных животных. В любом случае утописты заслуживают нашего интереса не потому, что они были эксцентриками, и не в силу богатства и привлекательности их фантазий. На них стоит обратить внимание, потому что они были крайне храбры, а чтобы оценить масштабы такой храбрости, нужно как следует оценить и понять интеллектуальный климат, в котором они существовали.

Мир, где они жили, не только был грубым и жестоким, но и выставлял свою жестокость напоказ под видом экономических законов. На рубеже XVIII и XIX веков знаменитый французский финансист и государственный деятель Неккер говорил: «Если вдруг удастся обнаружить еду противнее хлеба, но в два раза превосходящую его по питательным свойствам, люди станут принимать пищу раз в два дня». Подобное заявление может показаться издевательским, но в нем, бесспорно, была внутренняя логика. Грубым был сам мир, а не населявшие его люди. Почему? Дело в том, что он управлялся экономическими законами, а с ними спорить трудно или невозможно; они просто есть, и жаловаться на принесенные ими несчастья так же бесполезно, как пенять на отливы и приливы, сидя на берегу моря.

Законов имелось совсем немного, но они не подлежали обсуждению. Мы уже видели, как Адам Смит, Мальтус и Рикардо сформулировали экономические законы распределения. Они объясняли не только то, как производимый обществом продукт распределялся на самом деле, но и то, как он должен быть распределен. Законы указывали, что прибыли обязательно выравниваются под влиянием конкуренции, рост заработков ограничен ростом населения, а с разрастанием общества все больший доход отходит землевладельцу в виде ренты. И точка. Такой итог не обязательно всем нравится, но он лишь естественное следствие внутреннего устройства нашего общества: здесь нет места манипуляциям и козням отдельных личностей. Экономические законы напоминали законы гравитации, и сопротивляться тем и другим было одинаково бессмысленно. Вводный курс по экономической теории утверждал: «Сто лет назад они [экономические законы] были доступны лишь мудрейшим из людей. Сегодня все впитывают их с молоком матери, и единственная сложность заключается в том, что они излишне просты».

Неудивительно, что утописты доходили до таких крайностей. Да, законы казались неоспоримыми, но жизнь в том обществе, которым они повелевали, было едва ли возможно выносить. Утопистам ничего не оставалось, как, набравшись храбрости, заявить во всеуслышание, что вся система должна измениться. Если это называется капитализмом, говорили они, кивая в сторону прикованного к станку Роберта Блинкоу, позвольте нам жить по-другому – соблюдая моральные кодексы, будь то в Кооперативных селениях или в курортной атмосфере фаланг. Реформаторский порыв утопистов – а мы познакомились лишь с маленькой их частью – шел от сердца, но не от рассудка.

Отчасти по этой причине мы и называем их утопическими социалистами. «Утопия» была не только стоявшим в конце пути идеалом – она определяла и способ движения. В отличие от коммунистов они искренне пытались убедить представителей высших слоев общества в том, что изменения общественного порядка пойдут тем на пользу. Коммунисты обращались к массам и призывали в случае необходимости применять для достижения своих целей насилие; социалисты же искали последователей среди таких же, как они, – интеллигентов, мелкой буржуазии, свободомыслящих представителей среднего класса и склонных к рефлексии дворян. Даже Роберт Оуэн рассчитывал открыть глаза своим приятелям – владельцам фабрик.

Обратите внимание, что мы зовем этих людей утопическими социалистами, как бы подчеркивая, что они были экономическими реформаторами. Искатели Утопии возникли еще во времена Платона, но обращать внимание на экономическую составляющую, помимо политической, они стали лишь после Французской революции. Ну а раз колыбелью всех ужасов, с которыми они боролись, был ранний капитализм, они вполне предсказуемо ополчились на частную собственность и погоню за личным богатством. Лишь единицы задумывались о возможности реформ в рамках существовавшей системы – в те времена появлялось первое, очень расплывчатое трудовое законодательство, а слабые реформы, которые с большим трудом удавалось провести, не встречали особой поддержки. Утопистам было мало реформ, они требовали прихода нового общества, где императив «полюби ближнего своего» придет на смену примитивному обогащению каждого за счет другого. Краеугольным камнем прогресса человечества станут общинная собственность и совместное владение.

В искренности утопистов не стоит сомневаться. И все же утопистам с их прекрасными намерениями и выстроенными по зову сердца теориями не хватало уважения окружающих. Им была необходима поддержка человека, который всей душой был бы на их стороне, но при этом не позволял бы сердцу брать верх над разумом. Такой человек обнаружился в результате крайне странного процесса – окончательного обращения в социализм самого выдающегося, по общему мнению, экономиста той эпохи, Джона Стюарта Милля.

Все персонажи этой главы были довольно странными людьми, но, пожалуй, Дж.-С. Милль[103] заслужил эту характеристику как никто другой. Его отец Джеймс Милль – историк, философ, автор многочисленных очерков и близкий друг Рикардо и Иеремии Бентама – был одним из выдающихся умов начала девятнадцатого столетия. Джеймс Милль имел определенное мнение почти обо всем, и особенно об образовании. Фантастическое преломление эти мнения получили в голове его сына, Джона Стюарта Милля.

Джон Стюарт Милль родился в 1806 году. В 1809-м (да, именно так, а не в 1819-м) он начал изучать греческий язык. К семи годам он прочел большинство диалогов Платона. На следующий год приступил к освоению латыни, параллельно проглотив Геродота, Ксенофонта, Диогена Лаэртского и – частично – Лукиана. В период с восьми до двенадцати лет он одолел Вергилия, Горация, Ливия, Саллюстия, Овидия, Теренция, Лукреция, Аристотеля, Софокла и Аристофана, а также овладел геометрией, алгеброй и дифференциальным исчислением. Он успел написать историю Древнего Рима, краткую историю Древнего мира, историю Голландии и немного стихов. «Я никогда не писал на греческом, даже в прозе, и лишь чуть-чуть – на латыни, – сообщал он на страницах своей знаменитой «Автобиографии». – Дело не в том, что мой отец недооценивал важность подобных занятий… на них просто не оставалось времени».[104]

В зрелом возрасте – двенадцати лет – Милль приступил к изучению логики и погрузился в работы Гоббса. К тринадцати он произвел на свет полный обзор всех достижений в области политической экономии.

Это было странное, а по нашим меркам и просто ужасное воспитание. Выходных не было, «ведь они могли отбить навык работы и привить вкус к праздности»,[105] не было друзей, как, впрочем, и осознания, что применяемые в его образовании и воспитании методы существенно отличаются от общепринятых. Потрясает не то, что впоследствии Милль создал великие труды, – поразительно, что ему вообще удалось остаться цельной личностью. На третьем десятке с ним и правда приключился нервный срыв: тонкий и деликатный мир работы и интеллектуальных усилий, с ранних лет бывший его единственным прибежищем, внезапно показался пустым и перестал радовать. В то время как остальные юноши открывали для себя красоту, присущую мыслительной деятельности, бедняга Милль свыкался с тем, что красивой может быть красота как таковая. Некоторое время он боролся с охватившей его меланхолией, затем взялся за чтение Гёте, Вордсворта и Сен-Симона, людей, уделявших сердцу не меньше внимания, чем его отец – голове. И тут он встретил Гарриет Тейлор.

К сожалению, вместе с ней он встретил и мистера Тейлора. Но это было уже не важно; Гарриет и Милль полюбили друг друга и в течение двадцати лет переписывались, путешествовали и даже жили вместе – и все это (если верить их письмам) в абсолютной целомудренности. После смерти мистера Тейлора их уже ничего не сдерживало, и они поженились.

Они были потрясающей парой. Гарриет (а затем и ее дочь Хелен) сопровождала Милля в его начавшемся слишком поздно эмоциональном перерождении; они открыли ему глаза на права женщины и, что даже важнее, на права человека вообще. Рассуждая о своей жизни уже после смерти жены, он так оценил их влияние на себя: «Если кто пожелает, сейчас или потом, обратить внимание на меня и мои труды, он не должен забывать, что они были продуктом не одного разума и сознания, но трех».[106]

Милль, как мы знаем, изучил всю доступную на то время политическую экономию к тринадцати годам. Труд всей его жизни, «Основы политической экономии» в двух великолепных томах, увидел свет лишь тридцать лет спустя. Складывается впечатление, что все эти тридцать лет без остатка были посвящены сбору и обработке знаний, необходимых для написания подобной книги.

Книга эта покрывает абсолютно все аспекты предмета: в ней идет речь о ренте, оплате труда, ценах и налогах и прочерчиваются пути, впервые открытые Смитом, Мальтусом и Рикардо. Но нет, перед нами не очередное изложение доктрин, к тому времени возведенных в ранг догм. На страницах этого труда содержится и открытие, важность которого, по Миллю, трудно переоценить. Как и многие великие догадки, эта была очень проста. Милль всего лишь заявил, что истинным предметом изучения экономической теории является не распределение существующего богатства, а производство нового.

Его мысль действительно предельно ясна: экономические законы производства тесно связаны с природой. Труд оказывается более или менее производительным не случайно, да и такой феномен, как убывающая производительность земли, не является следствием чьей-либо прихоти или осознанного выбора. С ограниченностью природных ресурсов надо считаться, и экономические правила поведения, указывающие нам, как достичь максимальной отдачи от своего труда, настолько же обезличены и абстрактны, как законы расширения газов или взаимодействия определенных веществ.

Но – и, пожалуй, это самое большое «но» во всей экономической теории – эти самые экономические законы не имеют никакого отношения к распределению. Сделав все от себя зависящее в производстве богатства, мы вольны распоряжаться полученным продуктом так, как нам заблагорассудится. «Человечество, вместе или поодиночке, – пишет Милль, – может использовать уже произведенные блага по своему усмотрению. По желанию – передать в чье угодно владение, на каких угодно условиях… Даже тот продукт, что индивид произвел самостоятельно, без посторонней помощи, останется с ним лишь с соизволения общества. Этот продукт может отобрать не только общество в целом, но и отдельные его члены – и они будут это делать, если, конечно, общество… не наймет за отдельную плату людей, которые не допустят отчуждения его собственности. Следовательно, распределение богатства зависит от законов и обычаев, коим подчиняется общество. Правила, согласно которым оно будет разделено, полностью зависят от мнений и пожеланий правящего класса и сильно отличаются от страны к стране и от эпохи к эпохе – и могли бы отличаться еще сильнее, будь на то воля людей…»[107]

Это был прямой удар по последователям Рикардо, превратившим его объективные открытия в смирительную рубашку, связывавшую общество. Сказанное Миллем нельзя истолковать двояко. «Естественный» результат действий общества – низкая оплата труда, одинаковые прибыли и растущие ренты? Пусть так. Если такой «естественный» итог не устраивает само общество, достаточно лишь внести изменения в собственные действия. Общество может облагать налогом и субсидировать, оно способно отбирать у одних и перераспределять отобранное в пользу других. В результате все богатство может как оказаться в руках короля, так и пойти на благотворительность в гигантских масштабах. Общество может уделять должное внимание системе стимулов или – на свой страх и риск – игнорировать ее. Но в любом случае не имеет смысла вести речь о «правильном» распределении – по крайней мере, экономисты не могут на него указать. При дележе общественного экономического пирога все ссылки на «законы» были обречены: в реальности существовали лишь люди, распределявшие результаты своего труда так, как им хотелось. На самом деле открытие было не настолько великим, как того хотелось бы самому Миллю. Как довольно скоро заметили более консервативные экономисты, стоит человеку вмешаться в процесс распределения, как он автоматически нарушит и производственный процесс: стопроцентный налог на прибыли, несомненно, окажет сильнейшее влияние на количество произведенного, а не только на то, кому оно достанется. Да и, как позже отметит Маркс, пусть и исходя из своих принципов, производство и распределение невозможно разграничить так четко, как это сделал Милль. В отдельных обществах процесс оплаты не существует в отрыве от производственного процесса; так, в феодальных обществах нет «заработных плат», а в обществах капиталистических отсутствует дань.

На Милля обрушились критики справа и слева, утверждавшие, что общество может изменять структуру распределения лишь до некоторой степени – гораздо меньшей, чем подразумевал Милль. И все же сбрасывать со счетов открытие Милля было бы так же неправильно, как и преувеличивать его важность. Само существование пределов перераспределения означает, что у нас есть пространство для маневра и капитализм подвластен реформированию. Действительно, «новый курс» Рузвельта и особая форма капитализма, утвердившаяся в странах Скандинавии, являются живым примером того, как общество в соответствии с идеями Милля изменяет «естественные» для него процессы под влиянием собственных моральных ценностей. Да, изменения были довольно незначительны, но трудно отрицать, что теории экономиста прошли для общества бесследно.

Вне всяких сомнений, для современников идеи Милля стали глотком свежего воздуха. Моральная чистота его воззрений была тем более примечательна в эпоху господства самодовольства и лицемерия. К примеру, описав на страницах своих «Основ…» различия между Производством и Распределением, он перешел к обсуждению модных тогда «коммунистических» проектов, предложенных рядом реформаторов-утопистов, – но, стоит отметить, не Марксова коммунизма, о чьем существовании Милль и не подозревал.

Милль по очереди рассмотрел претензии, выдвинутые против подобных «коммунистических» проектов, и нашел их хотя бы отчасти справедливыми. Его вердикт по этому вопросу содержался в абзаце, который иначе как поразительным и не назовешь:

Если… нам предстоит совершить выбор между Коммунизмом с его возможностями и нынешним положением вещей с его страданием и несправедливостью, если институт частной собственности неизбежно несет в себе распределение продукта труда практически в обратной пропорции относительно самого труда – наибольшую часть тем, кто вообще никогда не работал, часть поменьше тем, кто практически не работал, и так далее, причем вознаграждение убывает по мере того, как труд становится все более тяжким и менее удовлетворительным, в результате чего самый утомительный ручной труд не может гарантировать получения даже необходимых для выживания благ; так вот, если мы выбираем между этим порядком и Коммунизмом, то все недостатки последнего, более крупные и поменьше, обращаются в пыль.[108]

Но, поспешил добавить Милль, выбор перед нами стоит несколько иной. Он предполагал, что принцип частной собственности еще не успел как следует проявить себя. Господствующие в Европе законы и институты до сих пор отражают жестокие нравы феодального прошлого, а не дух реформ, и осуществить реформы можно, лишь применяя те самые принципы, о которых он и писал.

Таким образом, Милль остановился в шаге от защиты революционных преобразований по двум причинам. Во-первых, в грубостях и невзгодах повседневной жизни он видел необходимый выход для людской энергии.

Должен признаться, что я не симпатизирую тем, кто считает, будто борьба за существование является естественным состоянием человеческого рода, будто давка, толкотня, работа локтями и хождение по головам – на чем основан нынешний общественный порядок – делают его лучшим из всех возможных или по крайней мере являются неотъемлемой частью этой фазы промышленного развития.[109]

Но, презирая стяжательство, Милль видел и его пользу:

Несомненно, человеческая энергия должна найти свое применение в борьбе за богатство, как раньше в военных противостояниях, – до тех пор, пока лучшие умы не обучат остальных тому, что знают, – в противном случае людские навыки заржавеют и потеряют свою ценность. Если умы недостаточно изящны, им не нужны изящные побуждения к действию.[110]

Была и вторая, пожалуй, более убедительная причина. Взвешивая все за и против касательно идеального общества коммунизма, Милль столкнулся с трудностью и написал о ней так:

Вопрос в том, сохранится ли простор для индивидуальности и характера; не станет ли общественное мнение тяжелым ярмом на шее необычных людей; не приведет ли полная зависимость каждого члена общества от всех остальных, вкупе с наблюдением всех за каждым в отдельности, к измельчанию, вырождению всех мыслей, чувств и действий в однородную массу… Ни одно общество, где эксцентричность является достаточной причиной для упреков, не может считаться здоровым.[111]

Это говорит уже «политическая» часть Милля, впоследствии – автора трактата «О свободе» – может быть, величайшего из его произведений. Но нас интересует прежде всего Милль-экономист. Его «Основы…» были несравненно больше, чем очередное исследование возможностей реформы общества. На их страницах содержалась грандиозных размеров модель, предрекавшая капитализму определенную траекторию развития, – в этом Милль повторял тех же Смита и Рикардо. Но вот конечная точка этой траектории заметно отличалась от всех предыдущих прогнозов. Как мы видели, Милль верил прежде всего в возможность изменения общественного поведения. Следовательно, он отказался принимать как данность тот факт, что склонность людей к продолжению рода практически лишает рабочий класс шансов на заметное улучшение качества жизни. По Рикардо, именно этот механизм обрекал нас на вечно жалкое существование. Сам Милль считал, что достаточно дать низшим классам элементарное представление о подстерегающей их мальтузианской угрозе, и они добровольно ограничат свою численность.

Именно в тот момент, когда Милль отбрасывал влияние численности населения на заработки, его модель начинала резко расходиться с конструкциями Смита и Рикардо. Конечно, процесс накопления подстегнет заработки, но на этот раз толпы детей не выбегут на улицы, предотвращая давление возросших зарплат на прибыли. А значит, оплата труда возрастет, а накоплению капитала придет конец. Таким образом, система, по Миллю, достигнет высокого, но стабильного уровня развития, что, несомненно, произошло бы и в моделях Смита и Рикардо, не будь в них заложена уверенность в неутолимой жажде размножения.

Различия на этом не заканчиваются. Милль воспринимает этот стабильный уровень не как логичный итог капитализма и экономического прогресса, но как первую стадию социализма, на которой человечество наконец перестанет гнаться за экономическим ростом и обратит внимание на крайне важные вопросы свободы и справедливости. А сама стабильность общества будет располагать к великим преобразованиям. Государство предотвратит присвоение землевладельцами не заработанных ими денег, а также будет изымать наследство посредством налогообложения. Ассоциации рабочих придут на смену формам организации производства, в рамках которых люди находились в подчинении у хозяев. Эти ассоциации займут свое место исключительно благодаря конкурентным преимуществам. Бывшие собственники продадут свои владения работникам и устранятся, довольствуясь ежегодной рентой. Капитализм постепенно исчезнет.

Что это, очередная утопия? Глядя на невиданный экономический рост, начавшийся одновременно с последним изданием «Основ…» и растянувшийся на целое столетие, можно лишь посмеяться над Миллем, считавшим, будто Англия (а значит, и весь мировой капитализм) находится на «расстоянии вытянутой руки» от описанной им стабильности. И все же мы не можем отмести пророчества Милля как типичную для викторианской Англии выдачу желаемого за действительное – достаточно бросить мимолетный взгляд на проблемы, ожидающие капитализм в течение ближайших поколений, а также учесть степень, в которой ряду капиталистических стран, включая Голландию и скандинавскую троицу, удалось интегрировать в свое экономическое устройство заметную долю социальной ответственности. Проигнорировать аргументы Милля несложно, может быть, именно потому, что он был настоящим викторианцем: его сдержанный стиль и особое внимание к аргументации вряд ли увлекут современного читателя. Как бы то ни было, если Милля вывели через парадную дверь, это совсем не значит, что он не сможет явиться вновь, на сей раз через черный ход.

Так давайте же достойно с ним попрощаемся. Он прожил до 1873 года и в старости был окружен абсолютным почтением, граничившим с обожанием. Этот человек дал людям надежду и избавил от опасений за свое будущее, которые им привили Мальтус и Рикардо, и его реверансы в сторону социализма были забыты и прощены. В конце концов, многие из защищавшихся им идей находили отклик не только у социалистов: взять хотя бы налогообложение рентных доходов, налог на наследство и создание рабочих кооперативов. Идея профессиональных союзов не вызывала у него особого энтузиазма, и уважаемые члены общества вполне разделяли подобное мнение. Провозглашенная им доктрина была самой что ни на есть английской: оптимистичная, реалистичная, она избегала радикальных предложений, а в постепенности преобразований видела залог успеха.

«Основы политической экономии» были очень успешной книгой. Еще при жизни автора довольно дорогой двухтомник переиздали семь раз. Один раз, и в этом весь Милль, он за свой счет издал свой труд в одном томе, так что тот стал доступен представителям рабочего класса. Еще до его смерти было распродано пять тиражей в более дешевом оформлении. Милль стал Великим Экономистом своего времени; о нем говорили как об истинном наследнике Рикардо, а иногда и весьма лестно сравнивали с самим Адамом Смитом.

Даже если оставить за рамками его экономическую деятельность, этого человека было трудно не уважать. В дополнение к труду «О свободе» Милль написал «Логику», «Размышления о представительной форме правления» и «Утилитаризм» – и все эти труды стали классическими. С остротой его ума могла соперничать лишь необыкновенная доброта. Когда Герберт Спенсер, бывший вечным оппонентом Милля по части философии, хотел было отказаться от задуманной им серии книг об эволюции общества в силу стесненных финансовых обстоятельств, Милль предложил свою помощь. «Я прошу Вас не считать это личным одолжением, – писал он, – хотя даже будь оно таковым, я был бы очень рад иметь возможность сделать его. Но все это не имеет никакого отношения к делу – это всего лишь предложение сотрудничества на благо общества, и вложенные в него Ваши усилия и Ваше здоровье трудно переоценить».[112]

Жест типичнейший для Милля. Его воображение занимали лишь жена, привязанность к которой, по мнению многих друзей, граничила со слепотой, и поиск истины. В определенный момент Милль был избран в парламент, и звучавшая в его речах тема защиты прав человека явно опережала время; он терпел поражение за поражением, но это нисколько не поколебало его позиций. Он говорил и писал только то, что на самом деле думал, и ему было важно одобрение лишь одного человека – Гарриет.

После смерти матери их дочь Хелен стала настолько же незаменимой для отца. Благодарный Милль писал в «Автобиографии»: «Безусловно, никто и никогда не был так удачлив, чтобы после такой потери вытянуть еще один счастливый билет в лотерее жизни».[113] Последние годы этот удивительно мудрый и великий человек провел вместе с Хелен в Авиньоне, неподалеку от того места, где была похоронена Гарриет.

Ну и последнее совпадение. Его замечательный труд по экономической теории, прославлявший прогресс и возможности мирных преобразований и улучшений, был опубликован в 1848 году. Возможно, не будучи эпохальной сама по себе, эта книга возвестила о смене эпох. По странной прихоти судьбы другая, куда менее объемная книга – по сути, короткий очерк – увидела свет в том же году. Она называлась «Коммунистический манифест», и содержавшиеся на ее страницах мысли и идеи не оставили камня на камне от того спокойного и восхитительного в своей рассудительности мира, который воспевал Джон Стюарт Милль.

Глава 5

Неумолимая система Карла Маркса

«Манифест…» открывался поистине зловещими строками: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские».[114]

В том, что призрак существовал, не могло быть сомнений: 1848-й был ужасным годом для старого порядка на континенте.[115] Воздух был буквально пропитан революционными настроениями, а земля начинала трястись под ногами огромных масс людей. В какой-то момент – очень ненадолго – показалось, что режим может рухнуть. Во Франции дородный Луи Филипп боролся с кризисом до тех пор, пока не был вынужден отречься и искать убежища на своей вилле в Суррее. Парижские рабочие восстали, и очень скоро над городской ратушей реял красный флаг. В Бельгии перепуганный монарх сам заговорил об отречении. В Берлине выросли баррикады и на улицах был слышен свист пуль. В Италии толпы крушили все на своем пути; в Праге и Вене лидеры восстаний брали пример с Парижа, и города оказывались под их контролем.

«Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения, – провозглашал «Манифест…». – Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Правящие классы и правда дрожали – и видели коммунистическую угрозу повсюду. Нельзя сказать, что их страхи были беспочвенны. Во французских плавильнях рабочие распевали песни протеста под аккомпанемент ударов своих кувалд. Объезжавший фабрики немецкий поэт-романтик Генрих Гейне заметил, что «воистину люди нашего круга не в состоянии прочувствовать дьявольских ноток, коими полны эти песни».[116]

Сколько бы энергии ни содержалось на страницах «Манифеста…», дьявольские нотки не были призывом к коммунистической революции – они были рождены отчаянием и болью. На деле всю Европу душила реакция, на фоне которой ситуация в Англии казалась идиллической. Джон Стюарт Милль писал, что у французского правительства «нет надежд на улучшение… оно движимо лишь самыми отвратительными и эгоистичными мотивами». Франция не была уникальной страной в этом смысле. Что касается Германии – на дворе было четвертое десятилетие XIX века, а Пруссия до сих пор не могла похвастаться наличием парламента, свободы слова или свободы собраний. В стране не было независимой прессы и суда присяжных, не говоря уже о терпимости по отношению к взглядам, хотя бы немного расходившимся с замшелыми представлениями об идущей от бога императорской власти. Италия была неряшливо скроена из застрявших в прошлом княжеств. Историк де Токвиль описывал николаевскую Россию как «оплот деспотизма в Европе» (несмотря на визит царя в оуэновский Нью-Ланарк).

Будь это отчаяние собрано в кулак и направлено в нужную сторону, дьявольские нотки могли стать по-настоящему революционными. На деле же восстания были беспорядочными, плохо организованными и бесцельными; стоило одержать первые победы, как вставал вопрос о дальнейших действиях, и тут старый режим, не мешкая, возвращался на свое место. Революционный запал спадал, а где-то и просто был уничтожен. Ценой десяти тысяч жизней национальная гвардия разогнала парижские толпы, во главе нации встал Луи Наполеон, а Вторая республика уступила место Второй империи. Народ Бельгии решил, что лучше уж предложить королю остаться; тот с удовольствием принял предложение, отменив свободу собраний. Артиллерийские обстрелы выбили австро-венгерских восставших из их укрытий, а немецкая конституционная ассамблея, до этого бойко обсуждавшая вопросы республиканского правления, сначала разделилась на враждующие фракции, а затем и вовсе позорно предложила Фридриху Вильгельму iv Прусскому взять контроль над страной. Словно желая окончательно унизить своих сограждан, монарх объявил, что он не примет корону из рук каких-то оборванцев.

Революция завершилась. Жестокая и кровавая, она не привела к однозначному результату. На исторической сцене появились новые лица, но порядок вещей не изменился ни на йоту.

У маленькой группки лидеров рабочего класса, только что образовавших Союз коммунистов, не было поводов для отчаяния. Что верно, то верно, революция, с которой они связывали столько надежд, выдохлась, а рассыпанные по всему континенту радикальные движения подвергались все более тяжелым преследованиям. Но это было не столь важно. Согласно их пониманию истории, восстания 1848 года были лишь репетициями грандиозного спектакля, а его премьерный показ уже не за горами, и в успехе сомневаться не приходится.

Союз только что отпечатал программу своих намерений, названную «Манифестом Коммунистической партии». Изобиловавший хлесткими фразами и остротами «Манифест…» был написан не только затем, чтобы распалить будущих революционеров или присоединиться к беспорядочному хору протестующих против нынешнего порядка. Его авторы предлагали нечто иное: философию истории, делавшую коммунистическую революцию не просто предпочтительным, но и неизбежным исходом. В отличие от утопистов, также желавших изменить общество в соответствии со своими взглядами, коммунисты не рассчитывали на сострадание людей или склонность последних к строительству воздушных замков. Вместо этого они предлагали тем связать свои судьбы со звездой, а затем лишь следить, как эта звезда неумолимо движется по небу. Прошли времена противостояний, в ходе которых победитель выявлялся на основании моральных качеств или особенно сильной ненависти к существующему порядку. Взору читателя представал хладнокровный анализ того, какая сторона на самом деле победит, ну а поскольку этой стороной был пролетариат, его лидерам оставалось лишь немного подождать. Так или иначе, они не могли проиграть.

Хотя «Манифест…» изначально был программой на будущее, реальное развитие событий удивило бы и его создателей. Они были готовы ждать – но не семьдесят лет. Уже тогда они пристально всматривались в карту Европы, пытаясь определить возможный очаг революции. Им даже в голову не приходило обратить свое внимание на Россию.

Как всем прекрасно известно, «Манифест…» был детищем злого гения – Карла Маркса. Если быть точнее, этот теперь знаменитый текст родился в результате сотрудничества Маркса с потрясающим компаньоном, соотечественником, помощником и коллегой – Фридрихом Энгельсом.

Это были интересные и, безо всяких сомнений, очень значительные люди. К сожалению, довольно скоро они перестали быть просто людьми и превратились в фигуры. По меньшей мере до окончательного провала социалистического эксперимента миллионы людей воспринимали Маркса как духовного лидера калибра Христа и пророка Мухаммеда, а Энгельсу, таким образом, отводилась роль своего рода святого Павла или святого Иоанна. Сотрудники московского Института Маркса – Энгельса склонялись над их работами с тем благоговением, что высмеивалось в экспозициях находившихся неподалеку музеев атеизма. Возведенные в ранг святых в сталинской России и – в меньшей степени – в маоистском Китае, всему западному миру они казались дьявольским отродьем.

И то и другое несправедливо, потому как эти люди не были ни ангелами, ни демонами. Да и работам их далеко до Священного Писания, хотя и проклятий они не заслужили. Они относятся к великой череде экономических трудов, которым удалось упростить, осветить и прояснить нам устройство мира, и, как и все книги с этой полки, Марксовы не лишены своих недостатков. Разумеется, для мира интересен был прежде всего Маркс-революционер. Но даже в его отсутствие обязательно нашлись бы другие социалисты и провозвестники грядущего общества. Истинный вклад Маркса и Энгельса, не потерявший своего значения и сейчас, состоит отнюдь не в их не слишком успешной революционной деятельности. Политическая экономия Маркса – вот что на самом деле нужно понять и принять капитализму. Именно пророчество его неизбежной гибели стало самым важным следом, оставленным Марксом в истории нашего мира. Именно эта идея стала фундаментом для огромного здания коммунизма, и именно ее недостатки в конечном счете привели к его разрушению.

Но давайте познакомимся с этими людьми поближе.[117]

Внешне они были почти полной противоположностью друг другу. Маркс выглядел как революционер. За глубоко посаженные, часто моргающие глаза и темную кожу дети прозвали его Мавром. Маркс мог напугать кого угодно: коренастый, плотно сбитый, с закрывающей половину лица бородой. Он не был аккуратистом; по всему дому валялись груды бумаг, внутри в клубах разъедавшего глаза табачного дыма, закутанный в грязные одежды, восседал сам Маркс. Энгельс же, напротив, вполне мог сойти за представителя люто ненавидимой им буржуазии. Высокий блондин с фигурой, выдававшей в нем любителя фехтования, он с удовольствием охотился с собаками, а однажды даже переплыл реку Везер четыре раза подряд.

Они различались не только внешне; трудно найти и два менее схожих характера. Веселый и наблюдательный Энгельс обладал быстрым и гибким умом; говорят, он худо-бедно мог изъясниться на двадцати языках. Он отнюдь не гнушался маленьких радостей жизни вроде хорошего вина. Интересно, что, несмотря на свой длительный роман с пролетариатом, он довольно долго (и безуспешно) пытался доказать, что его вполне скромного происхождения возлюбленная Мэри Бёрнс (а после смерти Мэри – ее сестра Лиззи) на самом деле является родственницей шотландского поэта Роберта Бёрнса.

Марксу же легкости явно недоставало. Он был идеальным немецким ученым – неторопливым, внимательным к деталям – и неисправимым, до болезненности, перфекционистом. Энгельсу ничего не стоило написать трактат, Маркс же корпел над своими трудами долгие годы. В то время как Энгельса ставил в тупик лишь арабский язык с его четырьмя тысячами глагольных корней, Маркс и после двадцати лет практики разговаривал по-английски с тяжелым тевтонским акцентом. Его очень просто представить в тот момент, когда он испытывал тяжелый «шчок» от тех или иных событий. Несмотря на эти особенности, интеллектуальное первенство принадлежало именно Марксу; у Энгельса была широта охвата, случались озарения, но в поисках истинной глубины надо обращаться к его старшему товарищу.

Их вторая встреча произошла в Париже в 1844-м, и эту дату можно смело считать началом их сотрудничества. Вообще говоря, Энгельс зашел к Марксу с просьбой, но они нашли столько тем для разговора, что их беседа растянулась на десять дней. Трудно назвать работу одного, которая не была бы так или иначе отредактирована другим или хотя бы обсуждена с другим, а их переписка занимает много томов.

Они пришли к встрече в Париже разными путями. Отец Энгельса был довольно ограниченным и набожным человеком, последователем идей Кальвина; он держал небольшое производство в Рейнланде. Стоило юному Фридриху проявить вкус к поэзии, как он тут же был послан в Бремен изучать экспортное дело, деля кров со священником, – по мнению Каспара Энгельса, не было лучших лекарств для романтической души, чем религия и деньги. Энгельс подошел к своим занятиям ответственно, но внутри у него уже бурлили революционные чувства, а его легкая натура никак не соответствовала строгим отцовским стандартам. Когда он по долгу службы отправлялся в доки, его внимание привлекали не только каюты первого класса «из красного дерева с золотыми вставками», но и «бедняки, живущие в той же тесноте, что и булыжники на мостовой».[118] Он погрузился в чтение тогдашней радикальной литературы и к двадцати двум годам обратился в «коммунизм» – тогда это слово не имело четкого определения; пожалуй, было известно, что коммунисты отвергают идею частной собственности как фундамента экономической организации общества.

Затем он отправился в Манчестер, чтобы поработать на отцовском текстильном предприятии. Манчестер, как и бременские суда, казался Энгельсу лишь фасадом. Нарядные улицы изобиловали магазинами, а пригороды окружали центр кольцом прекрасных вилл. Но за всем этим скрывался другой Манчестер. Его было почти незаметно за первым, так что владельцы заводов и фабрик могли даже не подозревать о его существовании. Обитавшие в грязи другого Манчестера люди от отчаяния обращались к джину и религии, и только настойка опия помогала им и их детям забыть об окружающем мире, где не было надежды, но лишь одна жестокость. Энгельс уже видел нечто подобное в фабричных городках своей малой родины, но на этот раз он изучил весь Манчестер, до последней лачуги и спавшего в ней пьяницы. Впечатления Энгельса довольно скоро перекочевали на страницы «Положения рабочего класса в Англии в 1844 году», самого сурового приговора, когда-либо вынесенного миру промышленных трущоб. Однажды в разговоре с одним приятелем он завел речь об ужасных условиях жизни в этом месте и сказал, что никогда не видел «настолько плохо устроенного города». Молча выслушав его, собеседник отвечал: «И все же здесь делается уйма денег. Удачного дня, сэр».[119]

Теперь он писал почти без остановки, строча трактаты, выставлявшие великих английских экономистов апологетами режима, пока наконец один из его трудов не привлек внимание молодого человека по имени Карл Маркс, редактора парижского философского журнала радикального толка.

В отличие от Энгельса, Маркс происходил из либеральной, если не радикальной среды. Родившийся в 1818 году в немецком городе Трире Маркс был вторым сыном преуспевающей еврейской пары, вскоре принявшей христианство – чтобы Генрих Маркс встречал меньше преград в своей адвокатской практике. Он был весьма уважаемым человеком и даже дослужился до юстицрата (почетного звания, дававшегося лишь самым заслуженным юристам), но в юности был завсегдатаем запрещенных сходок и поднял немало тостов за республиканскую Германию. Именно он ввел в рацион своего юного сына Вольтера, Локка и Дидро.

Генрих Маркс надеялся, что сын будет изучать право. Но стоило Карлу попасть в Боннский, а затем и Берлинский университет, как он очутился в самом центре философских дискуссий, охвативших тогдашнее общество. Предложенная философом Гегелем система была поистине революционной, и консервативная немецкая академическая среда раскололась надвое. Согласно Гегелю, в основе жизни лежит изменение. Каждая идея, каждая сила с необходимостью порождает собственную противоположность лишь затем, чтобы впоследствии слиться с ней в «единое» целое, и этот процесс бесконечен. Вся история, продолжал философ, по сути лишь скопление таких конфликтующих и мирящихся идей и сил. Изменение – диалектическое изменение – является неотъемлемой частью нашего мира. Правила не касаются лишь Пруссии; ее правительство, по словам самого Гегеля, это что-то вроде «истинного наместника Бога на земле».[120]

Молодой студент воспринял это как вызов. Он присоединился к интеллектуальному кругу младогегельянцев, где обсуждались такие смелые темы, как атеизм и теоретический коммунизм в рамках Гегелевой диалектики, и решил стать философом. Это и случилось бы, не вмешайся представлявшее Бога государство. Бруно Бауэр – любимый профессор Маркса, собиравшийся поспособствовать его назначению в Боннский университет, – был уволен за конституционные и антирелигиозные идеи (неизвестно, что было страшнее), и юный доктор Маркс расстался с надеждой на академическую карьеру.

Он обратился к журналистике. Раньше он часто писал в «Рейнскую газету» – небольшое издание для либерально настроенных представителей среднего класса, теперь же ему предложили пост редактора. Маркс согласился. На этом посту он пробыл ровно пять месяцев. Уже тогда Маркс был радикалом, но радикализм его имел скорее философский, нежели политический характер. Зашедший по делам Энгельс, увлеченный коммунистическими идеями, не вызвал его одобрения; когда тот заявил, что Маркс является коммунистом, хозяин ответил весьма двусмысленно: «Я не знаю коммунизма, но можно ли так легко осуждать социальную философию, ставящую во главу угла защиту угнетенных?» Несмотря на все оговорки, его редакционные статьи раздражали власти. Однажды он категорически осудил закон, лишающий крестьян их почти вечного права на сбор хвороста, и удостоился выговора. В его статьях смело обсуждалась ситуация с жильем, и он получал предупреждения. Ну а когда Маркс дошел до того, что нелестно отозвался о российском императоре, «Рейнскую газету» закрыли.

Маркс как ни в чем не бывало отправился в Париж, чтобы возглавить очередной радикальный журнал, ненамного переживший немецкую газету. Впрочем, теперь его все больше увлекали вопросы экономики и политики. Неприкрытое преследование прусским правительством своих интересов, неизменное сопротивление немецкой буржуазии любой попытке улучшения условий жизни рабочего класса, почти карикатурные в своей реакционности настроения, владевшие богатыми и властями предержащими по всей Европе, – все это смешалось в его голове, чтобы впоследствии выстроиться в единую и новую философию истории. Стоило Энгельсу зайти в гости, как двое мужчин прониклись взаимным уважением и симпатией, а философия начала обретать форму.

Философию эту часто называют диалектическим материализмом. Диалектическим – поскольку она принимает гегелевскую идею о неизбежности изменения; материализмом – потому что она имела дело не с миром идей, но с физическими и социальными категориями.

Материалистское понимание истории, – писал Энгельс много лет спустя на страницах своего знаменитого трактата «Анти-Дюринг» (он был направлен против немецкого профессора Евгения Дюринга), – зиждется на том положении, что производство, а вслед за производством и обмен продуктов служат основанием всякого общественного строя: что в каждом историческом обществе распределение продуктов, а с ним и расчленение общества на классы или сословия, зависят от того, как и что производится этим обществом и каким способом обмениваются произведенные продукты. Отсюда следует, что коренных причин социальных переворотов нужно искать не в головах людей, не в растущем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменении способа производства и обмена; другими словами – не в философии, а в экономии данной эпохи.[121]

Эти доводы не так-то просто отмести. Каждое общество, утверждает Маркс, построено на экономическом фундаменте – осязаемой реальности, с которой сталкиваются люди, пытаясь организовать добычу пропитания, одежды и крыши над головой. То, как они это делают, заметно отличается от общества к обществу и от эпохи к эпохе. Люди пасут скот, объединяются в ремесленные цеха или создают огромные промышленные производства. Но как бы они ни решали насущные проблемы, общество будет нуждаться в неэкономической надстройке – оно должно управляться законом, подчиняться правительству, вдохновляться религией и философией.

Не стоит думать, будто надстройку можно выбрать случайным образом. Она должна очень точно соответствовать фундаменту каждого конкретного общества. Общины охотников не смогли бы функционировать в соответствии с законодательством промышленного общества, да и более продвинутые формы организации социума наверняка задохнулись бы под гнетом первобытных представлений о законе, порядке и управлении. При этом доктрина материализма не сбрасывает со счетов плодотворность идей и их роль как катализаторов исторических процессов. Она лишь утверждает, что мысли и идеи суть порождения среды, которую они намереваются изменить.

Голый материализм отводит идеям роль пассивных спутников экономической деятельности. Такая ситуация не устраивает Маркса. Новая теория была не только материалистической, но и диалектической: она предусматривала изменения, сколь постоянные, столь и неизбежные; в этом потоке мыслей идеи, родившиеся в один период, создадут очертания периода грядущего. «Люди сами делают свою историю, – замечал Маркс, комментируя осуществленный Луи Наполеоном в 1852 году переворот, – но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбирали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого».[122]

И все же диалектический аспект его теории, обусловливавший ее внутренний динамизм, не был целиком подвластен взаимодействию идей и социальных конструкций. В этой игре участвовала еще одна очень важная сила. Менялся сам экономический мир; сдвигалась основа, державшая на себе надстройку из идей.

Так, благодаря процессу политического объединения, разрозненные средневековые ярмарки начали потихоньку сплетаться между собой, и в результате на свет появился новый мир коммерции. На волне изобретений старая добрая ручная мельница была заменена паровой, и о себе заявила новая форма организации производства – фабричная. В обоих случаях менялось само устройство экономической жизни, а меняясь, оно вынуждало связанных с ним людей адаптироваться. «Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, – писал Маркс, – паровая мельница – общество с промышленным капиталистом».[123]

Как только подобное изменение происходило, в ход запускалась целая цепь преобразований. Рынок и фабричное производство были несовместимы с феодальным укладом жизни, даже несмотря на тот факт, что были им порождены. Для их должного функционирования требовались новые культурные и социальные условия. В итоге они сделали немало для появления последних, создав свои собственные классы: рынок воспитал новый предпринимательский класс, а фабрика родила на свет промышленный пролетариат.

Охвативший все общество процесс изменения означал не просто столкновение передовых изобретений с отжившими свое институтами; на смену старым классам приходили новые. По Марксу, все общество делится на классы, объединяющие отдельных людей на основании их отношения к существующему производственному процессу. Экономические перемены могут нарушить это деление. Если изменяется организационная и техническая база производства – к примеру, фабрики уничтожают ремесленные цеха, – то и связанные с ними общественные отношения станут другими. Те, кто раньше были наверху, могут неожиданно для себя свалиться со своего пьедестала, уступив его вчерашним беднякам. Именно это и происходило в Англии во времена Рикардо: поднявшиеся на волне промышленной революции капиталисты угрожали поколебать проверенные временем позиции знатных землевладельцев.

Конфликта трудно избежать. Теряющие могущество классы ополчаются на тех, кто идет вверх по социальной лестнице: феодал борется с поднимающим голову купцом, а цеховой мастер – с юным капиталистом.

Историческому процессу нет дела до симпатий и антипатий. Пусть и постепенно, но условия меняются, и так же постепенно, но неизбежно, классы меняют свое положение. Вокруг бурлит жизнь, принося страдания многим людям, а на ее фоне происходит перераспределение богатства. Таким образом, история – это лишь картина бесконечной борьбы между классами за право обладания общественными сокровищами. Ну а поскольку общество постоянно испытывает технологические преобразования, от подобного рода посягательств не застрахован никто.

Что сулила эта теория обществу времен Маркса и Энгельса? Она предрекала революцию, и революцию неизбежную. Ведь, если их анализ верен, капитализм содержит в себе производственные «силы» и «связи» – технологические и организационные основы, а также сложную конструкцию, вмещающую законы, политические права и идеологию. И если технологическая база находилась в движении, это не могло не сказаться на надстройке.

Именно такими были взгляды Маркса и Энгельса в 1848 году. Экономической базой капитализма, обеспечивавшей его связь с реальностью, являлось промышленное производство. Надстройкой – система частной собственности, в соответствии с которой часть выпущенной обществом продукции отходила тем, кому принадлежал его колоссальный технический аппарат. И тут возникает конфликт: эти основа и надстройка просто не могут мирно сосуществовать.

Почему? В основе промышленного производства товаров лежит крайне сложный процесс, с характерной для него большой степенью взаимозависимости участников, в то время как формирующий надстройку принцип частной собственности крайне индивидуалистичен по своей сути. Как следствие – надстройка и базис не ладили между собой: фабрики нуждались в планировании, а частная собственность не признавала его. Капитализм усложнился настолько, что ему требовались указания, а сами капиталисты держались за гибельную для них свободу.

Результат оказался двояким. Во-первых, рано или поздно капитализм придет к самоуничтожению. Недостаток планирования в производстве ведет к постоянной дезорганизации экономической деятельности, к кризисам, спадам и неразберихе, их неизбежно сопровождающей. Система была слишком сложна, а потому все время выбивалась из колеи, теряла темп и производила слишком много одного товара, создавая дефицит другого.

Во-вторых, капитализм, сам о том не подозревая, вырастит своего наследника. Капиталистические фабрики не просто предоставят техническую базу для социализма – рационально управляемого производственного процесса, но и выдвинут хорошо обученный и дисциплинированный класс – побитый жизнью пролетариат, который станет главной движущей силой новой системы. Природа капитализма такова, что он предрешит свой конец, а в процессе и выкормит главного врага.

Это был блестящий исторический анализ. Он не только предвосхитил великие перемены, но и предоставил возможность оценить наше прошлое под совсем другим углом зрения. Мы привыкли к «экономическому истолкованию» истории и способны невозмутимо принять к сведению переосмысление прошлого в терминах, скажем, борьбы зарождающихся коммерческих классов XVII века с аристократическим миром, важную роль в котором играли земля и происхождение. Но для Маркса и Энгельса это значило куда больше, чем упражнение в интерпретации. Диалектика уводила в будущее, а будущее это, как утверждал «Коммунистический манифест», содержало в себе революцию как конечную цель капиталистического пути развития. «Манифест…» угрюмо провозглашал:

Прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия, бессильная ему сопротивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны.

«Манифест…», громкое и неумолимое толкование истории, был написан уже не в Париже. Карьера Маркса в этом городе продолжалась не слишком долго. Он вновь редактировал полный язвительной иронии радикальный журнал, вновь задел чувства прусского правительства и по настоянию последнего был выслан из французской столицы.

Теперь Маркс был женат – в 1843 году он сочетался браком с Женни фон Вестфален, в детстве жившей неподалеку от него. Женни приходилась дочерью прусскому аристократу и члену Тайного совета, но барон фон Вестфален считался либералом и сторонником идей гуманизма. Героями его бесед с юным Марксом были Гомер и Шекспир, а также Сен-Симон – несмотря на тот факт, что местный священник объявил идеи последнего еретическими. Что до Женни, то она слыла первой красавицей города. Очаровательная девушка, она вечно была окружена поклонниками и наверняка могла найти более «подходящую» партию, чем смуглый молодой человек из соседнего дома. Но она любила именно его; оба семейства одобрили выбор детей. Для Марксов подобный союз был выгоден во всех отношениях, а барон, кажется, видел в нем воплощение своих гуманистических взглядов. Интересно, дал бы он свое согласие, зная, что случится с его дочерью впоследствии? Женни пришлось спать на одной тюремной койке с проституткой, а также молить у соседей денег на гроб для одного из ее детей. Вместо уютного и безбедного Трира ее жизнь прошла на задворках Лондона, в двух комнатушках, где она делила со своим мужем все тяготы враждебного к ним мира.

Несмотря ни на что, их преданность друг другу вызывала уважение. В отношениях с чужаками Маркс был неучтивым, завистливым, подозрительным и вспыльчивым; домашние же знали его как счастливого отца и любящего мужа. В какой-то момент, когда жена болела, Маркс сблизился с Ленхен[124] – их горничной из Вестфалии, остававшейся с ними всегда, даже когда ей не могли платить, – но и измена, в результате которой родился не признанный Марксом ребенок, не разрушила эти отношения, державшиеся на сильнейшей страсти. Гораздо позднее, когда Женни была при смерти, а Маркс очень серьезно болел, их дочери запомнилась следующая прекрасная картина:

Наша любимая мама лежала в большой передней комнате, а Мавр – в крошечной комнатке через стену от нее… Я никогда не забуду то утро; он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы зайти в комнату матери. Стоило им воссоединиться, как молодость вернулась к ним, и они вновь стали молодой девочкой и любящим юношей, стоящими на пороге новой жизни, а не изъеденным болезнями стариком и старой умирающей женщиной, которым уже очень скоро было суждено расстаться навсегда.[125]

Маркс с семьей переехал в Лондон в 1849 году. Покинув Париж за четыре года до того, они оказались в Брюсселе, где и находились (и где был написан «Манифест…») до революционных выступлений 1848 года. Как только бельгийский монарх вернул себе трон, началось закручивание гаек, и все лидеры радикалов были согнаны в столицу; Маркс отправился в Германию.

История повторилась. Маркс взялся редактировать газету, но ее закрытие властями было лишь делом времени. Он отпечатал последний номер красной краской – и поехал в Лондон.

Его финансовое положение было плачевно. В Манчестере Энгельс продолжал жить странной двойной жизнью (он был уважаемым участником манчестерской фондовой биржи), и именно от него шел к Марксам неиссякаемый поток чеков и ссуд. Будь Маркс хоть немного более аккуратным в финансовом плане, его семья могла бы жить вполне достойно. Но великий экономист был не из тех, кто внимательно следит за домашней бухгалтерией. Его дети брали уроки музыки, а вся семья при этом сидела без отопления. Жизнь превратилась в нескончаемую борьбу с нищетой, и денежные неурядицы не отступали ни на минуту.

В доме жило пять человек включая Ленхен. Работы у Маркса не было, все свое время он проводил в библиотеке Британского музея, с десяти утра до семи вечера, и так каждый день. В какой-то момент он пытался подзаработать написанием обзоров политической ситуации для «Нью-Йорк трибьюн» – редактировавший ее фурьерист Чарльз Андерсон Дана был не прочь отвесить пару пощечин европейским политикам. Это принесло временное облегчение, хотя, как и во многих других случаях, друга выручал Энгельс, писавший львиную долю статей за него; Маркс лишь присылал свои советы в письменном виде: «В твои статьи о войне красок нужно больше добавить».[126] Когда эпопея с журналистикой завершилась, он попытался устроиться клерком в железнодорожную компанию, но его подвел отвратительный почерк. Ему пришлось заложить остававшиеся в собственности крохи – все фамильное серебро и ценные вещи были давно проданы. Иногда нужда была настолько серьезной, что Маркс не мог выйти из дома: его пальто и даже ботинки были заложены. В другой раз он не сумел отправить издателю свои тексты, потому что не нашлось денег на почтовые марки. Словно жизнь его была недостаточно тяжела, Маркс страдал от гнойных нарывов. Однажды, придя домой после долгих часов, проведенных за работой в музее, он заметил: «Я надеюсь, что у буржуазии до конца ее дней будет повод вспоминать мои карбункулы». Он как раз закончил страшную главу «Капитала», посвященную рабочему дню.

Его постоянным утешением оставалось общение с Энгельсом. Маркс то и дело писал ему, обсуждая экономику, политику, математику, военную тактику, вообще все, что только можно, и особенно собственное положение. Вот типичный отрывок из такого письма:

Моя жена больна, моя маленькая Женни больна. У Ленхен что-то вроде нервной лихорадки, а я не могу вызвать врача, так как не имею денег на лечение. Восемь дней я кормлю семью хлебом и картофелем, и хорошо бы и это не закончилось в ближайшее время… Я ничего не написал для Даны, ведь у меня не было и пенни, чтобы прочесть свежие газеты… Как же прекратить эти адские мучения? Что хуже всего, но было необходимо, в противном случае мы бы просто сыграли в ящик, в последние 8 – 10 дней мне пришлось одолжить шиллинг-другой у неких немцев…[127]

Лишь последние годы принесли некоторое облегчение. Один старинный друг не обидел Маркса в своем завещании, и тот наконец смог обеспечить семье достойное проживание и даже совершить несколько полезных для здоровья путешествий. И сам Энгельс вступил в права наследования и отошел от дел. В 1869 году он в последний раз зашел в свой кабинет, чтобы затем приехать на встречу с дочкой Маркса «в прекрасном расположении духа, помахивая тростью и напевая какую-то мелодию».[128]

Женни умерла в 1881 году, похоронив двух из пяти своих детей, включая единственного сына; она была стара и устала от жизни. Маркс не смог присутствовать на похоронах из-за болезни, так что увидевший его Энгельс заключил: «Мавр уже мертв». Но тот протянул еще два года, недовольный избранниками своих дочерей и изнуренный сварами внутри рабочего движения. Он сделал заявление, и по сей день возмущающее многих («Я не марксист»[129]), и одним мартовским вечером навсегда покинул этот мир.

Что же сделал этот человек за долгие годы, проведенные в нужде?

Следует начать с того, что он стоял у истоков международного рабочего движения. Еще в молодости Маркс написал: «Философы до сих пор лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».[130] Маркс и Энгельс сначала одобрили то объяснение истории, что поднял на знамя пролетариат, а потом взялись направлять последний и посильно помогать ему в осуществлении своего вклада в историю.

Их попытка не увенчалась успехом. Одновременно с появлением «Коммунистического манифеста» прозвучало сообщение о создании Союза коммунистов, но организация всю свою недолгую жизнь просуществовала на бумаге. Бывший ее официальной программой «Манифест…» даже не поступил в открытую продажу, а сам Союз не пережил революционных волнений 1848 года.

В 1864-м ему на смену пришло куда более амбициозное Международное товарищество рабочих. Насчитывавший семь миллионов членов Интернационал был достаточно заметен, чтобы деятельно участвовать в череде забастовок, охвативших континент, и заработать благодаря этому внушительную репутацию. Но и ему история отпустила не слишком много времени. Интернационал был не дисциплинированной армией убежденных коммунистов, но сборной солянкой из последователей Оуэна, Прудона, Фурье, а также мягких социалистов, яростных националистов и членов профессиональных союзов, которые к любой революционной теории относились с плохо скрываемым подозрением. На протяжении пяти лет Маркс ценой громадных усилий сохранял целостность этой конструкции, но затем Интернационал распался. Часть примкнула к Бакунину, огромного роста человеку, в биографии которого присутствовали обязательные для настоящего революционера ссылки, в том числе в Сибирь (говорят, он был таким мастером публичных выступлений, что слушавшие перерезали бы себе горло, попроси он об этом), другие же вновь обратились к делам национальным. Так или иначе, последний конгресс Интернационала состоялся в 1874 году в Нью-Йорке. Вряд ли стоит говорить, что он окончился полным провалом.

Гораздо важнее факта создания Первого интернационала был особый тон, который Маркс сообщил рабочему движению. Этот склочный и в высшей степени нетерпимый человек изначально сомневался во вменяемости любого, кто не принимал его аргументов. Он описывал экономические проблемы крайне точно, а на философские и исторические темы рассуждал с известным красноречием; что до его политических текстов, то они изобиловали грубостями и непристойностями. Маркса было нетрудно уличить в антисемитизме,[131] а противников он называл «деревенщинами», «мошенниками» и даже «клопами». В начале карьеры, будучи в Брюсселе, он принимал у себя немецкого портного по фамилии Вейтлинг. Тот был верным сыном рабочего движения. На его ногах виднелись шрамы от оков, которые он носил в прусских тюрьмах, – верный признак бескорыстной и храброй борьбы за права немецких рабочих. К Марксу его привело желание поговорить о таких вещах, как справедливость, братство и солидарность, в результате же он был безжалостно проэкзаменован на предмет знания «научных принципов» социализма. Ответы растерявшегося Вейтлинга были сочтены неудовлетворительными. Прежде сидевший в позе старшего экзаменатора, Маркс начал яростно мерить шагами комнату. «Невежественность еще никому не помогала!»[132] – наконец прокричал он. Аудиенция завершилась.

Еще одной жертвой стал некто Виллих. Бывший капитан в прусской армии, он принимал участие в немецкой революции, а затем проявил себя как блестящий генерал в Гражданской войне в Америке. Увы, он имел неосторожность принимать всерьез «немарксистскую» идею о том, что «чистая воля», а не «нынешние условия» является истинным двигателем революции. За это мнение – не такое уж и глупое, как убедительно показал впоследствии Ленин, – он был также изгнан из рядов коммунистов.

Подобных историй масса. И все же ни один инцидент не был настолько неприглядным, настолько точно предвосхитившим судьбу движения, которое в конце концов пришло к непрекращающейся травле «уклонистов» и «контрреволюционеров», как ссора между Марксом и Пьером Прудоном. Родившийся в семье торговца бочками Прудон занимался своим образованием самостоятельно и в процессе стал социалистом. В какой-то момент он потряс французскую интеллигенцию книгой, название которой вопрошало: «Что такое собственность?» У Прудона был готов и ответ: собственность – это кража. Он призывал к уничтожению огромных частных состояний, но не всей частной собственности. Он встречался и обменивался письмами с Марксом, после чего последний предложил ему присоединиться к ним с Энгельсом. Ответ Прудона был сколь глубоко прочувствованным, столь и пророческим, и его стоит процитировать:

Если вы хотите этого, давайте объединим наши усилия в поисках законов общества, способов прийти к этим законам и возможностей достичь их; но, ради всего святого, не дайте нам ни на минуту помыслить о подчинении людей после того, как все былые догмы будут уничтожены… Я от всего сердца рукоплещу вашему желанию услышать все мнения; так давайте же продолжать эту проникнутую уважением и добрыми намерениями дискуссию, давайте станем воплощением осведомленной и прозорливой терпимости, но не будем – по той лишь причине, что мы возглавляем движение, – насаждать новую нетерпимость, примерять одежды апостолов новой религии, даже будь то религия логики и разума. Давайте собираться и поддерживать все проявления свободомыслия, осуждать всякую исключительность, всякий мистицизм, давайте не считать ни один вопрос окончательно решенным, а если аргументы иссякнут, давайте начнем с начала – не изменяя своим красноречию и иронии. Если все это будет так, я непременно вступлю в вашу ассоциацию. В противном случае – ни за что![133]

Маркс за словом в карман не полез: его реакцией на книгу Прудона «Философия нищеты» стала разгромная «Нищета философии».

Такие дрязги сопутствовали социалистическому движению на протяжении всей его истории. За Первым интернационалом последовал более умеренный и исполненный благих намерений Второй, объединивший социалистов калибра Бернарда Шоу, Рамсея Макдональда и Пилсудского (не говоря уже о Ленине и Муссолини!), а затем и печально знаменитый Третий, организованный под эгидой Москвы. В любом случае эти амбициозные проекты повлияли на развитие коммунизма в гораздо меньшей степени, чем унаследованные им от своего отца-основателя ограниченность и возмутительная неспособность терпеть несогласие со своей точкой зрения.

Останься создание революционного рабочего движения единственным достижением Маркса за долгие годы, проведенные в изгнании, – он вряд ли был бы настолько важной фигурой для сегодняшнего мира. Маркс – всего лишь один из дюжины революционных лидеров и уж никак не самый успешный; заметных проповедников социализма было по крайней мере не меньше, а его замечания по поводу устройства общества будущего представляют мало интереса. Истинные заслуги Маркса лежат в другой области: это и диалектико-материалистическая теория истории, и, что более важно, пессимистический анализ перспектив капитализма.

«История капитализма, – читаем в принятой в 1929 году программе Коммунистического интернационала, своего рода осовремененном «Коммунистическом манифесте», – полностью подтвердила правоту марксистской теории законов развития капиталистического общества и анализа его противоречий, в конце концов ведущих к развалу всей капиталистической системы»[134] О каких законах идет речь? Что Маркс предрекал системе, которую так хорошо знал?

Ответ скрыт на страницах огромной книги – «Капитала». Удивительно, что эта работа вообще была завершена, если вспомнить о Марксовой дотошности, выходившей далеко за грани разумного. В каком-то смысле она так и не была закончена; на ее создание ушло восемнадцать лет. В 1851 году Маркс думал, что закончит ее «через пять недель», в 1859-м – «через шесть», в 1865-м он «закончил» – то есть произвел на свет кучу лишь условно пригодных для чтения листов, которые только после двух лет колоссальной редакторской работы составили первый том. Когда в 1883 году Маркс умер, оставалось еще три тома; Энгельс выпустил второй в 1885-м, а третий – в 1894-м. Последний, четвертый, том пережил и его – он вышел в 1910 году.

Смельчаки, решившие сделать хотя бы попытку осилить «Капитал», обнаружат перед собой около двух с половиной тысяч страниц. И каких страниц! На одних речь идет о почти несущественных технических деталях – но их обсуждение ведется с математической точностью, другие же пылают страстью и гневом. Перед нами экономист, читавший труды всех остальных экономистов, немецкий педант, не упускающий шанса расставить все точки над i, учесть каждую деталь, и эмоциональный критик, способный обвинить капитал в «вампировой жажде крови труда» и вообще в том, что «новорожденный капитал источает кровь и грязь изо всех своих пор с головы до пят».

И все же стоит крепко задуматься, прежде чем отмести этот текст как набор оскорблений в адрес мерзких богачей. Действительно, он наполнен замечаниями, выдающими глубокую увлеченность Маркса своим идеологическим противником, но главное достоинство книги состоит, как это ни странно, в абсолютном абстрагировании от вопросов нравственности. Описания пропитаны бешенством, но оно уступает место холодной логике, когда дело доходит до анализа. Маркс положил своей целью открыть свойственные капиталистической системе тенденции, внутренние законы ее движения, а значит, нужно было воздерживаться от гораздо более легких, но менее убедительных способов, вроде критики ее очевидных недостатков. Вместо этого он возводит самую строгую, наиболее приближенную к истине капиталистическую модель и уже в рамках лишенного дефектов, идеального воображаемого капитализма приступает к разоблачению своей жертвы. Идея очень проста: если он покажет, что и наилучший капитализм обречен на катастрофический конец, то станет ясно: и реальному капитализму такой судьбы не избежать – с тем лишь отличием, что она настигнет его быстрее.

Маркс начинает подготавливать сцену для своего спектакля. Добро пожаловать в мир совершенного капитализма: здесь нет места монополиям, профсоюзам, ни у кого нет преимущества перед другим. Мы находимся в мире, где каждый товар продается точь-в-точь за подобающую ему цену. Эта подобающая цена есть его стоимость – крайне коварное слово. Фактически вторя Рикардо, Маркс говорит: стоимость любого товара определяется количеством труда, затраченным на его производство. Если для создания шляпы необходимо в два раза больше труда, чем для производства ботинка, то и продаваться шляпы должны вдвое дороже ботинок. Разумеется, речь идет не только о простом ручном труде; мы имеем в виду и накладные затраты труда, распределяющиеся между несколькими видами товаров, и труд, пошедший на создание машины, которая теперь участвует в производстве новых продуктов. Но, вне зависимости от конкретной его формы, все так или иначе сводится к труду, и все товары в этой совершенной системе наделяются ценами в соответствии с количеством труда, прямого или косвенного, что они содержат внутри себя.

В этом мире мы встречаем и двух главных героев капиталистической драмы – рабочего и капиталиста (к этому моменту роль землевладельцев в обществе значительно снизилась). Они заметно отличаются от главных действующих лиц экономических драм прошлого. Рабочий уже избавился от рабских пут тяги к продолжению рода. Теперь он свободный участник рынка, желающий обменять единственный принадлежащий ему товар – рабочую силу – на заработок; если же последний увеличится, работники не будут настолько глупы, чтобы немедля растратить его в гибельном стремлении к повышению своей численности.

Его встречает капиталист, чья жадность и желание обогатиться с известной долей сарказма описаны в тех главах, где автор покидает абстрактный мир ради Англии 1860-х годов. Нелишним будет отметить, что капиталист алчет денег не просто в силу своей ненасытности. Будучи собственником-предпринимателем, ведущим бесконечную борьбу с сотнями таких же, он просто-таки должен стремиться к накоплению: в конкурентной среде, где он обитает, можно лишь накапливать или стать жертвой накопления других – третьего не дано.

Итак, сцена перед нами, и главные герои на своих местах. Тут возникает первое препятствие. Каким образом, спрашивает Маркс, в такой ситуации могут существовать прибыли? Если все продается за цену, соответствующую ценности, кто же получает незаработанную часть? Никто не осмеливается поднять цену выше конкурентной, но даже если бы одному продавцу удалось надуть покупателя, у последнего осталось бы меньше денег на покупки в другом месте, и выгода одного обернулась бы потерями другого. Если все продается по честной цене, то откуда взяться прибылям во всей системе как таковой?

Кажется, что это парадокс. Было бы просто объяснить прибыли, существуй в системе не подчиняющиеся влиянию конкуренции монополии или капиталисты, не платящие работникам полную стоимость их труда. Но у Маркса ничего подобного нет – свою собственную могилу должен вырыть идеальный капитализм.

Дилемму помогает разрешить уникальный товар, отличающийся от всех остальных, – рабочая сила. Ведь работник, как и капиталист, продает свой продукт по его истинной цене, равной стоимости. А стоимость его, как и стоимость всего, что продается, определяется количеством труда, потраченным на его создание, – в данном случае количеством труда, необходимым для «изготовления» рабочей силы. Иными словами, выставляемые на продажу способности работника стоят ровно столько, сколько трудовых ресурсов обществу необходимо затратить на удовлетворение его насущных потребностей. Смит и Рикардо одобрительно покивали бы: стоимость работника есть денежная сумма, необходимая для его существования. Это его прожиточный минимум.

Пока все неплохо. Но вот перед нами возникает ключ к пониманию природы прибылей. Работник, соглашающийся предоставить свои услуги, может рассчитывать лишь на полагающуюся ему заработную плату. Размер этой платы, как мы видели, зависит от количества человеко-часов, необходимых для поддержания работника в добром здравии. Если от голодной смерти работника спасет продукт шести часов общественного труда в день, то он «стоит» (при условии, что цена труда равна доллару в час) шесть долларов в день – и ни центом больше.

Но проблема в том, что выходящий на работу человек не может согласиться работать лишь шесть часов в день. Этого было бы достаточно, чтобы выжить. В реальности же он соглашается работать восемь, а во времена Маркса все десять или одиннадцать часов в день. В результате он будет производить товары в течение одиннадцати часов, но получит плату лишь за шесть. Заработная плата обеспечит его выживание – его истинную стоимость, – но за это он отдаст капиталисту стоимость продукта, произведенного за полный рабочий день. Именно так в систему проникает прибыль.

Маркс нарек весь массив неоплаченной работы «прибавочной стоимостью». В этих словах нет и тени нравственного осуждения. Рабочему полагается лишь стоимость его рабочей силы. Он получает ее целиком. Но в то же самое время капиталисту достается весь продукт, произведенный его работниками за полный рабочий день, хотя платит он только за несколько часов. Значит, когда капиталист продает свою продукцию, он может назначать цену, равную ее истинной стоимости, и тем не менее получать прибыль. И только потому, что он оплатил не все рабочее время, вложенное в создание его продуктов.

Почему же мы сталкиваемся с такой ситуацией? Дело в монополии капиталистов на один важный ресурс – доступ к средствам производства. В силу существования частной собственности и связанных с ней законов, покуда они владеют машинами и оборудованием, без которых мужчины и женщины не могут работать, капиталисты фактически «владеют» рабочими местами. Если кто-либо не желает работать установленные капиталистом часы, он или она просто не получит работу. Подобно всем остальным участникам системы, работник не имеет права и власти требовать больше, чем свою стоимость как товара. Система абсолютно «беспристрастна», и все же работники оказываются в дураках, ведь они вынуждены работать больше времени, чем необходимо для выживания.

Не звучит ли это странно? Заметьте, что Маркс говорит о времени, когда рабочий день был длинным – иногда невыносимо длинным, – а заработной платы едва хватало на то, чтобы душа не рассталась с телом. Концепция прибавочной стоимости может быть трудна для восприятия в стране, где потогонное производство, за редкими исключениями, кануло в Лету, но в эпоху Маркса она была не просто теоретическим построением. Может быть, хватит и одного примера: в 1862 году на фабрике в Манчестере средняя протяженность рабочей недели в течение полутора месяцев равнялась 84 часам! Предыдущие полтора года она составляла 78 с половиной часов.

Но все это лишь прелюдия к настоящему представлению. Есть герои с их мотивами, есть даже ключ, необходимый для открытия «прибавочной стоимости». И вот – занавес поднимается.

Все капиталисты получают прибыль. Но в то же самое время они соперничают между собой. Это означает, что им необходимо заниматься накоплением капитала и расширять масштабы производства в ущерб конкурентам. Для этого нужно больше рабочих рук; чтобы заполучить их, капиталисты будут торговаться, взвинчивая уровень оплаты труда. Прибавочная стоимость, напротив, будет иметь тенденцию к понижению. Кажется, что в скором времени Марксовы капиталисты окажутся в непростом положении, как и их предшественники из трудов Адама Смита и Давида Рикардо, – растущая заработная плата буквально съест их прибыли.

По Смиту и Рикардо, проблема разрешалась, стоило вспомнить о неутолимой страсти рабочего люда к воспроизводству, разгоравшейся с каждым увеличением оплаты труда. Но Маркс, как и Милль до него, исключает подобную возможность. Сомнениям здесь места нет, он просто-напросто нарекает доктрину Мальтуса «клеветой в адрес человечества» – в конце концов, пролетарии, которым в будущем суждено стать правящим классом, не могут оказаться настолько близорукими, чтобы растранжирить свое богатство из-за элементарной неспособности умерить плотские аппетиты. Впрочем, Маркс спасает и своих капиталистов. Он считает, что последние ответят на повышение заработной платы введением в эксплуатацию трудосберегающих машин. В результате часть работников снова очутится на улице, где будет – в рядах промышленной резервной армии – выполнять ту же функцию, что и рост населения в моделях Смита и Рикардо: снижать уровень оплаты до прежнего уровня, еле-еле спасающего от голодной смерти, до «стоимости» труда.

Пришло время для ключевого поворота сюжета. До сих пор развитие событий позволяло капиталисту не ударить в грязь лицом, ведь обращение к машинам помогло ему спровоцировать рост безработицы и в конечном итоге предотвратить повышение оплаты труда. Но не надо торопиться с выводами. Пытаясь спастись от одной из угрожающих ему опасностей, он автоматически попадает в сети другой.

И это неудивительно: стоит ему начать замещать людей машинами, как приносящие прибыль производственные ресурсы уступят место неприбыльным. Важно понимать, что в Марксовом идеальном капитализме никому не по силам получать прибыль, лишь успешно торгуясь. Будьте уверены, сколько машина принесет капиталисту, столько он за нее и заплатит. Если за свой век станок произведет ценности на 10 тысяч долларов, то, скорее всего, наш предприниматель выплатил эти десять тысяч с самого начала. Прибыль ему может принести лишь труд, работа в те самые прибавочные часы, которые он не оплачивает. Выходит, сокращая долю работников, капиталист убивает курицу, несущую золотые яйца.

Увы – у него нет иного выбора. Он отнюдь не похож на Мефистофеля. Он всего лишь повинуется инстинкту: накопи, чтобы опередить конкурентов. Как только оплата труда работников начинает ползти вверх, он вынужден обращаться к трудосберегающим станкам в попытке снизить издержки и сохранить прибыль – в противном случае это удастся его соседу. А заменять людей машинами – значит расшатывать фундамент, на котором покоятся прибыли капиталиста. Нашему взору предстает своего рода греческая трагедия, где герои волей-неволей идут навстречу судьбе, делая все от них зависящее, чтобы приблизить свой конец.

Жребий брошен. Прибыли снижаются, и капиталисты продолжают переходить на сокращающие расходы машины, на этот раз с удвоенной силой. Каждый из них может опередить других и сохранить прибыли, лишь делая это быстрее и быстрее. Ну а поскольку все остальные занимаются тем же самым, доля живого труда (а с ним и прибавочной стоимости) в общем продукте неуклонно уменьшается. Прибыли падают все сильнее. Катастрофа уже не за горами. В какой-то момент прибыли опускаются до уровня, когда дальнейшее производство становится невыгодным. Работники оказываются на улице, и количество занятых отстает от уровня выпуска. Личное потребление снижается. Проходит волна банкротств. Разворачивается ожесточенная борьба за возможность продать свой товар, и в этой схватке погибают прежде всего мелкие фирмы. Надвигается капиталистический кризис.

Что ж, кризис не означает конца игры. Совсем наоборот. Выброшенные на улицу рабочие вынуждены соглашаться на уменьшенную заработную плату. На рынок выкидываются машины, и наиболее успешные капиталисты скупают их задешево. Со временем прибавочная стоимость возвращается, и движение вперед возобновляется. Таким образом, каждый кризис служит для укрепления возможностей системы к росту. Выходит, что постоянные кризисы – или, в сегодняшних терминах, спады деловой активности – не следствие сбоев в системе, а свидетельство ее функционирования.

Согласитесь, это необычный способ работы. Каждый этап обновления заканчивается одним и тем же: соперничество за работников повышает уровень оплаты труда, предприниматели обзаводятся машинами, таким образом сокращая базу для получения прибавочной стоимости, конкуренция становится еще более жестокой, пока не разражается новый кризис – еще страшнее предыдущего. На каждой стадии спада крупные фирмы поглощают мелкие, и крушение первых приводит к куда более разрушительным последствиям.

Наступает конец. Сам Маркс описал его с красноречием, достойным повествования о Судном дне:

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства… Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют.[135]

Драма завершается в соответствии с предписанным Марксовой диалектикой сценарием. Самая совершенная из систем кончает саморазрушением, пытаясь выдавить еще хоть немного из собственного источника энергии – прибавочной стоимости. Развал ускоряется постоянной нестабильностью, присущей экономике, где нет места планированию. И хотя многие силы заинтересованы в продолжении жизни системы, час смертельной схватки невозможно оттягивать вечно.

Какое удивительное отличие от всего, что мы видели до этого! У Адама Смита капиталистический эскалатор двигался вверх – по крайней мере, пока хватало глаз. Рикардо объяснял остановку эскалатора сосуществованием множества голодных ртов и недостаточно урожайных земель, такое положение вещей препятствовало прогрессу и осыпало золотым дождем счастливчиков-землевладельцев. Для Милля перспективы не были такими мрачными, ведь он заметил, что общество может перераспределять произведенный продукт по собственному усмотрению, не обращая внимания на диктат «экономических законов». Но Маркс и этот вариант спасения считал решительно невозможным. Материалистическая концепция истории говорила ему, что государство – это всего лишь политический инструмент в руках экономических правителей страны. Сама мысль о том, что оно может играть роль судьи, беспристрастной третьей силы, разрешающей споры находящихся в конфликте сторон, казалась ему смешной. Нет, от внутренней логики происходящего было не скрыться: следуя диалектической логике, система не просто взорвет себя изнутри, но и подготовит свою смену.

О том, на что эта смена может быть похожа, Маркс особо не распространялся. Разумеется, новое общество будет «бесклассовым» – экономист подразумевал, что повод к разделению общества по имущественному признаку пропадет, как только оно завладеет всеми ресурсами для производства товаров. Каким именно образом общество может «владеть» фабриками и что, собственно, означает слово «общество», будут ли и могут ли существовать неразрешимые противоречия между управляющими и управляемыми, между политическими вождями и обычными людьми, – об этом у Маркса нет ни слова. В переходный период «социализма» у власти окажется «диктатура пролетариата»; наконец настанет время настоящего «коммунизма».

Необходимо помнить о том, что Маркс не стал строить социализм самостоятельно, оставив эту непростую задачу Ленину. «Капитал» – это книга Страшного суда для капитализма, да и во всем наследии Маркса не найдешь попыток заглянуть вперед и описать будущее после Судного дня.

Что можно сказать по поводу его апокалиптических пророчеств?

Все аргументы Маркса легко отмести. Капиталистическая система основывается на стоимости – стоимости труда, – а ключ к падению системы следует искать в таком специфическом феномене, как прибавочная стоимость. Реальный же мир наполнен не «стоимостями», но вполне осязаемыми ценами. Марксу было необходимо показать, что мир долларов и центов хотя бы приблизительно напоминает возведенную им абстрактную конструкцию. К сожалению для него, в процессе перехода от мира стоимостей к миру цен он ступает на зыбкую почву математических выкладок. Вот тут-то он и совершает ошибку.

Это вполне исправимый промах, который можно ликвидировать, призвав на помощь еще более мудреную математику. Тогда все марксистские уравнения «сойдутся». Но указавшие на ошибку критики не были заинтересованы в исправлении целой конструкции, и их приговор Марксу обжалованию не подлежал. Когда уравнения в конце концов были преобразованы, никто не обратил на это особого внимания. У марксистской экономики хватает проблем и помимо математики. Например, имеем ли мы право использовать концепцию прибавочной стоимости в мире, где господствуют монополии, в контексте научных разработок? Действительно ли Марксу удалось избавиться от трудностей, связанных с использованием «труда» как мерила ценности?

Эти и подобные им вопросы и по сей день будоражат исследователей наследия Маркса – именно они позволили большинству немарксистов отвергнуть его теорию как неуклюжую и недостаточно гибкую. Сделать это – значит упустить два выдающихся аспекта Марксова анализа.

Во-первых, он создал нечто куда более важное, чем очередная «модель» экономики. Маркс буквально изобрел новое направление исследования для общественных наук – критику экономики как таковой. Значительная часть «Капитала» убеждает читателя в том, что ранние экономисты неправильно понимали стоявшие перед ними задачи. Взять хотя бы проблему стоимости, так занимавшую Смита и Рикардо. Оба они с переменным успехом стремились продемонстрировать, насколько цены отражают – или же не отражают – количество рабочего времени, затраченного на производство того или иного продукта.

По Марксу, главный вопрос состоит вовсе не в этом. Прежде всего надо выяснить, можно ли вообще говорить о «труде» как единице измерения стоимости, когда реальные способности мужчин и женщин к труду настолько различались. Рикардо утверждал, что отношение рабочих часов, затраченных на поимку форели и убийство оленя, и определяет их сравнительную ценность при обмене, или просто цену. Но никогда еще оленя не убивали удочкой, а форель не ловили в лесу. Как же мы можем использовать «труд» в качестве общего знаменателя для определения ценности при обмене?

Ответ прост, отвечал Маркс: капиталистическое общество порождает особый вид труда – труд абстрактный, труд, лишенный личных свойств, как это было в докапиталистическую эпоху, труд, который можно продавать и покупать, точь-в-точь как пшено или уголь. В итоге настоящая заслуга «трудовой теории стоимости» заключается не в определении цен, как полагали Смит и Рикардо, а в идентификации типа системы организации общества, которая превращает рабочую силу в товар. Такое общество – капитализм, где, под влиянием исторических факторов (например, движения в поддержку огораживания) возник класс неимущих рабочих, у которых нет иного выбора, кроме как продавать свою рабочую силу как обычный товар.

Таким образом, Маркс открыл подход к социальному анализу, выставлявший экономику в абсолютно новом свете. Да таком свете, что его казавшаяся нескладной модель будто обрела второе дыхание, предложив крайне оригинальное объяснение происходящего. Основываясь на базовых предпосылках – расположении персонажей на сцене, их мотивах и общей атмосфере, она представила ситуацию изменяющейся, и изменяющейся вполне предсказуемо. Эти преобразования происходили на наших глазах: сначала упали прибыли, затем капиталисты установили новые машины, оживление закончилось крахом, и фирмы поменьше стали жертвами своих крупных собратьев. Маркс дал этим тенденциям имя «законов движения» капиталистической системы – именно им было суждено определить траекторию развития капитализма. По-настоящему удивляет тот факт, что многие из этих законов оказались пророческими.

Трудно спорить с тем, что прибыли в капиталистических экономиках имеют свойство снижаться. Конечно, Марксу здесь не принадлежит слава первооткрывателя, да и падают прибыли не только по упомянутым им причинам. Но, как замечали еще Адам Смит, Рикардо и Милль – и что охотно подтвердит любой бизнесмен, – давление конкурентной среды и растущие зарплаты действительно сокращают прибыли. Если не брать в расчет неуязвимые монополии (а таких немного), прибыли – это одновременно краеугольный камень капитализма и его ахиллесова пята, так как ни одна компания не в состоянии постоянно поддерживать цены выше собственных издержек. Существует лишь один вариант, при котором прибыли сохранятся: фирма, или экономика в целом, обязана все время расти.

Потребность в росте ведет ко второму предсказанию марксистской модели: поиск новых технологий производства не будет иметь конца. Промышленный капитализм родился во времена промышленной революции совершенно не случайно: как показал Маркс, технологический прогресс является не просто спутником капитализма, но и одной из движущих его сил. Чтобы выжить, фирмам необходимо заниматься инновационной деятельностью, изобретать и экспериментировать; недолог век того бизнесмена, кто решит жить прошлыми достижениями. Недавно одна крупная химическая компания объявила, что около трех четвертей ее дохода пришлось на продукты, о которых лет десять назад никто и не слышал. Такое положение вещей вполне типично, и хотя мы ведем речь о довольно сильно зависящей от изобретений отрасли, связь между изобретательностью и прибыльностью сохраняется повсюду.

Модель демонстрировала еще три тенденции, свойственные капитализму, – все они так или иначе проявили себя в реальности. Вряд ли нас стоит убеждать в том, что прошедшее столетие было столетием крупнейших экономических спадов и возникновения гигантских корпораций. И все же следует отдать должное смелости Марксовых предсказаний. Ни один экономист той эпохи не считал склонность к кризисам – мы бы назвали их колебаниями деловой активности – неотъемлемым свойством капиталистической системы, но последовавшие события полностью подтвердили пророчество Маркса насчет чередования подъемов и спадов. Что касается делового мира, на момент выхода «Капитала» крупные предприятия были скорее исключением из правил – тон задавали более мелкие фирмы. Утверждение, будто в обозримом будущем власть окажется в руках огромных корпораций, в 1867 году звучало не менее странно, чем сегодня – уверение в том, что через пятьдесят лет мелкий бизнес в Америке потеснит большие фирмы.

Наконец, Маркс считал, что независимый ремесленник или работающий на себя человек окажется неспособен противостоять натиску массового производства, и чем дальше, тем большая доля рабочей силы будет вынуждена продавать свой труд на рынке и, таким образом, вольется в ряды «пролетариата». Сбылось ли это пророчество? В первые годы XIX века порядка трех четвертей американцев работали на себя, будь то на ферме или в крошечных лавочках. Сегодня же их доля составляет около 10 %. Конечно, офисного работника, водителя автобуса и банковского служащего с трудом можно отнести к пролетариату, но в терминах Маркса все эти люди вынуждены предлагать свою рабочую силу капиталистам, в отличие от того же фермера или сапожника, владеющих своими средствами производства.

Если рассматривать ее в целом, модель демонстрировала неплохие способности к предсказанию. Но вот что важно: даже самое внимательное изучение мира, каким он виделся Марксу, не позволяет объяснить произошедшие впоследствии важные изменения. В его мировидении нет ни одной выдающейся фигуры – ни прозорливого рабочего лидера, ни героя грядущей революции. Кто бы спорил, главные роли в нашей драме есть – это и приближающий собственное падение капиталист, и пожинающий плоды своего триумфа рабочий, но и они являются лишь пешками в игре, завершающейся поражением одного и победой другого. Главной «фигурой» в сценарии Маркса является не человек, а процесс. В основе его взгляда на мир лежит диалектическое движение.

Надо сказать, что он оказался прав не во всем. Маркс думал, что прибыли будут снижаться постоянно и неумолимо, а не только в рамках делового цикла, – и потерпел поражение на практике. И все же, несмотря на заметные недостатки, о которых мы поговорим подробнее, марксистская модель капитализма была во многом пророческой.

Упомянутые до сих пор предсказания звучали вполне невинно. Оставался главный вывод; наверняка читатель помнит, что в итоге «чистый капитализм» Маркса обречен на крушение.

Следует сразу оговориться, что и этот прогноз не так-то легко сбросить со счетов. В России и Восточной Европе на смену капитализму действительно пришел социализм, а в Германии и Италии капитализм уступил место фашизму. И хотя войны, жестокость политических лидеров, направленные усилия революционеров да и просто судьба внесли свою лепту, невеселая истина состоит в том, что изменения произошли во многом по той причине, что была так важна для Маркса: капитализм потерпел неудачу.

Почему так получилось? Отчасти дело было в порожденной им самим нестабильности, которую предвидел Маркс. Череда кризисов один глубже другого, усугубленных разрушительными войнами, лишила низшие и средние классы общества веры в систему. Но это не все. Европейский капитализм рухнул не столько по экономическим, сколько по социальным причинам – и это Маркс тоже предвидел!

Сам он понимал, что экономические недостатки системы не были непреодолимы. Во времена Маркса не существовало антимонопольного законодательства и способов сглаживания циклических колебаний экономики, но эти меры не казались недосягаемыми. В претворении в жизнь Марксовых взглядов на наше общество не было ничего неизбежного в физическом смысле этого слова. Марксистское предсказание упадка основывалось на политической невозможности исправления системы правительством, не только по идеологическим, но и по эмоциональным мотивам. Для излечения пороков капитализма членам правительства нужно возвыситься над собственными интересами, а это реально лишь при условии, что люди освободятся от оков эгоизма. Согласно анализу Маркса, вероятность подобного развития событий была невелика.

Главным образом именно нехватка гибкости и зависимость от сиюминутных интересов ослабляла европейский капитализм по крайней мере до Второй мировой войны. Читавший Маркса вряд ли может испытывать какое-либо чувство, кроме ужаса, при взгляде на ту зловещую решительность, с какой многие народы встали ровно на тот путь, что, согласно экономисту, сулил им гибель. Казалось, будто правительства, не отдавая себе в этом отчета, вознамерились доказать справедливость Марксова прогноза, делая именно то, что от них и требовалось. В царской России были раздавлены все ростки демократического рабочего движения, а в Англии и Германии создание монополий и картелей поощрялось на официальном уровне, и марксистская диалектика казалась пророческой – и в этом губительной. Стоило кому-либо на рубеже веков обратить внимание на огромный разрыв между богатыми и бедными, а также на полное безразличие первых к судьбам вторых, как возникало ощущение, что психологические стереотипы, игравшие главные роли в Марксовой драме, были подсказаны самой жизнью.

В те годы события в Америке развивались по иному сценарию. Конечно, и в этой стране были свои революционеры и сторонники реакции. Экономическая история Соединенных Штатов содержит немало примеров эксплуатации и жестокости. Различие же заключается в том, что здесь развитию капитализма не препятствовало наличие родословной и устаревшие классовые предрассудки. Отчасти по этой причине социальный климат в Америке куда суровее европейского; американцы считали «здоровый индивидуализм» своим кредо долгое время после того, как индивид был подавлен наступившей эрой массовой индустриализации, в Европе же традиционная максима «положение обязывает» существовала на фоне очевидного классового деления. И все же именно в американской атмосфере родился своего рода прагматизм в том, что касается отношений с властью, на личном и общественном уровне, и повсеместное уважение к демократическим идеалам, позволившее государству избежать подводных камней, принесших столько несчастья народам всего мира.

В этой способности к изменению и следует искать ответ на анализ, проделанный Марксом. И правда, чем глубже становится наше знание истории капитализма, и особенно в последние десятилетия, тем лучше мы можем оценить как проницательность Маркса, так и ограниченность его выводов. Те проблемы, что он диагностировал у капитализма, по большей части никуда не делись; среди них стоит особо отметить тенденцию к экономической нестабильности и концентрации власти и богатства. Тем не менее разные страны решают эти проблемы по-своему. Так, несмотря на уровень безработицы, превышающий американский, многие европейские страны предоставляют своим гражданам бесплатные образование (в том числе высшее) и здравоохранение, а также пенсионное обеспечение и пособия по безработице, заставляющие американцев краснеть от стыда. В результате процент граждан, живущих за чертой бедности, в Америке в три, а то и в четыре раза больше![136]

О чем это говорит? Обладавший широчайшим видением проблемы Маркс попросту не отвел должной роли социально-политическим факторам – на страницах его работ трудно найти даже упоминание о них. По поводу прерогатив капитала, важности рынка и роли частного и общественного секторов экономики, опирающейся на капиталистические институты, существует целый спектр мнений. Именно в этом спектре взглядов, моделей поведения и институтов стоит искать духовного наследника марксизма.

Не стоит отождествлять марксистский анализ с пророчествами неизбежной гибели. И по сей день он предлагает самое глубокое, самое полное исследование, которому когда-либо подвергалась капиталистическая система. Перед нами не просто критика с позиций нравственности, сопровождаемая кивками головы и цоканьем языком по поводу того, насколько порочна жажда наживы, – все это справедливо относительно Маркса-революционера, но никак не Маркса-экономиста. Несмотря на всю заложенную в них страсть, его оценки подчеркнуто беспристрастны, и именно поэтому они остаются актуальными и сегодня.

Наконец, стоит заметить, что Маркс был не просто великим экономистом. На похоронах друга Энгельс сказал, что, как «Дарвин открыл закон эволюции органической природы, так Маркс открыл закон эволюции человеческой истории».[137] Тут он немного преувеличил, но Энгельс был не так уж не прав, говоря о чрезвычайной важности Марксова взгляда на исторический процесс как арену схваток разных классов за господство над остальными. Маркс научил нас смотреть не только на историю, но и сквозь нее, точно так же, как Фрейд завещал изучать происходящие внутри нас процессы, зачастую невидимые за внешней стороной личности, а Платон учил направлять взгляд сквозь ширму еще не исследованных идей – туда, где сокрыты важнейшие вопросы философии.

И поэтому Маркс, наряду с Фрейдом и Платоном, по праву является нашим современником. Его не назовешь непогрешимым, и тут не поможет даже культ вокруг его личности. Наверное, лучше воспринимать его как неизбежного участника нашей жизни, как великого исследователя, обнаружившего новый континент общественной мысли и оставившего на нем неизгладимый след. Все, кто пожелает изучить этот континент более подробно, согласны они с Марксом или нет, должны отдать дань уважения тому, кто впервые открыл его для человечества.

Глава 6

Викторианский мир и экономическое подполье

Карл Маркс огласил свой приговор капитализму на страницах вышедшего в 1848 году «Манифеста…»; система была объявлена жертвой неизлечимого недуга, и, хотя конкретных дат не называлось, последняя схватка была уже не за горами. Самым заинтересованным лицам – коммунистам – оставалось лишь жадно ждать последнего вздоха, который возвестит о переходе власти в их руки. Поиск признаков надвигающейся гибели начался еще до появления в 1867 году «Капитала», и каждый приступ спекулятивной лихорадки, каждый период спада позволял подгоняемым надеждой коммунистам приблизиться к смертному одру системы, шушукаясь между собой о том, что час последней революции настал.

Но система и не думала умирать. Да, многие марксистские законы движения оказались верны на практике: крупный бизнес становился все крупнее, а общество страдало от бесконечных спадов и сопряженной с ними безработицы. Несмотря на эти свидетельства надвигающегося конца, налицо было отсутствие одного крайне важного симптома, так высокопарно сформулированного Марксом: «растущие страдания» пролетариата совершенно не собирались расти.

По правде говоря, между учеными-марксистами довольно долго шли споры по поводу того, что хотел сказать этой фразой сам Маркс. Если подразумевалось, что все большая часть рабочего класса будет испытывать «страдания», связанные с превращением в пролетариев – работающих за заработную плату, – то, как мы уже видели, он оказался прав. Но если же Маркс имел в виду ухудшение их материального положения – он безнадежно заблуждался.

Королевская комиссия, созванная для расследования обстоятельств экономического кризиса 1886 года, с особым удовлетворением отметила состояние рабочих классов.

О снисходительном лицемерии со стороны правящих слоев тут речи не шло – условия жизни и правда заметно улучшились. Оглядываясь назад, в 1880-х годах сэр Роберт Гиффен писал: «Нам следует задуматься над тем, что еще полвека назад, когда заработная плата рабочего составляла хорошо если половину нынешней, он был вынужден время от времени противостоять растущим ценам на хлеб, что обрекали его на голодную смерть. Да что говорить, пятьдесят лет назад подавляющему большинству работников во всем Королевстве периодически приходилось жить впроголодь».[138] К моменту написания этих строк цены выросли еще сильнее – но их обогнал рост вознаграждения за труд. Впервые за всю историю английский рабочий зарабатывал достаточно, чтобы поддерживать собственное существование, – это не сообщало ничего хорошего о прошлом, но позволяло надеяться на светлое будущее.

Параллельно с ростом заработков постепенно иссякал источник прибавочной стоимости: рабочий день сокращался, причем ощутимо. Например, на верфях Джерроу и химическом производстве Ньюкасла рабочая неделя уменьшилась с 61 до 54 часов, и даже на текстильных фабриках, где пот всегда лился ручьями, рабочие теперь вкалывали всего по 57 часов. Конечно, владельцы производств жаловались, что их издержки на зарплату выросли больше чем на 20 %. Но каким бы дорогостоящим ни был прогресс, он приносил выгоду, пусть и нематериальную. Стоило уровню жизни подняться – и волнения 1848 года моментально улеглись. Как сказал один промышленник из Стаффордшира, «только дайте им приличную работу, и разговоры о политике прекратятся сию же минуту».

С подобным развитием событий приходилось смириться даже Марксу и Энгельсу. «Английский пролетариат фактически все более и более обуржуазивается, – досадовал Энгельс в письме к другу, – так что эта самая буржуазная из всех наций хочет, по-видимому, довести дело в конце концов до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией».[139]

Вывод налицо: Маркс начал приветствовать грядущее крушение слишком рано. Конечно, его преданные почитатели утешали себя тем, что «неизбежное» останется неизбежным и неблагоприятное развитие событий на протяжении нескольких десятков лет не способно изменить направление марша истории. А вот наблюдателям-немарксистам великий викторианский подъем говорил совсем о другом. Перспективы нашего мира позволяли заглядывать в будущее с надеждой, и зловещие предсказания оригиналов вроде Маркса в этой обстановке казались бредом недовольного всем радикала. В итоге сконструированная Марксом интеллектуальная бомба разорвалась почти беззвучно; вместо шквала возражений он наткнулся на непреодолимую стену молчания.

Случилась необычная вещь: экономика перестала быть постоянно разрастающимся набором взглядов на мир – и философа, и биржевого игрока, и революционера, – теперь ее целью уже не было освещение того пути, что избирает общество. Теперь она стала уделом ученых; и если ранние экономисты стремились осветить весь мир маяками своих открытий, то этим было довольно одного, но яркого луча.

На то была своя причина. Как мы уже видели, паруса экономики в викторианской Англии надувал ветер прогресса и оптимизма, давший о себе знать в конце XIX века. В воздухе висело ощущение постоянного улучшения, и вполне понятно, что поводов для обеспокоенных расспросов о цели путешествия становилось все меньше. Именно в этой обстановке и родилась целая плеяда просветителей – тех людей, кто изучал строение системы вплоть до последнего винтика, но не отпускал комментариев о ее нынешнем состоянии или грядущей судьбе. На первые роли в экономической науке вышли ученые. Их вклад в ее развитие очень важен, но язык не поворачивается назвать его жизненно важным. Ибо такие люди, как Альфред Маршалл, Стэнли Джевонс, Джон Бейтс Кларк, а также сотрудники процветавших вокруг них факультетов считали, что волки в экономическом мире уже перевелись, а значит, отпала необходимость обсуждать вопросы жизни и смерти. Отныне мир населяли очень приятные, пусть и воображаемые овцы.

Самое точное схематическое изображение этих овечек можно найти в небольшом томике под названием «Математическая психология», увидевшем свет в 1881 году, всего за два года до смерти Маркса. Его автор – странный, чуравшийся людей профессор Фрэнсис Исидро Эджуорт, племянник той самой Марии Эджуорт, что когда-то играла в шарады с Рикардо, – был хоть и не самым выдающимся мыслителем, но типичным представителем этой породы людей.

Без всяких сомнений, Эджуорт был талантливым ученым. Когда на итоговых испытаниях в Оксфорде ему был задан особенно заковыристый вопрос, он поинтересовался у экзаменаторов, «стоит ли ему отвечать коротко или обстоятельно»,[140] а затем говорил на протяжении получаса, щедро сдабривая свою речь греческими фразами.

Эджуорт был увлечен экономикой не потому, что та помогала объяснить, обвинить либо оправдать наш мир или открывала новые перспективы, мрачные или светлые. Этот чудак восхищался тем, что экономика имела дело с количествами, ну а все, что касалось количеств, можно изложить на языке математики! Процесс перевода требовал абстрагирования от находившегося в состоянии постоянного напряжении мира ранних экономистов, но взамен он предлагал мир настолько точный и аккуратный, что потеря не казалась невосполнимой.

Прежде чем отразить реальность в зеркале математики, мир надо было упростить. Все упрощения Эджуорта сводились к одной предпосылке: каждый человек – это машина по получению удовольствия. Впервые эта концепция была использована в начале XIX века Иеремией Бентамом под привлекательным названием «арифметики счастья»: человечество рассматривалось как совокупность живых калькуляторов, безошибочно выявлявших выгоды и потери. Каждый устраивал свою жизнь так, чтобы максимизировать удовольствие, вычисляемое его счетной машиной. К этой весьма общей философии Эджуорт присовокупил математическую точность – и получил на выходе лучший из всех возможных миров.

Подобные взгляды разделяло множество людей, но Эджуорт кажется чуть ли не самым необычным из всех. Сам он отличался от машины удовольствий настолько, насколько это вообще возможно. Крайне застенчивый, он постоянно покидал людскую компанию ради общения с самим собой; он тяготился бременем материального мира и, в отличие от многих, не извлекал никакой дополнительной прибыли из своей собственности. Стены его комнат были голыми, за книгами он отправлялся в публичную библиотеку; у него не имелось ни столовых приборов, ни канцелярских принадлежностей, ни даже марок. По-видимому, наибольшее удовлетворение он получал, занимаясь построением своей замечательной воображаемой экономической Ксанаду.[141]

Совершенно не важно, какими мотивами он руководствовался, – предпосылки Эджуорта принесли прекрасные интеллектуальные плоды. Ведь если определить экономику как изучение соперничества человеческих счетных машин за кусочек общественного счастья, то можно показать – с неопровержимостью, свойственной дифференциальному исчислению, – что в мире совершенной конкуренции каждая машина удовольствий достигнет наивысшего счастья, которое общество в состоянии создать.

Иными словами, если наш мир до сих пор не являлся лучшим из всех возможных миров, он не растерял шансов таковым стать. Увы, он мало походил на игру по правилам совершенной конкуренции. Несмотря на очевидные выгоды, связанные с преследованием собственных эгоистических целей, люди обладали прискорбной привычкой объединяться в группы. Так, профсоюзы находились в прямом конфликте с принципом «каждый сам за себя», а несомненные неравенства в распределении богатства и власти не позволяли назвать стартовые позиции одинаковыми для всех.

Ничего страшного, сказал Эджуорт. Природа позаботилась и об этом. Даже если в краткосрочном периоде профсоюзы выгадают за счет объединения усилий, легко увидеть, что в более длительной перспективе они обречены на поражение. По сути, они лишь круги на воде, периодические колебания в идеальной конструкции. И тот факт, что хорошая родословная и богатство влияют на исход экономической игры, можно тоже объяснить в терминах математической психологии. Все индивиды суть машины для получения удовольствия, так стоит ли удивляться, что одни машины просто-напросто лучше других? Мужчины больше женщин расположены к ведению бухгалтерии, да и присущий «аристократии умений и таланта» особый вкус к маленьким радостям жизни заметно отличает ее от рабочих с их неуклюжими механизмами получения удовольствия. Таким образом, человеческая арифметика вполне могла работать нам на благо; с ее помощью было несложно объяснить существовавшие различия по полу и положению в обществе.

Надо сказать, что математическая психология не просто подвела разумные основания под догматы консерватизма. Сам Эджуорт искренне верил, что его алгебраические исследования человеческой деятельности принесут вполне ощутимые результаты и в приложении к реальному миру. В его книгах можно было найти такие выражения:

«Было бы нелепо опираться на подобные абстрактные размышления, – писал он, – когда дело касается вопросов практической политики. Когда же мы обращаемся к маленьким ручейкам чувств и потаенным источникам мотивов нашей деятельности, а только они и лежат в основе всех поступков, их использование видится вполне уместным».[142]

Ничего себе, «маленькие ручейки чувств»! Интересно, что бы подумал Адам Смит, узнай он о превращении своих деловитых торговцев, жадных ремесленников и постоянно размножающихся рабочих в разные классы тонких инструментов получения удовольствий? Генри Сиджвик, современник Эджуорта и ученик Дж.-С. Милля, возмущенно утверждал, будто ест свой ужин не в силу сложных подсчетов, а просто потому, что ему хочется есть. Все возражения были тщетны; модели математической психологии элегантны и привлекательны, да к тому же лишены людских недостатков и нисколько не замараны соображениями по поводу людских склонностей и конфликтов в обществе. Неудивительно, что успех пришел к ним практически моментально.

Эджуорт был не единственным, кто попытался очистить политическую экономию от человеческого фактора. Целая школа математической экономики расцвела еще при жизни Маркса. Немецкий экономист фон Тюнен предложил формулу, которая, как он утверждал, позволяла в точности определить честное вознаграждение за труд:

Самому фон Тюнену[143] она нравилась настолько, что он распорядился выгравировать ее на своем надгробном камне; что о ней думали рабочие, доподлинно неизвестно. Во Франции знаменитый экономист Леон Вальрас показал, что с помощью математического аппарата можно найти цены, приравнивающие спрос к предложению на каждом рынке; да, для этого понадобится уравнение для каждого товара, а также умение решить систему из сотен тысяч, а то и миллионов уравнений. Но эти трудности не имеют значения – довольно и того, что существует теоретическая возможность решения. Профессор Манчестерского университета Стэнли Джевонс опубликовал трактат по политической экономии, где борьба за существование уступила место «исчислению удовлетворения и боли». «Моя экономическая теория… по своему характеру является теорией математической», – признавался Джевонс.[144] Словно подтверждая свои слова, он предпочел не уделять внимания тем аспектам экономической жизни, что не встраивались в его строгую схему. Что еще более примечательно, он планировал написать (но и не дожил до этого) книгу под названием «Принципы экономики»: отныне политическая экономия стала называться экономикой и перекочевала со страниц трактатов в учебники.

Очень многое из этого – но не все – было глупостью. В конце концов, экономика и правда изучает действия совокупностей людей, а совокупности эти, как и группы атомов, подчиняются законам статистики и теории вероятностей. Поэтому, обратившись к изучению концепции равновесия – состояния, к которому рынок тяготеет под влиянием столкновения огромного количества максимизирующих свою полезность индивидов, – профессорам экономики удалось пролить свет на многие процессы, идущие в обществе. Уравнения Вальраса и до сих пор используются при описании свойств находящейся в покое системы.

Но вот в чем вопрос: является ли состояние «покоя» реальным, фундаментальным свойством общества? Ранние экономисты, от Смита до Милля и, разумеется, Маркса, считали, что стремление к росту заложено в самой природе общества. На пути этого роста могли встать непредвиденные барьеры, система могла выдохнуться, рост мог обернуться падением – так или иначе главная движущая сила экономического мира была неотделима от политической и психологической склонности к росту.

За повышенным вниманием к вопросам равновесия скрывалось пренебрежение к этой базовой, если не сказать самой интересной, концепции во всей экономике. Ни с того ни с сего капитализм стал восприниматься как застывший, не имеющий истории тип организации производства, а не динамичная конструкция, раздираемая внутренними склоками. Движущая сила всей системы, вызывавшая такое восхищение предыдущих исследователей, теперь была забыта, заброшена, просто-напросто проигнорирована. Новый взгляд на вещи проливал свет на многие аспекты капитализма, но никак не на его историческую миссию.

Словно возражая безжизненному миру уравнений, пышным цветом зацвело экономическое подполье. Это странное сборище еретиков и эксцентриков, чьи идеи не заслуживали всеобщего уважения, существовало во все времена. Одним из таких людей был неугомонный Бернард Мандевиль, потрясший восемнадцатое столетие остроумной демонстрацией того, что порок добродетелен, а добродетель – порочна. Мандевиль всего лишь заметил, что работу беднякам давала расточительность погрязших в грехе богачей, а вовсе не прижимистость добродетельного скряги. Поэтому, продолжал он, безнравственность отдельных людей может увеличивать благосостояние общества, в то время как честность может ложиться на это общество тяжким бременем. Замысловатые аргументы, наполнявшие страницы его «Басни о пчелах», оказались восемнадцатому столетию не по зубам; на суде присяжных, состоявшемся в Миддлсексе в 1723 году, эта книга была признана нарушением общественного порядка, а ее автор впоследствии раскритикован всеми, кому не лень, включая Адама Смита.

Чудаки и шарлатаны былых эпох своей незавидной судьбой были во многом обязаны осуждению со стороны признанных мыслителей вроде Смита и Рикардо. Теперь же число сторонников подполья росло на глазах. Причина очень проста: желавшим вести дискуссии обо всех особенностях человеческой натуры просто не хватало места в официальном мире экономики. К тому же унылая атмосфера викторианской корректности не давала свободно дышать тем, чья оценка состояния общества рождала сомнения нравственного толка или указывала на необходимость радикальных преобразований.

Таким образом, у подполья открылось второе дыхание. Там оказался Маркс, ведь его доктрина была малоприятной. Мальтуса туда же привели абсурдная с точки зрения арифметики идея «общего перепроизводства» вкупе с его сомнениями насчет пользы сбережений, шедшими вразрез с викторианским восхищением экономностью. Об утопистах нечего и говорить – все, о чем они писали, было сущим вздором, а никак не экономикой. Наконец, там нашли пристанище все те, чьи доктрины никак не встраивались в возведенный в тиши учебных аудиторий прекрасный мир, который, по убеждению его создателей, существовал и за их стенами.

Справедливости ради стоит добавить, что в подполье шла куда более интересная жизнь, чем на спокойной поверхности. Интереснейшие личности здесь были в изобилии, здесь же расцветали причудливые и запутанные идеи. Вот, к примеру, человек, чьи экономические достижения чуть не оказались забыты. Этого эксцентричного француза зовут Фредерик Бастиа,[145] и жизни ему было отпущено с 1801 года по 1850-й. За столь непродолжительный срок и уж совсем короткую – шесть лет – литературную карьеру ему удалось блестяще использовать едва ли не самое действенное экономическое оружие: насмешку. Вы только взгляните на этот безумный мир, говорит Бастиа. Какие огромные усилия предпринимает он, чтобы прорыть под горой туннель между двумя странами. И что же происходит потом? Вложив столько усилий в упрощение экономического обмена, он выставляет по обе стороны горы таможни, делающие перемещение товаров максимально неудобным!

Что касается борьбы с абсурдом, тут Бастиа обладал настоящим талантом. Его небольшая книжка «Экономические софизмы» – это, пожалуй, самая удачная сатира в истории экономики. Вот один пример. Когда французское законодательное собрание обсуждало строительство железной дороги Париж – Мадрид, некто Симьо предложил разорвать ее в районе Бордо. Аргумент был следующим: такой разрыв, несомненно, приведет к обогащению бордоских грузчиков, рассыльных, хозяев постоялых дворов, барочников и прочих, а процветание Бордо означает процветание Франции. Бастиа с удовольствием воспользовался представившейся возможностью. Все это так, написал он, но зачем останавливаться на Бордо?

Но если Бордо должен воспользоваться этим перерывом железной дороги и если эта выгода его совпадает с общим интересом, то Ангулем, Пуатье, Тур, Орлеан, еще более все промежуточные пункты – Руффек, Шательро и пр. должны также требовать для себя перерывов, и притом во имя общего интереса, во имя интереса национального труда, потому что чем более увеличатся эти перерывы, тем более умножатся случаи сохранения товаров в складах, уплаты комиссионных денег, перегрузок на всех пунктах железнодорожной линии. Следуя такой системе, придешь к мысли о постройке такой железной дороги, которая состояла бы из целого ряда последовательных перерывов, т. е. такой железной дороги, которая в действительности не существовала бы.[146]

Остроумие Бастиа не осталось незамеченным в экономическом мире, но его частная жизнь была поистине удручающей. Он родился в Байонне, рано осиротел и, что самое печальное, подхватил туберкулез. Отучившись в университете, он решил было заняться бизнесом, но вскоре обнаружил, что его голова совершенно для этого не приспособлена. Попытка занятия сельским хозяйством закончилась не лучше: сразу вспоминается исполненный благих намерений граф у Толстого: чем сильнее он вмешивался в управление родовым поместьем, тем хуже шли дела. В мечтах Бастиа видел себя героем, но у его военных свершений есть отчетливый привкус донкихотства:[147] когда в 1830 году Бурбонов изгнали из Франции, Бастиа собрал шесть сотен молодых людей и повел их на штурм цитадели роялистов – победа должна была быть достигнута любой ценой. Но и тут его ждала неудача: обороняющиеся быстро спустили флаг и пригласили всех внутрь разделить с ними праздничное пиршество.

Он был словно обречен на вечное разочарование. Но у медали оказалась и другая сторона. Вынужденное безделье заставило Бастиа обратиться к экономике, он начал изучать и обсуждать злободневные сюжеты. Сосед по деревне уговорил его перенести свои мысли на бумагу, в результате чего Бастиа написал статью о свободе торговли и отправил в один из парижских журналов. Ее напечатали, и на следующее утро скромный провинциальный ученый проснулся знаменитым.

Он перебрался в Париж. Некто де Молинари писал: «У него не было времени прибегнуть к услугам парижских шляпных мастеров или портных; с длиннющими волосами, в крошечной шляпе, мешковатом сюртуке и с фамильным зонтиком в руках он вполне мог сойти за честного крестьянина, что впервые прибыл в город, чтобы поглазеть на столицу».[148]

Как бы то ни было, перо этого деревенского эрудита кусалось, и довольно больно. Каждый день он просматривал газеты, на страницах которых французские депутаты и министры выступали с эгоистичными и откровенно корыстными предложениями, а затем писал ответ, да такой, что весь Париж сотрясался от хохота. К примеру, после того как в 1840 году палата депутатов ввела более высокие пошлины на все иностранные товары во благо французской экономики, Бастиа разродился истинным шедевром экономической сатиры:

Прошение производителей сальных и стеариновых свечей, ламп, подсвечников, рефлекторов, щипцов, гасильников и производителей сала, масла, меди, камеди, алкоголя и вообще всего, что касается освещения

Членам палаты депутатов

Милостивые государи!

…Мы страдаем от разрушительной конкуренции со стороны иностранного соперника, который в деле производства света очевидно поставлен в несравненно более благоприятные условия, чем мы, и наводняет светом наш национальный рынок по ценам, баснословно низким… Этот соперник не что иное, как солнце.

Мы покорнейше просим вас издать закон, который предписал бы запереть все окна, стеклянные крыши, ставни, затворы, створы, форточки – словом, заткнуть все отверстия, дыры, щели и трещины, через которые солнечный свет обыкновенно проникает в дома… Прежде всего, если вы преградите, насколько возможно, доступ естественному свету, если вы таким образом создадите потребность в искусственном освещении, то какая только промышленность во Франции не получит тогда благотворного поощрения?

Если будет потребляться больше сала, то потребуется больше быков и баранов… Если будет потребляться больше масла, то расширится культура мака, олив и полевой репы… Наши бесплодные местности покроются смолистыми деревьями.

…Выбирайте то или другое, но будьте последовательны, потому что если вы отвергнете, как это обыкновенно делается у вас, каменный уголь, железо, пшеницу, иностранные ткани соответственно тому, насколько цена их приближается к нулю, то как же непоследовательно будет с вашей стороны допускать свет солнца, цена которого в течение целого дня равна нулю.[149]

Мир не видел более прочувствованной защиты свободной торговли, и ничего, что защита эта была довольно фантастической. Бастиа не удовлетворялся лишь протестами против протекционистских тарифов: этого человека искренне смешили любые проявления экономической глупости. Когда в 1848 году социалисты начали проповедовать свои идеи о спасении мира, апеллируя скорее к чувствам, нежели к разуму, Бастиа использовал то же оружие, что и в противостоянии с прошлым режимом. «Государство, – писал он, – это громадная фикция, посредством которой все стараются жить за счет всех».[150]

Но его излюбленной мишенью, самым ненавистным «софизмом» было поощрение жадности отдельных людей посредством протекционистских тарифов, якобы служивших «благу народа». Как же ему нравилось разоблачать внешне благовидные рассуждения с призывом к установлению торговых барьеров под маской либеральной экономики! Стоило министерству выступить с предложением поднять импортную пошлину на ткань ради «защиты» французского рабочего, Бастиа ответил великолепным парадоксом.

Издайте закон, в котором было бы сказано: «Никто не может пользоваться другими брусьями и бревнами, как только нарубленными тупыми топорами». Вот что произойдет тогда. Если теперь мы делаем 100 ударов топором, то будем делать их 300. То, что мы делаем в час времени, потребует 3 часов. Какое могущественное поощрение для труда! Ученики, подмастерья и хозяева не в состоянии будут удовлетворить всем заказам. Нас забросают заказами, а следовательно, увеличится и наша заработная плата. Кому понадобится крыша, должен будет подчиниться нашим требованиям точно так же, как теперь всякий желающий приобрести сукно принужден подчиняться Вашим требованиям.[151]

Несмотря на едкую, проницательную иронию, его возражения редко приносили практические плоды. Однажды он отправился в Англию на встречу с лидерами движения за свободную торговлю и по возвращении на родину основал подобную ассоциацию в Париже. Она просуществовала лишь восемнадцать месяцев – талант организатора в Бастиа так никогда и не проснулся.

Но настал 1848 год – и Бастиа был избран в Национальное собрание. Теперь опасность виделась ему уже совсем в другом: уделявшие излишнее внимание недостаткам системы люди вполне могли выбрать социализм. Он приступил к написанию книги «Экономические гармонии», в которой попытался показать, что видимая беспорядочность мира – поверхностное явление, на деле же рынок использует энергию тысяч эгоистичных экономических агентов на благо общества. Увы, его здоровье находилось в ужасном состоянии. Он едва мог дышать, а лицо вследствие болезни сделалось мертвенно-бледным. Переехав в Пизу, он из газет узнал о собственной кончине и прочитал много вымученных сожалений по поводу смерти «великого экономиста» и «прославленного автора». Вот что он писал другу: «Слава Богу, я еще не умер. Уверяю тебя, я испущу дух без страданий и почти с радостью, если буду уверен, что оставляю любящим меня друзьям не мучительные сожаления, а приятные, нежные и, может быть, немного печальные воспоминания».[152] Он всеми силами пытался завершить книгу прежде, чем наступит его собственный конец. Но было уже поздно. Он умер в 1850 году; священник утверждал, что на смертном одре он еле различимо шептал: «Истина, истина…»[153]

Бастиа не был экономистом первого ряда. Будучи крайне консервативным, он не пользовался большим уважением у консерваторов. Сдается, он занимался в основном борьбой с самонадеянностью своих современников, но за его насмешками и остроумием скрывается очень важный вопрос: имеет ли смысл система как таковая? Существуют ли ситуации, когда сталкиваются частные и общественные интересы? Можно ли доверять бездушному механизму личной заинтересованности, если на каждом шагу ему препятствует куда менее бездушный политический механизм?

Обитатели экономического Элизиума не давали прямого ответа на эти вопросы. Официальная экономика не уделяла достаточного внимания парадоксам шутов от науки. Вместо этого она преспокойно устремлялась вперед, к дальнейшему развитию количественных методов анализа погони за удовольствием; поднятые Бастиа вопросы повисли в воздухе. Что и говорить, инструментов математической психологии не хватало, чтобы разрешить проблему несуществующей железной дороги и тупых топоров. Стэнли Джевонс, наряду с Эджуортом бывший одним из главных сторонников превращения экономики в «науку», признавался: «Стоит речи зайти о политике, как на меня опускается туман».[154] К сожалению, в этом он был не одинок.

Между тем подполье продолжало развиваться. В 1879 году его ряды пополнил невозмутимый и чрезвычайно уверенный в себе бородатый американец. Он заявил, что «политическая экономия… в том виде, в котором она преподносится сегодня, выглядит жалко и безнадежно. Это произошло, поскольку она была унижена и закована в кандалы, ее истины перевраны, ее гармонии проигнорированы, рот зажат, а протест против зла представлен как поощрение несправедливости».[155] Автор еретических строк и тут не успокоился. Он не только обвинял экономику в неспособности найти лежавшее у нее перед глазами решение проблемы бедности, но уверял, что его лекарство позволит оформиться целому новому миру: «Нет слов, способных это описать! Придет Золотой век, чье наступление воспевали в своих стихах поэты и предвещали могучие провидцы!.. Вот она, высшая точка христианства – город Бога со стенами из яшмы и вратами из чистого жемчуга!»[156]

Новоприбывшего звали Генри Джордж.[157] Неудивительно, что он пожаловал в подполье: его ранняя карьера вряд ли могла понравиться строгим хранителям истинных доктрин. Кем только не был он за свою жизнь: путешественником и золотоискателем, моряком и композитором, репортером, государственным служащим и даже лектором. Его образование было неполным: в тринадцать лет Джордж оставил школу и пошел юнгой на 586-тонный корабль «Хинду», направлявшийся в Австралию и Калькутту. Пока его сверстники учили латынь, он успел купить ручную обезьянку и увидеть, как человек срывается с мачты. Джордж стал худощавым, впечатлительным и независимым юношей с сильнейшей страстью к путешествиям. Вернувшись из странствий, он немного поработал в типографии в своей родной Филадельфии, а в девятнадцать лет снова отправился в море, на сей раз в Калифорнию – молодого человека манило золото.

Перед отъездом он нарисовал автопортрет:

Влюбчивость – высокая

Плодовитость – умеренная

Навязчивость – высокая

Способность обживать место – высокая

Способность к концентрации – низкая

И так далее: с оценкой «полная» напротив способности к содержанию себя, «низкая» напротив жадности, с «высокой» самооценкой и «низкой» способностью радоваться. По некоторым показателям прикидка оказалась довольно верной, неясно только, почему осторожность оказалась «высокой»: по приезде в Сан-Франциско в 1858 году он сошел на берег, хотя подписывал годовой контракт, и поехал навстречу Виктории – и золоту. Он нашел золото, но оно оказалось пиритом, и Джордж решил, что его настоящее призвание – море. Вместо этого, впрочем – о «способности к концентрации» тут говорить не приходится, – он стал наборщиком в сан-францисской типографии, затем весовщиком на мельнице и наконец, как говорил сам Джордж, «бродягой». Второе путешествие на золотые прииски было не прибыльнее первого, и в Сан-Франциско он вернулся нищим.

Там он встретил Энни Фокс – и они вместе сбежали. Она – невинная девушка семнадцати лет, он – молодой красавец с пышными усами, как у Буффало Билла,[158] и бородкой клином. Доверившаяся своему избраннику миссис Фокс прихватила с собой внушительных размеров тюк; к вящему сожалению юного путешественника, внутри лежали не фамильные драгоценности, а «Домашняя библиотека поэзии» и другие книги.

Следующие несколько лет они прожили в крайней бедности. Иногда Джорджу перепадала случайная работа в типографии, но крайне редко, да и оплачивалась она скудно. Когда Энни родила второго ребенка, Джордж записал:

Я шел по улице и решил, что попрошу денег у первого человека, который, судя по внешнему виду, мне их даст. Я остановил одного незнакомого джентльмена и сказал, что мне необходимо найти 5 долларов. Он поинтересовался о причинах моей просьбы, и я ответил, что моя жена рожает, а мне не на что купить ей еды. Он дал денег. Я пребывал в таком отчаянии, что в случае отказа мог бы убить его.[159]

Наконец, в возрасте двадцати шести лет он начал писать. Ему удалось получить место в наборном цехе местной «Таймс», и Джордж отправил свою статью наверх, главному редактору Ноа Бруксу. Тот решил, что мальчишка передрал ее у кого-то, но в течение несколько дней в остальных газетах не вышло ничего подобного, и статья была напечатана, а редактор отправился вниз на поиски Джорджа. Он обнаружил худого, невысокого молодого человека, с трудом дотягивающегося до своей наборной кассы. Джордж стал репортером.

Через несколько лет он оставил «Таймс» ради журнала «Пост», принимавшего активное участие в общественной жизни. Темы статей Джорджа стали куда менее рутинными: он писал о китайских кули и договорах между ними, о том, как железные дороги захватывают земли, и о махинациях местных трестов. Он написал длинное письмо жившему во Франции Джону Стюарту Миллю и был удостоен благосклонного ответа. Отвлекаясь от политических баталий, он находил время для расследований в лучших традициях журналистики. Так, усилиями Джорджа «Пост» вытащил на свет историю о капитане и его помощнике, доведших команду корабля «Восход» до того, что двое матросов выпрыгнули за борт, где и нашли свою смерть. Виновные понесли наказание.

Когда издание продали, Джордж заполучил должность инспектора газовых счетчиков, бывшую абсолютной синекурой. Ему вовсе не хотелось вести праздную жизнь; он начал изучать работы великих экономистов, и это по-настоящему увлекало его. По правде сказать, он уже был своего рода местной знаменитостью. Ему требовалось время – чтобы читать, писать и выступать перед рабочими с лекциями, посвященными идеям великого Милля.

Когда Университет Калифорнии стал подыскивать человека на недавно открытую кафедру политической экономии, Джордж казался серьезным претендентом. Было лишь одно препятствие: кандидат должен был прочитать профессорам и студентам лекцию, и Джорджу хватило ума порассуждать о том, что «именем политической экономии постоянно подавляются все попытки рабочего класса увеличить заработную плату».[160] И, словно шок был недостаточно сильным, он добавил: «Для изучения политической экономии вам не понадобятся специальные знания, подробные исследования и дорогостоящие лаборатории. Думайте самостоятельно – и вам не будут нужны ни учебники, ни учителя».

Его академическая карьера закончилась, так и не успев начаться. Другой кандидат оказался более подходящим, и Джордж вернулся к своим занятиям экономикой и журналистике. Он рассказывал: внезапно «посреди белого дня на улице меня поразила мысль, видение, зов – величайте как хотите… Именно это подвигло меня к написанию «Прогресса и бедности», это держало меня на плаву, когда я был готов сдаться. Поздно ночью, когда, сидя в одиночестве, я закончил последнюю страницу, я упал на колени и рыдал как дитя».[161]

Несложно догадаться, что эта книга была написана под диктовку сердца, и на ее страницах соседствовали горечь и надежда. Разумеется, преобладание эмоций над профессиональной рассудительностью не было ее сильной стороной. Но каков контраст с унылыми трактатами того времени! Неудивительно, что стражи чистой экономики не воспринимали мысль, изложенную в следующей форме:

Возьмите… любого расчетливого предпринимателя, что не знает никаких теорий, но умеет делать деньги. Скажите ему: «Вот стоит маленькая деревушка, через десять лет она превратится в огромный город – через десять лет железная дорога займет место кареты, электрический свет придет на смену свече. Город будет изобиловать станками и прочими улучшениями, многократно увеличивающими эффективность труда. Будет ли через десять лет выше ставка процента?» И он ответит вам: «Нет!» – «Вырастет ли оплата труда рядовых рабочих?…» Он скажет: «Нет, оплата труда рядовых рабочих не повысится…» – «Что же вырастет?» – «Вырастет лишь рента, доход с земли. Так что заполучите кусок земли и держитесь за него».

И если вы воспользуетесь его советом, то больше от вас ничего не потребуется. Вы можете присесть и закурить свою трубку, можете развалиться, словно неаполитанские бродяги или мексиканские леперос, подняться на воздушном шаре или провалиться в нору – что бы вы ни делали, через десять лет, не пошевелив для этого пальцем и не произведя каких-либо общественно полезных действий, вы будете богатым! Скорее всего, в новом городе у вас будет шикарный особняк, но где-то на его улицах обязательно обнаружится и дом призрения.[162]

Приводить бурлящий эмоциями аргумент целиком не стоит – его смысловая часть отражена в приведенном пассаже. Генри Джорджа приводит в ярость один вид людей, чьи доходы, зачастую поражающие воображение, обязаны своим происхождением не услугам, которые эти люди оказали обществу, а исключительно тому факту, что им посчастливилось обладать удачно расположенной землей.

Конечно, Рикардо дошел до этого намного раньше, но он лишь предположил, что в бурно развивающихся обществах присутствует тенденция к обогащению землевладельцев за счет капиталистов. Для Генри Джорджа с этого все только начинается. Высокие рентные платежи не только лишают капиталиста причитавшейся ему прибыли, но и тяжелой ношей ложатся на плечи рабочего класса. Он также выяснил – и это было самое страшное, – что именно они приводят к тем «пароксизмам» промышленности, как называл их он сам, что время от времени потрясают общество до самого основания.

Надо сказать, что аргументы вполне можно было изложить более убедительно. Прежде всего, Джордж опирался на тот факт, что раз рента изначально является своего рода вымогательством, то и полученный землевладельцами, в отличие от предпринимателей или простых рабочих, доход получен нечестно. Что касается кризисов, тот тут Джордж был уверен: существование ренты неминуемо ведет к спекуляциям землей (такое на самом деле происходило на западе США), а значит, и к обвалу рынка, способного утянуть за собой все остальные рынки.

Разоблачив истинные причины бедности и преграды на пути прогресса, Джордж без труда выписал больной экономике рецепт: внушительный налог. Речь шла о налоге на землю, который поглотит всю ренту. Как только из тела общества будет удалена опухоль, настанет Золотой век. Единый налог не только позволит избавиться от всех остальных налогов, но и за счет уничтожения ренты «увеличит оплату труда и доход от капитала, искоренит нищету, приведет к выгодному трудоустройству всякого, кто этого захочет; он даст волю человеческой мощи, оздоровит правительства и продвинет нашу цивилизацию до невиданных высот».[163] По-другому и не скажешь: налог будет настоящей панацеей.

Этот тезис не так уж и просто оценить. Он в известной степени наивен, а отождествление ренты с грехом могло прийти в голову только мессианской личности вроде Джорджа. Точно так же указать на спекуляции с землей как на главную причину экономических спадов значило непропорционально раздуть отдельный аспект экономического роста. Да, эти спекуляции могут иметь дурные последствия, но глубокие кризисы случались и в тех странах, где цены на землю никак нельзя было назвать высокими.

Здесь можно не задерживаться, а вот на центральном аргументе Джорджа стоит остановиться поподробнее. Пусть его механистический диагноз является искусственным и ошибочным, зато в основе критики системы лежат соображения нравственности, а от них отмахнуться сложнее. Почему, спрашивает Джордж, рента вообще должна существовать? Почему человек должен получать доход исключительно в силу обладания куском земли, не принося никакой пользы обществу? Прибыли промышленника можно интерпретировать как вознаграждение за его дальновидность и находчивость, но в чем дальновидность того, чьему прадеду принадлежало пастбище, впоследствии, по тем или иным причинам, ставшее площадкой для строительства небоскреба?

Вопрос кажется почти риторическим, но не стоит отрекаться от института ренты, как следует все не обдумав. На самом деле землевладельцы не единственные, кто получает от общества выгоды, не прилагая для этого никаких усилий. Акционер бурно развивающейся компании, рабочий, чья производительность растет за счет технического прогресса, потребитель, чей доход увеличивается с увеличением богатства народа, – все они выигрывают от роста общества в целом. Незаработанные средства, получаемые удачно устроившимся землевладельцем, в той или иной форме поступают и каждому из нас. Проблема заключается не только в ренте, но и в любом незаработанном доходе как таковом. Вне всяких сомнений, проблема эта важна, но подходить к ее решению лишь со стороны собственности на землю по меньшей мере непродуктивно.

К тому же ситуация с земельной рентой не так катастрофична, как кажется Генри Джорджу. Скромный, но стабильный поток рентных платежей идет фермерам, владельцам домов, скромным гражданам. Даже когда мы говорим об операциях с недвижимостью в крупных городах, по природе своей связанных с высокой монополизацией рентных доходов, в дело вмешивается вечно меняющийся, подвижный рынок. Ренты не застывают на месте, как это было во времена феодализма: земля постоянно покупается и продается, ее цена определяется и пересматривается – и платежи переходят из рук в руки. Достаточно заметить, что доля рентных платежей сократилась с 6 % национального дохода США в 1929 году до 2 % сегодня.

Не имеет никакого значения, был ли выдвинутый Джорджем тезис цельным, являлось ли оправданным лежавшее в его основе нравственное порицание. Как бы то ни было, книгу ждал потрясающий прием. «Прогресс и бедность» стала бестселлером, а Генри Джордж в одночасье прославился на всю страну. По мнению книжного обозревателя сан-францисского «Аргонавта», «Прогресс и бедность» – это главная книга за пятьдесят лет»,[164] а нью-йоркская «Таймс» написала, что «равной ей по силе не было со времен появления на свет «Богатства народов» Адама Смита». Даже издания вроде «Экземинера» и «Кроникл», объявившие книгу «самым разрушительным экономическим трактатом за многие годы», лишь добавляли ей славы.

Джордж отправился в Англию и вернулся из лекционного тура уже звездой мировой величины. Он выставил свою кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка и обошел Теодора Рузвельта, лишь немного уступив кандидату от демократической партии.

Теперь единый налог был его религией. Основав клубы «Труда и Земли», он читал их восторженным членам лекции – как в США, так и в Великобритании. Один друг поинтересовался у него: «Означает ли это войну? Есть ли еще надежда отобрать землю у ее собственников, не прибегая к войне, или люди слишком трусливы?» – «Я не думаю, – отвечал Джордж, – что нам потребуется хоть один выстрел из мушкета. Но если это будет необходимо, мы объявим войну. За всю историю ни у кого не было для этого более священного повода. Ни у кого!»

«Этот крайне кроткий и любезный человек, – писал его приятель Джеймс Рассел Тейлор, – съеживался при звуке случайного выстрела, но был готов пойти войной на весь мир, если его учение не будет признано верным. Ему была присуща храбрость… которая возводит одного-единственного человека в ранг большинства».

Что и говорить, верхние слои общества восприняли эту доктрину в штыки. Католический священник, оказывавший Джорджу поддержку на выборах мэра, был временно отлучен от церкви, а сам Папа Римский посвятил энциклику земельному вопросу. Впрочем, посланный Джорджем изящно напечатанный и переплетенный ответ был оставлен без внимания. «Я не буду оскорблять чувства читателей обсуждением предложения, так глубоко погрязшего в бесчестье», – писал ведущий американский профессиональный экономист, генерал Фрэнсис А. Уокер.[165] Официальная экономика была шокирована его книгой или относилась к ней с легким презрением, но спорить тут было не о чем: автор произвел на аудиторию желаемый эффект. «Прогресс и бедность» продалась большим тиражом, чем любая из опубликованных в Америке до этого книг по экономике, а Джордж стал популярным персонажем бесед в английских домах. Ко всему прочему, многие из его идей, пусть и в разбавленной форме, были взяты на вооружение людьми вроде Вудро Вильсона, Джона Дьюи, Луиса Брандейса.[166] Преданных сторонников дела Генри Джорджа несложно найти и сегодня.

В 1897 году он – старый, больной, но до сих пор неистовый – позволил вторично втянуть себя в выборы мэра, прекрасно зная, что для его слабеющего сердца это может оказаться непосильной нагрузкой. Так и случилось: Джорджа называли «мародером», «противником прав других людей» и «апостолом анархии и разрушения»; прямо накануне голосования он скончался. Проститься с Джорджем пришли тысячи людей. Он был религиозным человеком – будем надеяться, что душа его отправилась прямиком в рай. Что же до репутации, то ей уже было уготовано место в экономическом подполье, где Генри Джордж и существует по сей день – полумессия, полусумасшедший, подвергавший сомнению нравственность существующих экономических институтов.

Подполье меж тем не стояло на месте, и в нем происходили вещи поважнее протестов против земельной ренты и пророчеств относительно Города Бога, что будет возведен благодаря единому налогу. Англия, континент и даже Америка были охвачены новым веянием, суть которого лучше всего отражалась во фразах вроде этой: «Судьба уготовила англосаксонской нации ведущую роль в истории мировой цивилизации».[167] Подобные настроения существовали и за пределами Англии; так, стоило пересечь Ла-Манш, как Виктор Гюго встречал вас словами: «Человечество нуждается во Франции», а апологет российского абсолютизма Константин Победоносцев открыто заявлял, что отмежевание России от угасающего Запада позволит ей стать владычицей Востока. Немецкий кайзер был убежден, что Бог на стороне его народа, а главным проповедником подобных идей в Новом Свете стал Теодор Рузвельт.

Началась эпоха империализма, и картографы спешно меняли цвета, обозначавшие принадлежность затерянных уголков земли той или иной державе. С 1870 по 1898 год Британская империя присоединила к себе около 4 миллионов квадратных миль земли и 88 миллионов человек, Франции досталась такая же территория с 40 миллионами душ, Германия захватила миллион квадратных миль с проживавшими на них 16 миллионами, Бельгия выросла на 900 тысяч миль и на 30 миллионов человек. В этом соревновании принимала участие даже Португалия, увеличившая свою территорию на 800 тысяч квадратных миль, а население – на 9 миллионов.

Короче говоря, за каких-то три поколения мир изменился до неузнаваемости. Крайне важно и то, что в это же время произошел заметный сдвиг в том, как западные страны воспринимали эти перемены. Возможно, стоит напомнить, что Адам Смит с прискорбием взирал на попытки купцов брать на себя роль королей и призывал дать независимость американским колониям. Презрение Смита к колониализму разделяли многие; так, Джеймс Милль – отец Джона Стюарта Милля – называл колонии «громадных размеров местом для отдыха богачей»,[168] а в 1852 году сам Дизраэли заявил, что «эти несчастные колонии лишь жернова на нашей шее».

Но теперь все изменилось. Многие замечали, что Британия обзавелась империей в приступе рассеянности, но стоило империализму набрать обороты, как рассеянность уступила место предельной собранности. Витавшие в воздухе мысли лучше всех выразил лорд Роузбери, когда он назвал Британскую империю «крупнейшим в истории мира светским предприятием, несущим добро». А Марк Твен, присутствовавший на пышных торжествах по случаю юбилея королевы Виктории, где с гордостью демонстрировались английские колониальные достижения, записал: «О да, именно об англичанах писалось в Библии: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Большинство людей смотрели на гонку империй одобрительно. В Англии ее певцом стал Киплинг, а общее отношение выражала популярная в те годы песенка:

Не хотим воевать, но если станем,

Кораблей, моряков и денег – достанем!

Одобрение другого рода последовало со стороны тех, кто соглашался с сэром Чарльзом Кростуэйтом. Он утверждал, что истинная подоплека отношений Британии с Сиамом заключалась в вопросе, «кто получит право торговли с его населением и каким образом мы сможем выжать из них максимум, дабы открыть новые рынки для наших товаров и создать рабочие места для тех, кто сегодня у нас есть в изобилии, – наших мальчиков».

Разумеется, строительство империи приносило немалые выгоды самим строителям. Потогонные производства за рубежом были одной из важных причин улучшения положения английского рабочего класса, так обрадовавшего кризисный комитет. Колонии породили пролетариат среди пролетариата. Неудивительно, что империалистическая политика пользовалась поддержкой широких слоев населения.

Официальная экономика все это время держалась одной стороны, хладнокровно наблюдая за разрастанием империй и лишь изредка рассуждая о возможном влиянии новых приобретений на торговлю. Стоит ли говорить, что именно засевшие в подполье критики обратили внимание на новое историческое явление? А как же иначе: пристально всматриваясь в борьбу за мировое господство, они заметили нечто принципиально отличающееся от захватывающих политических баталий и прихотей сильных мира сего.

Направление движения капитализма изменялось, больше того – фундаментальные изменения происходили и с капитализмом как таковым. Наконец, их взору открылось самое страшное: в новом процессе неумного обогащения была заложена весьма важная тенденция. Расширение границ предвещало войну.

Безумец, впервые выдвинувший это обвинение, обладал хорошими манерами и, по его собственным словам, был продуктом «среднего слоя средних классов одного средних размеров городка в центральных графствах Англии».[169] Джон Аткинсон Гобсон обладал крайне болезненным видом, постоянно беспокоился о своем здоровье, а вдобавок ко всему страдал от дефекта речи, из-за которого не мог толком читать лекции. Он родился в 1858 году и с ранних лет готовился к академической карьере в Оксфорде. Все дошедшие до нас детали его биографии (а их не так уж и много – этот стеснительный и скромный человек успешно избежал попадания в справочники «Кто есть кто») убедительно говорят о том, что юноша был создан для уединенного существования в престижном частном учебном заведении.

В дело вмешались два обстоятельства. Гобсон начал читать работы британского критика и эссеиста Джона Рёскина. Последний высмеивал одержимость буржуазной викторианской Англии деньгами и возвещал: «Богатство – это жизнь!» У Рёскина Гобсон перенял представление об экономике как науке о людях, а не бездушных кусках материи и тут же оставил оттачивание ортодоксальных доктрин и начал рассуждать о добродетелях мира, где добровольные ассоциации рабочих будут ценить человеческую личность куда выше, чем грубые охотники за зарплатой и прибылью. Гобсон настаивал, что его схема «была так же неопровержима, как построения Евклида».

Этот искатель Утопии вполне мог завоевать всеобщее уважение, ведь англичане любят эксцентриков. Но в мире экономики он стал изгоем, и виной тому было его инакомыслие и презрение к традиционным добродетелям. Как-то раз он оказался в компании Альберта Меммери – оригинального мыслителя, успешного предпринимателя и бесстрашного альпиниста в одном лице (судьба уготовила ему гибель на склоне горы Нанга Парбат в 1895 году). «Не стоит и говорить, – писал Гобсон, – что наше общение не касалось земных вещей. Помимо всего прочего, этот человек был покорителем высот интеллектуальных…»[170] Меммери пространно рассуждал о причинах тех периодических перепадов в торговле, что так досаждали предпринимателям уже в первой половине XVIII века, и пришел к определенному выводу. По словам Гобсона, «представители профессуры посчитали его доводы не более осмысленными, чем попытки доказать, что Земля плоская».[171] А дело было в том, что, словно прислушиваясь к Мальтусу, Меммери считал главной причиной спадов излишние сбережения, иными словами – хроническую неспособность системы обеспечить достаточную покупательную способность, чтобы ее хватило на приобретение всех произведенных в экономике товаров.

Сначала Гобсон был настроен критично, но затем убедился в правоте друга. Вдвоем они написали «Физиологию промышленности», на страницах которой изложили свое еретическое суждение: сбережения являют собой прямую угрозу для процветания. Для официального мира это было уже чересчур. Разве все великие экономисты, начиная с Адама Смита, не учили нас, что сбережения – лишь одна сторона золотой монеты накопления? Обвинять сбережения в создании безработицы было не просто нелепо, Гобсон и Меммери атаковали один из столпов общественного порядка – расчетливость. Экономический мир был потрясен; Лондонский университет счел возможным обойтись без лекций мистера Гобсона, а одно благотворительное общество отозвало приглашение выступить там с речью.

Казалось бы, проблемами империализма тут и не пахнет. Но созревание идей – крайне непредсказуемый процесс. Опала побудила Гобсона перейти к социальной критике. Новоиспеченный критик обратил свое внимание на главную политическую проблему того времени – Африку.

Прелюдия к событиями в Америке была насколько сложной, настолько и волнующей. Голландские поселенцы сформировали независимые штаты в Трансваале еще в 1836-м – это были дружные общины «издевавшихся над неграми набожных» фермеров. Какой бы обширной, солнечной и веселой ни была облюбованная ими земля, она таила в себе куда большие богатства, чем те, что лежали на поверхности. В 1869 году там обнаружили бриллианты, в 1885-м – золото. Уже через несколько лет на смену тиши деревенского поселения пришла суета охваченной спекулятивной лихорадкой толпы. На горизонте замаячил Сесил Родс[172] с его проектами железных дорог и фабрик; в приступе безрассудства он дал добро на вторжение в Трансвааль, и этого было достаточно для находившихся в постоянном нервном напряжении англичан и голландцев. Началась Англо-бурская война.

К этому моменту Гобсон был уже в Африке. Этот «смиреннейший из всех созданий Господа», как он сам себя называл, побывал в Кейптауне и Йоханнесбурге, разговаривал с Крюгером и Сметсом[173] и даже ужинал с самим Родсом накануне нападения на Трансвааль. Тот был сложным, если не сказать совсем непредсказуемым человеком. Вот что он заявил в беседе с одним журналистом за два года до начала африканских событий:

Вчера я бродил по лондонскому Ист-Энду и наткнулся на собрание безработных. Вслушиваясь в их отчаянные речи, я различал лишь одно слово: «хлеб», «хлеб», «хлеб». По дороге домой я призадумался над увиденным… Уже давно я вынашиваю решение всех проблем нашего общества; если быть точным, то для избавления 40 миллионов обитателей Соединенного Королевства от неминуемой гражданской войны мы, политические деятели колоний, должны приобретать новые земли, что примут излишки населения и предоставят рынки для тех продуктов, которые эти люди производят на фабриках и в рудниках. Как я всегда говорил, империя существует лишь до тех пор, пока она в состоянии себя прокормить.[174]

Мы не знаем доподлинно, делился ли он подобными планами с Гобсоном; скорее всего – да. Большого значения это не имеет. То, что предстало взору Гобсона в Африке, поразительно точно соответствовало той экономической ереси, за которую были осуждены он и Меммери, – теории перенакопления.

Он возвратился в Англию, где писал статьи о джингоизме[175] и войне в Африке, а в 1902 году представил на всеобщий суд книгу, где в его заметки об Африке удивительным образом вплетались еретические взгляды.

Эта книга называлась «Империализм», и ее разрушительную силу трудно переоценить и сейчас. Никто еще не обрушивался с такой яростью на систему, краеугольным камнем которой была прибыль. Маркс утверждал, что в худшем для нее случае система кончит самоуничтожением, Гобсон же предположил, что она может привести к гибели всего мира. Он воспринимал империализм как безжалостную и непрекращающуюся попытку капитализма вырваться за собственные рамки; попытка эта требовала завоеваний финансового характера, а значит, существенно повышала риск войны. Подобного осуждения капитализма с позиций нравственности мир еще не видел.

В чем же была суть выдвинутых Гобсоном обвинений? В своей отвлеченности и неотвратимости предсказанного исхода рассуждения Гобсона были вполне близки марксистским (хотя сам Гобсон не симпатизировал ни марксистам, ни их целям). Так, он говорил о неразрешимых внутренних противоречиях капитализма, которые неизбежно ведут его к превращению в империализм – не в силу стремления к завоеваниям, но лишь ради собственного экономического выживания.

Раздиравшей капитализм изнутри проблемой было неравномерное распределение богатства, и нельзя сказать, что до этого ей уделяли достаточно внимания. Тот факт, что функционирование основанной на погоне за прибылью системы зачастую приводило к неравенству, долгое время был поводом для нравственного порицания, но именно Гобсон первым обратил внимание на его экономические последствия.

И они того стоили. Неравенство в распределении доходов приводило к парадоксальной ситуации, когда ни бедные, ни богатые не могли потреблять достаточное количество благ. Бедные ощущали нехватку вследствие скудности своих доходов, в то время как богачам всего не хватало именно потому, что их огромные состояния было не на что потратить! Иными словами, продолжал Гобсон, чтобы избежать затоваривания, экономика должна потреблять все, что она производит: любой товар обязан найти своего покупателя. Но если необеспеченные люди не могут позволить себе ничего, кроме самых необходимых вещей, кто же возьмет на себя все остальное? Правильно, богачи. Чистая правда, что у них хватит на это денег, чего им недостает – так это чисто физической возможности потребить такую массу продукции. Ведь обладателю миллиона долларов в соответствии с этой логикой потреблять придется в тысячу раз больше, чем тому, у кого есть лишь тысяча.

Таким образом, богатые люди невольно начали сберегать именно в силу экономического неравенства. Да, многие из них и так собирались это сделать, но дело было в том, что они не были в состоянии найти иного применения своим деньгам – огромные доходы было просто-напросто невозможно потратить.

И именно в этих сбережениях и находился источник наших бед. Чтобы предотвратить страдания, связанные с недостатком покупательной способности экономики, было необходимо заставить эти вынужденные сбережения высших слоев общества работать, приносить пользу. Вопрос лишь в том, как это лучше всего сделать. В соответствии с классическими взглядами, средства следовало вложить в новые фабрики, новые производства – так, чтобы восхождение к более высоким уровням производительности и выпуска продолжалось. Под этим советом подписались бы величайшие экономисты, включая Смита, Рикардо и Милля. Гобсон же увидел, что не все так просто. Действительно, если большинство людей и так не справлялись с массой товаров, заполнявших рынок, ввиду скромности своих доходов, то какой разумный капиталист будет вкладывать деньги в машины, сулящие еще больше товаров и без того переполненному рынку? Какой смысл в инвестировании, например, в очередную обувную фабрику, когда желающих купить ботинки не хватает, чтобы приобрести уже выпущенные? Как выйти из этой непростой ситуации?

Ответ Гобсона был дьявольски прост. Существовал лишь один способ использовать накопления обеспеченных людей, не подвергая местный рынок угрозе затопления товарами: инвестировать деньги за рубеж.

Именно это и послужило толчком к развитию империализма. Империализм, писал Гобсон, «есть попытка хозяев промышленности расширить канал, по которому текут к ним сверхприбыли, заставив зарубежные рынки и инвестиции в другие земли поглотить те товары и капиталы, что они не в состоянии использовать дома».[176]

Итог выходит весьма плачевный. Не стоит и говорить, что перекачивание излишнего богатства за рубеж не является привилегией конкретного государства. В этом смысле все страны мира сидят в одной лодке. Как следствие – начинается бескомпромиссная борьба за раздел мира, когда каждая нация старается захватить для своих инвесторов самые богатые и многообещающие рынки. Таким образом Африка превращается в огромный рынок (и источник дешевого сырья) и лакомый кусок для капиталистов из Англии, Германии, Италии и Бельгии; Азия же становится жирным куском пирога, который не прочь проглотить японцы, русские и голландцы. Усилия английской промышленности сосредотачиваются на Индии, а Китай становится своего рода «Индией» для Японии.

Неизбежное следствие империалистической политики – война, и приближают ее не отчаянные вылазки храбрецов, не те или иные трагические события, но грязная конкуренция капиталистических стран за прилавки для своей продукции. Трудно вообразить более неприглядный повод для кровопролития.

Что и говорить, эта теория борьбы и жестокости не снискала одобрения представителей официальной экономики. Говорили, что в голове у Гобсона «экономика безнадежно спутана с другими вещами». Ну а постольку, поскольку те самые «другие вещи» с трудом вписывались в картину мира, построенного на погоне за счастьем, более «правильные» экономисты относились к теории империализма лишь как к проявлению плохого воспитания ее автора. Да и как еще относиться к человеку, чьи экономические изыскания шли вразрез с такими незыблемыми ценностями нашего общества, как милосердие и расчетливость?

Доктрину подчеркнуто обходили стороной те, кто мог бы подвергнуть ее осмысленному, пусть и немного критическому рассмотрению, но она тут же пришлась по душе другим обитателям подполья – марксистам. В конце концов, авторство не принадлежит Гобсону в полной мере; до него на эту тему рассуждал немецкий экономист по фамилии Родбертус,[177] а также пламенная немецкая революционерка Роза Люксембург. И все же его анализ выглядел более всеохватным и отличался глубиной, так что он был инкорпорирован в марксистскую доктрину не кем иным, как ведущим теоретиком этой группы – российским эмигрантом Владимиром Ильичом Ульяновым, также известным как Ленин.

Крещение марксистским огнем не могло не сказаться на самой теории. Гобсона интересовали причины, по которым капиталистические страны бросились осваивать колонии после продолжительного периода безразличия к ним. Его теория империализма не была догматом и тем более точным предсказанием абсолютно неизбежной войны. Скорее автор надеялся, что соперники-империалисты рано или поздно договорятся между собой и заживут мирно, следуя формуле «живи и дай жить другим».

Стоило ей примерить марксистское одеяние, как теория мгновенно стала более зловещей, а ее последствия – неотвратимыми. Империализм не просто стал одним из важнейших кирпичей в экономическом здании марксизма, но и претерпел существенные изменения. Теория расширялась и углублялась до тех пор, пока не смогла дать ответы на все вопросы, вставшие на поздних стадиях капитализма. Ответы эти были очень страшными.

Империализм, будучи высшей стадией развития капитализма, значительно увеличивает производительные силы мировой экономики, лепит весь мир по своему образу и подобию и вовлекает все колонии, народы и расы в сферу эксплуатации финансового капитализма. В то же самое время концентрация капитала приводит к распространению разложения и дегенерации… Выдавливая из миллионов рабочих и крестьян колониальных земель огромные сверхприбыли, империализм прибавляет их к своему несметному состоянию. В процессе этого империализм готовит почву для паразитического, разлагающегося строя рантье, а также создает целую прослойку паразитов, которые живут тем, что стригут купоны. Империалистическая эпоха, завершающая процесс создания материальных предпосылок социализма (концентрация средств производства, социализация труда в гигантских масштабах, усиление организаций рабочих), в то же самое время усугубляет разногласия между «Великим державами» и провоцирует войны, итогом которых будет падение всей мировой экономики. Империализм – это разрушающийся, умирающий капитализм. Это последняя стадия капиталистического развития, это заря мировой социалистической революции.[178]

Автор этого текста – не кто иной, как Бухарин, повод для написания – конгресс Третьего интернационала в 1928 году. Если не обращать внимания на детали, в этих словах отчетливо слышится голос Ленина. Что куда печальнее, именно ленинские концепции разрушающего и разрушаемого капитализма, внутренне порочного и хищного по отношению к внешнему миру, использовались Советским Союзом для объяснения мира, в котором мы жили вплоть до его развала.

Нет никакого сомнения, что империализм абсолютно реален. Любой человек, знакомый с историей конца XIX – начала xx века, едва ли не знает, что череда неразрешимых противоречий и войн была спровоцирована именно разграблениями, территориальными расширениями и агрессивным колониализмом. И хотя сейчас уже немодно рассматривать Первую мировую войну как «исключительно» империалистский конфликт, совершенно очевидно, что соперничество империй сделало очень много для ее приближения.

Завоевания и колонизация начались еще в эпоху египетских фараонов. Как убедительно показали советские вторжения в Венгрию, Чехословакию и Афганистан, они будут продолжаться, даже если агрессию нельзя объяснить амбициями капиталистов. Экономическую теорию империализма интересует вот что: изменяются ли причины, толкающие страны к завоеваниям, во времени? Отличается ли в этом смысле сегодняшняя ситуация от той, что существовала полвека назад, и стоит ли ждать перемен в будущем? Желание королевской династии расширить свое могущество понять нетрудно. Империализм предлагает нам задуматься о том, не приведут ли к тем же результатам безличные силы рыночной экономики.

Апологеты колониальной системы уверяли, что такое невозможно. В 1868 году сам Бисмарк писал: «Все те преимущества, о которых говорили раньше, оказались по большей части иллюзорными. Англия уже сворачивает свою колониальную политику, поскольку находит ее слишком дорогостоящей».[179] Другие защитники системы вторили знаменитому немцу. Они отмечали, что колонии «давали недостаточно»; что великие страны занимались колонизацией не по доброй воле, но лишь выполняли свою миссию распространения цивилизации во все уголки нашей планеты; что колонии оставались в большем выигрыше, чем метрополии, и так далее.

Они сильно заблуждались. Да, отдельные колонии и правда не приносили выгоды – в 1865 году парламентский комитет даже рекомендовал Британии покинуть все свои заморские владения за исключением территорий на западном берегу Африки на том основании, что они были неприбыльными предприятиями. Пусть все колонии не приносили прибыли, некоторые из них были баснословно богатыми. Так, в лучшее время чайные плантации на Цейлоне позволяли владельцу капитала уже через год возвращать себе половину вложенных средств. Точно так же, хотя вовсе не все отрасли промышленности выигрывали от наличия зарубежных рынков, несколько очень важных отраслей вряд ли могли бы без них существовать – классическим примером тому является зависимость английской хлопковой промышленности от Индии. Для всей Англии в целом инвестиции за рубеж были очень и очень выгодным вложением сбережений: между 1870 и 1914 годами около половины всех английских накоплений отправились за рубеж, а поток выплат и процентного дохода от этих вложений составлял десятую часть английского национального дохода.[180]

Конечно, с чисто экономическими мотивами смешивались многие другие, и общий экономический эффект империализма был вовсе не так очевиден, как казалось Джону Аткинсону Гобсону. И все же было очень трудно найти исключительно неэкономическое объяснение внезапного натиска Европы на африканские и азиатские земли. Так, огромные плантации на Яве и Суматре стали очень важной площадкой для голландского капитала. Если мы говорим о Малайе, то нельзя не вспомнить об английских компаниях, которым тамошнее дешевое, но вместе с тем жизненно важное сырье позволило создать поистине международную монополию. Что же касается Ближнего Востока, то он манил нефтью и стратегическим контролем над судоходством в Суэцком канале. «Чего не хватает нашим компаниям… и чем дальше, тем больше, так это рынков», – говорил один французский министр в 1885 году. А в 1926-м тогда еще президент немецкого Рейхсбанка Яльмар Шахт объявил: «Борьба за сырье играет в мировой политике роль еще более важную, чем до войны. В этой ситуации единственное решение для Германии – это захват все новых колоний». Конкретные мотивы менялись от страны к стране, но везде общим знаменателем была именно экономическая выгода.

Должны ли мы считать, что империализм и правда является неотъемлемой составной частью капитализма? Ответить на этот вопрос не так просто. С самого ее рождения капиталистической системе была свойственна тяга к росту и расширению, а главной движущей силой системы было стремление к накоплению все больших объемов капитала. Поэтому уже с самого начала капиталистические предприятия засматривались на заморские земли, видя в них как новые рынки, так и источники недорогого сырья. Что не менее важно, правительства капиталистических стран, как правило, поддерживали своих частных предпринимателей в зарубежных инициативах и защищали их.

Об этих слагаемых империализма нет нужды спорить. Но сегодня мы рассматриваем процесс капиталистического роста совсем под другим углом, нежели Гобсон или Ленин. По всей видимости, капитализм движется не потому, что нам некуда девать наши сбережения и мы вкладываем их за рубеж. Скорее дело здесь в необыкновенной способности капитализма вытеснять все иные способы организации производства и прочно обосновываться даже в самой некапиталистической среде. Наверное, в ориентации на новые технологии, в эффективности, в динамичности капиталистической системы есть что-то, делающее разрастание самой системы «неизбежным».

Империализм сегодня рассматривается нами лишь как часть интернационализации капитала – процесса, который начался еще до окончательного формирования капитализма и не завершился по сей день. Необходимо, впрочем, различать разные стадии интернационализации. Тот империализм, что приблизил начало Первой мировой войны, состоял не только в переносе капиталистического способа производства в Азию, Африку и Южную Америку. К этому стоит прибавить откровенное вмешательство в политическую жизнь других государств, ужасающую эксплуатацию, применение военной силы и повсеместное безразличие к нуждам бедных стран. Британские вложения в Индию на рубеже веков, к примеру, тем и отличаются, что они состоялись в основном из-за желания англичан, а вовсе не в интересах самой Индии. В случае с Бельгийским Конго или Голландской Индией «в основном» можно смело поменять на «исключительно».

Следы подобного старомодного империализма легко обнаружить и сегодня, пусть его внешние проявления и стали другими. Вторая мировая война положила конец колониальным отношениям, в рамках которых экономические державы прошлых лет расширяли свое влияние. На месте слабых колониальных владений образовались независимые государства. Хотя многие из этих стран были (и до сих пор остаются) слабыми и нищими, их новый статус стал надежной защитой от привычного в первой половине века бесцеремонного вторжения европейских стран в их внутренние дела.

С Соединенными Штатами Америки история немного иная. И после войны эта страна применяла силу ко многим менее развитым государствам – среди них Куба, Вьетнам, Никарагуа и Ирак, – так что сегодня США заслуженно носит не самый завидный титул главной империалистической державы современности. Но мотивы этих вторжений заметно изменились с тех пор, как морские пехотинцы отправлялись в банановые республики, а канонерки достигали берегов Китая. Америка боролась не за свою собственность, но за свою идеологию. Как и англичане во времена Французской революции, правительство Америки вплоть до крушения Советского Союза считало, что ему угрожает огромная революционная сила – сила коммунизма в масштабах всего мира, и главными кандидатами на присоединение к армии коммунистов считались именно слабые и нестабильные южноамериканские государства. Естественно, на все проявления социализма в этих странах мы реагировали так, как если бы это были первые шаги на пути к установлению очередного коммунистического режима, и всемерно поддерживали старые правительства, таким образом борясь с коммунизмом.

Время покажет, к чему приведет такая агрессивная политика защиты собственных интересов. Возможно, Соединенным Штатам удастся обеспечить капитализму спокойную жизнь, подавляя возникающие в менее развитых странах социалистические правительства посредством экономического или силового воздействия. А может быть, все это вызовет обиды и разочарование самих американцев. Как бы то ни было, империализм подобного сорта имеет куда больше отношения к защите огромного королевства от внешнего влияния (а эта проблема известна еще со времен древних Китая и Рима), чем к прямой поддержке интересов отечественных предпринимателей, лежавшей в основе империализма века девятнадцатого. Эта форма мирового доминирования является определенно политической, а не экономической.

В то же время у нового империализма есть и отчетливо экономический аспект. Речь идет о взрывном росте количества гигантских корпораций, которые в основном и переправляют капитал за рубеж.

Примеров таких компаний очень много, взять хотя бы «Соса-Cola», «IВМ», «Microsoft», «Royal Dutch Shell»; значительную часть своей продукции они производят на заводах и фабриках, расположенных в самых разных странах. Такая международная компания бурит нефтяные скважины на Ближнем Востоке или в Африке, очищает нефть в Европе или Америке и продает в Японии. Точно так же она может добывать руду в Австралии, перерабатывать ее в Японии и отправлять готовые балки в Америку.

Процесс интернационализации капитала обязан этим корпорациям двумя вещами. Во-первых, они здорово изменили географию потоков капитала. Как мы видели, во времена классического империализма задачей капиталистической экспансии во многом был доступ к сырью или рынкам базовой продукции, вроде текстиля. Межнациональные компании оставили эти товары ради высокотехнологичной продукции, в производстве которой они являются признанными мировыми лидерами, вроде компьютеров и лекарственных препаратов. За этим последовал серьезнейший сдвиг в распределении капитала между зарубежными странами. Если в 1897 году плантации, железные дороги и рудники привлекали около половины всего американского капитала, то сегодня почти все средства уходят в другие секторы. Так, основная масса капитала потекла в промышленное производство, и три четверти международных инвестиций уходят в Европу, Канаду и другие развитые страны. Мало того, большая часть французских, японских и немецких инвестиций идет в страны – экономические лидеры (включая США), минуя те уголки планеты, что еще недавно были колониями.

Второй особенностью набиравших силу корпораций была их удивительная способность сочетать высокие технологии с неквалифицированной, мало обученной рабочей силой. Многокомпонентные устройства, составляющие фундамент современной экономики, зачастую производятся в Гонконгах, Южных Кореях и Таиландах нашего мира на чрезвычайно сложных машинах, у которых стоят мужчины и женщины, еще недавно работавшие на рисовых полях. С точки зрения империализма, сделать вывод из такого положения вещей непросто. С одной стороны, именно возможность переносить производство в те части мира, что еще недавно занимались сельским хозяйством, привела к постепенному распространению капиталистических институтов по всему миру. Как во времена описанной в первой главе великой экономической революции докапиталистическая среда породила средства производства, так и новая экономическая революция продвигает рыночную экономику в те регионы, что еще недавно выполняли пассивную роль в функционировании мировой экономики. Следуя такой логике, нельзя не признать современный империализм исключительно полезным для развития капитализма в странах мира.

В то же время новый империализм усилил уровень конкуренции внутри самой системы на ее родине – в развитых экономиках. Это произошло не только в силу взаимного проникновения прежде ограниченных масштабами страны рынков, но и потому, что теперь расположенные в бедных странах производственные мощности межнациональных корпораций способны заваливать развитые экономики дешевыми товарами. Тем же американцам не надо объяснять, что телевизоры гонконгской или тайваньской сборки или автомобили, сделанные в Южной Корее или собранные в Мексике, способны продаваться по более низкой цене, чем продукция Калифорнии или Мидуэста.

Пока рано говорить обо всех последствиях этой интернационализации и ужесточения конкуренции или финансовых политических кризисов, потрясших, что не так и удивительно, почти всех так называемых азиатских «тигров». Одно можно сказать с уверенностью: мы приближаемся к глобальной экономике, в которой новые, охватывающие весь мир предприятия косо поглядывают на старые границы государств и прерогативы последних. Забавно, что в заключение нашего разговора об империализме нам ничего не остается, как заметить, что движение, изначально связанное со смягчением давления на капитал, привело лишь к усилению этого давления.

В 1940 году Гобсон скончался. Крайне осторожный некролог на страницах «Таймс» отметил как способность покойного экономиста к предвидению, так и его полную безвестность.

В этом журналисты были правы абсолютно. Самый знаменитый экономист Викторианской эпохи являл собой чуть ли не полную противоположность Гобсону. Если тот, будучи отвержен ортодоксами, предпочитал интуицию и ударялся в крайности, то Альфред Маршалл был предельно основательным, правильным и «официальным». И тем более уместно завершить наше путешествие по потаенным уголкам подполья возвращением на поверхность викторианского мира. Да, гревшиеся в лучах солнца экономисты не видели тревожных знаков, открывавшихся более отчаянным исследователям, но им удалось то, что у еретиков не вышло: они обучили свой – и даже наш – мир «экономике».

Достаточно мельком взглянуть на портрет Альфреда Маршалла, чтобы опознать в нем настоящего учителя: белые усы, тонкие белые волосы, добрые, яркие глаза – одним словом, типичный профессорский облик. Когда в 1924 году он умер, величайшие экономисты Англии отдавали дань его памяти; это незабываемое описание викторианского профессора принадлежит перу Чарльза Фэя:[181]

Пигу сказал, что мне стоит навестить Маршалла по поводу темы для диссертации. Однажды вечером, когда начинало смеркаться, я отправился в Бэллиол-Крофт. «Заходите, заходите», – произнес он, появившись из темного прохода, и я проследовал за ним наверх. «Есть ли у вас хоть какие-нибудь идеи?» – спросил он. Я сказал, что идей у меня нет. «Ну что ж, тогда слушайте», – предложил он и с этими словами извлек откуда-то маленькую записную книжку черного цвета. Он стал зачитывать вслух список тем, предварительно попросив меня поднять руку, когда он дойдет до интересующего меня предмета. Заметно нервничая, я попробовал сделать это после первой же темы, но Маршалл не обратил внимания и продолжил читать. Где-то посередине второй страницы ему встретился «Недавний финансовый кризис в Германии». Проведя незадолго до того лето в Грейфсвальде, я просигнализировал о своем согласии. «Нет, вам это совсем не подходит», – отвечал он. Я умолк минут на пять и издал неопределенный звук при слове «Аргентина». Сделал я это по одной простой причине – два моих дяди в какой-то момент работали там. «Вам приходилось быть там самому?» – спросил он. Я ответил отрицательно, и процесс возобновился. Вскоре Маршалл остановился и поинтересовался, нашел ли я то, что мне по душе. Я начал отвечать, что не знаю, но он прервал меня. «Это не получается ни у кого, – начал говорить он, – но таков мой метод. И все же чем бы вы хотели заняться?» Задыхаясь, я выпалил: «Сравнением рабочей силы в Германии и Англии». После этого (было уже довольно темно) он достал светильник и стал изучать свои книжные полки, время от времени доставая тома на английском и немецком – фон Ностица, Кульмана, всего около тридцати штук. «Теперь, – сказал он, – я дам вам время присмотреться к ним. Когда закончите, позвоните, и Сара принесет вам чаю».

Как все это далеко от неурядиц в Африке, волновавших кровь Гобсона, и бурной жизни американских спекулянтов, наложившей отпечаток на идеи Генри Джорджа! Как и его современник Эджуорт, Маршалл был идеальным продуктом университетской среды. Хотя он путешествовал в Америку и даже добрался до ее противоположного побережья, до Сан-Франциско, вся его жизнь, воззрения, а значит, и его экономика излучали свойственные обитателю Кембриджа спокойствие и утонченность.

Но в чем же состояло его учение? Беспокоившие Маршалла вопросы лежали в центре внимания подавляющего большинства викторианских экономистов, и их можно обозначить одним словом – «равновесие». Бастиа был увлечен абсурдностью экономической софистики, Генри Джордж замечал, что все несправедливости нашего мира происходят с молчаливого одобрения экономистов, Гобсон искал внутри идущих в капиталистических экономиках процессов разрушительные тенденции. Маршалла же увлекала способность экономического мира исправлять собственные ошибки, заниматься саморегулированием. Как позже напишет его самый выдающийся ученик, Джон Мейнард Кейнс, тот создал «целую систему, подобную системе Коперника, где все элементы экономической вселенной одновременно уравновешивают и влияют друг на друга, в итоге оставаясь на своих местах».[182]

Конечно, эта мысль была не нова. Адам Смит, Рикардо и Милль воспринимали рыночную систему как крайне сложный, но вместе с тем очень эффективный механизм обратной связи. Надо признать, что между общей структурой этого механизма и конкретными деталями его работы осталось много белых пятен, так что унаследованная Маршаллом теория равновесия издалека производила гораздо более внушительное впечатление, чем при внимательном рассмотрении. Оставались не до конца разрешенными даже самые базовые вопросы экономики: были ли цены отражением издержек производства данного продукта или удовольствия от обладания им? Иными словами, бриллианты стоят так дорого, потому что их непросто добыть или потому что людям так нравится их носить? Возможно, такие вопросы заставляют учащенно биться лишь сердца экономистов, но без внятных ответов на них нет никакого смысла приступать к множеству весьма важных проблем.

Маршалл занялся блужданием именно по этим потаенным уголкам экономической теории. В его знаменитых «Принципах экономической науки» подлинно математическая точность прекрасно уживается с восхитительно ясным, описательным стилем изложения, который предполагал использование массы интересных примеров. Такая экономика была доступна даже практичным предпринимателям, ведь самые сложные доказательства были предусмотрительно спрятаны в сноски (в результате чего Кейнс довольно-таки непочтительно заметил, что для любого экономиста было бы гораздо разумнее прочитать сноски и опустить основной текст, чем наоборот). Как бы то ни было, успех сопровождал книгу с момента первого издания в 1890 году. И до сих пор она является полезной пищей для тех, кто решил изучать экономику.

Что же важного сделал Маршалл для разрешения назревших внутри экономической профессии концептуальных противоречий? Его главным достижением, к которому сам Маршалл возвращался потом не один раз, было подчеркивание временного измерения как критически важного компонента для поиска равновесия.

Сама формулировка «равновесия», как заметил Маршалл, менялась в зависимости от того, шла ли речь о приспособлении экономики к новым обстоятельствам в краткосрочном периоде или долгосрочном. Конечно, и в первом случае покупатели и продавцы встречались на рынке для того, чтобы поторговаться, но по сути этот переговорный процесс затрагивал постоянное количество товара – например, бриллиантов, что приносили купцы в своих чемоданах. В более же долгом периоде запасы бриллиантов нельзя считать неизменными. Если на то будет спрос, откроются новые шахты, если же предложение и так было избыточным, закроются старые. Из всего этого следует, что в очень коротком периоде решающее влияние на цену имела полезность бриллиантов для населения – иными словами, спрос; в более долгосрочном периоде, когда предложение изменится с тем, чтобы соответствовать желаниям людей, издержки производства вновь будут играть определенную роль. Разумеется, цена не может определяться без учета какого-либо из двух факторов; по словам Маршалла, спрос и предложение напоминают «лезвия ножниц».[183] Поэтому интересоваться, какая из сторон рынка определяет цену, так же бессмысленно, как спрашивать, какое из двух лезвий – верхнее или нижнее – делает разрез. Впрочем, хотя в процессе участвовали оба лезвия, одно из них выполняло своего рода пассивную роль, тогда как другое было активным. Польза для потребителей преобладала, когда речь шла о конкретном моменте на заданном рынке, издержки же оказывались важнее, стоило обратиться к более продолжительному периоду – там масштабы производства и сама его структура были подвержены изменениям.

Как и любой продукт аналитического ума Маршалла, этот анализ оказался блестящим. И все же «Принципы…» отличались не только высочайшим качеством теорий. Будучи самым выдающимся представителем «официальной» экономики, Маршалл, безусловно, был еще и самым сострадательным. Каждая страница его труда излучает искреннее сочувствие к рабочим, тем «несчастным рабам», которых он встречал во время своих прогулок по лондонским трущобам, а также взгляд на экономику как инструмент для улучшения общества. Здесь можно найти и описание будущего вместе с предупреждением, что не стоит поддаваться «описаниям прекрасной жизни, что так легко создаются [нашим воображением]», а также надежды на то, что поведение богатых слоев может стать «рыцарским» и «позволит сборщику налогов… избавить наши земли от ужасов нищеты».[184]

Эти типично викторианские настроения могут вызвать улыбку, но видение Маршалла заключало в себе много других вещей, в конечном итоге и обусловивших его громадный вклад в развитие экономической науки. Чтобы сделать разговор более конкретным, достаточно обратиться к началу «Принципов…» – и нам на глаза немедленно попадутся два заявления. В первом отрывке, наполненном свойственным Маршаллу очарованием, описывается человек, сравнивающий удовольствие, доставляемое покупкой, с потерей в удовольствии, вызванной ее ценой:

Богач, раздумывающий над тем, стоит ли потратить шиллинг на одну-единственную сигару, сопоставляет куда меньшие удовольствия, чем бедняк, который на шиллинг может купить свой месячный запас табака. Клерк, зарабатывающий в год сто фунтов, пойдет на работу пешком в куда более сильный дождь, чем тот, кто зарабатывает три сотни.[185]

Следующий пассаж можно встретить через несколько страниц, когда Маршалл обсуждает задачу экономической науки. По его мнению, она состоит в

…изучении экономической стороны политической, общественной и частной жизни человека, но главным образом – общественной… Она обходит вниманием многие политические вопросы, которые человек практический просто не может не замечать… а значит… лучше употреблять широкий термин «экономика», чем более узкое определение «политическая экономия».[186]

Вроде бы вполне заурядные, эти отрывки заслуживают нашего внимания по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, клерк, размышляющий о том, стоит ли ему потратиться на кэб или пойти пешком, стал олицетворением маршаллианского взгляда на экономику, точно так же – пусть ему и недоставало трагизма, – как властный государь символизировал воззрения Гоббса. Речь идет об Индивиде с большой буквы, чьи неустанные подсчеты выигрышей и потерь не только символизируют суть рыночной системы, но и лежат в ее основании. Канули в Лету времена, когда задачей экономики считалось изучение социальных тенденций в условиях монархии или Смитова общества, не говоря уже о марксистских классовых войнах. Ее место заняла наука, которая объясняла повседневное поведение человека – иными словами, его жизнь ради самого себя.

Тесно связано с этим и другое изменение, которое косвенно упоминается во втором отрывке. На протяжении долгих лет бывший центральным политический аспект экономических процессов внезапно исчез со сцены. По Маршаллу, задача экономики состоит в объяснении того, например, как достигаются равновесные цены на рынке. Сопутствующий же вопрос касается того, как в обществе людей, каждый из которых лишь пытается достичь максимального уровня «полезности», возникают и развиваются отношения власти и подчинения, лежащие в основе разделения этого самого общества на классы.

С чем связано столь неожиданное отклонение от политической экономии? Возможно, на то есть две причины. Во-первых, события 1848 года, а также связанный с ними поток социалистических идей сделали признание и уж тем более обсуждение проблемы власти и подчинения куда более спорными, чем они были во времена Смита или Милля, когда подобные общественные отношения воспринимались как данность. С другой стороны, именно постепенное признание демократических идеалов и придало маршаллианскому взгляду немыслимую в прежние времена авторитетность.

Мы вполне вправе задаваться этим вопросом, но вряд ли сумеем найти на него ответ. Единственное, что можно сказать точно: отныне Экономика заняла место Политической экономии, открыв новую страницу в истории науки. По мере того как наше исследование приближается к сегодняшнему дню, различие становится все более важным. Пожалуй, стоит уделить внимание вот еще чему. Определить главное с точки зрения экономического анализа новаторство в подходе Маршалла нетрудно – это введение в него временнóго аспекта. До Маршалла время было понятием исключительно абстрактным; да, время заставляло математические кривые сходиться и расходиться и определяло рамки теоретических экспериментов, но оно не вмещало в себя реально происходящих событий. Речь шла не о необратимом ходе исторического времени и уж точно не о конкретном временном отрезке, в котором жил Маршалл. Лишь на минуту задумайтесь о том, что он видел: жесточайшую антикапиталистическую революцию в России, охватившую весь мир войну, первые раскаты антиколониализма. Подумайте и о том, что ждало нас за углом: падение капитализма во многих европейских странах, повсеместное переосмысление самой идеи государства, потрясшая весь мир Великая депрессия в США. Тем не менее ни сам Альфред Маршалл, ни тем более его коллеги, занимавшие более высокие официальные посты, не имели ни малейшего понятия о связи экономики с этими поистине потрясающими событиями. «Natura non facit saltum» («Природа не делает скачков») – таков был эпиграф к первому изданию «Принципов…» в 1890-м, таким он и оставался вплоть до последнего издания 1920 года. А между тем история двигалась рывками, история была неразрывно связана с экономикой, а царившие на страницах учебников краткосрочный и долгосрочный периоды подразумевали совершенно иную концепцию времени, чем неумолимое тиканье общественных часов; но как далеко все это было от понятия равновесия, которое Маршалл поместил в центр своих экономических исследований! Его нельзя упрекнуть ни в чем, ведь этот человек искренне верил во все, что говорил, и твердо следовал собственным убеждениям. Была лишь одна проблема: он явно что-то недоговаривал.

И на это можно было бы закрыть глаза, если бы не одна деталь. В то же самое время, пока Маршалл и его единомышленники были увлечены процессом оттачивания тонких механизмов рыночного равновесия, несколько мятежников от экономики утверждали, что мир находится не в равновесии, а в процессе бурного, непрекращающегося изменения и именно последнее должно быть предметом изучения экономистов. Жившим на страницах учебников обществам, где царило равновесие, а процесс приспособления шел постепенно, суждено было в учебниках и оставаться. Войны и революции, спады и напряжение в обществе – вот каковы были, по их мнению, основные экономические проблемы. Тем не менее все попытки достучаться до элиты викторианских академических кругов, предпринятые этим сборищем еретиков и любителей, обернулись провалом: критические замечания наталкивались на возмущенные отповеди, предупреждения пропускались мимо ушей, а на их советы никто не реагировал.

Самоуспокоенность официального мира нельзя считать лишь очередным из многочисленных пороков той эпохи – то была полномасштабная трагедия. Ведь если бы академики прислушались к обитателям подполья, если бы Альфред Маршалл глядел на окружающий мир с той же тревогой, что и Гобсон, а Эджуорт чувствовал несправедливость общества так же остро, как Генри Джордж, – в этом случае великие потрясения xx века могли бы миновать мир, совершенно не подготовленный к социальным переменам подобного масштаба. А для нас это лишь очередное напоминание о том, что никакая идея, насколько бы безумной она ни казалась, не заслуживает пренебрежения, и тем более со стороны тех, чьи интересы, в лучшем смысле этого избитого слова, консервативны.

Глава 7

Дикарское общество Торстейна Веблена

С момента выхода в свет в 1776 году «Богатства народов» прошел уже век с четвертью, и казалось, что великие экономисты не обошли своим вниманием ни один уголок нашего мира, досконально изучив его величие и нищету, наивность, зачастую соседствующую с отпетым цинизмом, и грандиозные технологические прорывы на фоне падения моральных ценностей. Мир этот был удивительно разносторонним и поддавался массе разных толкований, но у него была важная объединяющая черта. Он был европейским. Общество менялось и усложнялось, но мы жили в Старом Свете, который был не чужд педантичности.

Например, стоило Дику Аркрайту, подмастерью цирюльника, сколотить состояние на прядильных машинах, как он превратился в сэра Ричарда. От таких выскочек Англия оберегала многовековую традицию джентльменства очень просто: приглашая их в ряды джентльменов, людей благородной крови и манер. Да, выскочки приносили с собой взгляды, свойственные среднему классу, и даже намек на неприятие аристократии как таковой, но это было не все. В их багаже находилось место невольному осознанию того, что в самые высокие слои общества нельзя было попасть ни за какие деньги. Как убедительно свидетельствовали многочисленные комедии нравов, несмотря на все свои миллионы и наспех приобретенный герб, пивной магнат заметно отличался от разорившегося наследственного дворянина, жившего по соседству. Успешные европейские денежные дельцы могли быть богаты, как Крез, но их наслаждение своими состояниями заметно омрачалось мыслью, что это лишь один – и уж точно не решающий – шаг наверх по социальной лестнице.

В Америке все было по-другому. Дело было не только в том, что основатели страны искренне презирали разделение людей по имени и происхождению, – в народном фольклоре очень прочно укоренился дух независимости и успешности каждого конкретного человека. Любой американец был хорош настолько, насколько он сумел это показать, и его успехи не требовали одобрения специалистов по генеалогии. И хотя мрачные, выжимающие пот заводы Новой Англии до боли напоминали заводы Англии старой, манеры и поведение их хозяев существенно различались. Пока европейский капиталист еще находился в плену своего феодального прошлого, его американский коллега нежился в лучах солнца, ведь его тяга к могуществу и бьющая через край радость от обладания богатством не встречали никаких препятствий. В бурной второй половине XIX века деньги в Соединенных Штатах стали важной стартовой площадкой на пути к общественному признанию, и обладателю солидного состояния уже не требовалось визы для входа в высшие сословия.

Именно поэтому в Новом Мире деньги делались в куда более острой и менее джентльменской борьбе, чем за рубежом. Ставки в этой игре, как и шансы на успех, были куда выше. Соответственно, до честной игры никому дела не было.

Так, в 1860-х годах гений водных перевозок и торговли Корнелиус Вандербильт обнаружил, что партнеры по бизнесу угрожали его собственным интересам – по тем временам совсем не редкое открытие. Он отправил им письмо следующего содержания:

Джентльмены!

Вы предприняли попытку разорить меня. Я не буду преследовать вас в судебном порядке, ведь это занимает много времени. Вместо этого я разорю вас.

Искренне Ваш,

Корнелиус Вандербильт.[187]

Это он и сделал. «Какое мне дело до закона, если у меня есть власть?» – вопрошал Вандербильт, долгое время носивший звание коммодора.[188] Некоторое время спустя в похожем духе высказывался и Джон Пирпойнт Морган. Когда бывший с ним на короткой ноге Элберт Гэри, более известный как судья Гэри, как-то раз в судебном порядке вынес Моргану предупреждение, тот взорвался: «Мне не нужен юрист, который рассказывает, чего я не могу сделать. Я нанимаю его затем, чтобы он объяснял, как делать то, что я хочу».[189]

Американцы опережали своих европейских современников не только по части пренебрежения к законам; во время схватки они жертвовали джентльменской рапирой ради более подобающего хулиганам кастета. Примером может служить борьба за контроль над железной дорогой Олбани – Саскуэханна, ключевым звеном системы, обладать которой желали аристократичный Морган и Джим Фиск. Один конец полотна находился в руках Моргана, в то время как другой был оплотом Фиска. Их конфликт был разрешен так: каждый сел в паровоз на своем конце дороги и направил его, словно на огромном игрушечном железнодорожном полотне, в сторону соперника. Даже после столкновения проигравший (Фиск) не сдался, а ушел с высоко поднятой головой: отдирая от земли рельсы и круша строительное оборудование.

В этой схватке за индустриальное господство никто не просил пощады и не щадил других. В ход шел даже динамит – с его помощью компания «Стандард Ойл» извела особо упрямого конкурента. Менее жестокие средства, вроде похищений, поражали не безнравственностью, а изобретательностью. Когда в 1881-м свирепая снежная буря накрыла Нью-Йорк и разрушила телеграфные линии, безжалостный повелитель финансового мира Джей Гулд был вынужден прибегнуть к услугам посыльного для передачи приказов своему брокеру. Его противники воспользовались представившейся возможностью: выкрав мальчика, они заменили его очень похожим, и на протяжении нескольких недель потрясенный Гулд обнаруживал, что все его ходы каким-то непонятным образом были заранее известны врагам.

Что и говорить, от пиратов, постоянно заставлявших друг друга прохаживаться по доске над кишащим акулами морем, было бы глупо ожидать почтительного отношения к внешнему миру. Обман и доение инвесторов считались нормальным делом, да и весь фондовый рынок воспринимался как своего рода частное казино для богачей, в котором сторонние наблюдатели делали ставки, а титаны финансового мира останавливали колесо рулетки в нужном положении. Что до общего потока ставок при таких условиях игры, то здесь решения принимала публика. Подобное отношение можно было назвать похвальным, если бы те же титаны не делали все от них зависящее, чтобы залучить людей в свое игорное заведение.

Надо сказать, что публика откликалась с охотой; когда начинали «говорить», что Гулд или Рокфеллер покупали дороги, медь или сталь, люди тут же следовали их примеру в погоне за легкой наживой. Казалось, что их веру не могло пошатнуть ничто, даже количество провалов в расчете на одно удачное вложение, и во многом благодаря силе этой веры стало возможно самое натуральное мошенничество. Головокружительным образцом подобной ловкости рук стала покупка медной компании «Анаконда» Генри Роджерсом и Уильямом Рокфеллером, в результате которой ни один из них не потратил ни доллара! Вот как они действовали.

Роджерс и Рокфеллер выдали некоему Маркусу Дейли чек на 39 миллионов долларов в счет принадлежащей «Анаконде» собственности, с условием, что тот поместит его в Национальный городской банк Нью-Йорка и оставит на определенное время.

Затем они создали – на бумаге – «Объединенную медную компанию», чьими руководителями стали их собственные клерки. По указанию финансистов компания приобрела «Анаконду» за 75 миллионов. Оплата, впрочем, производилась не наличными, а акциями «Объединенной компании», очень кстати выпущенными незадолго до того.

Теперь Роджерс и Рокфеллер взяли взаймы у Национального городского банка 39 миллионов для оплаты по выданному Маркусу Дейли чеку, а в качестве гарантии по ссуде предоставили акции «Объединенной компании» на 75 миллионов долларов.

После этого они продали акции «Объединенной компании» на рынке (предварительно расписав их достоинства через своих брокеров) за 75 миллионов.

На вырученные деньги они выплатили причитавшиеся Национальному городскому банку 39 миллионов – оставив 36 миллионов долларов в качестве чистой прибыли.[190]

Разумеется, где большие и легкие деньги – там и потрясающее количество обманов и надувательств. Президент железных дорог Чикаго, Сент-Пола и Канзаса А.-Б. Стикни говорил, что как джентльменам он готов довериться своим коллегам-железнодорожникам в любой ситуации, но в качестве президентов железных дорог и не секунду не оставил бы с ними собственные часы.

И такой цинизм был более чем оправдан. На одной из встреч главы железных дорог пришли к соглашению по поводу единого грузового тарифа, который мог бы избавить их от участия в постоянной ценовой войне друг с другом. Во время перерыва в переговорах один из участников выскользнул за дверь и отправил телеграмму с новой ценой в свой офис с тем, чтобы его компания быстрее других опустила тариф и оказалась в выигрыше. Так получилось, что содержание его послания вскрылось, и следующее заседание группы началось с убедительной демонстрации того, что даже среди воров нет никакого понятия о чести.

Обычно, говоря о той эпохе, мы покрываемся смущенным румянцем. Безумства того времени поистине гротескны (на некоторых вечеринках сигареты заворачивали в стодолларовые бумажки – чтобы вдыхать богатство), а жестокость напоминает средневековую. Но дух эпохи легко истолковать превратно. Тиранившие общество богачи так же неистово растаптывали и друг друга. Их наглые, чуждые каких бы то ни было принципов действия не были просчитанной низостью и не являлись намеренной насмешкой над христианскими ценностями. Дело было в фантастической энергии, которую не могли усмирить никакие барьеры и благородные позывы. Как-то Морган сказал: «Я не должен обществу ничего», – и в этой ремарке содержалось его истинное кредо, а не бессердечное безразличие к судьбам мира. Во времена великих магнатов капитала бизнес был делом жестоким, и проявления нравственности практически наверняка приводили к поражению.

А экономисты? Что говорили по этому поводу они?

Ничего особенного. Американцы последовали за своими европейскими учителями и применяли к американской экономике заведомо не подходящие ей шаблоны. Поражающая воображение схватка за богатство описывалась как процесс «расчетливого накопления», откровенное мошенничество оказывалось «предприимчивостью», а окружавшая капиталистов безумная роскошь – всего лишь бесцветным «потреблением». Мир был отмыт до неузнаваемости. Читатель знаменитого «Распределения богатства» Джона Бейтса Кларка мог бы подумать, что никаких миллионеров в Америке и в помине нет, а «Экономика» Фрэнка Уильяма Тауссига совершенно не подготавливала к встрече с заведомо несправедливым фондовым рынком. Заглянувший в статьи профессора Лафлина[191] на страницах «Атлантик мансли» мог бы узнать, что в основе крупнейших состояний лежат «самопожертвование, упорство и мастерство» и каждый человек имеет право «наслаждаться плодами своих усилий, не делясь с остальными». По всей видимости, это означало, что законы можно было продавать и покупать так же, как бриллианты.

Одним словом, официальной экономике недоставало объективности и восприимчивости к переменам. Словно не замечая богатства и неумеренности, которые и составляли самую суть Америки того времени, она рисовала свою собственную модель общества. Ей не хватало как живости линий, так и красок. Дело было не в отсутствии мужества, честности или интеллектуальной состоятельности, а в том, что Мальтус однажды определил как «подспудное предубеждение, овладевающее нами в таящих для нас интерес ситуациях». Американские экономисты были слишком вовлечены в вызывавшие неподдельный энтузиазм события, чтобы отстраниться от предмета своего изучения и окинуть его критическим взором.

Остро назревала необходимость в оценке незаинтересованного чужака – кого-то наподобие Токвиля или Брайса,[192] кто мог бы смотреть на пейзаж под тем углом, что доступен лишь постороннему. И такой человек нашелся в лице Торстейна Бунде Веблена – американца по рождению, человека ниоткуда по своей природе.

Торстейн Веблен был крайне странным типом.[193] На вид его можно было принять за типичного норвежского фермера. Вот фотография: жидкие прямые волосы разделены на пробор и спадают по обе стороны низкого покатого лба. Небольшая голова делает Веблена похожим на гнома из детских сказок. Тупой нос и внимательные, живые глаза сельского жителя. Рот еле видно за неряшливыми усами, а подбородок покрыт неопрятной бородой. Его плотному костюму не помешала бы утюжка, а к жилету прикреплена внушительных размеров английская булавка, не дающая потеряться часам. Чего на фотографии не увидеть, так это еще двух таких же булавок, поддерживающих его носки; пожалуй, она не дает и четкого представления о долговязой фигуре и величавой, бесшумной походке, которая обычно отличает охотников.

За странной внешностью скрывалась еще более необычная личность. Да, обладатель таких глаз просто-таки должен быть дотошным исследователем, да и откровенно простоватый вид настраивает на определенную примитивность в обхождении с важными вопросами. Во внешности Веблена не была отражена лишь самая важная черта его существования – полная отчужденность от общества.

Как правило, подобная отстраненность свойственна нездоровым людям, и по сегодняшним меркам Веблен был чистой воды невротиком. Он изолировался от окружающего мира целиком, не оставляя ни малейшей щелочки. Он шел по жизни так, словно принадлежал другому миру, а происшествия, казавшиеся его современникам тривиальными, считал странными, причудливыми и любопытными – именно такими видятся антропологам представители примитивных племен. Другие экономисты, включая Адама Смита и Карла Маркса, не только не бежали от своего общества, но были с ним одной плоти; одни благоговели перед окружающим миром, другие задыхались от негодования. К Торстейну Веблену это не относится. Люди вокруг него общались, бурлили энергией, стремились к новым вершинам – Веблен же оставался в стороне, словно эта жизнь сбивала его с толку, отталкивала, не вызывая при этом никакого интереса. Для нее он был посторонним.

И конечно, будучи посторонним, он не принимал условий внешнего мира – но и не отвергал их бесповоротно. Мир казался Веблену холодным, сковывал его, и он поступал так, как делает миссионер, столкнувшись с племенем дикарей. О признании этих людей своими не могло быть и речи, и целостность характера сохранялась лишь ценой ужасающего одиночества. Многие превозносили его, а кто-то даже любил, но близких друзей у него не было. Он никого не называл по имени и по-настоящему не полюбил ни одну женщину.

Нетрудно догадаться, что Веблен представлял собой клубок странностей. Он отказывался завести телефон и не видел смысла в каждодневной уборке постели (утром он расстилал сверху покрывало лишь затем, чтобы вечером вновь скинуть его), а у стен его комнаты рядком стояли книги в их изначальных коробках. Будучи ленивым, он ждал до тех пор, пока грязной не станет каждая тарелка, и тогда мыл всю стопку посуды – поливая ее из шланга. Противник любых правил, он ставил всем своим студентам одинаковые оценки вне зависимости от качества работы, но когда кому-то была нужна более высокая отметка для получения стипендии, профессор с удовольствием исправил «удовлетворительно» на «отлично». Он был похож на шаловливого ребенка, постоянно докучавшего университетской администрации; если та делала соответствующие объявления, он относился к классной перекличке с особой тщательностью, аккуратно отделяя карточки с именами отсутствующих студентов. Но стоило ему отделить одних от других, как стопки как будто случайно смешивались. Он был склонен к садизму и не избегал жестоких шуток; так, один раз он одолжил у проходящего мимо крестьянина сумку и вернул ее уже с осиным гнездом внутри. Как правило очень предсказуемый, однажды на вопрос девочки о том, что значили его инициалы «Т. В.», он ответил: «Teddy Веаг».[194] После этого она продолжала так его называть, но больше никто на такое не отваживался. Загадочный профессор не любил связывать себя никакими обязательствами. Вот выходка вполне в его духе. Когда однажды кто-то поинтересовался мнением Веблена по поводу опубликованных в редактируемом им журнале работ одного социолога, он ответил:»В среднем на страницу приходится 400 слов. У профессора NN этот показатель равен 375». Удивительнее всего то, что настолько угрюмый и не располагающий к себе субъект пользовался неослабевающей популярностью у женщин. У него всегда кто-то был, но не всегда – по его воле. «Ну а что еще делать, если женщина атакует тебя?» – сказал он как-то раз.

Этот поразительный, непонятный человек был постоянно замкнут в себе, и его мысли и чувства выходили наружу лишь по одному каналу: он писал на английском языке настолько же остром, как и он сам, обильно сдабривая его малопонятными выражениями и неизвестными фактами. Он препарировал мир, словно опытный хирург, но его скальпель был настолько хорошо заточен, что не оставлял крови. Филантропию он величал «упражнениями в прагматичной романтике», религию характеризовал не иначе как «производство неосязаемых продуктов в энном измерении на продажу».[195] О главных церковных организациях он писал как о «сети розничных магазинов», а отдельные церкви называл «прилавками» – и даже язвительность этих фраз не может скрыть их выразительности. Трость для него была «объявлением о том, что обладатель ее предпочитает не занимать свои руки осмысленным делом»; он также замечал, что она может использоваться как оружие. «Обладание настолько осязаемым и примитивным орудием порадует всякого, кто наделен хотя бы малой толикой свирепости».[196] Наделен свирепостью! Удивительно дикая и вместе с тем хлесткая фраза.

Но при чем тут экономика? Строго говоря, ни при чем. Экономика для Веблена отличалась от викторианской игры, в которой мир приходит к спокойствию и благополучию в результате решения дифференциальных уравнений; она не имела никакого отношения и к попыткам ранних экономистов объяснить, как должен функционировать наш мир. Веблену было интересно другое: почему мир именно таков, каким он представляется нам. Его исследования касались не экономической игры как таковой, а ее участников; его интересовал не сюжет, но конкретные нравы и обычаи, сопутствовавшие известной игре под названием «экономическая система». Одним словом, объектом своего изучения он сделал экономического человека с его обрядами и привычками, и в рамках подобного антропологического по своей сути подхода прогуливавшиеся с тростью и посещавшие церковь джентльмены казались ему фигурами не менее важными, чем землевладелец, присваивающий нечто под названием «рента». Он стремился понять истинную суть общества, в котором жил, и на этом пути, щедро усыпанном ложью и лицемерием, ему предстояло собирать свидетельства и улики там, где они обнаруживали себя, шла ли речь об одежде, манерах или речи. Подобно психоаналитику, он часто намертво вцеплялся во внешне ничего не значащие мелочи, которые, по его мнению, отражали невидимые, но крайне важные аспекты реальности. Как и в случае с психоаналитиком, результаты его поиска зачастую казались странными и даже отталкивающими с точки зрения здравого смысла.

Подходя к рассмотрению нашего общества, Веблен оставляет в стороне жалость, и мы очень хорошо это увидим. Но своим высочайшим качеством его анализ обязан вовсе не желанию унизить людей, а холодной отрешенности в оценке дорогих нашему сердцу понятий. Возникает ощущение, что ничто не кажется Веблену хорошо изученным и недостойным внимания, а значит, ничто не избежит его суда. Действительно, только поистине бесстрастный ум мог разглядеть в обычной трости как декларацию праздности, так и варварское оружие.

При более внимательном изучении кажется, что эта невозмутимость сопровождала его всю жизнь. Четвертый сын и шестой ребенок, Веблен родился в 1857 году в семье норвежских эмигрантов, неподалеку от границы, на ферме. Его отец Томас Веблен был сухим, надменным человеком, предпочитал думать не спеша и при этом был довольно независим; позднее Веблен говорил, что умнее человека в своей жизни он не встречал. Кари, мать будущего экономиста, была отзывчивой, увлекающейся, стремительной женщиной. Именно от нее Веблен перенял увлечение исландскими верованиями и норвежскими сагами, которое он пронес через всю жизнь. С раннего детства он был странным, ленивым ребенком, который необходимым занятиям предпочитал чтение книг на чердаке, был горазд на выдумывание намертво прилипавших прозвищ и заметно выделялся своим интеллектом. Его младший брат вспоминал: «Почти с самого начала мне казалось, что он знает все. Я мог задать любой вопрос и получить на него подробнейший ответ. Позднее я узнал, что часто он сочинял, но и врал он прекрасно».[197]

Как будто Веблен и так был недостаточно необычной личностью, воспитание вбило лишний клин между ним и миром вокруг. Его суровое и простое детство было соткано из отдельных событий. В доме Вебленов одежда была самодельной; о существовании шерсти они и знать не знали, а верхняя одежда изготавливалась из телячьей кожи. Кофе и сахар считались предметами роскоши, в эту же категорию попадала и сорочка. Что важнее всего, детство Веблена было детством иностранца и чужака. Прибывшие в Америку норвежцы сбивались в плотные, независимые от остальных группы, где родным языком был норвежский, а истинной родиной – Норвегия. Английский Веблен изучал как иностранный язык и овладел им в совершенстве лишь в колледже. Что характерно для подобного патриархального, замкнутого общества, первое подозрение о том, что он пойдет в колледж, промелькнуло у Веблена в тот момент, когда он трудился в поле; его собранные вещи уже лежали в экипаже.

Ему было семнадцать, и семья выбрала для него академический колледж Карлтона – аванпост культуры и просвещения восточного побережья, расположенный неподалеку от одного городка в Миннесоте, где и трудились Веблены. Торстейна отправили туда с прицелом на последующую карьеру лютеранского священника, и он очень скоро обнаружил, что Карлтон был воплощением религиозности. Надеждам приручить этот деятельный, мятежный ум, поместив его в атмосферу набожности, не суждено было сбыться. Как-то раз во время традиционных еженедельных чтений вместо привычных рассуждений о необходимости обращения язычников в истинную веру юный Веблен поразил присутствующих исполнением произведений с названиями «Оправдание каннибализма» и «Апология пьяницы». На вопрос, не защищает ли он таким образом эти примеры порочности, Веблен обходительно отвечал, что занят исключительно научными наблюдениями. Факультет признавал его гениальность, но и побаивался. Джон Бейтс Кларк (впоследствии ставший одним из самых выдающихся академических экономистов страны) симпатизировал своему ученику, но считал того «плохо приспособленным к жизни».

Из всех возможностей, представившихся ему в Карлтоне, странный, но безусловно одаренный юноша выбрал самую фантастическую. Между ним и Эллен Рольф – племянницей президента колледжа – вспыхнула страсть. Сама Эллен была яркой личностью и обладала сильным интеллектом, так что молодые люди сблизились под действием силы притяжения. Веблен читал своей избраннице труды Спенсера, обратил ее в агностицизм и, кажется, убедил себя в том, что она происходит от героя ранних викингов, Ганга Рольфа.

Они поженились в 1888 году, и их отношения постоянно бросало из одной крайности в другую. Судя по всему, этот далекий от мира мужчина не мог дать слишком много любви, но остро нуждался в женской заботе и, за редкими исключениями (одна девушка назвала его «шимпанзе»), получал желаемое. Личность женщины при этом большого значения не имела; Веблен не хранил верность Эллен, да и она частенько покидала его – то из-за совершенных им ошибок, то из-за жестокости в обращении с ней. Иногда она уходила, отчаявшись подобрать ключ к непроницаемому, отгороженному от остального мира стеной внутреннему миру мужа. Тем не менее раз за разом Веблен старался восстановить их отношения и делал это очень по-своему. Как правило, он без предупреждения заглядывал в ее домик в лесу, держа в руках пару черных чулок и вопрошая: «Мадам, не ваше ли это?»

Покидая Карлтон, Веблен уже всерьез думал об академической карьере. Вместо этого он вступил на долгую, иногда казавшуюся бесконечной дорогу разочарований и не сходил с нее в течение своей профессиональной жизни. Ему не надо было многого, но и скромные достижения не давались ему легко. Однажды он попросил бывшего ученика похлопотать за него в одной компании по социальному обеспечению, и тот согласился – но лишь затем, чтобы занять заветный пост самому. Хотя до этого оставалось еще много лет. Веблен получил назначение в крошечную академию Мононы в Висконсине, ну а когда через год она навсегда закрыла свои двери, отправился в университет Джона Хопкинса в надежде получить стипендию на изучение философии. Несмотря на поток самых благоприятных рекомендаций, стипендия обошла его стороной, и Веблен переехал в Йель, где в 1884 году получил степень доктора философии с высокой оценкой. Но и теперь его перспективы не стали выглядеть более привлекательно.

Подхватив в Балтиморе малярию, которая требовала специальной диеты, он вернулся домой. Веблен мог быть кем угодно, но только не благодарным больным. Он требовал лошадь с экипажем ровно тогда, когда она была очень нужна другим, чем постоянно изводил свою семью. Домочадцам он сообщал, что они все больны туберкулезом и, кроме того, обречены на неудачи, поскольку не умеют как следует врать. Он лежал на кровати и бездельничал. «Ему повезло, – писал его брат, – принадлежать к народу и семье, возведшим семейные ценности в ранг ценностей религиозных… Торстейн был единственным бездельником в очень уважаемом обществе… Он лишь читал и бездельничал, а на другой день бездельничал и только потом читал».[198]

Без сомнений, он прочитал все, от политических брошюр и трудов по экономике и социологии до сборников лютеранских гимнов и трактатов по антропологии. Праздность, в которой он пребывал, лишь усугубляла его изолированность от общества, делала ее еще менее переносимой и поэтому более въевшейся. Время от времени он выполнял подвернувшийся заказ, возился с заведомо бесполезными изобретениями, посмеивался над окружавшей его безвкусицей, занимался ботаникой, беседовал с отцом, написал несколько статей – и искал работу. Поиски не увенчались успехом. Ввиду отсутствия докторской степени по теологии он не мог устроиться в религиозные школы, а для других учебных заведений ему недоставало блеска и обаяния. Когда, во многом вопреки желанию ее семьи, он женился на Эллен, то отчасти поправил свое положение и искренне надеялся занять пост экономиста на железных дорогах Атчисона, Топеки и Санта-Фе, президентом которых был ее дядя.

Как и всегда, он стал заложником собственного невезения. Компания оказалась в затруднительном финансовом положении и была выкуплена группой банкиров, после чего об устройстве туда на работу не могло быть и речи. В другой раз он пытался устроиться в Университет Айовы. Докторская степень, рекомендательные письма, связи жены – все предвещало успех. Из этой затеи ничего не вышло – во многом из-за его нерешительности и агностицизма; в последнюю минуту сорвался вариант и с колледжем Святого Олафа. Казалось, будто сама судьба противится его желанию выйти из изоляции.

Изоляция эта продолжалась семь лет, в течение которых он разве что читал. Наконец был созван семейный совет. Торстейну исполнилось тридцать четыре года, но он ни разу не занимал хоть сколько-нибудь приличной должности. Было решено, что он снова примется за преподавание и в очередной раз попытается проникнуть в академический мир.

Он выбрал Корнеллский университет и в 1891 году вошел в кабинет Дж. Лоренса Лафлина со словами «Я – Торстейн Веблен». Скорее всего, Лафлин, сторонник консервативных взглядов на экономику, был несколько ошарашен; ко всему прочему, его посетитель был облачен в енотовую шапку и вельветовые штаны. И все же что-то в нем приглянулось более опытному экономисту. Он отправился к президенту университета и добился выдачи специального гранта. Веблен наконец получил работу, а когда на следующий год Чикагский университет открыл свои двери и пригласил Лафлина возглавить кафедру экономики, последовал за ним, перейдя на оклад в 520 долларов. Стоит лишь добавить, что после смерти Лафлина[199] его главным вкладом в развитие экономики объявили именно переезд Веблена в Чикаго.

Университет был первым местом работы тридцатипятилетнего Веблена, кроме того, заведение замечательно отражало нравы того общества, что Веблен собирался препарировать. Университет был основан Рокфеллером, и это нашло отражение в студенческом фольклоре:

Джон Дэйвисон Рокфеллер —

Чудесный человек.

Университету нашему

Выписывает чек.

Вопреки ожиданиям, университет не стал оплотом консерватизма. Скорее чем-то вроде академической вариации деловой империи, царившей в мире бизнеса. Амбициозному президенту Уильяму Рейни Харперу было всего тридцать шесть лет. Восторженный Уолтер Хайнс Пейдж[200] сравнивал его с лидерами делового мира. Предпринимательская жилка не покидала Харпера и на президентском посту: он не задумываясь переманивал лучших профессоров из других колледжей, помахивая у них перед носом солидным контрактом. Чикагскому университету, подобно участвовавшей в его создании «Стандард Ойл», удалось сконцентрировать большую долю американского интеллектуального капитала исключительно за счет своего финансового могущества. Такая ситуация рано или поздно не могла не привлечь к себе язвительное перо Веблена, но насыщенная интеллектуальная атмосфера определенно шла ему на пользу. Университет мог похвастаться Альбертом Майкельсоном, который определил скорость света с доселе невиданной точностью, физиологом Жаком Лёбом, социологом Ллойдом Морганом, шикарной библиотекой и новым экономическим журналом.

Веблена начали замечать, его репутация основывалась на буквально энциклопедических знаниях. «А вот доктор Веблен, который знает двадцать шесть языков», – говорил один из его студентов. Известный философ Джеймс Хайден Тафте столкнулся с ним в экзаменационной комнате: «Когда я вошел, экзамен уже начался, и какой-то незнакомый мне человек задавал вопросы. Я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил настолько медленно: мне с трудом удавалось держать в уме начало вопроса, когда он подходил к концу. Но через какое-то время я понял, что передо мной очень умный человек, проникающий в фундаментальные вопросы, не показывая собственных пристрастий, за исключением желания вникнуть в суть вещей».[201]

Он оставался абсолютно закрытым для других людей. Никто не знал его точки зрения ни по одному вопросу. Люди интересовались у жены, действительно ли он социалист, на что она в неведении пожимала плечами. Его оружием всегда была сдержанная, вежливая объективность, которая позволяла ему изучать мир в отдельности от его эмоционального наполнения и держать на расстоянии вытянутой руки тех, кто с наибольшей вероятностью мог нарушить его защитные построения. «Скажите, профессор Веблен, – как-то спросил у него студент, – вы хоть что-нибудь принимаете всерьез?» – «Да, – отвечал он, переходя на заговорщический шепот, – но не говорите об этом никому».

Пример из более поздней жизни дает ясное представление об этом человеке. В классе он появлялся мрачным и изнуренным после проведенной за книгами ночи, опускал на стол тяжеленный том на немецком языке и начинал нервно перелистывать его, помогая себе пальцем, желтым из-за единственной роскоши, что он себе позволял, – страсти к дорогим сигаретам. В свое время бывший его студентом преподобный Говард Вулстон так описывал занятия:

Низким, скрипучим голосом он начинал рассказ об экономике древних германцев. Недавно он говорил о несправедливой юридической фикции, введенной дворянами с одобрения церкви. В этот момент его губы скривились в злобной ухмылке, а в глазах заплясали голубые чертики. С едким сарказмом он подверг сомнению утверждение, будто воля аристократов соответствует воле Бога, а затем привел последствия этого заблуждения для современных институтов. Потом тихо усмехнулся и продолжил свой исторический экскурс.[202]

Его метод обучения приходился по душе далеко не всем. Он искренне считал, что чем меньше студентов – тем лучше, и не предпринимал никаких усилий по оживлению дискуссии; видимо, ему нравилось избавляться от учеников. Однажды он попросил религиозную студентку назвать, во сколько бочонков пива она оценила бы значение для нее церкви, а когда другая, прилежно записывавшая все его слова ученица попросила повторить предложение, он сказал, что, по его мнению, оно того не стоит. Веблен говорил сбивчиво, бормоча что-то себе под нос, и часто отвлекался от темы. Посещаемость его лекций упала, как-то на курсе остался всего лишь один студент. Позже, уже в другом университете, табличка на двери, гласившая «Торстейн Веблен, понедельник, среда и пятница, с 10 до 11», постепенно меняла свой внешний вид, пока не стала выглядеть так: «Понедельник, с 10 до 10.05».

Те немногие, кто внимательно вслушивался в его унылый, гудящий голос, были вознаграждены сполна. Один из студентов привел с собой приятеля, который так описывал свои впечатления:

Да, было страшновато. Наверное, так размеренно мог бы разговаривать мертвец, и погасни огонь за прикрытыми веками, никто бы этого и не заметил. Но те из нас, кто день за днем посещал его занятия, обнаружили, что необычная манера прекрасно отражает своеобразный и слегка насмешливый ум, исследовавший явления одно за другим. Его интеллект вкупе с широчайшим кругозором был очень привлекателен, но в целом личность казалась несколько ущербной. Энциклопедичность его ума изумляла и доставляла нам огромное удовольствие. В его памяти хранились детали, которые могли бы ускользнуть от иных ученых или стать самоцелью, он же никогда не забывал, что за каждой частностью кроется общая схема… Почти мгновенно этот тихий голос мог перейти от крайне искусного использования современного жаргона или чтения скверных стихов к декламации, строфа за строфой, средневекового гимна на латыни.[203]

Его домашняя экономика была запутана не менее, чем политическая экономия, тайны которой он пытался постичь. Он проживал в Чикаго вместе со своей женой Эллен, но все это время он не избегал любовных связей на стороне – к неудовольствию президента Харпера. Когда он осмелился отправиться за границу с другой женщиной, терпению руководства пришел конец. Ему пришлось искать новое место работы.

В Чикаго он провел четырнадцать лет, причем в 1903 году добился внушительного жалованья в тысячу долларов. Нельзя сказать, чтобы эти годы прошли впустую, ведь его ненасытный в своем любопытстве, жаждавший новых знаний ум наконец начал давать плоды. Опубликовав целую серию блестящих статей и две книги, Веблен прославился на всю страну. Впрочем, успехом он был обязан далеко не в последнюю очередь своей необычности.

Первую книгу Веблен написал в сорок два года. К этому моменту он занимал довольно скромное положение университетского преподавателя. Как раз тогда же он зашел к президенту Харперу с обычной просьбой о прибавке в несколько сотен долларов, и ему было сказано, что он недостаточно работает на имя университета. На это Веблен ответил, что и не подумает этим заниматься, и наверняка покинул бы университет, не вмешайся Лафлин. Если бы такое случилось, президент Харпер лишил бы университет великолепной рекламы: Веблен готовил к публикации «Теорию праздного класса». Вряд ли он предвидел ожидавший книгу прием. Веблен читал отрывки из нее своим студентам, сухо замечая, что чего-чего, а многосложных слов в ней хватает, и переписывал книгу несколько раз, прежде чем издатель согласился принять ее. Успех «Теории…» нельзя назвать иначе как сенсационным. Уильям Дин Хауэллс[204] посвятил ей целых две критических статьи, и книга моментально стала настольной для интеллигенции того времени. По замечанию одного известного социолога, «она сильно взволновала академическую общественность восточного побережья».[205]

Неудивительно, что книга сразу привлекла к себе внимание, ведь никому еще не удавалось совместить предельную строгость анализа с настолько острой прозой. Достаточно было открыть ее на любой странице, чтобы тут же усмехнуться над остроумным замечанием или колкой фразой. Ими изобиловало едкое описание того общества, где нелепость, жестокость и откровенное варварство причудливо сочетаются с привычными, традиционными вещами. Результат вышел ошеломительным, гротескным, шокирующим и занимательным одновременно. Веблен потрясающе точно подбирал нужные слова. Взять хотя бы вот этот отрывок:

Лучшим примером, или по крайней мере более очевидным, является случай с одним из королей Франции, который простился с жизнью из-за чрезмерной моральной стойкости при соблюдении правил хорошего тона. В отсутствие должностного лица, в обязанности которого входило передвижение кресла господина, король безропотно сидел перед камином, позволяя своей королевской персоне поджариться настолько, что его уже нельзя было спасти. Однако, поступая таким образом, он спасал свое Нехристианское высочество от осквернения низкими усилиями.[206]

Большинству читателей «Теория…» казалась не более чем сатирой на образ жизни аристократов и вдохновенной атакой на глупость и слабость богачей. При поверхностном изучении она таковой и была. Узорчатая проза Веблена изящно обрамляла главный тезис: праздный класс декларирует свое превосходство посредством более или менее нарочитого и демонстративного потребления, ну а его отличительная черта – демонстративная праздность – приносит удовлетворение тем более сильное, чем открытее она протекает. Используя множество примеров, Веблен раз за разом подвергает сомнению взгляд, согласно которому «более дорогой» означает «лучший». Вот один из таких случаев:

Мы считаем вещи красивыми, так же как и полезными, где-то в прямой зависимости от того, насколько велика их цена. За малыми и незначительными исключениями, мы находим дорогой предмет одеяния, сделанный вручную, гораздо предпочтительнее по его красоте и полезности, чем менее дорогую подделку под него, как бы хорошо подложный предмет ни имитировал дорогостоящий оригинал; и в подложном предмете оскорбляет наши чувства не то, что он недотягивает в форме или цвете или вообще в зрительном ощущении, – вызывающий отвращение предмет может быть такой точной копией, которая выдержит достаточно тщательный осмотр; и все же, как только подделка будет выявлена, его эстетическая ценность и его рыночная стоимость тоже резко понижается. Можно утверждать, почти не боясь встретить возражение, что в одежде эстетическая ценность обнаруженной подделки, хотя и не только она, понижается где-то в том же отношении, в каком подделка дешевле, чем оригинал. Она теряет свое эстетическое благородство потому, что спускается ниже по денежной шкале. Однако функции одежды как свидетельства платежеспособности не заканчиваются на том, что одежда просто обнаруживает потребление материальных ценностей сверх того, что необходимо для физического благополучия. Она является хорошим prima fade свидетельством денежного преуспевания, а следовательно, достоинства в глазах общества.[207]

Заметная часть книги и была посвящена подобному пристальному изучению экономической психопатологии нашей повседневной жизни. Перечень принципов, коими руководствовался обладающий богатством человек, был настолько полным и затейливым одновременно, что походил на результат недавно произведенных археологических раскопок. Эти главы все читали с удовольствием. Граждане страны, где правили реклама и необходимость жить не хуже соседей, могли лишь утвердительно кивать головой и удивляться печальной точности портрета.

Какими бы увлекательными или важными ни были описания нашей склонности к игре на публику, они представляли собой лишь иллюстрации к главной теме всей книги. Как явствовало из названия, перед нами была попытка построить теорию праздного класса. И хотя Веблен частенько останавливался, чтобы полюбоваться на открывающиеся по дороге пейзажи, он никогда не забывал о конечной цели своего путешествия – ответах на самые разные вопросы, вроде таких: какова природа экономического человека? почему он строит общество так, что в нем находится место праздному классу? каково экономическое значение праздности как таковой?

Классические экономисты могли ответить на эти и другие вопросы, пользуясь лишь здравым смыслом. В их мире правили индивиды, осознанно стремившиеся к наиболее полному удовлетворению своих потребностей. Иногда – как в случае с неудержимо плодящимся рабочим классом у Мальтуса – наша примитивная природа брала верх, но в общем и целом человечество описывалось как совокупность разумно мыслящих людей. Конкурентная борьба возвышала одних, а других отправляла на дно. Более удачливые и прозорливые богатели настолько, что позволяли себе пренебрегать ручным трудом. Кажется, такая схема имеет право на существование.

Веблен был иного мнения. Он сомневался, что человечество сохраняло свою целостность именно благодаря просчитанному эгоизму отдельных людей, и не был уверен, что праздность как таковая заведомо предпочтительна труду. Из книг он открыл для себя культуры некоторых народностей, вроде американских индейцев и японских айну, обитающих на холмах Нилгири тода и австралийских бушменов. На поверку выходило, что в их примитивных экономиках отсутствовал праздный класс. Более того, само выживание членов этих обществ прямо зависело от затраченных ими трудовых усилий, и каждый из них выполнял порученное задание, совершенно не жалуясь на его тяжесть. Эти системы приводились в движение не соображениями прибыли и убытков, а искренней гордостью работников и трогательным чувством заботы о будущих поколениях. Каждый мужчина изо всех сил пытался выполнить свои ежедневные обязанности лучше остальных. Если уклонение от работы – то есть отдых – и допускалось, то оно, во всяком случае, не вызывало уважения.

От внимательного взгляда Веблена не укрылись и совсем другие общества. Полинезийцы, древние исландцы и японские сегуны также жили в доиндустриальную эпоху, но в этих случаях наличие праздного класса было заметно невооруженным глазом. Не стоит думать, что его представители бездельничали. Напротив, зачастую они были самыми занятыми участниками группы. Другое дело, что «работа» их по сути своей была хищнической – богатства свои они присваивали силой или хитростью и не проливали пот в процессе производства необходимых благ.

Несмотря на то что праздные классы лишь забирали, не давая ничего взамен, они делали это с полного одобрения остальных. Упомянутые общества не только могли позволить себе содержание непроизводительного класса, но и не стеснялись выказывать ему свое восхищение. Те, кому удавалось забраться на вершину пирамиды праздности, не только не вызывали обвинений в расточительности или вредительстве, но и считались образцами силы и целеустремленности.

Следствием был заметный сдвиг в отношении к труду как таковому. Пристрастие праздного класса к силовому присвоению продуктов чужого труда стало восприниматься как оправданное и даже благородное. И наоборот, обычный труд отныне сопровождала печать стыда и смущения. Классические экономисты полагали, что неприязненное отношение к труду сопровождает людей всю их историю, Веблен же винил в сложившейся ситуации хищнический дух нового времени: общество, где в почете грубая сила, вряд ли способно по достоинству оценить пот и прилежание.

Какое отношение все это имело к Америке или Европе? Самое прямое. По Веблену, современный человек совсем недалеко ушел от своих предшественников – варваров. Бедняга Эджуорт наверняка содрогнулся бы от подобного взгляда, ставившего воинов, вождей, лекарей, храбрецов, а также полчища простых людей, боявшихся даже рот открыть, на место его машин счастья. «Дикарская жизнь с царившими тогда порядками, – писал позже Веблен, – явилась заведомо наиболее протяженной и, пожалуй, самой изнурительной фазой культурного развития за всю историю человечества; в силу преемственности людская природа по сей день есть и всегда будет оставаться дикарской».[208]

Итак, современная жизнь напоминала Веблену о прошлом. Праздный класс сменил свои занятия, усовершенствовал методы достижения цели, но сама цель – захват произведенных другими продуктов – осталась той же. Конечно, о захвате трофеев или женщин речь уже не шла – настолько далеко человечеству от варварского состояния уйти удалось. Но погоня за деньгами шла нешуточная, и демонстрация обладания ими, нарочитая или максимально изысканная, стала современным подобием вывешивания скальпов у входа в вигвам. Праздный класс не просто следовал древним хищническим традициям, но и поощрялся в этом – ибо сила отдельно взятой личности, по традиции, вызывала восхищение. В глазах общества члены праздного класса до сих пор были больше других похожи на воинов-героев и вселяли страх – а значит, остальным ничего не оставалось, как слепо копировать повадки лучших представителей своего народа. Все, от рабочих до среднего класса и капиталистов, посильно старались продемонстрировать свою хищническую удаль, прибегая для этого к показным тратам, а если быть точнее – к показному пусканию денег на ветер. Веблен пояснял: «…чтобы пристойно выглядеть в глазах общества, необходимо подходить под некий несколько неопределенный, принятый в обществе уровень благосостояния, точно так же как на ранней хищнической стадии варвару необходимо было подходить под принятый у племени уровень физической выносливости, ловкости и владения оружием».[209] Сходным образом современные люди не только стремились выглядеть совершеннее в глазах других, но вместе с тем «инстинктивно» ощущали пренебрежение, сопровождавшее более мирные пути зарабатывания на жизнь, например труд.

Не преувеличивал ли любопытный норвежец? В конце концов, мы не привыкли думать о себе как о варварах, и при подобном сравнении наше лицо, скорее всего, исказят обида или ухмылка. И все же, какими бы странными они ни казались, в размышлениях Веблена есть разумное зерно. Трудно отрицать существование презрения к ручному труду в противовес более утонченной работе в офисе. Так же непросто спорить с тем, что накопление богатства, как правило – и уж по крайней мере в случае успешного руководителя крупной фирмы, – продолжается далеко за пределами, которые мы могли бы охарактеризовать как разумные. Чтобы оценить сделанный Вебленом прорыв, совершенно не обязательно соглашаться с данными им антропологическими объяснениями (особенно если учесть, что на фоне сегодняшних исследований жизни примитивных обществ выглядят они слабо). Он показал, что мотивы экономической деятельности людей гораздо легче понять, обратившись к глубоко скрытым предрассудкам и странностям, а не пытаясь представить наше поведение как благоразумное и наполненное здравым смыслом – как это привыкли делать в девятнадцатом столетии.

Здесь нет времени рассуждать о природе иррационального в нас, прибегая к помощи антропологии или психологии. Довольно и того, что попытка обнаружить движущие нами силы заводит очень глубоко, и примитивная разумность уже не может считаться достаточным объяснением. Так, в своем классическом труде «Средний город» Роберт и Хелен Линд указывают на то, что во время Великой депрессии едва ли не все рабочие, за исключением самых бедных, отказывали себе в пропитании и одежде, дабы достичь «необходимого», на их взгляд, уровня потребления товаров роскоши. Что же до сегодняшнего поведения среднего и высшего классов, то о повсеместном распространении потребности демонстрировать свое благосостояние красноречиво свидетельствуют рекламные разделы журналов и газет. От вируса соревновательного подражания не защищен никто, и пусть эта связь существует во многом на страницах книг, нравы вебленовских варваров могут многое рассказать о нас самих.

Осталось сделать последний вывод. Определение человека как варвара, едва вкусившего плодов цивилизации, на поверку не просто объясняет существование праздного класса и признание показного потребления как меры благосостояния. Оно содержит в себе ключ к решению задачи относительно существования и сплоченности общества как такового. Действительно, другие экономисты довольно безуспешно пытались объяснить, что же делает общество единым целым, не давая ему распасться под действием противоположных интересов составляющих его классов. Допустим, Маркс был прав, и пролетарий бесповоротно и диаметрально противоположен капиталисту; почему в таком случае революция все никак не происходила? Веблен дает ответ на этот вопрос. Низшие и высшие слои общества вовсе не враждебны друг другу, но неразрывно связаны общими взглядами на жизнь. На самом деле рабочие желают не сбросить своих начальников, а стать такими, как те. Они и сами согласны, что в определенном смысле заняты менее «достойными» делами, чем хозяева, и их цель не избавиться от представителей высших слоев, но присоединиться к ним. Таким образом, теория праздного класса содержит в себе ядро теории социальной стабильности.

* * *

С появлением в 1899 году «Теории праздного класса» Веблен обзавелся репутацией – пусть скорее репутацией сатирика, нежели экономиста. Радикалы и интеллектуалы обожали его, но похвалы их вызывали у него лишь презрение. Братья экономисты же никак не могли понять, является ли он социалистом, и никак не могли решить, воспринимать его всерьез или нет. Их замешательство вполне объяснимо: похвалив Маркса, в следующей фразе Веблен подвергал его жесточайшей критике, а наиболее серьезные суждения Веблена зачастую были окутаны завесой высокоинтеллектуальной иронии, которую можно в равной степени воспринять и как злую насмешку, и как предельно искреннее заявление.

Теперь Веблен работал над новой книгой – он собирался изложить собственное видение экономической системы. «Как говорят заслуживающие доверия люди, – писал Веблен своей знакомой миссис Грегори, – книга еще более «опережает» время или, как свидетельствуют читавшие ее друзья, написана совершенно не по существу. Называется она «Теория делового предприятия», и рассуждать на эту тему мне будет легко в силу плохого знания фактуры».[210]

Книга увидела свет в 1904 году. Вне зависимости от фактического наполнения, она была еще более блестящей и еще сильнее лучилась любопытством, чем предыдущая. Дело в том, что защищаемая ею позиция находилась в полном противоречии со здравым смыслом. Начиная с Адама Смита каждый экономист изображал предпринимателя в качестве мотора экономической системы – хорошо это или плохо, но именно на нем лежала ответственность за экономический прогресс. Веблен вновь перевернул с ног на голову устоявшиеся представления. Поместив предпринимателя в центр собственной системы, он отказал ему в функциях мотора, объявив его – ни больше ни меньше – главной угрозой ее существованию!

Вряд ли стоит говорить, что такой странный вид мог открыться только при изучении общества под очень необычным углом. Веблен не начал, подобно Рикардо, Марксу или викторианцам, с конфликта людских интересов, а обратил свое внимание на уровень пониже – на не связанную с человеком основу технологии. Его воображение захватила машина. Общество виделось ему подчиненным машине, заложником порождаемых ею стандартов и регулярных производственных циклов; оно подстраивалось под насаждаемые ею аккуратность и точность. Более того, и сам экономический процесс виделся Веблену механическим по природе своей. Ведь экономика опиралась на производство, а оно, в свою очередь, требовало от общества весьма механичных усилий по созданию товаров. Разумеется, эта огромная машина нуждалась в уходе со стороны механиков и инженеров – они должны были проводить все изменения, необходимые для наиболее эффективного взаимодействия частей. Несмотря на это, общество больше всего походило на гигантский и абсолютно лишенный фантазии механизм, вроде изготовленных мастером часов, которые никогда не сбивались.

Есть ли в этой системе место предпринимателю? В то время как его увлекали деньги, машина вкупе со своим механиком заботилась лишь о товарах. Если она хорошо работала и была должным образом смазана маслом, что оставалось человеку, чья единственная цель – получение прибыли?

В идеальном мире он сидел бы без дела. Машину ничуть не заботили стоимость и прибыль, она выпускала товары. Как следствие, бизнесмену не находилось роли, если только он не становился инженером. Будучи членом праздного класса, он вряд ли был заинтересован в инженерном деле – он желал лишь продолжать накопление капитала. Машина же приводилась в движение вовсе не за этим. Предприниматель достигал цели, не встраиваясь в работу машины, но плетя интриги против нее! Он стремился не помогать в производстве товаров, а создавать перебои в поставках, так чтобы цены начали колебаться и он получил прибыль, воспользовавшись замешательством публики. Для этого поверх производственного механизма, и правда напоминавшего своей надежностью машину, он воздвиг надстройку из кредитов, ссуд и создававшегося словно из воздуха капитала. Где-то внизу кипело общество, занятое механичной рутиной, наверху же финансовая конструкция ходила ходуном. Финансовая составляющая реального мира раскачивалась, приводя к непрерывному появлению возможностей для получения прибыли, которые исчезали лишь затем, чтобы появиться вновь. Цена этой погони за прибылью была высока, ведь из-за нее общество постоянно отвлекалось от необходимого для его выживания процесса производства, причем иногда его отвлекали намеренно.

На первый взгляд этот тезис кажется шокирующим. Утверждение, будто предприниматели работают в ущерб интересам производства, кажется более чем кощунственным – оно кажется идиотским.

Но прежде чем отмести эту теорию как продукт чудаковатого и озлобленного ума, давайте взглянем на сцену, послужившую источником вдохновения для Веблена. Напомним, речь идет об эпохе в истории Америки, которую Мэтью Джозефсон метко окрестил временем «баронов-разбойников». Мы уже видели ту силу, которой – как и вожди племен задолго до них – были щедро наделены титаны делового мира; эта сила позволяла своему обладателю не считаться с правилами и чувством вины. Нам также известно, насколько далеко они готовы были зайти ради достижения своих зачастую хищнических целей. Все свидетельствует в пользу аргументов Веблена, но для подкрепления обвинения в саботаже необходимы более весомые улики. Стоит обратить внимание на еще одну провинность «баронов-разбойников»: эти люди не были заинтересованы в производстве товаров.

В качестве иллюстрации – пример из 1868 года. В то время Джей Гулд сражался с Корнелиусом Вандербильтом за контроль над железной дорогой Эри, таким образом подводя жирную черту под противостоянием, в рамках которого Гулд со своими людьми был вынужден переплыть реку Гудзон в шлюпке, а затем забаррикадироваться в одном из отелей в Нью-Джерси. Впрочем, нас интересуют не детали их довольно-таки варварской борьбы, а полное пренебрежение по отношению к дороге как таковой. В разгар битвы с Вандербильтом Гулд получил от своего управляющего такое письмо:

Железные рельсы поломались, потрескались и износились так, что починить их будет непросто, и теперь трудно найти участок вашей дороги между Джерси-Сити и Саламанкой или Баффало длиной в милю, чтобы по нему можно было безопасно пустить поезд с его нормальной скоростью. По многим участкам дороги можно передвигаться безопасно лишь при снижении скорости до 10 или 15 миль в час.[211]

Происшествия множились, и один из вице-президентов дороги заявил: «Люди могут позаботиться о себе сами. Я же делаю все, что в моих силах, чтобы позаботиться о дороге», имея в виду судорожные попытки залатать дыры в финансах предприятия.

Гулд не был исключением. Лишь немногие из героев финансового золотого века Америки интересовались тем, из чего, собственно, состоит вполне реальный фундамент, лежащий в основе сложнейших конструкций из акций, облигаций и кредитов. Да, спустя определенное время Генри Форд возвестит о приходе озабоченных процессом производства титанов промышленности, но Харриманов, Морганов, Фриков и Рокфеллеров увлекала возможность ворочать огромными массами неосязаемого богатства, а вовсе не однообразные хлопоты, связанные с выпуском продукции. Например, в 1883-м все превозносили Генри Вилларда[212] как героя – в том году ему удалось вбить знаменитый золотой костыль, символизировавший завершение строительства трансконтинентальной железной дороги. Ему аплодировали присутствовавшие при этом тысячи людей, а специально выпущенный из тюрьмы вождь индейцев сиу Сидящий Бык формально передал железной дороге все охотничьи угодья своего племени. Экономисты же объявили во всеуслышание, что, какие бы грешки ни водились за Виллардом, они отступают на второй план в сравнении с его организационным гением. Возможно, обожатели переменили бы свое мнение, знай они о письме, написанном Джеймсом Хиллом – конкурентом Вилларда в железнодорожном деле. Тот провел собственное обследование империи соперника и пришел к куда менее утешительным выводам: «…линии проходят по отличной местности, части которой богаты и поставляют большие грузы; тем не менее капитализация дороги заведомо превосходит ее реальную стоимость, а выбор маршрутов и наклонов ужасен. Если говорить начистоту, все это нужно будет отстраивать заново».[213]

Наконец, перенесемся в 1901-й – год основания «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн». С точки зрения Веблена, стальной картель был огромной машиной, сооруженной обществом для производства стали, скоплением заводов, печей, железных дорог и шахт, находящихся под общим управлением ради наибольшей эффективности их деятельности. Те, кто «сделал» «Ю. С. стил», были иного мнения. Гигантская компания обладала реальными активами на сумму около 682 миллионов долларов; в счет этих активов было продано облигаций на 303 миллиона, привилегированных акций – на 510 миллионов и обыкновенных акций – примерно на такую же сумму. Иными словами, финансовая компания была чуть ли не вдвое «больше» физической, а за ее акциями не стояло ничего более осязаемого, чем трудноуловимая «добрая воля». Впрочем, в процессе создания этих неосязаемых активов Джон Пирпойнт Морган вместе со своей компанией заработал двенадцать с половиной миллионов долларов, а выплаты людям, осуществлявшим рекламную кампанию выпущенных акций, составили 50 миллионов. В итоге для спуска финансового корабля Моргана на воду потребовалось 150 миллионов долларов. С этим можно было бы примириться, используйся новая монополия в том качестве, которое имел в виду Веблен, – как потрясающе эффективная машина по выпуску стали. Этого не случилось. В течение тринадцати лет стальные рельсы стоили 28 долларов за тонну, в то время как на производство не уходило и половины этой суммы. По сути, все выгоды, полученные от объединения, были принесены в жертву поддержанию шаткой финансовой структуры.

Помещенная в контекст своего времени, теория Веблена не выглядит такой уж надуманной. Подавая действия, считавшиеся образцом утонченности, как едва ли не варварские ритуалы, она, конечно, не могла не раздражать, но основные тезисы Веблена имели неопровержимое доказательство в виде фактов. Обязанности капитанов бизнеса и вправду заметно отличались от функций тех, кто на самом деле управлял производственным механизмом. Бесстыдные манипуляции с финансами в равной степени препятствовали и помогали выпуску продукции.

Как ни странно, эта книга не произвела фурора, сопровождавшего выход «Теории праздного класса». «Деловое предприятие» так и не сумело проникнуть за границы профессии и взять штурмом интеллигенцию, как это сделала его предшественница. Более трудная для восприятия, книга была насыщена специализированной лексикой и даже формулами – по-видимому, чтобы доказать академикам, что при желании он способен заниматься и «технической» экономикой. Но замысел Веблена трудно не разгадать даже под слоем подчеркнуто бесстрастной прозы. Несмотря на то что предприниматели вместе с их защитниками всеми силами старались облечь свою деятельность в одежды благоразумного следования законам спроса и предложения и предельной полезности, от внимательного взгляда Веблена не могла скрыться их хищническая природа. В более позднем очерке «Капитаны индустрии» Веблен дал описание бизнесмена, каким тот ему виделся. В приведенном отрывке дано толкование термина «бдительное ожидание», который использовался при описании функций предпринимателя:

Несомненно, словосочетание «бдительное ожидание» употребляется в первую очередь для описания состояния достигшей зрелости жабы, что заслужила место на оживленной тропинке, по которой множество мух и пауков проходят прежде, чем встретить судьбу, уготованную им всевидящим и милосердным Провидением, но, повинуясь причудливому изгибу нашего языка, оно стало также обозначать и тех выдающихся капитанов индустрии, кто в своей жизни руководствуется надежными правилами ведения дел. По лицу попавшей в такие обстоятельства жабы щедро разлито самодовольство, а ее восхитительное в своей массивности тело как будто источает уверенность в незыблемой стабильности ее принципов.[214]

Вообще говоря, на страницах «Теории делового предприятия» подобной риторики почти не было, ведь перед Вебленом стояла задача посерьезнее: он желал изложить теорию социальных изменений. Его мысль заключалась в том, что рано или поздно всю систему и предпринимателя как ее главного героя ждет закат и крушение. Веблен искренне считал, что дни лидеров бизнеса сочтены и при встрече с грозным врагом им не поможет даже громадная личная власть. Их противником был не пролетариат (ведь, как мы знаем из «Теории праздного класса», работники желают быть похожими на своих хозяев), но кое-кто более безжалостный – машина.

Как казалось Веблену, «машина не обладает свойственным человеку образом мыслей».[215] Она заставляет людей рассуждать, опираясь на точные и легко проверяемые факты, свободные от влияния предубеждений и суеверий. А это значит, что те, кому доводилось участвовать в машинном способе производства, очень быстро начинали возмущаться предпосылками, на которые опирались окружавшие праздный класс «естественный закон» и социальная дифференциация. Общество разделилось: воевал не бедняк с богатым, а механик с предпринимателем, техник с военачальником, ученый – с приверженцем обрядов.

В своих поздних книгах, таких как «Инженеры и система цен» и «Собственность отсутствующих лиц и предпринимательство в современную эпоху: пример Америки», он предоставил в распоряжение читателя более точное описание «революции». В какой-то момент общество поручит группе инженеров противостоять хаосу экономической системы. Эти люди обладали реальной властью над производством продукции, но не подозревали о несовместимости предпринимательской системы с системой, организованной вокруг производства. И однажды они посовещаются между собой, избавятся от «приспешников отсутствующих собственников» и будут управлять экономикой, как если бы то была сложная машина по производству товаров. А что, если они не сделают этого? В таком случае бизнес будет становиться все более хищным, пока не опустится до открытого применения силы, раздачи привилегий и бессмысленных приказов; в этот момент предприниматель уступит место военачальнику из прошлых лет. Мы бы назвали подобную систему фашистской.

Но писавшему в 1921 году Веблену казалось, что до этого еще далеко. Вот как заканчивалась книга «Инженеры и система цен»: «Сейчас у охранителей, а также у огромной массы обеспеченных граждан – ярких представителей отсутствующих собственников – нет никаких причин для волнений, по крайней мере пока».[216] Это «по крайней мере пока» абсолютно типично для Веблена. Несмотря на подчеркнутую взвешенность стиля, на страницах его книг находилось место неприкрытой враждебности и предубеждениям. Но эта злоба идет не от личных обид, не от затаенной неприязни униженного человека, а является следствием забавной и в чем-то ироничной отчужденности стороннего человека. Он не сомневается в том, что существующие порядки канут в Лету и придет время, когда традиции и лицемерие сойдут со сцены, уступив место чему-то новому.

Проводить оценку сказанного им еще рано – мы вернемся к этому. Но стоит обратить внимание на интересную параллель. По своему общему подходу к проблемам Веблен удивительно близок к тому, на кого он похож в наименьшей степени, – к полоумному утописту-социалисту графу Анри де Сен-Симону. Тот также превозносил производителя и посмеивался над плоскими, неинтересными чиновниками. Возможно, наше суждение относительно нападок Веблена на господство бизнеса изменится, если мы вспомним о шоке, с которым публика в свое время встретила выпады Сен-Симона в адрес «М., брата короля».

1906-й стал последним для Веблена в Чикаго. Его слава вышла за пределы Америки. Он побывал на банкете, где присутствовал король Норвегии, и, неожиданно для себя расчувствовавшись, отправил матери меню – она была тронута тем обстоятельством, что ее сын встречался с монархом. Дома дела шли заметно хуже. Он волочился за каждой встречной юбкой и в определенный момент переступил черту, за которой его не могли спасти ни успех книг, ни недавно полученное звание доцента. Его поведение не вписывалось в представления президента Харпера о том, каким должен выглядеть университет перед остальным миром.

Веблен приступил к поискам нового места работы. Задача эта оказалась не из простых: его слава была довольно скандального рода. В конце концов он отправился в Стэнфордский университет. Но впереди бежала его репутация – бесстрашного интеллектуала и закрытого человека, который слишком вольно относился к браку. И его поступки полностью подкрепляли сложившееся о нем мнение. Те немногочисленные коллеги, кто был способен вынести его упрямое нежелание выполнить хотя бы одно обещание, считали Веблена «последним человеком, который знает все». Что же до порядков, царивших в его доме, ничего не изменилось; как-то раз, стараясь быть тактичным, друг назвал останавливавшуюся в доме Веблена молодую особу племянницей последнего. «Она мне вовсе не племянница», – ответил Веблен, и добавить тут было нечего.

Жена ушла от него в 1911 году. По всей вероятности, он был отвратительным мужем (он часто оставлял письма от поклонниц в карманах – там, где не найти их было просто невозможно), но, как это ни странно, именно жена до последнего надеялась, что их совместная жизнь наладится. Время от времени так и случалось, но лишь ненадолго; когда однажды Эллен решила, что она беременна, Веблен в панике отослал ее домой. Он считал себя абсолютно не приспособленным к роли отца и попытался придать своим страхам разумное основание с помощью антропологических рассуждений о малой роли мужчины в домашнем хозяйстве. Наконец развод стал неминуем. «Хотя по уговору мистер Веблен и должен платить мне 25 долларов в месяц, он вряд ли сдержит обещание», – писала Эллен в конце исполненного жалости к себе письма; время подтвердило ее правоту.

В том же самом году он опять переехал, на сей раз в Университет Миссури. Там он делил дом со своим другом Дэвенпортом, знаменитым экономистом – уникальным одиночкой, писавшим в стол. Как бы то ни было, этот период был очень плодотворным для Веблена. Размышляя о чикагском периоде в своей жизни, Веблен обратил внимание на прискорбное превращение учебных центров в центры влияния на общественное мнение и футбол и изложил свое мнение в самом едком комментарии по поводу американских университетов за всю их историю – «Высшем образовании в Америке». Пока текст находился еще на стадии подготовки, он то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что к названию будет добавлен подзаголовок «Очерк о полном разложении».

Гораздо более важно то, что он обратил свой взор на Европу, которая готовилась к неумолимо надвигавшейся войне. Критикуя ее династическую и агрессивную природу, Веблен сравнивает Германию с ленточным червем, и его резкие слова стоят того, чтобы их процитировать: «…отношения ленточного червя со своим хозяином не так-то просто облечь в изящную словесную форму; потребуется немалое усилие, чтобы поспособствовать сохранению им своей позиции по причине его полезности или простой привычки».[217] Книгу «Имперская Германия и промышленный переворот» ждала необычная участь: хотя государственный отдел пропаганды планировал использовать ее в военных целях, сотрудники почтовой службы нашли ее настолько неуважительной по отношению к Британии и Соединенным Штатам, что просто-напросто отказались рассылать.

Когда война все же началась, Веблен предложил Вашингтону свои услуги – выяснилось, что человек, считавший патриотизм очередным пережитком варварства, сам вовсе ему не чужд. В Вашингтоне от него все пытались отделаться – все слышали о нем, но никто не желал иметь с ним дела. В итоге ему достался сомнительной важности пост в отделе продовольственного обеспечения. Попав туда, он оставался самим собой и строчил бесконечные докладные записки, посвященные улучшению сбора урожая и содержавшие, помимо прочего, призывы к полномасштабной реформе общественной и деловой жизни сельской местности, – разумеется, их считали «очень интересными», но упорно игнорировали. Он предлагал обложить высоким налогом всех, кто прибегал к помощи слуг, – это предложение должно было высвободить необходимую рабочую силу, но тоже осталось без внимания. Опять-таки перед нами типичный Веблен. По его мнению, «дворецкие и лакеи, как правило, являются трудоспособными, крепкими людьми, которые станут отменными грузчиками уже вскоре после того, как работа закалит их мускулы и сгонит с них немного жира».

В 1918 году он отправился в Нью-Йорк ради сотрудничества с либеральным журналом «Дайел». Незадолго до этого свет увидело «Исследование природы мира», уверенно ставившее Европу перед выбором: бесконечная власть старого порядка с его варварскими обычаями и склонностью ввязываться в войны или отказ от экономической системы, основанной на частном бизнесе. Быстро вошедшая в моду, впоследствии эта программа потеряла свое обаяние и последователей; Веблен всячески расписывал ее достоинства на страницах «Дайела», но круг читателей последнего уменьшался с каждым новым номером. Его пригласили читать лекции в недавно открытую Новую школу социальных исследований, которая могла похвастаться присутствием в своих рядах целой группы звезд вроде Джона Дьюи, Чарльза О. Бирда и Роско Паунда.[218] Но и эта затея окончилась ничем: он так и не отучился мямлить в классе. Его лекции вначале вызвали небывалый ажиотаж – но лишь затем, чтобы уже очень скоро превратиться в место встречи очень ограниченного числа преданных Веблену слушателей.

Редко удается встретить такую удивительную комбинацию славы и провала. Г.-Л. Менкен[219] писал, что «вебленизм представал в своей полной красе. Повсюду возникали вебленисты, клубы Веблена, Вебленовы лекарства от всех болезней нашего мира. В Чикаго можно было найти даже вебленисток – по всей видимости, повзрослевших девушек с рисунков Гибсона». Самому же предмету обожания перепадало не так много. А когда в фойе Новой школы установили его бюст, это привело его в такое смятение, что бюст немедленно перенесли в куда менее заметное место – в библиотеку. В повседневных делах он был подчеркнуто беспомощен, и от полного краха его спасала лишь помощь преданных ему бывших студентов, в том числе известных экономистов Уэсли Клэра Митчелла и Айседоры Любин. Какое-то время он с нетерпением ожидал знаков, которые возвестили бы о наступлении нового мирового порядка – эры технологов и инженеров, и искренне надеялся, что его может приблизить революция в России. Но реальное положение дел разочаровало его. Хорас Кэллен из Новой школы записал: «Когда стало ясно, что ожидания не оправдаются, он утратил часть воли и интереса к происходящему, словно смиряясь с наступающей смертью…»[220]

В какой-то момент ему все-таки предложили занять пост президента Американской экономической ассоциации. Веблен отказался, объяснив, что «они не вспомнили обо мне тогда, когда я действительно в этом нуждался». Он вернулся в Калифорнию. В подробнейшей биографии великого чудака Джозеф Дорфман рассказывает о его приезде в свою крошечную хижину: Веблен вообразил, что кто-то обманом захватил принадлежавший ему кусок земли. «Он взял в руки топор и начал методично бить окна, он казался безумным в своей монотонной энергичности – энергичности физически слабого человека, вызванной к жизни вспышкой гнева».[221] Выяснилось, что вышло недоразумение, и он остался жить там – среди грубовато сделанной мебели, напоминавшей ему о детстве, облаченный в рабочую одежду производства «Сирс Робак», которую он приобретал по почте. Он никоим образом не нарушал природный покой, не трогал ни травинки и даже позволял крысам и скунсам в свое удовольствие исследовать содержимое его лачуги, иногда они буквально бегали у него по ногам; сам он сидел неподвижно, унесенный куда-то далеко тяжелыми размышлениями.

Оглядываясь назад, он вряд ли мог назвать свою жизнь счастливой или успешной. Он женился вторично в 1914 году, но новая избранница страдала манией преследования и в конце концов угодила в клинику. Друзья оказались далеко; его ставшие приманкой для дилетантов труды не удостоились должного внимания экономистов и были совсем уж неизвестны инженерам.

Ему уже исполнилось семьдесят, и он прекратил писать. «Я решил не нарушать шабат, – объявил он, – ведь этот шабат так прекрасен». Приезжавшие в гости студенты общались с ним с большим трудом, чем когда-либо до этого. Конечно, для многих он оставался божеством, и письма от самозваных последователей не были редкостью. Один из таких апостолов пытался узнать, в каком именно доме в Чикаго Веблен писал свои ранние работы – и, если можно, с указанием конкретной комнаты. Другой, недавно завершивший чтение «Теории делового предприятия», в письме просил посоветовать, как заработать денег.

Веблен умер в 1929 году, незадолго до обвала фондового рынка. После него осталось завещание и неподписанное указание, которое следует привести полностью:

Я также хотел бы, чтобы в случае моей смерти меня по возможности кремировали, максимально спешно и дешево, без каких бы то ни было церемоний и ритуалов; прах мой прошу развеять над морем или любой довольно широкой рекой, в море впадающей; прошу обойтись без надгробного камня, плиты, изображения, эпитафии, памятной доски, короче, какой-либо надписи или сооружения, возведенных в память обо мне или моем имени – где-либо и когда-либо; не стоит публиковать или тем или иным образом распространять и множить некрологи, портреты, воспоминания, биографии, а также письма, написанные или полученные мной.

Как и всегда, его просьба осталась неуслышанной. Да, его кремировали, а прах развеяли над Тихим океаном, но уже очень скоро люди начали увековечивать его память в словах.

Что можно в итоге сказать об этом поистине странном человеке?

Вряд ли стоит лишний раз отмечать, что всю жизнь его бросало в крайности. Если одна страница описания праздного класса была блестящим портретом, уже следующая представляла собой совершенную карикатуру. Когда он обращает внимание на скромное место, которое занимает богатство в наших представлениях о прекрасном, когда украдкой замечает, что «блеск модной шляпы джентльмена или ботинка из прекрасной кожи не обладают большей внутренней красотой, чем блеск протертого до дыр рукава»,[222] он буквально светится уверенностью в своей правоте, и нам ничего не остается, как проглотить эту атаку на снобизм, даже если она нам не по душе. Но когда он утверждает, что «вульгарное представление о бережливости, практически неотделимое от коровы, является убедительным аргументом против использования животного в декоративных целях»,[223] нам справедливо кажется, что это сущий вздор. Непотопляемый Менкен не мог упустить такую возможность и поинтересовался: «Бывало ли, чтобы в процессе размышления над поистине грандиозными проблемами гениальный профессор хоть разок прогулялся по сельской местности? Случалось ли ему во время одной из таких прогулок пересекать пастбище с пасущимися там коровами? И если да, то проходил ли он хоть раз позади самой коровы? Если так, то, несомненно, он хоть раз да оступался и попадал прямиком в…»[224]

Похожей критике можно подвергнуть и описание предпринимателя, а вообще говоря, и самого праздного класса. Нет никаких сомнений в том, что финансовый титан счастливых первых дней американского капитализма был самым настоящим «бароном-разбойником», и пусть жестокий, его портрет кисти Веблена до боли напоминает оригинал. Но, как и Маркс, Веблен не счел нужным разобраться, до какой степени экономической системе – как и английской монархии – необходимо приспосабливаться к совсем новому для себя миру. Если взять на вооружение его собственный подход и использовать соответствующие понятия, Веблен не сумел увидеть, что машина, этот оптовый поставщик изменений, преобразует жизнь предпринимателя так же, если не заметнее, чем процессы, происходящие в головах рабочих, а сам бизнес будет вынужден поддаться бюрократизации как раз по той причине, что теперь ему нужно управлять огромной, несущейся на всех парах машиной.

Одержимость Веблена машиной заставляет нас осторожнее относиться ко всему, что он говорит; это редкое слабое место мудрого человека, который не давал ни единого повода упрекнуть себя в сентиментальности. Да, может быть, машины и заставляют нас рассуждать, основываясь на фактах, – но рассуждать о чем? Персонажа Чарли Чаплина в «Новых временах» трудно назвать счастливым или уравновешенным существом. Наверное, специально обученные батальоны инженеров смогут управлять нашим обществом более эффективно, но вопрос о том, удастся ли им делать это более человечно, остается открытым.

И все же Веблену удалось определить главную черту изменения, черту, которая в то время казалась важнее всех остальных, но, по странному стечению обстоятельств, ускользнула от внимания его коллег, экономистов. Этой чертой, а точнее – процессом, было превращение технологии и науки в главные движущие силы происходивших в обществе перемен, точно так же, как институциональные факторы вышли на первый план в более недавнее время. Подобная точка зрения была в равной мере точкой зрения историка и экономиста. Веблену удалось предвидеть огромный масштаб переломного момента технологической эры в исторической перспективе, удалось осознать, что полноценное включение машины в нашу жизнь являло собой революцию, сравнимую с одомашниванием животных и переселением людей в города. Как любой великий первооткрыватель, лишь подчеркнувший очевидное, но абсолютно незаметное другим, он не обладал необходимым запасом терпения; он не был готов ждать больше нескольких лет, в крайнем случае десятилетий завершения тех процессов, что должны продолжаться при жизни нескольких поколений, а то и на протяжении веков. Ему нельзя не отдать должное как человеку, разглядевшему в машине важнейший элемент экономической жизни своего времени, и именно поэтому он по праву занимает место в ряду мудрецов от мира сего.

Не стоит забывать и о том, что он дал экономистам возможность смотреть на окружающий мир с совершенно новой точки зрения. После его беспощадных описаний укорененных в нашей повседневной жизни традиций стало ясно, что неоклассическая интерпретация общества как чаепития, собравшего множество довольных собой и друг другом людей, – лишь попытка выдать желаемое за действительное. Его презрение к викторианским экономистам отчетливо слышится в следующем пассаже: «Когда обитатели Алеутских островов катаются в грязи, борясь с прибоем чем-то, отдаленно напоминающим грабли, и шепчут магические заклинания, призванные помочь им в ловле моллюсков, выясняется… что на самом деле они страстно увлечены нахождением равновесной ренты, зарплат и процента».[225] Точно так же, как он высмеивал стремление классических экономистов втиснуть первобытную борьбу человека с себе подобными в рамки аккуратной модели, Веблен подчеркивает заведомую бесперспективность попыток объяснить действия современных людей, если при этом они используют набор неполных и устаревших представлений. Согласно Веблену, нельзя понять суть человека в терминах сложных «экономических законов», которые приносят свойственные людям жестокость и творческую одаренность в жертву холодному, но удобному для анализа рационализму. Было бы куда честнее – пусть и не так лестно – взять на вооружение профессиональный жаргон антрополога или психолога; в этом случае мы могли бы охарактеризовать человека как доверчивое, неискушенное, верное ритуалам существо, подверженное сильным, иррациональным порывам. Он призывал экономистов отбросить идеальные абстракции и разобраться, почему поведение человека именно такое, какое оно есть.

Уэсли Клэр Митчелл, его ученик и первоклассный экономист, так обобщил свои ощущения: «От подчас раздражавшего присутствия Торстейна Веблена нельзя было скрыться – этот посетитель из другого мира атаковал общепринятые и усвоенные студентами банальности с такой силой, что казалось, будто даже самые будничные мысли возникали в его голове благодаря вмешательству внешних сил. Наука об обществе не знала никого, кто вел бы такую последовательную борьбу за освобождение разума от тирании обстоятельств – и кто бы настолько расширил поле изучаемых ею предметов».[226]

Глава 8

Ересь Джона Мейнарда Кейнса

За несколько лет до смерти Торстейн Веблен совершил нечто, вовсе на него не похожее, а именно начал играть на рынке ценных бумаг. Друг предложил купить акции нефтяной компании, и озабоченный надвигающейся старостью Веблен решил рискнуть частью собственных сбережений. Сначала фортуна улыбалась ему, и он даже немножко заработал, но, по-видимому, неудачам было суждено сопровождать этого человека на протяжении всей жизни – стоило бумагам подняться в цене, как выяснилось, что о ни были задействованы в махинациях. В итоге его вложения обратились в пыль.[227]

Этот случай важен лишь потому, что он обнажил очередное слабое место Веблена. Если же рассматривать злоключения незадачливого профессора в более широком контексте, то они были явлением в высшей степени показательным. Дело в том, что он был поражен тем же заболеванием, что и все его сограждане. Если даже самые стойкие наблюдатели не могли удержаться от глотка, то стоит ли удивляться, что вся страна опьянела от напитка благополучия?

Бесспорно, все признаки процветания были налицо. К концу 1920-х годов 45 миллионов работающих американцев получали 77 миллиардов долларов в год – подобного потока доходов мир еще не знал. Когда Герберт Гувер со всей своей прямотой заявлял, что «уже скоро, с Божьей помощью, наступит день, когда наш народ забудет о бедности», он был близорук (а кто не был?). Тем не менее президент основывался на неопровержимом факте: среднестатистическая американская семья того времени жила, ела и одевалась лучше, получала от жизни удовольствий больше, чем любая среднестатистическая семья за всю историю человечества.

Смотрясь в зеркало, народ свыкался со своим новым отражением, которое вселяло куда больше оптимизма, чем авантюрные идеалы «баронов-разбойников». Председатель демократической партии Джон Дж. Раскоб довольно точно описал положение вещей в заглавии статьи для «Журнала для домохозяек» – «Все должны стать богатыми». «Сберегая 15 долларов в неделю, – писал Раскоб, – и вкладывая деньги в надежные ценные бумаги, по итогам двадцати лет человек получит по меньшей мере 80 тысяч долларов и 400 долларов ежемесячного дохода. Он станет богатым».[228]

В основе приведенных расчетов лежало предположение, что, получив свои дивиденды – около шести процентов годовых, – человек немедленно вложит их опять. Существовал и более соблазнительный путь к обеспеченности. Если бы приверженец формулы Раскоба просто-напросто потратил свои дивиденды и позволил собственному богатству расти вместе с рынком ценных бумаг, он достиг бы необходимого уровня благополучия за то же время, но с куда меньшими затратами энергии. Предположим для простоты, что наш герой откладывал по 15 долларов в неделю, накопил за год 780 долларов и в 1921 году купил на них акций. В этом случае уже через двенадцать месяцев его деньги превратились бы в 1092 доллара. Учитывая ежегодные 780 долларов, к 1925 году он накопил бы 4800 долларов, в следующем году его состояние составило бы 6900 долларов. Он был бы обладателем 8800 долларов в 1927-м и – трудно поверить! – 16 000 долларов всего годом позже. К маю 1929-го в его активе числилось бы 21 000 долларов, а с учетом инфляции – около двухсот тысяч долларов в пересчете на 1980-е годы. Рынок продолжал свое восхождение практически без перерыва на протяжении более десятка лет – и разве можно было винить того, кто решил, что дорога к процветанию наконец найдена? Парикмахеры и чистильщики обуви, банкиры и предприниматели – все они играли и все выигрывали и если о чем и сокрушались, то лишь о том, что раньше до такого не додумались.

Вряд ли стоит слишком подробно останавливаться на том, что произошло потом. В ужасную последнюю неделю октября 1929 года рынок лопнул. Брокерам на фондовой бирже могло показаться, что сквозь окна на них обрушился Ниагарский водопад, – рынок охватило неконтролируемое стремление сбыть все, что было на руках. Доведенные до отчаяния, они рыдали и рвали на себе воротнички. Они исступленно наблюдали за тем, как колоссальные состояния таяли, словно крученый сахар, и срывались на хрип в попытке докричаться до покупателей. Невеселые шутки той поры содержат немалую долю истины: говорили, что к каждой акции «Голдман Сакс» прилагался бесплатный револьвер, а при заказе номера в отеле клерк интересовался, нужна вам комната для сна или выпрыгивания из окна.

Истинный масштаб катастрофы стал ясен лишь после того, как пыль улеглась. В течение двух безумных месяцев рынок растерял все, что успел нажить за два замечательных года, – 40 миллиардов долларов исчезли, словно их никогда и не было. К концу трехлетнего периода от 21 000 долларов, накопленных незадачливым инвестором на бумаге, осталась лишь пятая часть; от семи реально сбереженных им тысяч осталась едва ли половина. Выяснилось, что мир будущего, где каждый человек становился богачом, был всего лишь приятным наваждением.

Сейчас кажется, будто произошедшее было неизбежным. Рынок опирался на ссуды, за сохранность которых никто не мог поручиться. Фундамент величественного дворца благополучия состоял сплошь из плохо закрепленных балок гнилой древесины. Да, формула Раскоба была безупречна с арифметической точки зрения, но она не учитывала, что сберегать 15 долларов при средней зарплате в 30 не так-то просто.

Без всяких сомнений, потоки национального дохода производили впечатление своим объемом, но стоило проследить за направлением тысяч крошечных ручейков, как становилось ясно, что выгоды от них распределялись крайне неравномерно. Двадцать четыре тысячи семей, расположившихся на вершине общества, получали доходы, втрое превышавшие достаток 6 миллионов самых бедных домохозяйств. В среднем те, кому повезло, жили в шестьсот тридцать раз богаче, чем их менее удачливые сограждане из низов. Недостатки системы этим не ограничивались. На фоне невиданной роскоши мало кого волновали два миллиона остававшихся без работы американцев, а спрятавшиеся за мраморными фасадами банки вымирали со скоростью примерно пары в день еще за шесть лет до катастрофы! Нельзя не отметить, что средний американец распоряжался свалившимся на него богатством с холодной расчетливостью самоубийцы. Обложившись ссудами, он купил в кредит все, что только мог, а затем с упорством, достойным лучшего применения, накупил на взятые в долг деньги безумное количество акций – всего, по некоторым оценкам, около трехсот миллионов штук, – чем и предопределил свою судьбу.

Что бы мы ни говорили сегодня, тогда подобный сценарий было трудно предугадать. Чуть ли не каждый день на американцев сваливалась очередная цифра, уверявшая народ в непоколебимости его положения. Среди убаюканных искусственными свидетельствами процветания оказался даже знаменитый Ирвинг Фишер – экономист из Йельского университета. В какой-то момент он объявил, что мы достигли «очень высокого плато» и теперь уже не покинем его; через неделю, когда акции сорвутся с края этого самого плато, фишеровская фигура речи будет вызывать лишь кривую ухмылку.

Катастрофический обвал фондового рынка был не самым страшным потрясением для целого поколения американцев, выросшего в атмосфере абсолютной уверенности в завтрашнем дне. Куда страшнее было то, что происходило в каждом доме. Возможно, несколько примеров лучше всего остального расскажут о тех мрачных годах. Так, в городе Манси, штат Индиана, своей славой обязанном уже упоминавшемуся исследованию «Средний город», к концу 1930-го каждый четвертый заводской рабочий был вышвырнут на улицу. В Чикаго большинство работавших женщин получали меньше 25 пенсов в час, а четверти не доставалось и 10 пенсов. Только на одной из нью-йоркских улиц каждый день выстраивалась двухтысячная очередь безработных, мечтавших о корочке хлеба. Если вернуться к масштабам страны, за год жилищное строительство сократилось в двадцать раз. Девять миллионов сберегательных счетов прекратили свое существование. Закрылись 85 тысяч предприятий. Совокупный объем зарплат в стране сократился на 40 %, дивиденды упали на 56 %, а общая сумма вознаграждений – на 60 %.

Настоящий ужас Великой депрессии состоял в том, что она и не думала заканчиваться или смягчаться. В 1930-м народ храбро насвистывал «Счастливые дни вернулись», тогда как национальный доход снизился с 87 до 75 миллиардов долларов. В 1931-м у всех на устах была «У меня есть пять долларов»; доход продолжал падать и остановился на 59 миллиардах. Через год музыка стала более печальной: «Браток, не найдется дайма?» – и доход вел себя соответствующим образом, достигнув жалких 42 миллиардов.

К 1933 году страна находилась в полной растерянности. В результате продолжительного спада национальный доход сжался до 39 миллиардов. От более чем половины богатства четырехлетней давности не осталось и следа; уровень жизни не опускался так низко ни разу за последние двадцать лет. Уличные перекрестки, дома, гувервилли – везде толпились безработные, чья численность составляла 14 миллионов. Складывалось ощущение, что гордый дух надежды навсегда покинул американскую землю.

Именно безработица переносилась сложнее всего. Миллионы никому не нужных людей были подобны тромбам в кровеносной системе экономики. Одно их присутствие убедительнее любой книги доказывало, что с системой что-то неладно. Экономисты же лишь заламывали руки, терзались вопросами без ответов и взывали к духу Адама Смита, но не могли ни поставить диагноз, ни предложить курс лечения. Безработица, и тем более безработица подобного масштаба, просто-напросто отсутствовала в списке возможных заболеваний организма – она воспринималась как абсурдная, нелогичная, а значит, невозможная. Тем не менее с ней нужно было бороться.

Казалось предельно логичным, чтобы взявшийся изучить и нарушить это парадоксальное соседство дефицита производства и тщетно ищущих работу людей человек происходил из левой части политического спектра и активно сочувствовал пролетариату, иными словами – был зол на систему. В действительности случилось иначе. Тот, кто осмелился бросить вызов проблеме, был самым настоящим дилетантом и держался подчеркнуто нейтрально. Правда же заключалась в том, что талант его был удивительно многогранным. Например, он написал на редкость заумный трактат по теории вероятностей – трактат, который, по мнению Бертрана Рассела, «невозможно похвалить сильнее, чем он того заслуживает».[229] Его способности управляться с недоступными другим логическими каверзами ничуть не уступали умению без видимых усилий зарабатывать деньги; свое полумиллионное состояние он сколотил, пойдя по одной из самых предательски соблазнительных дорог к богатству – торговле валютой и товарами на международных рынках. Мало того, книга по математике была написана в свободное от работы на государственной службе время, а на увеличение своего благосостояния он тратил никак не больше получаса в день, причем при этом не покидал постели.

Его разносторонность этим не ограничивалась. Разумеется, он был экономистом, экономистом из Кембриджа, и в полной мере обладал подобающим достоинством и эрудицией. Когда же дело дошло до женитьбы, его внимание привлекла не ученая дама, а прима-балерина из знаменитой труппы Дягилева. Он умудрялся в одно и то же время быть едва ли не самым любимым участником Блумсберийского кружка – созвездия наиболее ярких и передовых британских интеллектуалов – и занимать обычно не ассоциирующуюся с безудержной интеллектуальной энергией должность председателя страховой компании. Будучи оплотом стабильности, когда дело касалось тонких интриг международной дипломатии, он тем не менее при желании с готовностью отбрасывал свою безупречную корректность в сторону и был хорошо знаком со многими сторонами жизни европейских политиков, включая их страхи, предубеждения относительно финансового дела и любовниц. Он начал коллекционировать современное искусство задолго до того, как это вошло в моду, но, будучи воспитан в соответствии с классическими традициями, обладал наиболее полным собранием частной переписки Ньютона. Он успел побывать директором как собственного театра, так и Банка Англии. Он был знаком с Рузвельтом и Черчиллем, Бернардом Шоу и Пабло Пикассо. Садясь за партию в бридж, он превращался в сущего спекулянта, предпочитая головокружительные комбинации надежным, но более скучным вариантам; раскладывая пасьянс, становился статистиком, тщательно подсчитывавшим вероятность двух выигрышей подряд. Однажды он обмолвился, что жалеет лишь об одном – что выпил за свою жизнь мало шампанского.

Джон Мейнард Кейнс[230] – а именно так звали нашего героя – принадлежал к старому английскому роду, восходящему к некоему Уильяму де Каенсу, а по времени – к 1066 году, году вторжения норманнов в Англию. Приверженный традициям Кейнс предпочитал думать, что величие – черта семейная, и действительно его отцом был Джон Невилл Кейнс, сам довольно известный экономист. Но дар сына было невозможно объяснить одними лишь генами – скорее возникало ощущение, что в силу счастливого случая одному человеку достались таланты, полагавшиеся по меньшей мере полудюжине людей.

Он родился в 1883 году, том самом, когда умер Маркс. Двух экономистов роднит то, что их земные пути хоть ненадолго, но соприкоснулись, а также глубочайшее влияние, оказанное ими на философию капитализма, но, вообще говоря, представить двух более разных людей трудно. Резкого, угрюмого, разочарованного в жизни Маркса томила безысходность собственного положения; как мы знаем, его перу принадлежит Приговор Капитализму. Кейнс же любил жизнь и шел по ней с удовольствием и непринужденно, а его постоянным спутником был успех – неудивительно, что плодом именно его замыслов стал Капитализм Жизнеспособный. Возможно, корни вдохновенного пророчества крушения стоит искать именно в череде неудач, что преследовала Маркса в его повседневном существовании. Но тогда в качестве объяснения убедительнейшей защиты, осуществленной Кейнсом, напрашивается жизнь, проведенная в атмосфере радости и успеха.

Уже в детстве, которое прошло на фоне последних лет правления Виктории, стало ясно, что ребенка ожидает великая судьба. В нежном возрасте четырех с половиной лет он начал задумываться над экономическим значением процента; в шесть его интересовала работа мозга, а уже через год отец находил Кейнса «исключительно приятным собеседником». В подготовительной школе мистера Гудчайлда его способности убедительно проявлялись в обращении с одноклассниками. Один из них стал «рабом» и беспрекословно носил за ним книги в обмен на решение трудного вопроса из домашнего задания; с еще одним был заключен «коммерческий договор», по которому Кейнс соглашался предоставлять одну библиотечную книгу в неделю, а другая сторона, в свою очередь, обещала не приближаться к первой ближе чем на пятнадцать ярдов.

В четырнадцать он подал заявку на получение стипендии на обучение в Итоне – и добился своего. Казалось, леденящие кровь истории об английских частных школах были сплошь выдумками – он не подвергался унижениям и его никто не подавлял интеллектуально. Напротив, он расцветал, оценки были одна лучше другой, награды сыпались гроздьями; Кейнс приобрел жилет лавандового оттенка, пристрастился к шампанскому, вытянулся – хотя и стал немного сутулиться, – отрастил усы, начал заниматься греблей, поднаторел в искусстве спора и, не превратившись в сноба, искренне полюбил Итон. В написанном в семнадцать лет письме к отцу он демонстрировал необычную для своего возраста проницательность. В решающую фазу вступала Англо-бурская война, и директор школы выступил с речью по этому поводу; Кейнс блистательно передал ее содержание всего в пяти фразах: «Все было как обычно. Должны выказать благодарность. Не уронить достоинство школы. Если что и делать, так на совесть. В общем, как и всегда».[231]

Если Итон был успехом, то Королевский колледж в Кембридже стал истинным триумфом. Альфред Маршалл умолял его стать профессиональным экономистом, а с профессором Пигу – наследником Маршалла на кембриджском троне – они раз в неделю завтракали. Заняв пост секретаря студенческого совета, он автоматически влился в очередь будущих президентов самого известного в мире негосударственного дискуссионного кружка. Его внимания искали Леонард Вулф и Литтон Стрейчи[232] (впоследствии – его любовник), и в результате на свет появилось то, что потом станет известно как Блумсберийский кружок. Кейнс занимался скалолазанием (Стрейчи жаловался на «бесконечные дурацкие горы»), в огромных количествах скупал книги и редко отрывался от споров до наступления рассвета; одним словом, он блистал. Он был самым настоящим феноменом.

Увы, даже феноменам необходимо питаться, и очень скоро ребром встал вопрос о выборе профессии. Денег у него было немного, хотя академическая карьера обещала еще меньше. Кроме того, он желал большего. «Я бы хотел управлять железной дорогой, создать трест или, по крайней мере, надувать почтенных инвесторов, – писал он Стрейчи, – ведь научиться делать все это так просто и вместе с тем так увлекательно».[233]

Но ни дороги, ни треста на горизонте не маячило, а «надувательство» нельзя было объяснить ничем другим, кроме как свойственной Кейнсу игривостью. В итоге он решил двигаться к успеху через государственную службу. Безразличие, с которым он сдавал соответствующие экзамены, заставило сестру Стрейчи поинтересоваться, не была ли его беззаботность деланой. Нет, он просто во всем досконально разобрался и не видел смысла нервничать; Кейнс считал, что окажется в первой десятке. Так и случилось – к финишу он пришел вторым, причем свою низшую оценку получил за экономическую часть испытания. Вот его объяснение: он, «очевидно, знал больше, чем было известно экзаменаторам»;[234] в любом другом случае непростительно дерзкая, эта ремарка по сути своей была абсолютно справедлива.

Его путь лежал в Управление по делам Индии, где он и очутился в 1907 году. Кейнс с первого дня люто возненавидел работу. Дома его ждали первые наброски книги по теории вероятностей, которые поглощали основную часть молодой энергии, а обязанности мелкого клерка в государственном учреждении ничем не напоминали управление железной дорогой. По его собственному признанию, всех усилий хватило на то, чтобы переправить племенного быка в количестве одной штуки в Бомбей, а карьера государственного служащего могла оборваться из-за единственного неправильно понятого заявления. В конце концов он уволился и вернулся в Кембридж. Но проведенные в офисе годы не были потрачены абсолютно без пользы. Его знание внутренних дел Индии легло в основу написанной в 1913 году книги «Денежное обращение и финансы в Индии». Книга эта, по общему мнению, стала маленьким шедевром, а ее двадцатидевятилетний автор удостоился невиданной чести – его приняли членом в созданную в том же году Королевскую комиссию по денежному обращению в Индии.

Кембридж нравился ему куда больше. Слава его росла, и в знак искреннего уважения к его достижениям Кейнсу доверили редактировать наиболее влиятельный в своей сфере британский «Экономик джорнал» – приняв предложенный пост, он занимал его в течение следующих тридцати трех лет.

Но даже Кембридж не шел ни в какое сравнение с Блумсбери. Это слово обозначало одновременно место на карте Лондона и состояние души; крошечная группка интеллектуалов, к которой Кейнс примкнул, еще будучи студентом, обзавелась собственным домом, философией и репутацией. Скорее всего, за все время через кружок прошли не более двух-трех десятков человек, но именно их мнение в конечном счете и определяло творческую жизнь Англии – там были Леонард и Вирджиния Вулф, Э.-М. Форстер и Клайв Белл, Роджер Фрай и Литтон Стрейчи. Стоило Блумсбери улыбнуться – и назавтра начинающий поэт просыпался любимцем критиков, неодобрение же предвещало конец так и не начавшейся карьеры. Поговаривали, что блумсберийцы могли произнести слово «действительно» с двенадцатью различными смысловыми оттенками, не последним из которых, несомненно, был оттенок утонченной скуки. Группа в одно и то же время умудрялась быть воплощением наивности и прожженного цинизма, храбрости и уязвимости. Без безумия тут тоже не обошлось – чего стоит знаменитая «Проделка с дредноутом»: Вирджиния Вулф (тогда еще Стивен) вместе с несколькими друзьями загримировались под императора Абиссинии со свитой и, сопровождаемые всевозможными почестями, проникли на борт одного из самых тщательно охраняемых боевых кораблей его величества.

Сочетая функции советника и арбитра, Кейнс играл во всем этом очень важную роль. О каком бы предмете он ни рассуждал, он поражал своей уверенностью, так что композитору Уильяму Уолтону, хореографу Фредерику Эштону, да и многим другим профессионалам и творческим людям ничего не оставалось, как привыкнуть к его «нет-нет, вы совершенно заблуждаетесь». Необходимо добавить лишь, что к нему намертво приклеилась кличка Поццо – в память о корсиканском дипломате, прославившемся разносторонностью своих увлечений и живым умом.

С таких забавных шалостей и приятного времяпрепровождения начинался путь того, кому уже очень скоро было суждено поставить на уши весь капиталистический мир.

* * *

Война нарушила до тех пор безмятежное существование Блумсбери. Кейнс поступил в Министерство финансов, чтобы начать работу над зарубежными финансами Великобритании. По всей видимости, его феноменальная натура и здесь сполна проявила себя. В этом смысле очень показательна история, рассказанная впоследствии одним из сослуживцев. «Возникла острая необходимость в испанских песетах. Несмотря на трудности, требуемую сумму удалось наскрести. Кейнс немедленно сообщил об этом обрадованному министру; последний заметил, что хотя бы на ближайшее время у нас есть запас песет. «Боюсь, что нет», – отвечал Кейнс. «Что?» – выпалил до смерти напуганный начальник. «Я все продал – так я собью цены». Именно это и случилось».[235]

Скоро он стал одним из ключевых сотрудников министерства. Первый биограф Кейнса, экономист Рой Харрод, свидетельствует, что люди, чьему мнению можно было доверять, считали, что Кейнс больше других сотрудников гражданской службы способствовал приближению победы в войне. Может быть, так оно и было, но у Кейнса находилось время и на иные вещи. Оказавшись с финансовыми поручениями во Франции, он счел, что разрешению денежных отношений между двумя странами будет способствовать покупка английской Национальной галереей нескольких французских картин. А сделав такое заключение, приобрел для британцев произведения Коро, Делакруа, Форена, Гогена, Энгра и Мане – ни много ни мало на сто тысяч долларов – и вдобавок умудрился ухватить одного Сезанна для себя: Париж постоянно обстреливали немцы, и цены были приятно невысокими. В Лондоне он ходил на балет: Лидия Лопухова танцевала красавицу в «Женщинах в хорошем настроении»,[236] и делала это с потрясающей страстью. Чета Ситвелл пригласила ее на вечеринку, где она и познакомилась с Кейнсом. Можно лишь представить невероятное сочетание классического английского Кейнса и поистине классических затруднений Лидии с этим языком; она выдавала, например, такие сообщения: «Я не могу находиться за городом в августе – мои ноги оказываются сплошь искусанными юристами».[237]

Но все это было лишь отдаленно связано с главной проблемой тех дней – устройством послевоенной Европы. Теперь Кейнс был важным человеком – одним из тех неизвестных широкой публике персонажей, что стоят неподалеку от кресла главы государства, готовые шепнуть на ухо необходимые слова. На высший экономический совет в Париж он отправился в ранге заместителя министра финансов со всеми вытекающими отсюда полномочиями и, по сути, был единственным представителем министерства на конференции. Тем не менее он оказался не в первом ряду, и даже занимаемое им высокое кресло не помогло Кейнсу принять более серьезное участие в игре. Должно быть, он ужасно переживал и проклинал собственное бездействие, когда у него на глазах Клемансо обвел Вильсона вокруг пальца, и вполне человечные мирные договоренности уступили место договоренностям, замешенным на чувстве мести.

«Уже несколько недель, как я никому не писал, – сообщал он матери в 1919 году, – поскольку полностью вымотан, отчасти самой работой, отчасти тем ужасом, что вызывает у меня окружающее зло. Никогда в жизни я не был так несчастен, как в последние две или три недели; этот мир возмутителен, невозможен и не в состоянии принести ничего, кроме новых несчастий» 1.

В попытке воспрепятствовать, по его выражению, «убийству Вены», он даже забыл о болезни, но волну уже было трудно остановить. Итоговые мирные условия были поистине унизительными: Германия должна была выплатить настолько крупную сумму в качестве репараций, что стране пришлось обратиться к самым низким приемам международной торговли, лишь бы достать необходимые фунты, франки и доллары. Конечно, в то время так думали лишь немногие, но Кейнс отчетливо видел в Версальском договоре стимул к возрождению, причем в куда более серьезных масштабах, немецкой автократии и милитаризма.

В отчаянии он ушел в отставку, а за три дня до подписания договора начал переносить свои возражения против происходившего на бумагу. Вышедшая в декабре того же года (он писал ее с удвоенной силой и яростью) книга «Экономические последствия Версальского мирного договора» сделала автора по-настоящему знаменитым.

Превосходно написанная, книга не давала спуску никому. Кейнсу были прекрасно знакомы все главные действующие лица, и в их описаниях мастерство писателя помножалось на разящую точность критика из Блумсбери. Так, Клемансо «был очарован Францией и разочарован во всем человечестве, включая своих коллег», Вильсон же, «подобно Одиссею, выглядел не в пример мудрее, стоило ему сесть».[238] Но даже эти блестящие портреты меркли на фоне анализа вреда, принесенного мирной конференцией. Для Кейнса конференция была лишь местом для сведения политических счетов в условиях полного пренебрежения к настоящей проблеме – возрождению Европы в качестве единого и хорошо функционирующего целого:

Совет четырех не уделял никакого внимания этим вопросам, занятый иным: Клемансо желал сокрушить экономическую жизнь своего врага, Ллойд Джордж – заключить сделку и привезти домой что-нибудь, о чем общественность могла бы поговорить с неделю, а президент – не делать ничего, что не было бы справедливо и правильно. Поразительно: фундаментальная экономическая проблема Европы, голодающей и распадающейся перед их глазами, была единственным вопросом, к которому было невозможно привлечь интерес Четырех. Репарации стали для них главным вопросом из области экономики, и они решили этот вопрос как задачу из области теологии, политики или предвыборных фокусов – со всех возможных точек зрения, кроме той, что принимала во внимание экономическое будущее государств, чью судьбу они решали.[239]

За этим следовало высказанное в весьма торжественном тоне предупреждение:

Опасность, стоящая перед нами, таким образом, состоит в быстром падении уровня жизни населения европейских стран до точки, которая для многих будет означать реальный голод (что уже случилось в России и почти случилось в Австрии). Люди не всегда будут умирать тихо, ибо голод, который приводит одних в состояние летаргии и безнадежного отчаяния, вызывает у других нервную неустойчивость истерии и отчаянный гнев. И эти последние, попав в безнадежное положение, способны перевернуть остатки организации и утопить саму цивилизацию в отчаянных попытках удовлетворить всепоглощающую личную нужду. Такова опасность, против которой сейчас должны объединиться наши ресурсы, смелость и идеализм.[240]

Книгу ждал оглушительный успех. То, что договор никуда не годен, стало ясно сразу, как только он был подписан, но Кейнс первым увидел это, произнес вслух и к тому же призвал к полному пересмотру документа. Теперь все знали его как экономиста, обладавшего завидным даром предвидения, и лишь утвердились в своей оценке, когда предложенный в 1924 году план Дауэса[241] положил начало длительному процессу изменений.

Кейнс сделался знаменитостью, но вопрос о его дальнейшей деятельности оставался открытым. Он выбрал бизнес, причем бизнес самый рискованный, и, использовав капитал в несколько тысяч фунтов, принялся спекулировать на международных рынках. Потеряв почти все, он остался на плаву благодаря займу от банкира, незнакомого ему лично, но бывшего высокого мнения о его работе в военный период, пришел в себя, а затем сколотил огромное по тем временам состояние в 2 миллиона долларов. Все это делалось без видимых усилий. Кейнс презирал инсайдерскую информацию, а однажды даже заметил, что игрокам на Уолл-стрит были бы обеспечены невероятные барыши – достаточно лишь перестать обращать внимание на «секретную» информацию. Он сам был себе оракулом, а точнее, свою роль тут играли пристальнейшее изучение балансов фирм, поистине энциклопедическое знание финансов, интуитивные мнения относительно главных персонажей, не говоря о несомненных способностях к торговле. С утра, еще лежа в кровати, он изучал донесения своей финансовой разведки, принимал решения, делал необходимые звонки – и все: его день освобождался для более важных вещей, таких как экономическая теория. Они с Давидом Рикардо наверняка стали бы хорошими друзьями.[242]

Кстати, деньги Кейнс зарабатывал не только для себя. Став казначеем Королевского колледжа, он превратил изначальную сумму в 30 тысяч фунтов в куда более соблазнительные 380 тысяч. Он также управлял финансами инвестиционной компании и компании, занимавшейся страхованием жизни.

Одновременно с этим – Кейнс редко когда занимался только одним делом – он писал для «Манчестер гардиан», регулярно преподавал в Кембридже, причем в его исполнении сухая теория становилась приправленной детальными рассказами о традициях и персонажах, населявших международные рынки, приобретал все новые картины и книги. Кроме этого, после бурных романов с Литтоном Стрейчи, Дунканом Грантом и множеством других мужчин, Кейнс женился на Лидии Лопуховой. Вчерашней балерине пришлось осваивать совершенно новую для нее роль супруги кембриджского профессора, и она с этой задачей – к удивлению (и облегчению) друзей Кейнса – справилась блестяще. Конечно, ей пришлось оставить свою карьеру, но один из навещавших Кейнсов знакомых позднее свидетельствовал о доносившихся с верхнего этажа хлопках: время от времени Лидия занималась любимым искусством.

Она была удивительно красива, он же был идеальным обожателем – не то чтобы статным, но высоким и исполненным чувства собственного достоинства. Крупное до неуклюжести тело казалось вполне подходящим постаментом для напоминавшего чуть вытянутый треугольник любопытного лица. Под прямым носом еще со времен Итона сохранились аккуратно подстриженные усы, а пухлые, очень подвижные губы были тем более заметны на фоне ничем не примечательного подбородка. Но важнее всего были глаза: спрятанные под изогнутыми бровями, они могли быть серьезными, пронизывающими, игривыми или, как выразился один журналист, «мягкими, словно тельца пчел, купающихся в голубых цветах». По всей вероятности, их выражение зависело от того, играл Кейнс роль государственного посланника, спекулянта, бриллианта из Блумсбери или любителя балета.

У него была одна странная черта: англичанин Кейнс предпочитал сидеть в позе китайского мандарина, пряча кисти рук в рукава пальто, подальше от посторонних взглядов. Это тем более любопытно, если учесть, что Кейнс испытывал чрезмерный интерес к чужим рукам и гордился своими. Дело дошло до того, что он заказал слепки собственных рук и рук жены и намеревался сделать слепки рук друзей. Встречая незнакомого человека, он прежде всего обращал внимание на рисунок его ладоней, пальцев и ногтей. Вот что записал Кейнс после первого разговора с Франклином Рузвельтом:

Разумеется, поначалу эти вещи не вызывали моего интереса. Естественным образом внимание мое сконцентрировалось на его руках. Крепкие, даже сильные, но не слишком умные или изящные, они заканчивались короткими закругленными ногтями наподобие тех, что можно увидеть у деловых людей. Я вряд ли смогу нарисовать их, но, не будучи выдающимися (на мой вкус), они не являются и обычными. Так или иначе, они казались мне очень знакомыми. Где я мог видеть такие же? Я потратил больше десяти минут, напрягая память в поисках забытого имени и едва отдавая себе отчет в произносимых мной словах о серебре, сбалансированных бюджетах и общественных работах. Наконец я вспомнил. Сэр Эдуард Грей.[243] Чуть более основательный и американизированный сэр Эдуард Грей.[244]

Рузвельт же написал Феликсу Франкфуртеру[245] о том, что «имел продолжительную беседу с К., который мне очень понравился»; вряд ли президент остался бы при своем мнении, знай он, что сам К. считал его вариацией на тему английского министра иностранных дел.

К 1935 году Кейнс – абсолютно состоявшийся человек. «Денежное обращение и финансы в Индии» были несомненным достижением, выход «Экономических последствий Версальского мирного договора» был встречен всеобщим восхищением, да и предназначенный для более узких кругов «Трактат о вероятности» имел не меньший успех. С последней книгой связан забавный случай. Как-то раз Кейнс ужинал с Максом Планком[246] – гениальным математиком, разработавшим теорию квантовой механики, едва ли не самое выдающееся достижение человеческого разума. Во время еды Планк повернулся к Кейнсу и признался, что когда-то подумывал о занятиях экономикой, но решил, что это слишком сложно. По возвращении в Кембридж довольный Кейнс пересказал содержание беседы своему другу. «Удивительно, – ответил тот, – буквально на днях Бертран Рассел говорил мне, что он тоже собирался посвятить свою жизнь экономике. Только он решил, что это слишком просто».

Но, как мы знаем, математика была лишь его хобби. Опубликованный в 1923 году «Трактат о денежной реформе» вновь приковал внимание всего мира. На сей раз Кейнс яростно атаковал нашу одержимость золотом, непонятную пассивность, с которой люди совершенно осознанно отреклись от власти над денежным обращением, переложив таким образом ответственность на бездушный международный золотой стандарт. Конечно, книга содержала множество терминов и выкладок, но, как и в каждой работе Кейнса, в ней изредка попадались и по-настоящему точные фразы, понятные любому. Один из его выпадов, вне всяких сомнений, пополнит фонд английских афоризмов. Рассуждая о «долгосрочных» последствиях одной из принятых экономических аксиом, он сухо отметил: «В долгосрочном периоде мы все умрем».

Словно нанося последний штрих, в 1930-м он пишет «Трактат о деньгах» – длинную, сложную для восприятия, местами гениальную, а местами сбивающую с толку попытку объяснить поведение экономики в целом. «Трактат…» был совершенно захватывающим чтением, ведь его автор пытался ответить на вопрос о том, что делает экономику столь нестабильной – постоянно движущейся от процветания к депрессии и обратно.

Вряд ли стоит говорить, что вопрос этот занимал умы экономистов на протяжении десятилетий. Даже если оставить в стороне серию крахов, спровоцированных спекулянтами, – вроде крушения 1929 года и его предшественников в истории (мы уже видели, как в XVIII веке во Франции развалилась Миссисипская компания), – становилось ясно, что система испытывала бесконечные приливы, чередуя рост с падением, словно человек, делающий выдох вслед за вдохом. К примеру, в Англии дела шли плохо в 1801 году, хорошо – в 1802-м, опять плохо в 1808-м, затем вновь хорошо в 1810-м. В 1815 году предпринимателям было снова не до смеха, и такая качка продолжалась еще более столетия. Положение дел в Америке было схожим с точностью до конкретных дат.

Что стояло за этими колебаниями между периодами благополучия и упадка? Сначала деловые циклы пытались приравнять к массовым нервным расстройствам. «Эти периодические падения – феномены по природе своей психические, и они появляются на свет в результате смешения отчаяния, надежды, воодушевления, разочарования и паники», – писал один наблюдатель в 1867 году.[247] Хотя это заявление вполне точно описывало настроение, царившее везде, от Уолл-стрит до Ломбард-стрит, от Ланкастера до Новой Англии, оно оставляло без ответа фундаментальный вопрос: что было причиной настолько всеохватной истерии?

При первых попытках нащупать ответ его искали вне пределов экономической теории. Так, уже знакомый нам Уильям Стэнли Джевонс выдвинул предположение, согласно которому виновниками наших бед были пятна на Солнце. Надо сказать, что идея эта куда менее несуразна, чем кажется на первый взгляд. Джевонс был потрясен тем, что в период с 1721 по 1878 год средняя продолжительность деловых циклов составляла 10,46 года, а пятна (открытые сэром Уильямом Гершелем в 1801 году) появлялись на Солнце с периодичностью в 10,45 года. Джевонс был убежден, что корреляция слишком сильна, чтобы оказаться простым совпадением. По его мнению, пятна влияли на погодные циклы, те, в свою очередь, обуславливали циклические колебания количества осадков, осадки приводили к колебаниям урожая, а те – к чередованию циклов деловой активности.

Теория была неплохой, если не считать одного «но». Более аккуратный подсчет показал, что истинная периодичность появления пятен составляет около одиннадцати лет, и поэтому изящная связь между небесной механикой и экономическими неурядицами нарушилась. Солнечные пятна остались проблемой астрономов, а желающие найти причины смены деловых циклов обратились к более приземленным вещам.

Если точнее, они обратились к области, еще более века назад привлекшей внимание неуклюжего, но обладавшего прекрасной интуицией Мальтуса, – к сбережениям. Нам не составит труда вспомнить замешательство Мальтуса и его нечетко сформулированное ощущение, что сбережения могут стать причиной «общего насыщения». Рикардо поднял его на смех, Милль счел мысль несерьезной, и она перекочевала туда, где находили пристанище сомнительные и опасные идеи, – в экономическое подполье. Шутка ли? Сказать, что сбережения могут быть источником неприятностей, значило поставить под сомнение бережливость как таковую! Это было почти безнравственно, не писал ли сам Адам Смит: «Неужели то, что мы называем добродетельным в поведении каждой семьи, может навредить всему народу?»[248]

Отказываясь видеть в сбережениях преграду для роста экономики, ранние экономисты вовсе не были голословны – они основывались на фактах.

Дело в том, что в начале 1800-х годов те, кто сберегал, как правило, были теми же людьми, кто использовал сбережения по назначению. В жестоком мире Рикардо и Милля лишь обеспеченные землевладельцы и капиталисты могли позволить себе не тратить все деньги сразу. Но и они тут же вкладывали их в производительную деятельность того или иного рода. Как следствие акт сбережения справедливо назывался «накоплением», ибо у монеты было две стороны. Во-первых, это был процесс стягивания большого количества денег, во-вторых, немедленного их употребления для покупки инструментов, строений или земли, требовавшихся для получения новых сумм.

К середине XIX века структура экономики заметно изменилась. Богатство стало распределяться ровнее, а значит, возможность сберегать открывалась все большему и большему количеству людей. В то же самое время укрупнявшиеся компании начали придерживаться более строгих правил; все чаще в поисках нового капитала они залезали не в карманы своих владельцев или управляющих, а в кошельки совершенно незнакомых им сограждан. Таким образом сбережение и инвестирование окончательно оформились как разные процессы: отныне соответствующие решения принимались различными группами людей.

Это и навлекло неприятности на всю экономику. В конечном счете Мальтус оказался прав – пусть и по причинам, о которых он сам даже не подозревал.

* * *

Эти неприятности настолько важны для понимания феномена экономической депрессии, что на них стоит остановиться поподробнее.

Наверное, следует начать с вопроса о том, как измеряется богатство народа. Оно заключено не в золоте, ведь терзаемая нищетой Африка довольно долгое время не испытывала дефицита заветного металла. Богатство не скрыто в физических активах – в 1932 году дело было вовсе не в том, что разом испарились здания, шахты, заводы и леса. Процветание и спад зависят главным образом не от былой славы, но от сегодняшних достижений, и поэтому значимым показателем является уровень нашего дохода. Когда многие из нас в индивидуальном порядке (а следовательно, и все мы вместе взятые) зарабатывают больше, то и общество становится процветающим, когда же наш личный (национальный) доход сокращается, мы входим в период спада.

Концепция национального дохода по природе своей не является статичной. Действительно, одна из главных характеристик экономики – непрекращающийся поток доходов из одних рук в другие. С каждой новой покупкой мы перекладываем часть собственного дохода в карман другого человека. Точно так же наш доход, до последней монетки, в конечном счете складывается из денег, потраченных другими людьми, – вне зависимости от того, получаем мы зарплату, ренту, прибыли или процент с капитала. Возьмите любую долю своего дохода, и вам станет ясно, что она происходит из чужого кошелька: его обладатель либо пользовался вашими услугами, либо постоянно заглядывал в ваш магазин, либо приобрел продукцию компании, акциями или облигациями которой вы обладаете.

Именно в результате этой непрерывной циркуляции денежных потоков – напоминающей, как заметил кто-то, стирку чужих вещей – экономика постоянно получает новые жизненные импульсы.

На практике процесс обмена доходами осуществляется естественно и без особых помех. Все мы тратим большую часть доходов на полезные и приносящие нам удовольствие товары – так называемые товары потребления, – а поскольку мы делаем это довольно регулярно, то можем быть уверены: заметная доля национального дохода не лежит без движения. Один тот факт, что нам необходимо есть и во что-то одеваться, а также что мы не отказываем себе в удовольствиях, обеспечивает стабильный и довольно внушительный поток расходов со стороны каждого из нас.

До сих пор все довольно просто и бесхитростно. Но есть одна часть наших доходов, непосредственно не становящаяся доходом других лиц, – речь идет о сбережениях. Приди нам в голову спрятать эти деньги под подушку или сохранить их в наличной форме – и кругообразный поток доходов, несомненно, будет нарушен. Оно и понятно, ведь в этом случае мы возвращаем обществу меньше, чем оно дало нам. Если бы подобный процесс замораживания средств был повсеместным и не прекращался, за ним вскоре последовало бы всеобщее падение доходов, вызванное сокращением объемов движущихся по экономике средств. Экономика оказалась бы в депрессии.

К счастью, этот разрыв в потоке доходов является редкостью. На самом деле мы не кладем собственные сбережения на полку. Мы вкладываем их в акции, облигации или банки и таким образом позволяем им работать на кого-то еще. Так, покупая акции, мы передаем свои сбережения непосредственно предпринимателю; если же мы относим их в банк, то он может ссудить их деловому человеку, которому требуется капитал. Относим мы деньги в банк или покупаем страховку или ценные бумаги – всегда находятся каналы, позволяющие им вернуться в круговорот доходов, и помогают в этом предприниматели. Когда они берут наши деньги и тратят их, последние так или иначе появляются вновь – в форме чьего-либо оклада, заработной платы или прибыли.

Но – и это очень важно – связывающий сбережения с инвестициями канал нельзя воспринимать как данность. Бизнесу не требуются деньги для осуществления своих ежедневных потребностей – он покрывает свои расходы из тех денег, что получает в качестве выручки. Фирмы нуждаются в сбережениях в том случае, если расширяют собственное производство, – как правило, регулярные поступления от продаж не в состоянии покрыть затраты на возведение новой фабрики или полномасштабное обновление оборудования.

Именно здесь и начинаются неприятности. Не чуждое бережливости общество будет постоянно стараться откладывать часть своего дохода. Но бизнес вовсе не всегда находится в положении, благоприятствующем росту и расширению. Когда будущее не внушает оптимизма – в силу «перенасыщения» на одном из рынков, напряженности международной обстановки, переживаний бизнесменов в связи с инфляцией или же любой другой причиной, стимул совершать инвестиции тут же исчезает. Зачем предпринимателям увеличивать мощности, если они смотрят в будущее с содроганием?

Отсюда и возможность наступления спада. Если наши сбережения не инвестируются фирмами в целях расширения своей деятельности, наши доходы обязательно снизятся. Нас ждет та же сжимающаяся спираль, что и в случае, когда мы заморозили сбережения.

Может ли нечто подобное случиться в реальной жизни? Мы поговорим об этом позже. А пока заметим, с каким необычным и бесстрастным противостоянием мы имеем дело. Перед нами лишь весьма добродетельные граждане, благоразумно пытающиеся сберечь часть своих доходов, и не менее добродетельные предприниматели, столь же благоразумно старающиеся понять, располагает ли текущая ситуация к принятию рисков в виде закупки нового оборудования или постройки нового завода. Как ни удивительно, от этих с виду невинных решений зависит судьба всей экономики. Случись так, что они разойдутся – например, фирма предпочтет инвестировать меньше, чем люди собираются сберечь, – экономике придется приспосабливаться к хватке депрессии. Важнейший вопрос о том, стоит нам ждать роста или спада, зависит главным образом именно от этого.

В каком-то смысле подобная уязвимость перед лицом колебаний в инвестициях и сбережениях – вот цена, которую мы платим за экономическую свободу. Этой проблемы не было в Советской России или, если на то пошло, в Египте времен фараонов. Ведь в тех странах, что управляются по указанию сверху, объемы инвестиций и сбережений определяются властями, и полный контроль над экономической жизнью страны означает, что сбережения народа пойдут именно на строительство пирамид и электростанций. В капиталистическом мире все по-другому. Здесь сбережения и инвестиции возникают в результате решений свободных экономических агентов. И ровно потому, что решения эти никем не направляемы, они могут оказаться не соответствующими друг другу. Может быть, инвестиций будет недостаточно, чтобы впитать все сбереженные нами деньги, а может, последних не хватит для того, чтобы профинансировать все желаемые инвестиции. Спору нет, экономическая свобода крайне желательна, но не надо забывать, что ее обязательными спутниками являются колебания от расцвета к упадку и обратно.

Начинает казаться, что мы совсем позабыли о Джоне Мейнарде Кейнсе и его «Трактате о деньгах», но это не совсем так. «Трактат…» представлял собой блестящий анализ этих расхождений между сбережениями и инвестициями. Идея не принадлежала Кейнсу – многие экономисты до него указывали на ключевую роль этих факторов для понимания циклов деловой активности. Но, как и всегда, прикосновение Кейнса заставило сухие абстракции играть новыми красками. Вот что он писал:

Люди привыкли считать, что совокупное богатство нашего мира мучительно копилось благодаря добровольному отказу отдельных индивидов от удовлетворения своих насущных потребностей, которое мы зовем Бережливостью. Тем не менее вполне очевидно, что воздержания как такового недостаточно для возведения городов или осушения болот… Созданием и улучшением наших владений занимается Предпринимательство… Если Предпринимательство не стоит на месте, богатство будет копиться вне зависимости от того, что делает Бережливость; если же оно уснет, то наше богатство пойдет на убыль, чем бы Бережливость ни занималась.[249]

Несмотря на мастерство анализа, стоило Кейнсу поставить точку в «Трактате…», как он сам же, образно выражаясь, и порвал его на мелкие кусочки. Оказалось, что в его теории колебаний сбережений и инвестиций есть одно слабое место, причем очень важное: она совершенно не объясняла, каким образом экономика может задерживаться в состоянии депрессии. Если использовать аналогию, согласно которой эти колебания напоминают движение качелей, то, казалось бы, отягощенная избыточными сбережениями экономика должна в скором времени исправить свои недостатки и качнуться в противоположную сторону.

Действительно, поведение сбережений – Бережливости – нельзя назвать независимым от состояния инвестиций – Предпринимательства. Напротив, они встречались там, где предприниматели «покупали» сбережения, или, во всяком случае, одалживали их, – на денежном рынке. Как и любой товар, сбережения имеют свою цену – речь идет о ставке процента. Таким образом (так казалось всем), в разгар спада поток незадействованных сбережений должен приводить к снижению цены – точно так же, как скопление ботинок снижало цену обуви. Стоило же цене сбережений – ставке процента – снизиться, как стимул к инвестированию, по всей видимости, должен был вырасти: если постройка фабрики казалась слишком дорогой при ставке в 10 % годовых, вполне вероятно, что она будет видеться вполне доступной при снижении этой ставки до 5 %.

А значит, «качельная» теория гарантировала, что в деловой цикл будет автоматически вмонтирован аварийный выключатель: возникающий избыток сбережений приведет к снижению цены кредита, и предприниматели получат дополнительный импульс к расширению своей инвестиционной активности. Теория признавала, что экономика может войти в фазу спада, но утверждала, что долго она там не задержится.

Но именно это и произошло во время Великой депрессии. Ставка процента упала, но ничего не случилось. В ход были пущены проверенные временем лекарства от всех болезней – щепотка облегчения в отдельных местах и щедрая порция оптимистического ожидания, – но пациент никак не желал идти на поправку. Несмотря на безупречную логику, теория откровенно не учитывала чего-то, повествуя о размеренных колебаниях ставки процента, призванных уравновешивать качели сбережений и инвестиций. Что-то еще должно было удерживать экономику от возвращения в привычное состояние.

Кейнс вынашивал план своей великой книги довольно долго. «Чтобы понять мое состояние… – писал он в 1935 году Джорджу Бернарду Шоу, по чьему предложению только что перечитал Маркса и Энгельса и обнаружил, что те ему совсем не по нутру, – вы должны знать, что, на мой взгляд, я нахожусь в процессе написания книги по экономической теории, которая совершит переворот в наших взглядах на экономические проблемы – конечно, не прямо сейчас, но на протяжении следующих десяти лет… Я не жду, что вы или кто-либо еще поверит в это в данный момент времени. Что же до меня, то я не просто надеюсь, что мои слова окажутся правдой, – я вполне в этом уверен».[250]

Как и обычно, он оказался прав. Книге было суждено стать настоящей бомбой. При всем при этом очень маловероятно, что Шоу удалось бы разглядеть в ней таковую, возьмись он за чтение Кейнсова труда. Тем, кого не отпугивало название – «Общая теория занятости, процента и денег», было достаточно перевернуть несколько страниц; можно представить себе удивление Шоу, встретившего на двадцать пятой следующий пассаж: «Обозначим через Z цену совокупного предложения при объеме занятости N, а отношение между Z и N запишем как Z=F(N) и назовем функцией совокупного предложения». Словно этого было мало, чтобы отвратить почти всех, в книге явно недоставало той общественной панорамы, что была знакома дилетанту по работам Смита, Милля или Маркса. Время от времени в ней можно встретить блистательные отступления – как, например, очень знаменитый пассаж, проводящий параллели между покупкой акций и выбором победительницы конкурса красоты, – но они казались лишь оазисами в пустыне алгебры и абстрактного анализа.

И все-таки книга была поистине революционной, и никакое другое слово тут не подойдет. Она перевернула экономику с ног на голову, точно так же, как до нее это сделали «Богатство народов» и «Капитал».

Дело в том, что из «Общей теории…» вытекал потрясающий и в чем-то пугающий вывод. На самом деле никакой системы безопасности не существовало! Экономика скорее походила не на рано или поздно приходящие в состояние покоя качели, а на лифт – он мог как двигаться вверх или вниз, так и стоять на месте. Причем он с равной вероятностью мог остановиться как на первом этаже, так и на самом верху шахты. Иными словами, депрессия вовсе не являлась лекарством от самой себя: экономика могла находиться в состоянии спада неопределенно долгое время, словно заштилевший корабль.

Как такое могло происходить? Разве в находящейся на дне экономике масса сбережений не будет настолько огромной, чтобы сбить ставку процента, сделать заемные средства дешевле и таким образом заставить бизнес расширяться?

Кейнс заметил, что в этой логике есть серьезный просчет, и его нельзя не заметить, обратив внимание на самый простой и очевидный (если задуматься об этом) факт экономической жизни: в период спада экономической активности не приходится говорить о потоке сбережений. Потому как во время экономического хаоса доход снижался, а снижаясь, он тянул за собой и сбережения. «Как можно ожидать от общества одинаковых сбережений и когда оно процветает, и когда еле сводит концы с концами?» – недоумевал Кейнс. Очевидно, это глупо. Результатом депрессии будет не избыток сбережений, а их недостаток, не поток, но тонкая струйка.

Так все и было на самом деле. В 1929 году граждане США отложили на черный день 3,7 миллиарда долларов своего дохода, а уже через три года они не сберегали ничего, точнее, понемногу проедали сбережения, сделанные раньше. Отложившие на пике роста экономики 2,6 миллиарда долларов после выплаты налогов и дивидендов корпорации через три года потеряли уже 6 миллиардов. Очевидно, Кейнс был прав: сбережения подобны роскоши, не выдерживающей испытания тяжелыми временами.

Но главное следствие снижения сбережений было даже важнее, чем потеря уверенности в завтрашнем дне. А главным было то, что экономика оказалась парализованной ровно в тот момент, когда именно движение могло спасти ее. Ведь если никакого избытка сбережений не было, то не было и давления на ставку процента в сторону понижения, которое должно заставить бизнесменов занимать средства. Ну а без одалживаемых средств и инвестиционных расходов не могло и речи быть о росте. Экономика не сдвинулась бы ни на дюйм и оставалась бы в своеобразном «равновесии», несмотря на толпы безработных мужчин и женщин и простаивающие заводы и оборудование.

Отсюда и парадоксальное существование нищеты посреди всеобщего процветания, и такая аномалия, как праздные люди и остановленные станки. На дне спада нас ждало жестокое противоречие между нуждой в товарах и недостаточным производством. Но противоречие это было исключительно нравственным феноменом. Экономика не служит удовлетворению человеческих желаний, потому как потенциально они безграничны. Производя продукцию, она старается насытить предъявляемый спрос, объем которого никак не может превосходить содержимое кошелька отдельного человека. Ровно поэтому безработные были в своем роде экономическими нулями – находись они на Луне, их влияние на рынок было бы не меньшим.

Разумеется, стоит инвестициям сократиться, а экономике – потерять в объеме, как в обществе начнут проявляться симптомы страданий и невзгод. Но, по словам Кейнса, эти общественные проблемы неэффективны: к сожалению, обеспокоенность народа своей судьбой не может служить адекватной заменой требуемым инвестициям. Когда сбережения снижаются вместе с инвестициями, экономический круговорот доходов сохраняет свою структуру, словно не обращая внимания на то, что он уменьшается в масштабах.

Удивительное положение вещей: трагедия налицо, но главного злодея как будто и нет. Вряд ли кто-то может обвинить общество в том, что оно сберегает, тем более если бережливость на личном уровне почитается добродетелью. Точно так же довольно трудно порицать бизнесменов за то, что они не инвестируют, ведь именно они, как никто другой, были бы рады сделать это, представься разумная возможность. Речь уже не идет о справедливости, эксплуатации или даже людской глупости – вопрос перестает быть исключительно нравственным. Сложность возникает из-за сбоев в системе, по сути механических нарушений. Но это не снижает ее цены. Эта цена – безработица.

Пришло время для тезиса, который труднее всего переварить: желание инвестировать не может существовать вечно. Рано или поздно инвестиции начнут сокращаться.

Почему? В каждый отдельно взятый момент отрасль экономики ограничена размером рынка, который она обслуживает. Возьмем, к примеру, железные дороги в 1860-е годы, время бурных инвестиций в железнодорожное строительство. Умы магнатов тех времен не занимал рынок 60-х годов следующего столетия; в противном случае им пришлось бы прокладывать пути до несуществующих городов в незаселенных землях. Поэтому они построили все, что могло быть использовано, – и остановились. То же можно сказать и об автомобилестроении. Даже если бы к 1910 году у Генри Форда хватало средств на возведение завода, подобного построенному в 1950-м «Ривер-Ружу», он бы очень скоро обанкротился: в то время не было не только дорог и заправочных станций – не было спроса на такое количество автомобилей. Воспользуемся примером из более близкого прошлого: к концу 1990-х годов американский бизнес тратил около триллиона долларов в год на новое оборудование – много, но меньше, чем два триллиона. Возможно, в какой-то момент именно эта сумма станет привычной, но к моменту окончания двадцатого столетия ситуация была именно такой.

Вообще, инвестиционные расходы меняются, следуя определенной логике: вначале все затмевает желание воспользоваться вновь открывшейся возможностью, затем на смену ему приходит осторожность и боязнь вложить больше, чем нужно; в конце концов наступает период пассивности, когда на ближайшее время рынок оказывается насыщенным.

Если бы на место каждого зашедшего в тупик инвестиционного проекта приходил новый, о риске внезапного падения не было бы речи. В реальности такое развитие событий маловероятно. Каждое вложение не будет оправдывать себя лишь потому, что людские желания безграничны по природе своей; экономика какой угодно страны покрыта густым слоем фирм, погибших в результате поспешных или необдуманных инвестиционных решений. Для принятия разумного решения необходимо нечто более конкретное, чем простая уверенность в будущем, – может быть, новое изобретение, неизвестный ранее способ производства или продукт, способный привлечь внимание покупателей. Как подтвердит любой бизнесмен, такие возможности представляются вовсе не каждый день.

А значит, когда один инвестиционный проект умирает, нет никакой гарантии, что образовавшуюся брешь будет чем заткнуть. Если будет – если инвестиционные расходы лишь изменят структуру, не потеряв в объеме, – экономика продолжит свое безмятежное плавание. Но если не каждая потеря в инвестиционных рядах может быть восполнена, экономику ожидает спад.

Рассуждая о присущей системе уязвимости, Кейнс писал:

Древний Египет был вдвойне счастлив и, несомненно, был обязан своим сказочным богатством тому, что в нем развивалось два таких вида деятельности, как сооружение пирамид и добыча благородных металлов, плоды этой деятельности не могли непосредственно удовлетворить нужды человека и не использовались для потребления, а следовательно, и по мере увеличения изобилия они не утрачивали своей ценности. В Средние века строили соборы и служили панихиды. Две пирамиды, как и две панихиды по усопшим, вдвое лучше, чем одна; в случае с двумя железными дорогами от Лондона до Йорка это не так.[251]

В конце концов перед нами возникал мрачный диагноз, поставленный «Общей теорией…».

Во-первых, находящаяся в депрессии экономика может оставаться в таком положении. И экономический механизм, что позволял ей выбираться из данного состояния, не является врожденным. «Равновесие» вполне может сосуществовать с безработицей, и безработицей массовой.

Во-вторых, процветание зависит от инвестиций. Если бы расходы предпринимателей на новое оборудование упали, в действие пришла бы сжимающаяся спираль. Спираль развития активизируется лишь в том случае, если бизнес увеличит инвестиционные расходы.

И в-третьих, на инвестиции нельзя полагаться как на приводное колесо экономики. В сердце капитализма лежит неопределенность, а не уверенность. Хотя предприниматели не были в этом виноваты, системе постоянно грозило пресыщение, а пресыщение сулило экономический крах.

Что и говорить, подобная перспектива не давала поводов для оптимизма. Но Кейнс не был бы самим собой, удовлетворись он поставленным достаточно неутешительным диагнозом. Несмотря на наполняющие ее страницы невеселые пророчества, «Общая теория…» не задумывалась как смертный приговор. Напротив, она давала надежду и даже предлагала лекарство.

По правде сказать, курс лечения начался еще до того, как рецепт был обнародован; лекарство пошло в ход еще тогда, когда сами доктора не знали с уверенностью, к чему приведет его использование. За сто дней «Нового курса» было принято множество законодательных актов, скопившихся за время двадцатилетней апатии государства. Эти законы должны были поднять моральный дух и настроение недовольного народа. Но вернуть пациенту жизненные силы должен был не пакет социальных законопроектов. Тонизирующим средством послужило кое-что другое: намеренное увеличение государственных расходов с целью стимулирования экономики.

Все началось с временных гарантий трудоустройства. В какой-то момент безработица достигла уровня, требовавшего государственного вмешательства хотя бы из политических соображений, – не будем забывать, что в то время Дирборн охватили волнения, измученные люди шли маршем на Вашингтон, целые семьи заселяли муниципальные мусоросжигательные станции в поисках тепла и даже пытались отыскать еду в содержимом мусоровозов. Помощь была необходима. Она началась еще при Гувере; при Рузвельте гарантии трудоустройства уступили место найму людей в качестве дворников, а затем и созданию рабочих мест посредством строительных проектов. Вдруг, словно неожиданно для себя самого, государство стало важнейшим инвестором, щедро вкладывая деньги в дороги, дамбы, зрительные залы, аэродромы, порты и жилищное строительство.

Кейнс прибыл в Вашингтон в 1934 году – именно к этому периоду относятся сделанные им записи о руках президента Рузвельта. Он призывал к тому, чтобы начатые программы были расширены. Согласно имевшейся статистике, инвестиционная активность частных лиц практически прекратила свое существование. Если в 1929-м бизнесмены выплачивали около 15 миллиардов долларов в форме вознаграждений, заработной платы и прибыли, то к 1932-му эта сумма снизилась до смехотворных 866 миллионов; падение составило 94 %. Было нужно срочно запустить инвестиционный мотор, когда-то поднявший экономический лифт до самого верха шахты, и Кейнс надеялся, что государственные расходы исполнят роль необходимого стимула, поскольку они увеличат общую покупательную способность американского народа – «подготовят насос к работе», как говорили в те дни.

В результате вышедшая в 1936 году «Общая теория…» предлагала не столько новую и радикальную программу действий, сколько защиту уже активно применявшегося образа действия. Защиту – и необходимое объяснение. «Общая теория…» показывала, что грозившая Америке да и всему западному миру катастрофа – логичное следствие недостаточных инвестиционных расходов со стороны предпринимателей. А значит, лекарство было предельно разумным: если бизнес не имел возможности расширяться, государство должно перехватить у него эстафетную палочку.

Лишь отчасти шутя, Кейнс писал:

Если бы казначейство наполняло старые бутылки банкнотами, закапывало их на соответствующей глубине в бездействующих угольных шахтах, заполняло эти шахты доверху городским мусором, а затем, наконец, предоставляло бы частной инициативе на основе хорошо испытанных принципов laissez-faire выкапывать эти банкноты из земли… то безработица могла бы полностью исчезнуть, а косвенным образом это привело бы, вероятно, к значительному увеличению как реального дохода общества, так и его капитального богатства по сравнению с существующими размерами. Разумеется, более целесообразно было бы строить жилые дома и т. п., но если этому препятствуют политические и практические трудности, то и предлагаемый вариант неплох.[252]

Несомненно, кому-то могло показаться, что многие довольно-таки необычные шаги правительства едва ли более разумны, чем эксцентричные предложения Кейнса. В любом случае теперь у подобных мер было логическое обоснование: если частные предприятия не способны совершать масштабные вложения, государство обязано сделать все от него зависящее – потребность в стимулировании того или иного рода была настолько очевидной, что хоть что-то было заведомо лучше, чем ничто.

Ну а если прямое стимулирование инвестиций не представлялось возможным, то надо было поощрять хотя бы потребительские расходы. Если инвестиции – это самый капризный компонент системы, то потребление – самый крупный. Таким образом, общественные работы должны были атаковать проблему по двум направлениям: напрямую – помогая поддерживать покупательную способность сидящих без постоянной работы людей – и протаптывая путь для возобновления экспансии частного бизнеса.

Вот отрывок из письма Кейнса в редакцию «Нью-Йорк таймс» в 1934 году: «Я смотрю на проблему восстановления экономики под определенным углом, а именно: как скоро нам на помощь придет нормально функционирующий предпринимательский сектор? Соответственно, по каким каналам, как долго и в каком объеме должны течь повышенные государственные расходы?»[253]

Обратите внимание на слово «повышенные». По мнению Кейнса, государственные программы не должны становиться постоянным фактором экономической жизни. С его точки зрения, государство лишь протягивало руку помощи поскользнувшейся и отчаянно пытавшейся удержать равновесие системе.

Казалось, что он рассуждал вполне здраво; и на самом деле ничего более здравого никто не предложил. Несмотря на это, мероприятия по «подготовке насоса к работе» дали гораздо более скромные результаты, чем ожидали их организаторы. Общая сумма государственных расходов, составлявших около 10 миллиардов долларов в год в период с 1929-го по 1933-й, повысилась до 12, затем до 13, а в 1936-м – и до 15 миллиардов долларов. Частные инвестиции набирали обороты и даже отыграли две трети потерь: в том же 1936 году фирмы инвестировали 10 миллиардов собственных средств. После трех лет государственных вливаний национальный доход и потребление увеличились наполовину. Безработица же словно и не думала исчезать; да, она снизилась до приемлемого уровня, но без дела оставались еще около 9 миллионов человек – это лишь очень отдаленно напоминало о наступлении новой экономической эры.

Эффективность лекарства была невысокой по двум причинам. Прежде всего, государственная программа была реализована в меньших объемах, чем те, что требовались для возвращения экономики на уровень полной занятости. Уже позже, во время Второй мировой войны, расходы государства возросли до на тот момент потрясавшей воображение суммы в 103 миллиарда долларов, в результате возникла не только полная занятость, но и инфляция. В рамках экономики мирного времени, каковой она являлась в тридцатых годах, расходные программы подобных масштабов было трудно себе представить, ведь даже весьма скромные попытки увеличить государственное присутствие в экономике приводили к разговорам о превышении федеральными властями своих традиционных полномочий. Хуже того, даже в самый тяжелый для экономики период Федеральную резервную систему сильнее беспокоила инфляция, а не безработица, и поэтому в ходу были меры, ограничивавшие банковское кредитование.

Вторая причина была тесно связана с первой. Ни Кейнс, ни те, кто стоял у истоков государственных программ, не учли: пациенты могут счесть, что предлагаемое лекарство еще хуже одолевавшей их болезни. Государственные расходы задумывались как способ помощи бизнесу. Сами же предприниматели видели в них угрозу.

Ничего удивительного. «Новый курс» породил волну неприязненного отношения к бизнесу – казавшиеся незыблемыми ценности и стандарты внезапно подверглись критическому пересмотру. Пошатнулись сами концепции «предпринимательских прав», «прав собственности», «роли государства». Традиционно его превосходство не ставилось под вопрос, но за каких-то несколько лет бизнесу пришлось свыкнуться с новой философией, предполагавшей тесное сотрудничество с профсоюзами, согласие с новыми правилами и ограничениями и реформу многих привычных порядков. Ничего странного, что Вашингтон ассоциировался у бизнесменов с враждебностью, предвзятостью и откровенной радикальностью. И уж тем более нечего удивляться, что в подобной атмосфере полномасштабные инвестиционные проекты выглядели не слишком привлекательно.

Как следствие каждая новая попытка государства провести в жизнь программу такого размаха, чтобы расправиться с безработицей, – а по всей видимости, она должна была вдвое превышать ту, что была реализована на самом деле, – разбивалась о все новые обвинения в откате к социализму. В то же самое время осуществленных государством полумер оказалось вполне достаточно, чтобы предприниматели и думать забыли о самостоятельных попытках решения проблемы. Медицина знает много подобных случаев: исцеляя пациента от одного недуга, лекарство ослабляет его за счет побочных эффектов. Государственным расходам так и не удалось вылечить экономику, и помешала тому не экономическая некомпетентность, а возмущение, порожденное ими на идеологическом фронте.

Не тщательно продуманная, но отчаянная экономическая политика вовсе не должна была создавать такие трудности. Не пусти государство в ход машину расходов, скорее всего, уже скоро частный бизнес вновь занял бы прежнее лидирующее положение. Так происходило в прошлом, и, несмотря на всю серьезность Великой депрессии, рано или поздно все вернулось бы на круги своя. Но времени ждать не было. Американский народ ждал долгих четыре года и больше ждать не желал. Среди экономистов уже пошли разговоры о стагнации как перманентном состоянии капиталистической экономики. Внушительнее, чем когда-либо до этого, звучал голос Маркса: многие указывали на армии безработных как очевидное свидетельство его правоты. В какой-то момент на сцене появились технократы, и настало время вспомнить бормотание Веблена, уповавшего на инженеров, а не пролетариев. Нельзя было обойти вниманием и заставлявший кровь в жилах леденеть голос, который не уставал напоминать, что Гитлер и Муссолини, в отличие от остальных, хотя бы знают, как разобраться со своими безработными. На фоне сумбурных призывов к немедленным действиям и применению все новых лекарств идеи Кейнса, изложенные на страницах «Общей теории…», казались исключительно умеренными и вселяющими надежду.

Поддерживая набор мер, призванных придать капитализму нужное направление, Кейнс вовсе не был противником частного предпринимательства. «Если человек должен быть тираном, то пусть он будет таковым по отношению к своему банковскому счету, а не к согражданам»,[254] – писал он на страницах «Общей теории…», а затем добавлял, что, если бы государство поставило перед собой узкую задачу осуществления достаточного количества инвестиций в общественные проекты, большая часть экономики могла бы и должна была быть отдана на откуп частной инициативе. Сейчас совершенно не кажется, что предложенное «Общей теорией…» решение было радикальным; скорее Кейнс выдвигал объяснение того, почему неизбежное лекарство способно оказать целительное воздействие. Если экономика находилась в затруднении и грозила оставаться в таком состоянии долгое время, даже самые неожиданные решения были предпочтительнее нерешительности государства.

Главный вопрос лежал в области нравственности, а не в области экономики. Во время Второй мировой войны профессор Хайек написал книгу «Дорога к рабству» – глубоко прочувствованное и логичное, несмотря на очевидные преувеличения, обличение излишне централизованной экономики. Кейнсу книга понравилась, да и идеи автора он разделял. Но, помимо похвал, он писал Хайеку, что

…вынужден… прийти к иному заключению. Я должен сказать, что нам нужно стремиться не к отказу от планирования или сокращению его объемов, но, вне всяких сомнений, к их увеличению. При этом планирование должно происходить в обществах, максимально большое число членов которых, от вождей до обычных людей, разделяют Вашу нравственную позицию. Умеренное планирование не будет представлять опасности, если разум и чувства ответственных за его проведение людей охвачены верным отношением к вопросам моральным. Относительно некоторых из них это и так справедливо. Наше проклятие в том, что заметное их количество, скажем так, стремятся к планированию не ради его плодов, но потому, что они являются Вашей моральной противоположностью и предпочтут служить скорее дьяволу, чем Богу.[255]

Наивны ли надежды Кейнса? Можно ли на самом деле управлять капитализмом, могут ли плановики в действительности открывать – и закрывать – кран государственных расходов, с тем чтобы дополнять, но ни в коем случае не заменять частные инвестиции? На этот вопрос ответ еще не получен, и он остается частью нашей жизни.

Отложим разговор о нем до следующей главы. Здесь же предметом нашего изучения является сам Кейнс и его мнения, насколько бы ошибочными они нам ни казались. И было бы непростительным заблуждением поместить этого человека, чьей целью было спасение капитализма, в лагерь тех, кто пытался его потопить. Да, он призывал к «национализации» инвестиций (хотя так толком и не объяснил, что имелось в виду), но, жертвуя частью, пытался спасти целое.

На самом деле он был сторонником консервативных убеждений – преданным почитателем Эдмунда Берка и традиции ограничения роли государства, ярким представителем которой Берк являлся.

Как я могу принимать [коммунистическую] доктрину, – писал Кейнс в 1931 году, когда единодушия по этому вопросу, мягко говоря, не наблюдалось, – если в качестве своей библии, недоступной никакой критике, она избрала устарелый талмуд, по моему глубокому убеждению не только изобилующий ошибками, но и совершенно бесполезный для современного мира? Как могу я предпочитать лужу, где плавает рыба, самой рыбе, а невежественный пролетариат – буржуазии и интеллигенции, которые, несмотря на все недостатки, задают жизненные стандарты и которым мы обязаны движением человечества вперед?[256]

В теориях Кейнса, равно как и в вынесенном им диагнозе и предложенном курсе лечения, можно найти множество недостатков. При этом нельзя не признать, что никто из утверждавших, будто Кейнс лишь ради собственного развлечения вмешивался в работу исправной системы, не произвел на свет более осмысленной теории, глубокого диагноза и убедительного лекарства. И уж точно никто не мог возражать против объявленной им цели: создания капиталистической экономики, почти полностью избавленной от главной угрозы ее существованию – безработицы.

Как мы уже отмечали, наш герой был просто не способен заниматься только одним делом. Одновременно с возведением у себя в голове конструкции «Общей теории…» он на собственные деньги построил в Кембридже театр. Это было типичное для Кейнса предприятие. Прежде убыточный, театр уже через два года начал окупать себя, а его творческий успех был самым что ни на есть впечатляющим. Кейнс умудрялся успевать везде: он выступал спонсором, продавцом билетов (когда соответствующий служащий исчез в неизвестном направлении), мужем ведущей актрисы (Лидия играла в пьесах Шекспира, собирая восхищенные отклики) и даже концессионером. При театре открылся ресторан, и Кейнс ревностно следил за его финансовыми делами, сопоставляя доходы с разными типами представлений, словно пытаясь вывести зависимость потребления еды от полученного при просмотре удовольствия. В баре по очень низкой цене – дабы поощрить клиентов – наливали шампанское. Может быть, это был один из самых приятных периодов в его не лишенной приятных вещей жизни.

Он продолжался недолго. В 1937-м успешное восхождение было грубо прервано: Кейнс пережил сердечный приступ, и ему пришлось удалиться на покой. Конечно, покой – понятие относительное. Кейнс продолжал играть на бирже, редактировать «Экономик джорнал» и писать блистательные статьи в защиту «Общей теории…». Как-то раз при его появлении один ученый сказал: «Эйнштейн на самом деле сделал для физики то, что мистер Кейнс, по его мнению, совершил для экономики». Кейнс был не таким человеком, который пропустил бы это мимо ушей. Стоило ему захотеть, как он брал в руки свое разящее перо и буквально уничтожал критиков, поодиночке и скопом. Иногда применяя сарказм, и нередко совершенно блестяще, и очень часто – с нескрываемым раздражением. Многие непродолжительные знакомства оканчивались фразой «Мистер Н. отказывается понять меня», которая по сути очень напоминала полный отчаяния вздох.

Тем временем надвигалась война; после Мюнхенского соглашения дела пошли еще хуже. Кейнс с возмущением читал трусливые письма сочувствующих левым идеям людей в «Нью стейтсмен энд нейшн», в руководстве которого он когда-то состоял. Он немедленно написал и отправил в издание следующие строки: «Разве можно поверить, что существует некий обобщенный «социалист»? Я в его существование верить отказываюсь. – И далее: – Когда доходит до дела, не успевают истечь и четыре недели, как они вспоминают о том, что являются пацифистами, и начинают строчить пораженческие послания в адрес вашего издания – таким образом, оставляя защиту свободы и цивилизации полковнику Твердолобому и Старым Друзьям под троекратное «Ура!»[257]

Когда война наконец началась, Кейнс был слишком слаб, чтобы занимать постоянный пост в правительстве. В Министерстве финансов ему выделили отдельный кабинет – надеялись использовать его интеллект. К этому времени он успел написать очередную книгу, «Как нам оплатить войну», – смелый план финансирования войны, в качестве главного способа предлагавший использовать «отложенные сбережения». План крайне простой: определенная доля зарплаты каждого гражданина автоматически будет инвестирована в государственные облигации, а выплаты по последним произойдут не ранее окончания войны. Таким образом сберегательные сертификаты будут погашены непосредственно в момент возникновения необходимости в устойчивом спросе со стороны граждан на производимую экономикой продукцию.

Обязательные сбережения – какой разительный контраст с его более ранними попытками добиться своего рода обязательных инвестиций! Но образ мыслей Кейнса не изменился – настали другие времена. Раньше проблемой была недостаточность инвестиций, провоцировавшая безработицу. Теперь неприятности создавали излишние инвестиции, вызванные огромными расходами на вооружение, а результатом была инфляция. Изложенные в «Общей теории…» принципы настолько универсальны, что позволяли понять природу как инфляции, так и ее противоположности – безработицы. Все просто переворачивалось с ног на голову. Теперь новых доходов было все больше и больше, а не меньше и меньше, а значит, и новое лекарство должно было быть абсолютно другим. И если тогда Кейнс призывал стимулировать инвестиции любыми подходящими для этого способами, теперь он требовал точно того же – но относительно сбережений.

На это стоит обратить внимание, поскольку многие ошибочно считают Кейнса экономистом, благоприятно относящимся к инфляции. Действительно, еще со времен глубокой депрессии он одобрительно оценивал возможность «рефляции» (увеличения доходов, а не цен). Но заключить, что он поощрял инфляцию как таковую, – значит исказить его идею, которая наглядно иллюстрируется следующей цитатой из «Экономических последствий Версальского мирного договора»:

Как говорят, Ленин заявил, что наилучшим средством, чтобы расстроить капиталистическую систему, является разложение системы денежного обращения. Непрерывно производя все новые выпуски кредитных билетов, правительство может тайно и незаметно конфисковать значительную часть богатств своих подданных. Посредством такого приема оно не только конфискует, но конфискует произвольно; и между тем как этот процесс многих доводит до нищеты, он также обогащает некоторых… Ленин, без сомнения, прав. Не может быть более хитрого, более верного средства для того, чтобы опрокинуть основу общества, чем расстройство денежного обращения. Процесс направляет все скрытые силы экономического закона в сторону разрушения и делает это так, что ни один человек из миллиона не в силах отыскать корень зла.[258]

Кейнс особо подчеркивал тот факт, что его идея касательно отложенных сбережений сделает распределение богатства более ровным, поскольку собственниками государственных облигаций станут буквально все. Несмотря на строгость и привлекательность лежавших в основе плана предложений, тот не получил достаточной поддержки. Слишком уж новаторским он был по сравнению с налогообложением, нормированием и добровольными сбережениями – проверенными орудиями финансовой политики военного периода. Кейнсова схема воспринималась как своего рода украшение, но так и не заняла центрального места, которое отводил ей автор.

Но у того не было времени переживать по поводу холодного приема – он участвовал в очередной кампании Британии. В 1941 году Кейнс полетел в США с остановкой в Лиссабоне; это была первая из шести подобных поездок. Лидия отправилась с ним в качестве сиделки и телохранителя. После случившегося с ним сердечного приступа она взяла себе за правило вести учет времени своего неутомимого мужа, и очень многие высокопоставленные персоны были крайне вежливо, но не терпящим возражения тоном выдворены по истечении отведенного Кейнсу на встречи срока. «Пора, джентльмены», – говорила Лидия, и переговоры немедленно прерывались.

Его визиты в Америку касались непростых вопросов финансирования Великобританией расходов на войну, а также грядущих проблем тяжелого послевоенного периода. Тут Британия не была единственной заинтересованной стороной: Соединенные Штаты желали заложить основы международной торговли, которая не влекла бы за собой финансовых разногласий, так часто приводящих к разногласиям военным. Сторожевыми псами нового финансового порядка стали основанные тогда же Международный банк и Международный валютный фонд. На смену миру, где народы сосуществовали согласно принципу «человек человеку волк» и всячески старались навредить друг другу, должна была прийти новая эпоха совместной помощи странам, оказавшимся в финансовом затруднении.

Заключительная конференция состоялась в Бреттон-Вудсе, штат Нью-Гемпшир. Несмотря на болезнь и усталость, Кейнс играл первую скрипку, но главным образом на личном уровне; что же до политических итогов, то финальный план учитывал в большей степени американские, чем английские предложения. Так или иначе, дневниковая запись одного из участников конференции многое говорит о личности Кейнса:

Вечером я посетил крайне изысканное празднование. Оказалось, что сегодня исполняется 500 лет с момента подписания соглашения между Королевским колледжем Кембриджа и Новым колледжем Оксфорда, и Кейнс устроил небольшой банкет в своем номере в честь этого события… Кейнс, несколько недель ждавший этого дня, словно какой-нибудь школьник, был на высоте. Он произнес замечательную речь… Удивительный пример того, насколько неоднозначен этот выдающийся человек. Будучи радикальным в своих суждениях, культурно он совершеннейший консерватор берковского толка. Было очень тихо, как того и требовал повод, но слова Кейнса о нашем долге перед прошлым не могли не тронуть.[259]

«Если мы продолжим решать большие задачи в том же духе, в каком начали разбираться с маленькими, то в будущее мира можно смотреть надеждой»,[260] – сказал Кейнс на закрытии конференции, и делегаты аплодировали ему стоя.

Занимавшие его голову дела мирового масштаба, как это часто бывало, не препятствовали достижению менее важных целей. Он был назначен директором Банка Англии (в связи с чем объявил, что «теперь все гадают, кто загладит грех, женившись на опороченной девушке»), а также председателем новой государственной комиссии по музыке и искусству. Взвалив себе на плечи заботы о том, чтобы донести точку зрения Великобритании до международного сообщества, он не забывал вести обширную корреспонденцию, посвященную музыкантам-путешественникам, делам балета «Вик-Уэллс», поэтическим чтениям и библиотечным томам. Разумеется, Кейнс оставался увлеченным коллекционером: в библиотеке Фолджера он отыскал редчайшее издание Спенсера и несколько виновато объяснил библиотекарю, что получил каталог, воспользовавшись своим положением в Министерстве иностранных дел.

На него обрушились самые разные почести. Теперь он был аристократом – лордом Кейнсом, бароном Тилтонским (по имени купленного им в середине жизни имения, которое, как выяснилось, некогда принадлежало одной из ветвей Кейнсов). Университет Эдинбурга, Сорбонна и его родной Кембриджский университет присвоили ему почетные степени. Он вошел в совет попечителей Национальной галереи. Помимо удовольствий существовала и работа: настало время переговоров по первой ссуде Великобритании, и именно Кейнсу было доверено представлять свою страну. После его возвращения репортер поинтересовался, правда ли, что отныне Англия будет сорок девятым штатом Америки. Кейнс был краток: «Если бы».[261]

В 1946-м муки его завершились. Он вернулся в Сассекс, где собирался делить время между чтением, отдыхом и подготовкой к новому витку преподавания в Кембридже. Однажды утром им овладел приступ кашля. Лидия бросилась к кровати мужа, но тот был уже мертв.

Панихида проходила в Вестминстерском аббатстве. Его родители – девяностотрехлетний Джон Невилл Кейнс с женой Флоренс – пришли проводить сына в последний путь. Англия горевала о потере великого лидера, ушедшего в тот момент, когда его проницательность и мудрость были нужнее всего. В длинном некрологе, опубликованном 22 апреля, «Таймс» отмечала: «С его смертью страна лишилась великого англичанина».

Что уж тут говорить, он не был ангелом. Этот ярчайший из великих экономистов, как и все они, был пусть и выдающимся, но человеком – со своими слабостями и недостатками. Так, он был способен шумно ликовать, выиграв двадцать два фунта в бридж у двух графинь и герцога. Мог оставить жалкие чаевые алжирскому чистильщику сапог и отказаться признать свою оплошность, мотивируя это тем, что он «не будет участвовать в обесценивании валюты». Мог быть на удивление мягким с медленно соображавшим студентом (ведь, как он говорил, экономисты должны быть терпеливы, как дантисты) и при этом недопустимо резким с бизнесменом или чиновником, по той или иной причине вызывавшим у него неприязнь. Однажды сэр Гарри Гошен,[262] председатель Национального провинциального банка, разгневал Кейнса, призвав того «дать вещам идти своим чередом». Кейнс отвечал: «Как поступить, смеяться или негодовать по поводу столь простодушных заявлений? Наверное, лучше всего будет просто дать сэру Гарри пройти его чередом».

Кейнс пролил свет на природу собственного гения, говоря о совсем другом человеке. Рассуждая о своем старом учителе Альфреде Маршалле (которого он любил и любя же высмеивал как «нелепого старикана»), Кейнс перечислил необходимые экономисту качества:

Изучение экономики не требует специальных талантов и необыкновенной одаренности. Не является ли в таком случае этот предмет очень легким в сравнении с особенно замысловатыми областями философии и естественных наук? Да, несомненно, но сколь мало число тех, кто преуспевает в нем! Возможно, разгадка кажущегося парадокса такова: хороший экономист должен обладать редким сочетанием навыков. В той или иной мере он должен одновременно быть математиком, историком, государственным деятелем и философом. Он должен понимать язык символов, но в разговоре использовать слова. Рассматривая частности, он должен держать в уме целое и умело совмещать размышления над абстрактным и конкретным. Он должен изучать настоящее в свете прошлого, не забывая о будущем. Он не может позволить себе упустить из виду никакую часть природы человека или его порождений. Он должен являть собой образец целеустремленности и беспристрастности; надменный и неподкупный, словно художник, иногда он должен быть ближе к земле, чем иной политик.[263]

Маршалл – и об этом говорил Кейнс – лишь приблизился к этому идеалу. Типичный представитель Викторианской эпохи, он не был бунтарем в достаточной степени, чтобы его исследования могли затронуть самые потаенные утолки общества. Кейнс преуспел больше: для него принцип Блумсберийского кружка – «нет ничего святого» – распространялся и на официальную экономику; наконец-то судьбой нашего мира заинтересовался человек не настолько слепой, чтобы не видеть его недостатков, но и не слишком черствый, как эмоционально, так и интеллектуально, чтобы не желать ему скорейшего излечения. Если в своих экономических суждениях он был предельно строг, то в делах политических повиновался зову сердца, и именно здесь стоит искать ключ к пониманию его мироощущения.

Что же можно сказать об анализе Кейнса? Тут все сложнее. Так называемая «кейнсианская» школа главенствовала в американской экономической науке с 1940-х по 1960-е годы. Затем начался закат, и уже в 1980-м, по словам ее верного сторонника Алана Блайндера, «трудно было найти американского экономиста в возрасте до сорока лет, который считал бы себя кейнсианцем».[264]

В чем причина таких крутых перемен? Кейнс смотрел на экономику с высоты птичьего полета, откуда казалось, что жизнь экономики определяют огромные потоки расходов, чьи размеры зачастую зависят от непредсказуемой «жизнерадостности» инвесторов; Маршалл же ставил во главу угла отдельные рынки, подчиняющиеся рациональным решениям продавцов и покупателей. Попытка увязать эти два подхода – «макро» и «микро» – в единую теорию окончилась неудачей. Отступление кейнсианства на другом фланге было связано с вновь возникшим интересом к вопросам теории денег, касающимся инфляции. Наконец, прописанное Кейнсом вмешательство государства в экономику вызывало все больше сомнений. Утерянная было вера в то, что поведение индивидов не только поворачивает экономическую машину, но и заставляет ее двигаться – и пропагандируемые Кейнсом меры не могли этому ни препятствовать, ни способствовать, – с видимой легкостью отвоевала потерянные позиции.

Кейнсианство ослабело, но и не думало умирать. 1980 год ознаменовался наступлением новой эпохи в истории экономической мысли: отныне о существовании принятого всеми взгляда на функционирование экономики и речи не шло. Результатом послужил – и до момента написания этих строк мало что изменилось – кризис мироощущения и его неизбежный спутник – отсутствие однозначных практических рекомендаций. Как ни странно – а возможно, это даже закономерно, – кризис поразил США – и в меньшей степени Англию – гораздо сильнее, чем континентальную Европу. Европейские экономисты никогда не были преданными почитателями Маршалла и держались на определенном расстоянии от Кейнса. В итоге в Скандинавии, Германии, Голландии и Франции родился своего рода прагматический сплав «микро» и «макро». Вердикт звучал примерно так: капитализм – это, безусловно, единственная жизнеспособная система организации производства, но и ей не справиться без серьезного вмешательства государства. Оно, в свою очередь, должно осознавать как настоятельную потребность своего участия в порождаемой растущей глобализацией конкурентной борьбе, так и необходимость щедрого социального обеспечения и помощи в получении образования жертвам этого процесса. В сухом остатке получаем чрезвычайно прагматическую «приземленную» философию, адекватную альтернативу которой нашей стране еще предстоит найти. Именно к этой теме мы и обратимся, прежде чем завершить наш рассказ.

Глава 9

Противоречия Йозефа Шумпетера

В 1930 году, когда жизнь большинства людей определялась усугублявшейся изо дня в день депрессией, мысли Кейнса были заняты совсем другими вещами. Словно забыв свое собственное утверждение о том, что в долгосрочном периоде мы все мертвы, он решил заглянуть в будущее – как раз таки в долгом периоде – и произвел на свет пророчество, разительно контрастировавшее с невеселой картиной за окном. И вот что увидел Кейнс: если избежать катастроф вроде неконтролируемого перенаселения или разрушительной мировой войны, то впереди нас ждут не уже немного привычные печаль и сомнение, а абсолютно полное, на границе с невероятным, счастье – ничуть не меньшее, чем в воспетой Адамом Смитом земле всеобщего изобилия.

Свое небольшое путешествие в будущее Кейнс озаглавил «Экономические возможности для наших внуков» (следует отметить, что у него их не было). Каковы были эти самые возможности? Не боясь показаться излишне оптимистичным, экономист намекал, что нельзя исключать наступление настоящего золотого века: по мнению Кейнса, к 2030 году экономическая проблема могла быть окончательно решена, причем речь шла не о насущной необходимости вырваться из тисков депрессии, но об экономической проблеме как таковой – старой как мир Постоянной Нехватке Чего-нибудь. Впервые в истории человечество – по меньшей мере та его часть, что населяла Британию, – имело шанс прекратить борьбу за выживание ради жизни, в которой каждый мог бы с легкостью получить щедрую порцию еды с общего стола.

Как это часто бывало, Кейнс предпринял выпад в неожиданном направлении. Когда после Первой мировой войны мир наслаждался наступившим покоем, именно Кейнс призывал всех прислушаться к громыханию скелета в шкафу; наступили тридцатые, и, к удивлению поглощенного жалостью к себе мира, тот же самый Кейнс храбро возвещал о неминуемом конце невзгод. Впрочем, его оптимизм ни в коем случае не был напускным. Напротив, он всего лишь взялся за область экономики, повелевавшую умами всех тех, кто когда-либо пытался управлять нашим обществом, – сосредоточил внимание на склонности капитализма к росту.

Неудивительно, что в периоды спада эта тенденция уходила на второй план. И все же если окинуть взором более двухсот лет истории капитализма, то прежде всего внимание привлекает не беспорядочное чередование бумов и провалов, а устойчивый, пусть и едва ли подчиняющийся закономерностям рост. Сорок миллионов англичан – современников Кейнса уж точно не благодарили щедрое провидение, но, несмотря на все тяготы, они занимали куда более выгодное место за столом Природы, чем десять миллионов их сограждан, живших во времена Мальтуса.

И дело не в том, что щедрее стала сама Природа. Напротив, подчиняясь знаменитому закону убывающей отдачи, почва производила богатство со скрипом тем большим, чем интенсивнее она культивировалась. Загадка экономического роста имела крайне простой ответ: каждое поколение штурмовало Природу с применением не только своих собственных энергии и ресурсов, но и всех приспособлений, полученных в наследство от предшественников. Наследство это постоянно увеличивалось в размерах, ведь к существующим запасам каждое поколение добавляло свою долю новых знаний, заводов, инструментов и технологий, а с ним росла и производительность человека, причем очень быстро. Заводской рабочий в США в 1960-х годах обладал техническим арсеналом, делавшим его настоящим суперменом по сравнению с собственным дедом, трудившимся вскоре после окончания Войны Севера и Юга. Если бы процесс постоянного повышения производительности продолжался еще хотя бы сто лет – всего три поколения, – капитализму удалось бы решить поставленную перед ним задачу. Ведь, по подсчетам Кейнса, еще один век накопления богатства при тех же темпах, что и в предыдущем столетии, увеличил бы реальную производительную мощь Англии в семь с половиной раз. Ну а к году 2030-му каждый работник будет оснащен машинами в достаточной мере, чтобы выглядеть суперменом уже по сравнению со своим предком из 1930 года.

Увеличение производительности в подобных масштабах могло изменить очень многое. В этих условиях экономика как наука об оптимальном использовании редких ресурсов могла бы стать достоянием учебников истории. Новой проблемой общества стало бы не выискивание времени на отдых и развлечения, но поглощение того и другого в беспрецедентных количествах. Не в силах скрыть улыбку, Кейнс приводил традиционную эпитафию, написанную старой уборщицей для самой себя:

Не скорбите, друзья, и рыдать вам не стоит,

Не об этом ли отдыхе Господа молят?

Небеса загудят сладким пеньем, псалмами,

Но я к этому вряд ли притронусь руками.[265]

Разумеется, Кейнс лишь совершил увеселительную прогулку в будущее, и никто не принял ее слишком всерьез. Грохот станков в 1930 году порождал самые разные чувства, но никак не ожидание всеобщего счастья, да и сам Кейнс вскоре оставил этот вопрос, обратившись к насущной проблеме: к анализу природы сотрясавшей мир безработицы.

Независимо от того, выдавал великий экономист желаемое за действительное или, напротив, был трезв в своих оценках, его взгляд стоит принять во внимание. В «Экономических возможностях для наших внуков» мы впервые сталкиваемся с вопросом о нашем будущем. В конце концов, до этого мы рассматривали лишь историю науки. И превращение мира XVII века, стонущего под грузом ограничений и кодексов, в описанный Адамом Смитом атомистический рынок, и предсказанное Рикардо удачное избавление этого рынка от господства землевладельцев, и страдающее от перенаселения и борющееся за выживание общество, которое вызывало ужас у Мальтуса, и предположительное самоуничтожение общества, возвещенное Марксом, и, наконец, изученная Кейнсом тенденция испытывать периоды спада – все эти удачные и печальные страницы истории капитализма, какими бы занятными они ни были сами по себе, не могли по-настоящему удивить стороннего наблюдателя. Ведь на самом деле мы прекрасно знали, что ждет нас за каждым следующим поворотом истории. Теперь же мы находимся в куда менее комфортном положении. Читая современных экономистов, мы не пускаемся в обсуждение обусловивших наше прошлое идей: на кону находятся наше общество, наша судьба и судьба наших детей.

Нам придется прервать изучение прошлого ради оценки опасностей и возможностей, поджидающих нас в будущем. Где находится капитализм сегодня? Что написано на сегодняшних дорожных указателях? Именно таковы главнейшие вопросы текущего момента, на них мы и обратим свое внимание.

Итак, пришло время познакомиться с философом от мира сего, который в еще большей степени, чем Кейнс, говорит на абсолютно понятном нам современном языке. Это Йозеф Шумпетер. Вот его портрет: невысок ростом, не производит впечатления весельчака, предпочитает высокопарный слог и театральные жесты. Помимо этого, он аристократ. В разгар депрессии Йозеф Шумпетер читал лекции по экономике в Гарвардском университете; войдя в аудиторию, он скинул свой плащ европейского покроя и с отчетливым венским акцентом объявил изумленной публике: «Чентльмены, ви беспокоитесь по поводу депрессии. Она не стоит того. Депрессия – это полезный холодный дюш для капитализма». Я был одним из изумленных слушателей и могу подтвердить: лишь немногие из нас догадывались о значении слова «дюш», но почти все заметили, что утверждение это было очень странным и отнюдь не кейнсианским по своему духу.

И сам Шумпетер не упускал возможности подчеркнуть, что его взгляды на экономическую жизнь заметно отличаются от взглядов Кейнса. Двух ученых связывало очень многое – например, любовь к деталям буржуазного образа жизни и общая вера в основные капиталистические ценности, – но их суждения относительно будущего были диаметрально противоположны. По Кейнсу, как мы уже видели, жизнь в ожидании спада была неотъемлемой чертой капитализма, и процветание наших внуков напрямую зависело от осмысленности действий правительства. Шумпетер же видел капитализм динамичным и ориентированным на рост; он не считал необходимым использование государственных расходов как постоянного вспомогательного мотора, хотя и соглашался, что с их помощью можно избавить общество от немалой части приносимых депрессией страданий.

Несмотря на веру в присущую капитализму жизнеспособность, Шумпетер представлял долгосрочный период совсем иначе, чем Кейнс. В характерной для него издевательской манере, едва ли не выходившей за рамки допустимого, он утверждал, что в краткосрочном периоде капитализм действительно будет лишь подниматься, и уточнил, «что здесь и век считается «краткосрочным периодом». Но следовавшее потом заключительное суждение могло огорошить кого угодно: «Может ли капитализм выжить? Нет, не думаю».[266] Настало время познакомиться поближе с этим сотканным из противоречий человеком.

Йозеф Алоиз Шумпетер[267] родился в Австрии в 1883 году (как и Кейнс), в обеспеченной, но ничем особенно не примечательной семье. Его отец умер, когда ребенку было четыре; через семь лет мать вышла замуж за прославленного генерала, а Йозеф был отправлен в Терезианум, элитную школу для детей аристократии. Исследователи сходятся во мнении, что вхождение молодого человека в принципиально другой класс общества сыграло определяющую роль в формировании его взглядов. Очень скоро Шумпетер взял на вооружение манеры и пристрастия соучеников и на долгие годы сохранил важный вид, свойственный людям благородных кровей. Он возмущал своих коллег в разных университетах, появляясь на заседаниях кафедры в дамском наряде для верховой езды, и не раз повторял, что у него было лишь три желания: стать великим любовником, великим наездником и великим экономистом – но ему удалось воплотить в жизнь лишь два из них. Несмотря на близость к аристократии, Шумпетер в итоге выше всего ставил совершенно иную группу населения. Но об этом повороте в нашей истории мы поговорим в конце главы.

Поступив в Венский университет, в то время один из крупнейших центров изучения экономики, Шумпетер моментально стал звездой – по мнению знаменитого экономиста Артура Спитхофа, «он никогда не был новичком»[268] – и вместе с тем слыл анфан-терриблем, вступившим в открытое противостояние со своим все-таки более известным, чем он, учителем, Эйгеном фон Бём-Баверком. За Веной последовали несколько не очень счастливых лет в Англии, которые вдобавок привели к непродолжительному и неудачному браку. Затем Шумпетер получил весьма выгодное назначение на пост финансового советника египетской принцессы. Там ему удалось совершить чудо: вдвое сократить расходы принцессы по обслуживанию ее владений и одновременно с этим во столько же раз увеличить ее доход. Секрет прост: достаточно не класть в собственный карман больше, чем положено по договору. Что более важно для нашего рассказа, будучи в Египте, он опубликовал свою первую книгу о природе экономической теории, которая принесла ему звание профессора на родине, а спустя три года увидела свет и «Теория экономического развития», немедленно окрещенная шедевром.

Название «Теория экономического развития» наводит на мысль об анализе той части мира, что мы привыкли называть развивающейся. Но в 1912 году ни особенного экономического статуса, ни проблем этого «мира» не существовало, как и его самого, – то была эпоха безоглядного колониализма. Книга Шумпетера была посвящена другому развитию, а именно способу, которым капитализм развивает присущую ему склонность к росту. Выглядевшая как типичный научный трактат и откровенно уныло написанная (хотя и отмеченная вспышками гениальности), «Теория…» не показалась бы обычному читателю важным политическим текстом. Но именно этому трактату было суждено лечь в основу едва ли не самого впечатляющего исследования капитализма из когда-либо предпринятых.

Как и стоило ожидать от Шумпетера, с самого начала повествование пестрит противоречиями. Посвященное динамике капиталистического развития, оно открывается описанием капиталистической экономики, в которой рост просто-напросто отсутствует. На первом портрете кисти Шумпетера капитализму недостает именно той составляющей, что лежала в основе роста в экономике Смита и Милля, Маркса и Кейнса, – речь идет о накоплении капитала. Вместо этого Шумпетер рисует капитализм без накопления, капитализм со стабильным, неизменным потоком производимой продукции, воспроизводящий себя в масштабе один к одному, капитализм, не способный вырваться из этого «кругового потока», не умножающего создаваемое богатство.

Эта модель напоминает «стабильное состояние» Рикардо и Милля – с той лишь разницей, что ранним авторам оно казалось финальной стадией капитализма, тогда как Шумпетер видел в нем самое что ни на есть начало. А значит, нам стоит внимательнее присмотреться к свойствам этого круговорота. Поскольку системе недостает движущей силы, определяющей характеристикой экономической жизни является инертность. «…Все однажды приобретенные нами знания и навыки, – пишет Шумпетер, – укореняются в нас и сливаются с другими элементами нашей личности столь же прочно, как, скажем, железнодорожная насыпь с землей, на которой она стоит…».[269] Найдя методом проб и ошибок наиболее выгодное состояние экономики, нам ничего не будет стоить рутинно воспроизводить его. Если когда-либо экономическая жизнь и бросала нам вызов, то теперь она превратилась в привычку.

Это еще не все. Под воздействием конкуренции все участники неизменного круговорота будут получать причитающуюся им за участие в производственной деятельности долю, но не более того. Иначе говоря, конкуренция среди работодателей заставит их выплачивать работникам всю ценность производимого последними продукта, а владельцы земли и других природных ресурсов будут получать в качестве ренты ту ценность, что была создана их собственностью. Выходит, рабочим и землевладельцам причитается своя доля в круговом потоке доходов. А что же капиталисты? Приготовьтесь к очередной неожиданности. Если не считать их заработков как управляющих процессом, капиталисты не получат ничего. Причина очень проста: если принадлежащие им средства производства и создавали какую-либо ценность, то она уже давно была выплачена рабочим и землевладельцам в качестве компенсации за использование их ресурсов. Таким образом, Рикардо и Милль правы: в статичной экономике нет места прибыли!

Почему же Шумпетер демонстрирует нам такой странный, если не сказать искаженный, портрет системы? Похоже, мы способны угадать цель, которую он преследует: модель статичного капитализма необходимо построить для того, чтобы обнаружить источник прибыли.

Многие экономисты отнеслись к этому вопросу с излишней робостью. Смит метался между взглядами на прибыль как вычет из созданной трудом стоимости и как на своего рода отдельный доход, заложенный в самом капитале. Если прибыль и правда являлась вычетом, это автоматически означало, что труд обманули; если же она была произведена капиталом, то неясно, почему вознаграждение доставалось владельцу машины, а не ее изобретателю или пользователю. Милль предположил, что прибыли – плата капиталистам за своеобразную «умеренность», но не смог объяснить, с какой стати капиталистам полагалась плата за деятельность, соответствовавшую их собственным интересам. Иные экономисты говорили о прибыли как доходе на «капитал» в таком тоне, словно лопата сама получала вознаграждение за свои труды. Разумеется, Маркс утверждал, что Смит был прав, пусть и не подозревал об этом, – прибыли действительно представляли собой вычет из стоимости, созданной рабочим. Но поскольку речь шла о давно дискредитированной трудовой теории стоимости, никто и не думал принимать его точку зрения всерьез.

Шумпетер предложил блистательный ответ на беспокоивший всех вопрос. Он сказал, что источник прибылей не стоит искать ни в эксплуатации рабочих, ни в вознаграждении капитала. Они были логичным следствием принципиально иного процесса. Прибыли в статичной экономике возникали в том случае, если круговой поток доходов сбивался с привычного ритма.

Теперь мы в состоянии оценить, насколько удачным был выбор весьма нереалистичного кругового потока в качестве отправной точки для анализа. Рутинный ход событий может быть нарушен в силу многих причин, но одна из них выделяется на общем фоне. Речь идет о технологических или организационных инновациях – новых или более дешевых способах производства продукции либо путях создания абсолютно новых вещей. В результате этих инноваций возникает поток доходов, которые нельзя отнести на счет собственников труда или природных ресурсов. Новая технология позволяет предприимчивому капиталисту создавать те же продукты, что и у конкурентов, но с меньшими затратами, точно так же, как удачно расположенный кусок земли давал возможность своему владельцу снизить издержки производства зерна по сравнению с его не так хорошо расположившимися собратьями. И опять-таки как счастливый земельный собственник передовой капиталист получает своего рода «ренту», равную разнице в издержках. Только эта рента не является следствием посланных свыше преимуществ в расположении или плодородности почвы. Она итог сплава воли и прозорливости новатора и исчезнет в ту минуту, когда остальные капиталисты раскусят секрет первопроходца. А значит, новый поток доходов не есть более или менее постоянная рента. Это преходящая прибыль.

За инновацией не может не стоять новатор – тот, кто совмещает привычные факторы производства с прежде неизвестным способом. Он нисколько не похож на «нормального» бизнесмена, следующего принятым правилам. Человек, который нарушает мерное течение экономической жизни, принадлежит к совершенно другому классу, а точнее группе, поскольку новаторы вовсе не обязательно происходят из одних и тех же слоев общества. Шумпетер обратился к словарю ранних экономистов и извлек оттуда слово entrepreneur – перекочевавшее из французского в английский язык обозначение предпринимателя. Именно так он и нарек этих революционеров от производства. Таким образом, предприниматели с их новаторской деятельностью и были истинным источником прибыли в капиталистической экономике.

* * *

Конечно, «Теория экономического развития» была не просто хвалебной песней предпринимателю. Из шумпетеровского анализа влияния инноваций на круговорот доходов вытекает не только теория происхождения прибыли, но также процента и кредита, не говоря уже об объяснении природы колебаний экономической активности. Шумпетер говорил, что, как правило, инновациями занимались лишь самые выдающиеся участники рынка, и если шанс стать лидером выпадает нечасто и ноша это тяжелая, то быть последователем почти ничего не стоит. За новатором, по выражению самого Шумпетера, устремляется рой имитаторов. Как следствие – улучшение быстро распространяется по всей отрасли, и волна банковских ссуд и инвестиций заставляет экономику расти. А стоит новой идее пойти в тираж, как новизна пропадает, а с ней улетучивается и разница в издержках. Конкуренция пристально следит за тем, чтобы цена установилась на уровне новых издержек производства; с воцарением привычных практик снижается до нуля и прибыль. Падение прибыли отрицательно влияет на уровень инвестиций. В результате, если хотя бы часть толпы последователей переусердствует со своими инвестициями или ошибется в выборе момента, возникнет опасность спада.

Мы еще вернемся к трактовке Шумпетером бизнес-циклов, сейчас же нас больше интересует его увлечение ролью самих предпринимателей. Обратите внимание, что шумпетеровский предприниматель не обязательно получает прибыль, хотя и единолично участвует в ее создании. Прибыль достается владельцу предприятия, точно так же как рента – собственнику земли. Даже в большей степени, чем капиталист из трудов Рикардо, шумпетеровский предприниматель оказывается жертвой запущенных им же самим процессов.

Более того, предпринимательство не является профессией или должностью, которую можно передать по наследству. Речь идет о лидерстве особого рода, не имеющем ничего общего с блеском карьеры военного или государственного деятеля. Способность видеть и использовать удачные возможности для бизнеса редко превозносится обществом в такой же степени.

Он лишен внешнего блеска, – пишет Шумпетер, – в отличие от тех руководителей, которые являются таковыми в силу того, что занимают высокий пост. У него нет того блеска, который необходим там, где руководитель должен быть «личностью» или иметь влияние в определенных критических общественных кругах… Он может даже казаться смешным в том общественном положении, которого он достигает ex post (задним числом) благодаря успехам в своей деятельности. По самой своей сути, а также исторически (что вовсе не обязательно совпадает) он – типичный выскочка, лишенный традиций…[270]

Зачем же предприниматель берется за столь рискованную да к тому же и неблагодарную работу?

Прежде всего, – продолжает Шумпетер, – это мечта и воля основать свою частную империю и – в большинстве случаев, хотя и не всегда, – свою династию. Вторая группа мотивов связана с волей к победе. Сюда входит, с одной стороны, желание борьбы и, с другой – стремление к успеху ради успеха. В обоих случаях экономическая сторона дела сама по себе для предпринимателя совершенно безразлична. Величина прибыли здесь всего-навсего показатель успеха – зачастую только потому, что другого нет, – и символ победы.[271]

Перед нами необычный портрет: желание продемонстрировать свое искусство, прославленное Вебленом, смешивается с хищническими инстинктами, вызывавшими его презрение. Безусловно, забыты тяга к общественному уважению, двигавшая капиталистами-накопителями Смита, и сложная смесь причин, заставлявших магнатов Маркса увеличивать свое богатство. Скорее предприниматель Шумпетера напоминает странствующего рыцаря. Не являясь буржуа по происхождению, он силится стать таковым и в процессе воплощения в жизнь своих амбиций вдыхает жизнь в общество, которое в другом случае было бы едва ли не более пресным, чем купечество в «Будденброках» Томаса Манна. Более того, как мы увидим впоследствии, предприниматель играет даже более важную роль, чем та, что отводится ему Шумпетером. Но и тут нам придется подождать до итогового разбора шумпетеровского понимания мира.

«Теория экономического развития» дала старт академической карьере, прервавшейся лишь однажды: после Первой мировой войны Шумпетер недолго проработал в правительстве и частном секторе. В 1919 году он согласился занять пост в Комитете по национализации промышленности, созданном новым социалистическим правительством Германии. Один молодой экономист поинтересовался у него, как превозносивший достоинства предпринимательства человек способен работать в комитете, чьей целью была национализация бизнеса. «Если кто-либо намерен покончить жизнь самоубийством, – отвечал Шумпетер, – то хорошо, если при этом будет присутствовать врач».[272] Еще до конца года ему предложили пост министра финансов недавно сформированного левоцентристского правительства Австрии. Он разработал амбициозный план стабилизации курса австрийской национальной валюты, но непрекращающиеся разногласия и конфликты привели к его отставке еще до того, как план был одобрен. Скорее всего, он в любом случае провалился бы – вряд ли хоть что-то могло остановить набиравший скорость локомотив инфляции. Какое-то время он был президентом частного венского банка Бидермана, но ему пришлось покинуть свой пост в результате очередного чрезвычайного происшествия (а также нечистоплотности одного из сотрудников). После крушения банка Шумпетер обнаружил, что увяз в долгах. Следующая деталь характерна для этого будущего аристократа: он предпочел не прятаться за законами о банкротстве, а полностью рассчитаться с кредиторами, для чего пришлось пожертвовать значительной частью капитала, и продолжал платить по долгам из своего кармана в течение десяти лет после того. Словно он был недостаточно несчастен, Шумпетер женился на очаровательной двадцатиоднолетней дочери управляющего имением его матери, роман с которой длился уже пять лет, а через год она умерла при родах. Потеря сделала Шумпетера еще более угрюмым. Истинная трагедия сопровождалась историей комичной, но настолько характерной, что о ней нельзя не рассказать. Шумпетер никак не мог решиться и поведать друзьям о скромном происхождении своей избранницы. В предшествовавший женитьбе год она отсутствовала, ибо, по его словам, получала достойное образование в частных школах во Франции и Швейцарии. На самом же деле она жила в Париже, где работала служанкой.

Теперь-то и началась его настоящая карьера: он получил должность приглашенного профессора в Японии, Германии, а затем и в Гарвардском университете, где манеры и своеобразный плащ быстро превратили его в местную легенду. Здесь он женился на Элизабет Буди, которая также была экономистом. Наконец, именно здесь он объявил депрессию полезным холодным «дюшем», и по крайней мере один студент помнит об этой ремарке до сих пор.

На самом деле депрессия стала испытательным полигоном для идей Шумпетера. Если капитализм и правда был обязан своей энергией находчивым предпринимателям, то что же случилось в смутные 1930-е? Кейнс утверждал, что депрессия отражала ожидания бизнесменов относительно будущего, но подобная теория не требовала объяснения того, почему, собственно, «жизнерадостность» пошла на убыль. Шумпетер поставил перед собой более трудную задачу, поскольку решил объяснить как взлеты, так и падения экономики с помощью инноваций и стремившихся скопировать их последователей. И не думавшая кончаться депрессия, таким образом, отчаянно требовала объяснения недостатка инноваций.

В своем монументальном двухтомном труде «Циклы деловой активности», увидевшем свет в 1939 году, Шумпетер в основном опирался на две версии произошедшего. Отчасти он относил свирепость депрессии на счет того факта, что существует три типа циклов – короткие, более длинные, продолжительностью от семи до одиннадцати лет, и, наконец, тянущиеся около полувека базовые циклы, связанные с эпохальными изобретениями вроде парового двигателя или автомобиля, – а к началу тридцатых годов экономика находилась в нижней точке сразу трех циклов. Второй причиной невзгод считалось негативное влияние внешних факторов, таких как революция в России и некомпетентная политика правительства. Их присутствие было невозможно объяснить с точки зрения теории деловых циклов, но от этого их значение не уменьшалось.

Подобное истолкование кризиса никак нельзя было назвать неразумным, хотя феномен толпы последователей так и не укрепился в качестве общепринятого объяснения возникновения циклов. Но книга Шумпетера интересует нас совсем по другой причине. Капитализм, как и любая система организации общества, не способен выжить на одном лишь хлебе. Для выживания необходима вера, в данном случае – вера в ценности и добродетели порождаемой им цивилизации, которая, в свою очередь, поддерживает его жизнеспособность. Несмотря на безусловный успех экономической составляющей системы, она начинала утрачивать свою движущую силу – веру.

Таким образом, конец книги более чем противоречив – уже не в первый раз! Если судить с чисто экономической точки зрения, будущее капитализма выглядит вполне радужно; как заявляет сам Шумпетер в предпоследней фразе своей книги, если его идея о трех типах циклов верна, ближайшие три десятилетия должны быть гораздо более успешными, чем последние двадцать лет. Хотя финальная фраза вновь сбивает читателя с толку: «Но вряд ли стоит ожидать, что социологическая ситуация изменится к лучшему».[273]

Зародыш подобного аргумента можно отыскать в «Теории экономического развития», а в «Циклах деловой активности» содержатся и более четкие наброски. Тем не менее законченная картина будущего капитализма не появилась до 1942 года, когда Шумпетер опубликовал работу «Капитализм, социализм и демократия», и наше представление о том, как работает система, сильно изменилось.

Книга начинается с Маркса. Увлеченный прежде всего собой, Шумпетер, как ни странно, в интеллектуальной жизни воевал не за себя, а против других. Первой мишенью был Кейнс: обладатель системы взглядов, противоположной шумпетеровской, он к тому же привлекал к себе внимание и наслаждался восхищением всего мира, тогда как нашему герою приходилось довольствоваться признанием в университетских кругах. Что совсем на него не похоже, Шумпетер так и не удосужился отдать Кейнсу должное. Когда появилась «Общая теория…», в своей рецензии он всячески расшаркивался перед ее автором («одним из самых выдающихся людей, обративших внимание на экономические проблемы»), но повел себя крайне недостойно и, кажется, глупо по отношению к самой книге («чем меньше о ней будет сказано, тем лучше»[274]).

Главным противником Шумпетера на интеллектуальном фронте был вовсе не Кейнс, а Маркс. Шумпетер изучал его в студенческие годы и обсуждал с наиболее талантливыми молодыми марксистами вроде Рудольфа Гильфердинга и Отто Бауэра. Он лучше какого-либо другого западного экономиста был знаком с существовавшим тогда корпусом работ Маркса (большинство трудов Мавра достигли англо-американского мира лишь в пятидесятых годах). В Гарварде он охотно пускался в дискуссии о Марксе с младшими коллегами и, вообще говоря, относился к тому объективнее, чем к Кейнсу! Поэтому вряд ли стоит удивляться, что «Капитализм, социализм и демократия» начинается именно с Маркса как единственного достойного интеллектуального оппонента.

«Маркс – пророк», «Маркс – социолог», «Маркс – экономист», «Маркс – учитель» – таковы названия первых четырех глав книги. Уже начинает становиться ясным, в чем экономисты согласятся, а по поводу чего разойдутся в своих мнениях. Для Маркса определяющими качествами капитализма были диалектическое преобразование и порождаемое самой системой неравновесие. Конечно, Шумпетер не мог с этим не согласиться, ведь именно Марксова концепция развития капитализма лежала в основе его собственных взглядов. При этом Маркс в качестве главной причины подобной динамики называет противостояние рабочего класса классу собственников – противостояние, которое вызывает непрерывное уменьшение прибавочной стоимости, а значит, заставляет всех капиталистов, а не только первопроходцев, защищать свою прибыль с помощью сберегающих труд инноваций.

Вот тут Шумпетер вынужден не согласиться со своим предшественником. Он предлагает нам иной взгляд на проблему, где центральное место занимает «буржуазный» аспект капитализма, а не его более дикие, хищнические свойства. По Шумпетеру, этим буржуазным компонентом был рациональный, любящий жизнь капиталист, казавшийся ему прямой противоположностью хамоватого, помышлявшего лишь о славе воина. «Эволюцию буржуазного образа жизни, – писал он, – можно легко и с пользой проследить на примере возникновения пиджачного костюма».[275] Подобную ремарку вполне можно было обнаружить у Веблена. Таким образом, по мнению Шумпетера, капитализм обязан своей подвижностью не главному действующему лицу – буржуазному капиталисту, а чужаку, выскочке-предпринимателю. Тот же Веблен или Маркс вряд ли углядели бы здесь различие, но оно является ключевым для шумпетеровского анализа системы.

Мы не будем подробно останавливаться на других расхождениях с Марксом. Возможно, Шумпетер не осознавал истинной силы своего противника, но, по всей видимости, понимал, что перед ним интеллект гигантских масштабов, с которым следует бороться – и побеждать – по предложенным им же правилам. Именно этим он и решил заняться. Уже на следующей за главой «Маркс – учитель» странице нас встречает вопрос: «Может ли капитализм выжить?» Ответ вызывает удвоенное потрясение: «Нет, не думаю».

Но если капитализм и правда обречен, то уж точно не по выдвинутым Марксом причинам. А значит, нас ожидает блистательное описание того, что сам Шумпетер называл «убедительным капитализмом». Что такое убедительный капитализм? Он напоминает разумное воплощение того сценария, который впервые написал Кейнс, сценария непрерывного роста на протяжении ста лет. Шумпетер предстает перед нами во всей красе. Опасения пессимистов по поводу исчерпания инвестиционных возможностей отодвигаются в сторону легким движением руки: завоевание воздуха, утверждает он, по масштабам не будет уступать завоеванию Индии. Обеспокоенность других экономистов распространением неповоротливых монополий точно так же поднимается на смех: Шумпетер сравнивает процесс появления инноваций с «неутихающим ветром творческого разрушения», причем главными новаторами являются сами «монополии». Все готово к появлению прямого опровержения суждений Маркса. Убедительный капитализм представляет собой реалистичную модель экономической системы, вовлеченной в процесс постоянного и гарантирующего свое продолжение роста.

Пришло время коснуться присущих Шумпетеру противоречий: даже если капитализм успешен с экономической точки зрения, о социологической его составляющей такого сказать нельзя. Возможность подобного расхождения возникает по той причине, что экономическая основа капитализма, как мы знаем, приводит к появлению собственной идеологической надстройки – разумной, а не романтической, критической, а не героической, подходящей людям в пиджаках, а не в доспехах. Именно капиталистический образ мыслей, капиталистическая ментальность в конечном счете и приводят к обрушению системы:

Капитализм порождает нормы интеллектуальной критики, которые после ликвидации морального авторитета большинства институтов обращаются в конечном счете против него самого. Буржуа неожиданно замечает, что рационалистическая установка не заканчивается на титулах королей и пап, а с такой же силой атакует частную собственность и всю систему буржуазных ценностей.[276]

Так великая предпринимательская авантюра подходит к концу, но вовсе не из-за волнений рабочего класса или неспособности системы противостоять усугубляющейся череде кризисов, а просто потому, что изменилась атмосфера вокруг. Все меньше значат личность и сила характера; на первый план выходят бюрократы и управленцы. Даже инновация оказывается загнанной в рамки повседневности и низводится до простой привычки. Буржуазная семья, этот великий приводной ремень капиталистических ценностей, подхватывает вирус рационализма. Буржуазия как класс теряет веру в себя. И хотя на первый взгляд кажется, что все в порядке, «глубоко внутри развивается тенденция перехода к другой цивилизации».[277]

Опять переворачиваем страницу: «Жизнеспособен ли социализм? Конечно да».[278] Речь идет о социализме шумпетеровского толка: добродетельной, бюрократической плановой экономике. Мы бегло обсудим ее позже. Обратите внимание на силу аргументации Шумпетера: он победил Маркса на его территории. Казалось бы, он сдается на милость противника в ключевом вопросе о жизнеспособности капитализма. Но поражение моментально становится победой, стоит Шумпетеру продемонстрировать или, по крайней мере, предположить, что капитализм уступит место социализму вовсе не по тем причинам, что назывались Марксом, а по тем, что выдвинул он сам! Марксу отданы все возможные почести, но последнее слово остается за Шумпетером.

Действительно ли это так? Вопрос крайне важный: на кону не только адекватная оценка вклада Шумпетера, но и прогноз относительно будущего системы, жителями которой мы являемся.

Первые ощущения – слепое обожание, замешенное на раздражении. Шумпетер не может удержаться от позерства, идет ли речь о добропорядочных буржуазных консерваторах или приверженцах Маркса. На страницах книги можно найти много его любимых идей. Так, Маркс, оказывается, был великим консерватором (!), монополии «увеличивают сферу приложения сильных и сокращают сферу приложения слабых интеллектов», а чем более приближена к «полному капитализму» та или иная нация, тем с меньшей вероятностью ее поведение будет агрессивным. Несомненно, последнее суждение озадачит студентов, изучающих британский империализм XIX века или внешнюю политику США в веке xx.

Эти типичные для автора цветистые выражения стоит рассматривать в контексте всей его аргументации. Разве нет в ней рационального зерна? Не кажется ли нам знакомой картина огромной, абсолютно не исследованной территории новых производственных возможностей? Не напоминает ли о чем-нибудь движение к все большей бюрократизации как в государственном, так и в частном секторе? Наконец, пророческими оказались строки об отмирании буржуазной этики. Напомню, что книга увидела свет в 1942 году. В качестве наблюдателя Шумпетеру не было равных. Ему удалось одним махом выставить на посмешище левый фланг, ждавший неминуемого конца капитализма, развенчать иллюзии центристов, убежденных в том, что умеренное манипулирование государственными расходами способно раз и навсегда решить все проблемы, и дискредитировать невеселые предсказания правых, считавших, что мы ступили на дорогу, ведущую к рабству.

Несмотря на это, его прогноз нельзя оценить однозначно: при ближайшем рассмотрении он оказывается не без недостатков. Шумпетер, вне всякого сомнения, был прав, говоря о большом будущем технологий, но он не сумел предвидеть, что сама природа многих изобретений – от ядерного оружия и энергии до компьютера – сделает их не только заманчивым вариантом для инвестиций, но и угрозой для существования капитализма. Можно только восхититься точностью его пророчества о неизбежной бюрократизации крупного бизнеса, но очевидно и другое: рост неуклюжих великанов индустрии не сделал их поведение менее агрессивным. Вид сражающихся за международные рынки гигантских корпораций едва ли согласуется с предсказанием о схождении на нет склонности капитализма к расширению своих владений.

Действительно ли можно говорить о том, что капиталистический мир погрузился в апатию, потерял веру в себя? Если бы эти строки писались в 1960-х, нам оставалось бы только снять шляпу, ведь тогда западный капитализм, очевидно, двигался по направлению к плановой экономике. Тридцать с лишним лет спустя тезис Шумпетера выглядит не столь убедительно. Вера в капиталистические ценности отвоевала свои прежние позиции не только в США, но и в Европе, в то время как движение по направлению к плану принесло вначале рост, затем инфляцию и, наконец, потерю веры в жизнеспособность планирования как такового. Заключительным ударом по плановой системе стало крушение Советского Союза.

Конечно, стоит отметить, что Шумпетер писал о долгосрочном периоде, тогда как мы критикуем его в рамках краткосрочного периода. Возрождение может оказаться лишь временным, и на смену ему придет капитализм с элементами мягкого социализма. Вероятно, рано или поздно бюрократизация возьмет верх над стремлением к господству над соперниками, и огромные транснациональные корпорации, объединившись в своеобразный картель, разделят мир на частные королевства – так, как это делали сто лет назад, в эпоху империализма.

Да, это всего лишь домыслы, но ведь и Шумпетерова картина мира – тоже домысел: рисуя один из возможных капитализмов, он совершенно не пытается убедить нас в его единственности. Да, предложенный им сценарий очень поучителен, но он не вытекает из развития системы с такой же неопровержимостью, как, например, доктрины Смита, Рикардо или Маркса. Все дело в том, что прогноз Шумпетера по сути своей вовсе не является прогнозом экономическим. Скорее мы имеем дело с набором зачастую крайне остроумных утверждений относительно социальных и политических феноменов, справедливость которых нельзя доказать с той же надежностью, что позволила Смиту и Марксу построить свои внушительные теории. Зловещую роль в судьбе капитализма у Шумпетера играет разочарованный системой интеллектуал, но он вовсе не подчиняется императиву, гнавшему вперед капиталиста-накопителя или суетящегося купца; бизнесмен, решающий, что игра не стоит свеч, делает это под давлением культурных, а не экономических факторов. Да и разве сам Шумпетер, довольный собой, не заключил, что экономических процессов самих по себе недостаточно, чтобы сделать вывод о дальнейшем направлении развития системы?

Следовательно, его наследие нельзя оценивать по тем же критериям, что работы других философов от мира сего. Его предсказания касаются не столько экономики, сколько общества в целом, он размышляет о том, в каком направлении могут подуть ветры культурных перемен. Благодаря своим аристократическим замашкам, свойственной настоящему ученому надменности и печальному опыту в реальной политике и предпринимательстве Шумпетер, по всей видимости, был способен выносить более взвешенные суждения, чем Кейнс, добивавшийся успеха слишком легко, и Маркс, который был воплощением неудачника. Жаль только, что в жертву острой как бритва наблюдательности была принесена строгая экономическая логика, служившая столь мощной опорой для взглядов мыслителей прошлого.

Последствия выводов Шумпетера в высшей степени тревожны, причем не только для капитализма, но и для всей экономики. Не стоит ли считать главной заслугой великих экономистов минувших эпох способность определять направление движения системы? Вообще говоря, не построена ли вся экономическая наука на возможности мало-мальски четкого предсказания грядущих событий? Согласно Шумпетеру, теперь все это в прошлом – каковы бы ни были провидческие способности экономической науки, они не имеют никакого значения. Так ли это? Мы рассмотрим этот важнейший вопрос в последней главе. А пока нам есть что добавить к рассказу об этом идеалисте. Впереди последний поворот сюжета, и он сулит нам нечто куда большее, чем просто штрих к биографии Шумпетера.

Давайте вновь вспомним о центральном противоречии в шумпетеровской интерпретации капитализма. Мы легко найдем его в «Теории экономического развития» – речь идет об описании системы как, с одной стороны, статичного, инертного, неизменного «кругооборота доходов», а с другой – конструкции, подверженной воздействию того, что потом назовут «ветром творческого разрушения». Почему Шумпетер позволил себе нарисовать настолько богатый противоречиями портрет системы? Какой смысл говорить о неизменном кругообороте доходов как квинтэссенции той самой системы, что характеризуется непрерывным процессом изменения?

Объяснение самого Шумпетера хорошо известно: кругооборот позволяет нам по достоинству оценить роль предпринимательства как не только движущей силы капитализма, но и единственного источника прибылей. Существует и другое понимание странного сочетания покоя и изменения. Шумпетеровские предприниматели, как мы помним, не происходят из какого-либо конкретного класса – они просто лучше других знают, что такое инновации. А значит, капиталистическое «развитие», по существу, не является неотъемлемым свойством капитализма. А вот приведение системы в движение некапиталистической элитой еще как является!

Очевидно, сам Шумпетер был высокого мнения об историческом значении «элит» – малочисленных групп необычайно одаренных людей. Давайте обратимся к его собственным строкам из «Теории экономического развития», в которых он рассматривает музыкальный дар:

Мы можем аналогичным образом предположить, что всякий здоровый человек в состоянии что-либо напевать, если только у него есть желание петь. Пусть половина населения обладает вокальными способностями среднего уровня, четверть его поет хуже, чем эта половина, но оставшаяся четверть отличается повышенными способностями. Если в пределах этой последней четверти мы станем двигаться в направлении растущих способностей, то число людей, обладающих таковыми, будет уменьшаться, и наконец мы дойдем до Карузо и ему подобных.[279]

По сути, лидерство, включая лидерство экономическое, мало чем отличается от способности к пению. Около четверти населения, как утверждает Шумпетер, настолько слабы в этом отношении, что им достаются самые скучные роли в экономике – например, клерков и чиновников от делового мира. Затем следует половина, обладающая нормальным объемом навыков; сюда входят почти все «нормальные бизнесмены», которые прежде всего опираются на проверенные решения, но способны решать задачи, предлагаемые повседневной жизнью. Наконец, есть настоящая элита – «люди того типа, что характеризуется выдающимся уровнем интеллекта и силой воли».

История, повествуя об изменении и развитии, по сути есть рассказ о влиянии элит на инертные массы. В зависимости от обстоятельств меняются необходимые в переломный момент качества: военная доблесть ценилась во времена феодализма, экономический талант – при рыночной экономике, но значимость элит не становится меньшей. Следовательно, когорта лидеров представляет собой отдельное общественное образование. Этим людям по праву принадлежит место на вершине. И хотя лидеры могут теснить друг друга, дух лидерства вечен. «Верхние слои общества, – писал Шумпетер, – и правда напоминают отели: они всегда заполнены, но постояльцы то и дело меняются».[280]

Перед нами еще одна атака на Маркса – на этот раз направленная на марксистскую идею о революционной мощи пролетариата. Это в корне неверно, утверждает Шумпетер. Пролетариат не может нести в мир перемены, ведь, будучи настолько многочисленным, он обречен обладать весьма средними, в целом, возможностями. Да, отдельные пролетарии могут обладать лидерскими качествами, но таких людей – единицы.

Наверное, именно поэтому в рассуждениях Шумпетера о наступлении социализма столько философии. Кто встанет у руля той экономики, что возникнет на развалинах капитализма? Конечно, самые способные, одним словом – буржуазия. Вот что писал он сам: «…этот класс, образовавшийся в результате процесса отбора и объединивший человеческий материал более высокого качества, представляет собой национальное достояние, подлежащее разумному использованию при любом общественном строе».[281] Следовательно, у управленцев нет причин страшиться прихода социализма. Необходимые для осуществления контроля над системой навыки настолько напоминают таковые при капитализме, что буржуазная элита с легкостью сохранит свое главенствующее положение.

Стоит ли считать рассуждения Шумпетера экономикой? Если руководствоваться традиционными определениями, ни в коем случае. Подобный анализ скорее уж можно отнести к исторической социологии. Ключевые посты достаются не классам, а элитам. Экономика описывает результаты деятельности обществ, где вознаграждается умение удачно выступать на рынке, а не на поле брани, кафедре проповедника или в офисе менеджера. Но о какой бы элите ни шла речь, заправлять всем будут Карузо.

Шумпетер использует свою экономическую модель для формирования всеобъемлющего видения общества. Само слово «видение», как мы уже говорили, принадлежит Шумпетеру. Именно это понятие лежит в основе масштабного исследования истории экономических учений, работу над которым прервала его смерть. Да, экономика может гордиться точностью своего анализа, но анализ не рождается из головы экономиста на пустом месте, словно Минерва – из головы Юпитера. Существует некий «доаналитический» процесс, предшествующий любым логическим построениям, и мы не в состоянии избежать этого процесса. Он несет на себе отпечаток наших самых тайных предпочтений и ценностей. «Аналитическая деятельность… – пишет Шумпетер, – заключается в составлении картины вещей, как мы видим их, и если представляется хоть малейшая возможность взглянуть на них под тем, а не иным углом, то вряд ли возможно отличить истинное положение вещей от того, что мы хотели бы видеть».[282]

Поистине блестящее наблюдение, и его вполне уместно сопроводить примером, о котором сам Шумпетер едва ли подозревал. Речь о причине, помешавшей Маршаллу, едва ли не самому осмотрительному и бескомпромиссному из всех экономистов, предвидеть подчеркнутое Кейнсом принципиальное различие между потоками потребления и инвестиций.

Ответ лежит на страницах маршалловских «Принципов…», в обсуждении природы товаров потребления в сравнении с товарами производственного значения, как он их сам называл. Он заметил, что между двумя классами товаров существуют «различия, серьезность которых была неоднократно подчеркнута». Мы задерживаем дыхание: до важнейшего заключения Кейнса остается рукой подать. Но не тут-то было. Маршалл считает эти различия «размытыми и лишенными практической пользы». Почему? Очень просто: в центре его мировидения – формирование цен, а вовсе не значение производства для будущего роста экономики. Более того, с этой точки зрения Маршалл оказывается прав: фундаментальных отличий между установлением цен на рубашки и станки не существует. От его взора ускользает различие на этапе производства того и другого.

Можно ли вообразить более красноречивый пример аналитических расхождений, вызываемых расхождениями в понимании мира? Если бы Маршалл, как и Кейнс, обратил свое внимание на поведение совокупного выпуска экономики, он бы увидел то, что открылось последнему. Но он смотрел лишь на цены и именно поэтому упустил шанс попасть на борт корабля Кейнса. Впрочем, он бы вряд ли воспользовался шансом, возникни он.

Что же, выходит, что экономика – это анализ того, что мы желаем видеть, не в силах отказать себе в этой прихоти, а вовсе не объективное изучение мира, существующего вне нашей воли и воображения? Мы вернемся к этому вопросу в следующей главе, где попытаемся подытожить достижения великих философов от мира сего, а также оценить перспективы приземленной философии как таковой.

Осталось сделать последний штрих. Мы, конечно, помним, как юный Шумпетер попал в школу для детей венских аристократов, где и впитал ценности, впоследствии ставшие неотъемлемой частью его самого. Сильно ли мы ошибемся, сказав, что именно благодаря этому его видение истории пополнилось осознанием ключевой роли элиты? Разумеется, мы говорим об элите аристократической – воплощении веры во врожденное превосходство избранных, лежащей в основе любого аристократического общества. Заметьте, что шумпетеровские избранные становятся таковыми в силу своих личных качеств, а не богатой родословной. Согласно его видению, сам ход истории ведет к тому, что одна группа людей – группа самого Шумпетера! – как и капитализм в целом, занимает свое место вовсе не только по праву рождения. Такое сплетение личного опыта и исторического видения разрешает многие противоречия.

Скорее всего, сам Шумпетер не остался бы в восторге от такой оценки своего вклада. С другой стороны, он вряд ли стал бы спорить. Он желал быть великим экономистом, и трудно сказать, считал ли он именно это, единственное из трех его желаний, нереализованным. Интересно, что, несмотря на мольбы студентов и коллег, Шумпетер никогда не читал лекций о собственных теориях; один ученый предположил, что в конечном счете причиной тому было ощущение несовершенности собственных формулировок. Мы не знаем, желал ли он стать великим провидцем – он стал таковым в любом случае. Каждый заинтересованный в экономике человек обязан познакомиться с ним, аналитиком или прорицателем, – и не только из-за произошедших благодаря ему несомненных прорывов в нашей дисциплине. Двигая экономику вперед, Шумпетер наглядно продемонстрировал, насколько ограничены ее возможности.

Глава 10

Конец философии от мира сего?

В предисловии содержалось предупреждение о, возможно, не самом приятном финале нашего пути. Может показаться, что название этой главы лишь подтверждает эти опасения. Но я хотел бы напомнить читателю, что слово «конец» можно понимать двояко: как завершение чего-либо или достижение цели. Начиная разговор о полезности и перспективах предмета, чье название было так удачно мне подсказано в тот момент, когда я дописал книгу, но не знал, как ее назвать, мы не должны ни на минуту забывать об этой двойственности.

С какой стороны подступиться к непростому заданию? Я думаю, что разумнее всего вернуться в начало и напомнить себе и читателю об истинном предмете экономики. Разумеется, речь идет не о простом обсуждении цифр, прогнозов и официальных заявлений властей, которыми полнятся ежедневные газеты. Кроме того, экономика – это не только знакомые любому студенту кривые спроса и предложения. По своей глубинной сути экономическая наука является системой знаний, чья цель – пролить свет на принципы работы, а следовательно, на проблемы и будущее сложного социального механизма, который мы называем экономикой.

До сих пор едва ли не главной отличительной чертой подобных попыток объяснения было их удивительное разнообразие. Идущего на поводу у меркантилистов монарха и маршалловского клерка, общество совершенной свободы Адама Смита и охваченное промышленным саботажем общество Веблена едва ли можно представить в виде звеньев одной цепи. Тем не менее в заключительной главе я постараюсь посмотреть на кажущуюся неразбериху под иным углом зрения и, вместо того чтобы подмечать поверхностные различия, сосредоточусь на выявлении общей структуры.

Нам не помешает вспомнить о проблемах, обсуждавшихся во второй главе. Мы говорили, что человечеству удалось выжить на протяжении первых 99 % времени своего пребывания на земле благодаря традициям, заложенным в практику охоты и собирательства, но назвать этот набор правил и табу «экономикой» можно едва ли. Это же касается и куда более сложных и изобретательных систем, появившихся в третьем-четвертом тысячелетии до нашей эры, обществ, которые строили города, ирригационные системы и великие пирамиды. Как мы видели, отныне повседневная жизнь человека управлялась не только прошедшими испытание временем традициями, но и доселе неизвестной силой планирования.

Возможно, в истории не было более драматичной эпохи, но необходимо ли привлекать «экономические» идеи для объяснения или понимания переворота, совершенного возникновением плана? Не думаю. К примеру, одним из центральных элементов аппарата экономики всегда были цены и их изменения, но у вытесываемых во времена фараонов глыб не было никакой цены, да и на сами пирамиды вряд ли можно наклеить ценник. Действительно, плановая организация жизни привела ко многим поразительным изменениям. Но она не породила абсолютно новые формы организации производства и распределения, для анализа которых нам могла бы потребоваться экономическая наука.

Что же предшествовало появлению этого способа восприятия жизни и функционирования общества? В той же самой главе мы говорили о том, как средневековые традиции и феодальное планирование уступили место новому общественному порядку, и разъяснить его суть с использованием имевшихся методов было трудно. Спустя определенное время порядок этот нарекут капитализмом, способ организации нашей материальной деятельности – экономикой, а новое объяснение – экономической наукой.

Я не буду слишком подробно описывать принесенные капитализмом перемены. Во-первых, организация производства и распределения необходимых обществу материальных благ теперь положительно зависела от желания людей разбогатеть. Читатель может отметить про себя, что никогда еще стремление к обогащению не считалось достойным и уж тем более не встречало всеобщего одобрения. В случае с королями – да, конечно, с мореплавателями – может быть, но с представителями низших слоев общества – ни в коем случае.

Во-вторых, капитализм предоставил рынку возможность повелевать направлением производства и распределения с использованием как кнута, так и пряника. Подобная практика отсутствовала не только во времена охотников и собирателей, но и в тех случаях, когда направление жизни общества определялось наверху. Появление необходимых для жизни товаров в результате конкурентного процесса купли и продажи не имеет аналогов в других устройствах общества.

В-третьих, капиталистическое общество впервые добровольно подчинилось двум источникам власти, частному и общественному, причем могущество каждого имело свои границы. Власть общества, то есть государство, обладает силой принуждения и принимает законы, но не берет на себя повседневные хлопоты, связанные с производством и распределением товаров. Хлопоты эти являются прерогативой жаждущих прибыли индивидов, которые производят то, что желают, нанимают тех, кто согласен получать соответствующее вознаграждение при данных условиях работы, и обходятся без всех остальных, но не могут командовать рабочей силой так же, как строители пирамид, или физически наказывать нерадивых работников, чем нередко занимался феодал.

Именно эти три исторических новшества и лежат в основе мировидения каждого из великих экономистов. Описания и предписания изменяются по мере того, как все более подвижная экономика избавляется от ярма традиции и лишает планирование права повелевать собственной деятельностью, но, как бы ни отличался Смит от Кейнса, а Кейнс от Шумпетера, определяющим элементом взгляда на жизнь каждого мыслителя является конкретная общественно-экономическая формация. Философия от мира сего была рождена капитализмом и не сможет существовать вне этой системы.

Какое отношение все это имеет к двум смысловым оттенкам названия данной главы, а именно вероятного конца науки и достижения экономикой как таковой своей цели? Чтобы разобраться с первой возможностью, необходимо обратить внимание на важнейшее изменение в манере экономистов излагать собственные мысли. Впервые оно проявилось в том, что все чаще процесс покупки и продажи изображался в абстрактных терминах; возможно, все началось с Эджуорта, его рассуждений об удовольствии, боли и Арифметике Счастья, а также с Тюнена и его «честного вознаграждения» – героев седьмой главы. Ко времени выхода на арену Маршалла со страниц многих книг на нас смотрели симпатичные графики; для описания своих находок Кейнс широко использовал алгебру.

Удивительным образом все возрастающая роль математики не является главной отличительной чертой современного нам этапа развития экономики. В условиях новейших технологий данные в числовой форме занимают особое место. Индустриальная экономика производит на свет и нуждается в объеме количественных данных, который нельзя было вообразить до прихода высокоскоростного производства и мгновенных способов связи. Сегодня экономики отдельных стран зависят друг от друга сильнее, чем работники на булавочной фабрике Адама Смита, а с этой зависимостью растут в доселе невиданных масштабах как существующие объемы, так и спрос на новую информацию. Именно поэтому современная экономическая наука не в состоянии обойтись без статистики и математики. Без них мы вряд ли могли бы свести выпуск миллионов отдельных фирм к одному числу – Валовому Внутреннему Продукту или подсчитать другой интересный для нас показатель – Уровень Цен, иными словами – среднюю цену мириад представленных в экономике товаров и услуг. Это вовсе не означает, что математические модели помогают принимать наилучшие решения в свете обрушивающихся на наши головы потоков информации: если эконометрика – не так давно вошедшее в моду сочетание статистики и экономической теории – чем и знаменита, то уж по крайней мере не точностью своих прогнозов. В любом случае у нас нет другого выбора, кроме как использовать математику в различных ее проявлениях для упрощения анализа, ради проведения которого, в общем, и существует экономическая наука.

В последнее время о ней много говорят, но математизация не является тем важным изменением, которому посвящена данная глава. Математика наполняет экономику, формализует ее выводы и закрепляется в качестве ее излюбленного способа выражения мыслей, но вряд ли две дисциплины можно спутать между собой. На мой взгляд, куда более глубоким и важным изменением следует считать признание принципиально иной концепции как центральной для всей экономической науки и, следовательно, уход со сцены концепции старой. В новом видении экономика является Наукой, а ее казавшаяся неразрывной связь с Капитализмом остается в прошлом.

Позвольте мне подкрепить это замечание с помощью отрывков из двух недавно изданных учебников: «Принципов экономики» Н. Грегори Мэнкью[283] и «Экономики» Джозефа Стиглица.[284] Оба автора пользуются заслуженным уважением коллег по профессии, а их книги – это не только богатейшие источники полезной информации, но и образцы ясности и доступности. Давайте рассмотрим их с точки зрения моего предположения. Вот цитата из вступления в книгу Мэнкью:

Экономисты стараются относиться к своему предмету с присущей другим ученым объективностью. Они подходят к изучению экономики так же, как физик – к изучению материи, а биолог – к исследованию жизни вокруг него: выстраивают теории, собирают данные, а затем анализируют эти данные в попытке подтвердить справедливость собственных теорий.

Мы обязательно поговорим о стремлении к наукообразию, но вначале разберемся с тем, действительно ли экономике отныне совершенно не обязательно быть неразрывно связанной с капитализмом. За ответом обратимся к двухтомному труду Стиглица. Его ответ крайне прост: слово «капитализм» не возникает ни на одной из 997 страниц. В двухтомном введении в экономическую науку капитализму просто-напросто не находится места.

Выборочное цитирование зачастую вызывает подозрения в необъективности, причем заслуженно. Что ж, я мог бы направить скептически настроенного читателя в ближайшую библиотеку за выпусками «Америкен экономик ревью», главного журнала Американской экономической ассоциации, или «Экономик джорнал», его британского аналога. Думаю, сравни скептик выпуски до 1950-х годов и последних десяти лет, он обнаружил бы, что в последнее время заметно возросло число отсылок к «научному методу», а слово «капитализм» возникает все реже и реже. Спорить о деталях можно бесконечно, тем не менее я рискну выдвинуть несколько объяснений случившихся перемен.

Поговорим о науке. Существует по меньшей мере несколько причин того, почему сама концепция науки постепенно стала неотъемлемой частью багажа экономиста. Первая и довольно убедительная причина такова: изучающие экономику, точно так же, как и те, кто исследует природу, прежде всего озираются в поисках закономерностей в поведении, которые привели бы к открытию «законов» – по всей видимости, венцу любой научной деятельности. В отсутствие законов притяжения мы едва ли могли бы объяснить (или предсказать) орбиты планет или траектории движения самолетов. Возникает естественный вопрос: нельзя ли отыскать своего рода законы экономического поведения?

Я специально говорю «своего рода законы», поскольку поведение отдельных людей, безусловно, гораздо сложнее и менее предсказуемо, чем прихоти двигающихся в пространстве объектов. Стоит одежде подорожать – и, по всей вероятности, объем покупок сократится, но этого не произойдет, если наше внимание привлечет красочная реклама. При этом мало кто будет отрицать существование общей зависимости между ценами на продукты и спросом со стороны покупателей: когда цены меняются, меняется и величина спроса, причем, как правило, в обратном направлении.

Более того, подобное взаимоотношение между побуждением и результатом можно обнаружить и в случае с нашим доходом и расходами на товары потребления или в изменении ставки процента и инвестиционных расходов бизнеса. Получается, экономическое поведение отмечено закономерностью, немыслимой для иных сфер общественной жизни вроде политики. Не менее удивительно, что, в зависимости от того, выступаем мы в качестве продавцов или покупателей, одни и те же изменения ведут, как правило, к диаметрально противоположным последствиям. Именно это отличает экономические взаимодействия от любых других. Двоякое воздействие изменений в цене на поведение участников рынка делает его успешным способом организации общества, уникальным механизмом, в рамках которого экономическое поведение можно рассматривать как естественный и сбалансированный процесс.

Поэтому вряд ли стоит удивляться, что люди довольно рано предположили, что рыночная система имеет отношение к естественным процессам, изучаемым наукой. Почему такое сравнение было крайне привлекательным, и объяснять не надо. Стань экономика настоящей наукой, наша способность предсказывать ход событий, а также влиять на него заметно возросла бы. Конечно, экономическая наука помогла бы нам овладеть собственным будущим не в большей степени, чем физика позволяет контролировать силу притяжения, но, без всяких сомнений, мы бы лучше представляли себе последствия изменений в работе экономической системы, а значит, могли бы выбирать более разумные варианты. Почему в таком случае все более отчетливое стремление видеть экономику как науку не вызывает нашего одобрения?

На то есть две причины. На одну из них обратил внимание еще Маршалл. Высоко ценивший научность некоторых аспектов экономики, он все же предупреждал, что «экономику нельзя сравнивать с точными науками вроде физики, поскольку она имеет дело с тонким и постоянно изменяющимся предметом – человеческой природой».[285] Мы с уверенностью говорим о существовании химических и физических законов, объясняющих поведение электронов и мезонов, но не должны забывать об ощутимой разнице между «поведением» этих природных элементов и живых людей, являющихся предметом изучения наук общественных. Когда при объяснении феномена света ученые ссылаются на поведение электронов, никто не предполагает, что каждый электрон «принимает решение» о том, двигаться ему или нет. Напротив, говоря о феномене изменения цен, экономисты анализируют также поведение продавцов и покупателей и не могут не признавать, что случившееся – следствие того, что все отдельные участники рынка решили поступить так, а не иначе. Одним словом, если не брать в расчет исключительно физические рефлексы, поведение нельзя рассматривать в отрыве от концепции «собственного желания» и связанной с ним совершенно непредсказуемой склонности изменять решения на ходу. Что же до элементов физической природы, то они «ведут себя» определенным образом по многим причинам, но нам доподлинно известно одно: поведение этих частиц не обусловлено их собственным «решением».

Следовательно, неаккуратное употребление слова «поведение» может привести к смешению двух принципиально разных вещей – базового элемента нашего сознательного существования и того, что не имеет к сознательному существованию никакого отношения. Если бы экономика была наукой, то нам отводилась бы роль простых роботов, способных выбрать реакцию на увеличение цен не в большей степени, чем частица железа – на появление неподалеку магнита.

Второе возражение, пусть оно и кажется совсем иным, на деле является обратной стороной той же монеты. А дело все в том, что общественная жизнь человечества по своей природе очень зависит от политики. Иначе говоря, переходя от охоты и собирательства к жизни по плану, каждое общество создает разного рода категории в соответствии с наличием привилегий: возникают аристократия и рабы, классы и касты, права собственников и бесправие неимущих. Из чего с очевидностью следует, что капитализм – не исключение из общего правила. Что решает судьбу такого важнейшего экономического процесса, как распределение богатства и доходов, – противоречия в обществе или сила притяжения? Налоги, права наследования, существование потогонных производств – неужели все это проявления неопровержимых законов природы? Или это все же крайне изменчивые порождения социально-политической среды, в которой мы обитаем?

Этот вопрос тесно связан с утверждением Мэнкью о том, что экономисты «стараются относиться к своему предмету с присущей другим ученым объективностью». Но что такое быть «объективным» по отношению к полученному в наследство богатству или жестокой нищете? Значит ли это, что такие ситуации лишь отражают фундаментальные свойства общества и поэтому должны быть приняты к сведению так же, как ученый принимает как данность видимые в телескоп или микроскоп вещи? А может быть, обладая точной информацией о своих собственных предпочтениях относительно функционирования общества, мы могли бы отстраниться настолько, чтобы занять нейтральную позицию? В таком случае допустимо ли называть открытия «научными», несмотря на то что объекты нашего изучения порождены не природой, а обществом?

Конечно, этого делать нельзя. Разумеется, научные методы находят свое применение в экономике, особенно если речь идет о проблеме наиболее добросовестного способа сбора и анализа необходимых для экономических исследований данных. Но, когда дело доходит до практических рекомендаций, было бы странно представлять наши советы как нечто предопределенное структурой общества – оно, в отличие от природы, не повинуется железным законам. Более того, если мы признаем наличие власти и повиновения во всех стратифицированных обществах, то автоматически лишим свои объяснения той объективности, что присуща исследованиям природы. В лучшем случае мы предложим анализ идущих в обществе процессов в терминах, которые обычно используются при описании природы. Если подобная псевдонаучность и правда возобладает в экономике, то необходимо признать: в этом случае эпоха философии от мира сего подойдет к концу.

Самое время вернуться к истолкованию слова «конец» как назначения, финальной цели любой дисциплины. Если экономика – это не наука об обществе, то что же в итоге она может этому обществу дать?

Мой ответ таков: цель экономики – помочь нам лучше понять окружающую нас реальность капитализма. Наиболее вероятно, что именно в этой среде пройдет наше общее обозримое будущее. Многие годы я отстаивал преимущества демократического социализма, и мне непросто дается подобное заявление. Тем не менее, учитывая опыт построения социализма в двадцатом столетии, трудно ожидать его перерождения в более привлекательную форму в следующем веке. Похоже, что ближайшие десятилетия станут довольно тяжелым периодом в истории человечества, а значит, даже возможность построения социализма в менее развитых странах (где его наступление наиболее вероятно) несет в себе потенциал для политической мании величия, чиновничьей инертности и идеологической нетерпимости.

Без сомнения, и капиталистические общества будут страдать от разнообразных конфликтов и жить в напряжении. Угрозы экологического толка, и прежде всего глобальное потепление, обязывают нас не только сопротивляться климатическим изменениям в беднейших странах планеты, но и выполнить куда более сложное задание: сократить выбросы в атмосферу веществ, которые эти опасности создают, и тут речь идет о развитых странах. Добавьте к этому, с одной стороны, тревожное распространение ядерного оружия, а с другой – этническую, расовую и религиозную ненависть – и станет ясно, что и капиталистическая система защищена далеко не от всего. Наконец, набирает обороты глобализация; рождаясь внутри отдельных экономик, она выходит на наднациональный уровень и грозит независимости самых обеспеченных из них. Одним словом, богатому капиталистическому миру следует смотреть в ближайшее будущее с той же опаской – но, пожалуй, с меньшим отчаянием, – что и бедным докапиталистическим и досоциалистическим странам.

* * *

Если все это так, то зачем нужны те картины мира и сопровождающий их анализ, которые предлагают нам экономисты? Очевидно, экономика не способна предложить ничего по части политического лидерства, дипломатических интриг и поднятия духа населения – а именно эти факторы будут играть важнейшую роль в отведении угрозы крушения от общества капитализма. Несмотря на это, философия от мира сего обладает уникальной способностью: делясь своим видением мира, она в состоянии помочь некоторым капиталистическим странам пройти через ближайшие десятилетия с наименьшими потерями.

Я хочу обратить ваше внимание на слово «некоторые». Еще раз коротко напомню отличительные черты капитализма: погоня за капиталом, накладывающее ограничения главенство рынка, а также распределение власти между двумя взаимосвязанными, но независимыми секторами, частным и государственным, которое может быть очень полезно, но может и принести вред. К этому списку, впрочем, стоит добавить способность к адаптации и введению инноваций, которая создает целый спектр возможностей для капитализма – в зависимости от интенсивности накопления капитала, степени свободы, отпущенной рынку для осуществления своей деятельности, а также от места проведения границы между частным и общественным. Поэтому, несмотря на их внешнюю схожесть, мы имеем дело с целым набором капиталистических обществ. Чтобы убедиться в справедливости этого утверждения, достаточно посмотреть на грандиозный разрыв между успешными в социальном плане (в большей степени, чем в экономическом) Скандинавскими странами и образцовым с экономической точки зрения, но катастрофическим с точки зрения обычного человека капитализмом американским. Так, выплаты руководителям крупнейших американских корпораций вдвое превышают аналогичные суммы во Франции и Германии, тогда как показатель социальной мобильности бедных в Америке едва ли не вдвое ниже французского и немецкого и едва ли не втрое ниже шведского.[286] Первая часть сравнения указывает на культуру, выстроенную вокруг алчности, вторая – на степень безразличия общества к своим проблемам. Подобная комбинация свидетельствует о недостатке гибкости, необходимой любой стране, которая хотела бы максимально обезопасить себя от неожиданностей в следующие десятилетия, а уж тем более той, что пытается показывать пример всем остальным.

Заново рожденная философия от мира сего способна обнаружить свою полезность именно для этих социальных аспектов капитализма. Экономический анализ сам по себе не может служить факелом, освещающим наш путь, но экономический взгляд на вещи вполне способен рассказать о путях повышения целеустремленности, увеличения гибкости и развития социальной ответственности, так необходимых любой капиталистической структуре. Одним словом, в условиях грядущих трудностей истинной целью философии от мира сего становится осознание такой необходимости, а затем и поиск возможных вариантов капитализма, успешного как в экономическом, так и в социальном измерении.

Несомненно, мне возразят, что реализация настолько всеохватной программы потребует появления новых, необычно сильных политиков. Мне также скажут, что необходимые для формирования интересующей нас картины мира знания на самом деле принадлежат другим областям – от психологии и социологии до политологии.

Да, конечно, все это так. Экономика не спасет страну в отсутствие серьезных лидеров, но и лидеры ничего не сделают в одиночку, без помощи экономистов, вне зависимости от того, насколько четко очерчены рамки их предмета. Ясно, что новой экономике придется позаимствовать многое в других сферах исследования общества. Если мы желаем, чтобы философия от мира сего в xxi веке держала планку, поставленную ею же в XIX и xx веках, она должна стать более глубокой и расширить круг собственных интересов, особенно по сравнению с ее сегодняшним, откровенно печальным состоянием. Не забывая о том, что слово «конец» в названии этой главы имеет два значения, я посвящаю свою книгу этому исполненному надежды образу завтрашней философии от мира сего.

Рекомендации по дальнейшему чтению

Согласно распространенному мнению, для желающего провести время за чтением весьма унылого текста нет лучшего способа достичь своей цели, чем взять в руки творение любого экономиста. Честно говоря, в этой рекомендации есть существенная доля истины. Отправляющийся в путешествие по книжным полкам студент-экономист должен быть готов к тому, что ему не встретится ни одного хоть сколько-нибудь примечательного предложения. Чтобы осилить отдельные подлинно великие труды, ангельского терпения не хватит – понадобится еще и верблюжья выносливость.

Но далеко не все экономисты писали именно так. Даже начинающий найдет многие книги живыми, приглашающими к дискуссии и развивающими, и куда большее количество текстов покажутся ему достаточно интересными, убедительными или просто-напросто важными, чтобы оправдать связанные с их освоением трудности. Именно об этих книгах и пойдет речь здесь. Ни в коем случае не стоит думать, что они покрывают все сферы экономики, их не под силу охватить ни одному в меру длинному списку литературы. Я укажу лишь удачные отправные точки, с которых удобно начинать разведку в той или иной области. Я буду говорить в том числе и о сложных книгах, но никак не о слишком сложных или не оправдывающих потраченное на них время. Так или иначе, каждая из них принесла мне удовольствие или пользу. Отмечу, что многие из указанных ниже книг можно приобрести в дешевом издании в мягкой обложке.

Для начала вполне можно открыть учебник по экономике – это позволит понять, «чем», собственно, занимается эта отрасль знаний. Попытка – не пытка, особенно если читатель или читательница готовы действовать не спеша, помня о том, что они должны получить не только удовольствие, но и представление о предмете. Хороших вариантов больше десятка, но я остановлюсь на «Экономике» Пола Самуэльсона и Вильяма Нордхауса (М.: Вильямс, 2007)[287] – вне всяких сомнений, самой известной экономической книге нашего времени. Труд очень яркий, он охватывает множество тем и предъявляет к читателю высокие требования: этот текст следует изучать, а не листать. Тем, кто предпочел бы более незамысловатое введение в предмет, я порекомендую «Экономику для всех», написанную мной в соавторстве с Лестером Тароу (Тверь: Фамилия, 1994).

Куда сложнее посоветовать книги по истории экономических учений, иными словами – произведения, сопоставимые с «Философами…» по охвату, но уделяющие куда больше внимания всем направлениям экономической мысли. «Экономическая мысль в ретроспективе» Марка Блауга (М.: Дело, 1994) превосходна, но требует хорошего знания экономической теории. Знаменитые «Лекции» Уэсли Митчелла были опубликованы издательством Augustus Kelley под названием «Типы экономических теорий» (Wesley Mitchell, Types of Economic Theory). Чтение это просто прекрасное, но, к сожалению, книга стоит весьма дорого. К тому же удовольствие отчасти теряется по вине редакторов, включивших в текст все существующие варианты лекций, так что бесчисленные повторения могут подпортить впечатление от поистине потрясающей эрудиции Митчелла. Опубликованная уже после смерти Йозефа Шумпетера «История экономического анализа» (СПб.: Экономическая школа, 2004) является шедевром в своем роде, по-настоящему энциклопедическим обзором экономического анализа, столь же блестящим и субъективным, каким был его автор. Можно не сомневаться, что непрофессионалу «История…» будет даваться тяжело. Я склонен думать, что большинство экономистов также не смогли осилить ее. Наконец, я упомяну «Учения философов от мира сего» (Teachings from the Worldly Philosophy. New York, W. W. Norton, 1996) – собрание фрагментов из произведений главных героев этой книги, дополненное моими комментариями.

Тема зарождения капитализма замечательно раскрыта Карлом Поланьи в его «Великой трансформации» (СПб.: Алетейя, 2002). Книга Поланьи в основном посвящена изучению трудностей, возникших в XVIII веке в процессе прививания идеи рынка не готовому к этому миру, но она проливает свет и на сегодняшние отголоски проблемы. От книги буквально невозможно оторваться. Ту же тему, пусть и с упором на несколько другой аспект становления капитализма, развивает Ричард Генри Тоуни в книге «Религия и подъем капитализма» (R. Н. Tawney, Religion and the Rise of Capitalism. London, Penguin Books, 1990). Эта работа, будучи глубочайшим трудом великого историка, к тому же прекрасно написана и занимает совершенно отдельное место в экономической литературе. «Протестантская этика и дух капитализма» Макса Вебера (М.: Российская политическая энциклопедия, 2006) также давно стала классикой, но одолеть ее будет не так просто. Если вы захотите ознакомиться с менее подробным обзором эволюции капитализма, то в этом вам поможет книга «Появление экономического общества» (The Making of Economic Society. Prentice-Hall, Englewood Cliffs, N. J., 1998), написанная мной вместе с Уильямом Милбергом (William Milberg).

Пробелы в знании истории можно заполнить, обратившись к «Экономической и социальной истории Европы в Средние века» Анри Пиренна (Н. Pirenne, Economic and Social History of Medieval Europe. London, Routledge, 1972). «Кембриджская экономическая история Европы» (Cambridge Economic History of Europe. London, Cambridge University Press, 1982) содержит увлекательнейшие очерки множества выдающихся историков. Для более легкого и приятного чтения подойдет «Прометей освобожденный» Дэвида Лэндеса (David Landes, The Unbound Prometheus. London, Cambridge University Press, 1969) или его же книга «Богатство и нищета народов» (The Wealth and Poverty of Nations. London, Little, Brown, 1998), крайне благосклонно принятая критиками. А «Промышленную революцию восемнадцатого века» Поля Манту (Paul Mantoux, The Industrial Revolution in the Eighteenth Centuty. New York, Harcourt, Brace, 1928) можно по праву назвать классикой жанра.

Если вам хочется ознакомиться с творчеством экономистов – предшественников Смита, то для этого есть масса возможностей. Если вы ищете удовольствия – возьмите «Басню о пчелах» Бернарда Мандевиля (М.: Наука, 2000). Систематическое представление о становлении экономической науки помогут получить «Истоки экономической науки» Уильяма Летвина (W. Letwin, The Origins of Scientific Economics. London, Routledge, 2003) и восхитительная (пусть и весьма трудная) книга Рональда Мика «Экономика физиократии» (R. Meek, The Economics of Physiocracy. Harvard University Press, 1963). Я вряд ли могу обойти вниманием «Политическую теорию собственнического индивидуализма» Кроуфорда Б. Макферсона (С. В. MacPherson, The Political Theory of Possessive Individualism. New York, Oxford University Press, 1962). Название не в силах скрыть тот факт, что это не «экономика» как таковая, но читатель может убедиться, что эта книга может много рассказать и о материях исключительно экономических. Позвольте мне завершить этот перечень многотомником французского историка Фернана Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм» (М.: Весь мир, 2007) – шедевром, обязательным для прочтения.

С Адамом Смитом все не так просто. К двухсотлетнему юбилею «Богатства народов» университет Глазго выпустил полное, внушительных размеров и страшно дорогое собрание сочинений Смита. Будущий исследователь Смита, разумеется, просто обязан ознакомиться с содержанием тома «Очерки» (Oxford, ed. A. Skinner and E. Wilson, Clarendon Press, 1975). Всем остальным я советую приобрести экземпляр «Богатства…» (М.: Эксмо, 2007) или обратиться к составленной мной книге «Избранные произведения Адама Смита» (New York, W. W. Norton, 1985), включающей как большие отрывки из «Богатства…» и «лучшие куски» «Теории нравственных чувств», так и другие, менее известные произведения Смита.

Что касается Смита, в равной степени может быть отнесено к Мальтусу и Рикардо. Неискушенному читателю придется довольствоваться малым. Среди «Биографических очерков» Кейнса (Essays in Biography. London, Palgrave Macmillan, 1985) есть и портрет Мальтуса, а в уже упомянутых «Лекциях» Митчелл увлекательнейшим образом исследует наследие Рикардо. Весь корпус произведений последнего вошел в «Сочинения Давида Рикардо» (Works of David Ricardo. London, Cambridge University Press, 1951), подготовленные к печати внимательнейшим к деталям Пьеро Сраффой, причем последний том составили не всегда интересные подробности биографии экономиста. За Рикардо стоит браться лишь в том случае, если вас не страшит перспектива получения знания ценой интеллектуальных ушибов и ссадин: его тексты полнятся абсолютно абстрактными рассуждениями и вовсе не предназначены для получения удовольствия от чтения. Если ваше любопытство не так просто погасить, попробуйте второй том собрания под редакцией Сраффы – там вы найдете «Начала…» Мальтуса, редкий абзац которых не сопровождают уничижительные комментарии Рикардо. Здесь друзья-соперники предстают в своей лучшей форме. Что же до Мальтуса как такового и проблем с народонаселением, то тут подойдет издание «Опыта…» с интереснейшим предисловием историка Гертруды Гиммельфарб (New York, Modern Library, I960). He так давно из-под пера Сэмюэла Холландера вышел шедевральный тысяче-страничный том «Мальтус» (Samuel Hollander, Malthus. Toronto, University of Toronto Press, 1997), который будущие исследователи в этой области просто не имеют права обойти своим вниманием.

Читать самих утопических социалистов смысла нет. Вместо этого стоит попробовать «Парижских пророков» Фрэнка Мэнюэла (F. Manuel, The Prophets of Paris. Harvard University Press, 1962) или «Социалистическую традицию» Алескандра Грея (A. Gray, The Socialist Tradition. London, Longmans, Green, 1946), откуда я почерпнул много материала для рассказа о Сен-Симоне и Фурье. Стиль Грея кому-то покажется чересчур напыщенным, но он как нельзя подходит для описания его причудливых персонажей, к тому же автор очевидно симпатизирует утопическому – в противовес «научному» – социализму. Если вами всерьез овладеет тяга к знаниям, то оригиналы можно найти в библиотеке, но должен сразу предупредить: утопические социалисты были крайне многословны. На выбор читателя предлагаются два тома под названием «Роберт Оуэн»: обаятельная, пусть и несколько старомодная биография Ф. Подмора (F. Podmore, Robert Owen. New York, Appleton, 1907) и более верная фактам, но не способная доставить столько же удовольствия книга Дж.-Д.-Г. Коула (G. D. Н. Cole. London, Е. Benn, 1925). Впрочем, ни один из двух трудов не способен адекватно передать личность этого уникального человека. Возможно, для этих целей лучше всего подойдет им же и написанная «Жизнь Роберта Оуэна» (The Life of Robert Owen. New York, Knopf, 1920).

Затем мы переходим к Джону Стюарту Миллю. Его «Автобиография» (J. St. Mill, Autobiography. London, Penguin Books, 1989) обрела статус классики, но при этом не стала менее скучной; к счастью, существует замечательная биография Майкла Пака (М. Packe. New York, Macmillan, 1954). Если вас заинтересовала личность Милля, то имейте в виду, что Фридрих фон Хайек опубликовал собрание писем с говорящим названием «Джон Стюарт Милль и Гарриет Тейлор» (John Stuart Mill and Harriet Taylor. Chicago, University of Chicago Press, 1951), и оно представляет Милля совершенно в новом свете. Другое весьма просвещенное мнение по поводу отношений Милля и храброй Гарриет можно отыскать в книге Гертруды Гиммельфарб «О свободе и либерализме» (G. Himmelfarb, On Liberty and Liberalism. New York, Knopf, 1974). Если говорить о самой экономике, то Милль оправдает все потраченные усилия. «Основы политической экономии» (М.: Эксмо, 2007) – прекрасно написанная книга и, если опускать отдельные части, представляет интерес для современного читателя. Вышедший в издательстве Bantam сборник «Избранные труды Джона Стюарта Милля», помимо «Автобиографии», включает в себя заслуженно знаменитый «Очерк о свободе».

Литература, посвященная Марксу, поистине обширна. Читатель не ошибется, если возьмет в руки любую из недавно написанных замечательных биографий; на мой вкус, лучший выбор – книга Дэвида Маклеллана «Карл Маркс» (D. McLellan, Karl Marx. Harper, 1973). Ничуть не хуже его же более компактная брошюра о Марксе, выпущенная издательством Viking (New York, 1975). Лично я хотел бы вновь отметить достоинства довольно старой книги – «По направлению к Финляндскому вокзалу» Эдмунда Уилсона (Е. Wilson, То the Finland Station. London, Phoenix, 2004). Это и биография Маркса и Энгельса, и обзор их работ, и критика исторического подхода как такового, причем и без того высочайшее качество каждого компонента увеличивается благодаря блестящему литературному исполнению. Создается ощущение, что вы читаете увлекательный роман.

Скорее всего, наилучшее введение в мысль Маркса обеспечит сам Маркс – неплохим началом будет первый том «Капитала». Если вас «затянет», следующим шагом может стать сокращенная (а не полная) версия «Grundrisse» (М.: Прогресс, 1986). Подготовленная Робертом Такером подборка текстов Маркса (New York, W. W. Norton, 1978) вас также не разочарует. Наверное, затем было бы разумно приняться за «Теорию капиталистического развития» Пола Суизи (P. М. Sweezy, The Theory of Capitalist Development. Monthly Review Press, 1956); как уже было сказано, литература на эту тему огромна и увеличивается в размерах, так что дальнейшие советы можно считать лишенными смысла. Предварительно извинившись за очередное выгораживание собственных произведений, упомяну еще мою книгу «Марксизм: за и против» (R. Heilbroner, Marxism, For And Against. New York, W. W. Norton, 1983).

Единого тома, посвященного экономистам викторианской эпохи, не существует в принципе. Любопытный читатель может ознакомиться с «Принципами экономической науки» Альфреда Маршалла (М.: Эксмо, 2007). Эта книга не слишком проста для восприятия, хотя и не сложна по сути; сдерживающим фактором выступает не объем знаний, а запас терпения. К слову, в уже упомянутых «Биографических очерках» Кейнса нашлось место и для Маршалла с Эджуортом.

Путешествие в подполье гарантирует более интригующее чтение. Генри Джордж устарел, но его «Прогресс и бедность» (Henry George, Progress and Poverty. New York, Schalkenbach Foundation, 2006) продолжает успешно играть на эмоциях читателя, пусть даже пышный журналистский стиль иногда становится слишком пышным. Труды Гобсона гораздо серьезнее и с большей вероятностью увлекут вас. «Империализм» (Hobson, Imperialism. New York, Cosimo Inc., 2006) до сих пор актуален и интересен для чтения – куда в большей степени, чем знаменитый очерк Ленина с тем же названием. Если вам придется по душе его стиль, Веблену мало равных. По правде сказать, нравится он не всем, но настоящие поклонники способны привести массу поистине восхитительных цитат. Бесспорно, «Теория праздного класса» (М.: Прогресс, 1984) – самая известная его работа, но я предложу прежде ознакомиться с «Карманным Вебленом» (The Portable Vebten. New York, Viking Press, 1950) – подборку предваряет замечательное предисловие Макса Лернера, с удивительной легкостью раскрывающее как личность самого Веблена, так и суть главных его идей. В саму книгу вошли несколько работ Веблена. Я всячески рекомендую пронзительное исследование мысли Веблена под названием «Певец дикарства», написанное Джеком Диггинсом (J. Diggins, The Bard of Savagery. New York, Seabury Press, 1978). Времена Веблена были сколь язвительно, столь и размашисто описаны Мэтью Джозефсоном в его «Баронах-разбойниках» (М. Josephson, The Robber Barons. New York, Harcourt, Brace, 1962).

Существует по меньшей мере две серьезные биографии Кейнса: увесистая, но несколько напыщенная «Жизнь Джона Мейнарда Кейнса» Роя Харрода (R. Harrod, Life of John Maynard Keynes. London, Penguin, 1972) и замечательная трилогия «Джон Мейнард Кейнс» Роберта Скидельски (на русском языке опубликован сокращенный вариант; М.: Московская школа политических исследований, 2005). Вы также можете пообщаться с Кейнсом без посредников – этому поспособствует его яркий и доходчивый стиль. Отличным введением в его творческое наследие могут послужить как «Экономические последствия Версальского мирного договора» (М.: Эксмо, 2007), так и «Опыты убеждения» (Essays in Persuasion. London, Palgrave Macmillan, 1985).

Обращаясь к вопросу о том, куда движется капитализм, да и сама экономическая наука, нельзя в первую очередь не отметить «Капитализм, социализм и демократию» Йозефа Шумпетера (М.: Эксмо, 2007). В моей книге «Природа и логика капитализма» (Nature and Logic of Capitalism) заинтересованный читатель обнаружит развитие шумпетеровского подхода. Что касается подробностей биографии Шумпетера, то здесь нет равных двухтомному труду Роберта Лоринга Аллена «Открывая двери» (R. Loring Allen, Opening Doors. New Brunswick, N. J., Transactions Publishers, 1991).

Последняя глава заслуживает отдельного упоминания. Напомню, в ней мы обсуждали проблемы, касающиеся природы экономики как таковой, подробное рассмотрение которых неизбежно приводит к углублению в технические подробности. Тем, кто готов преодолеть подобные препятствия, я предложу несколько книг – ни одна из них не является «легкой» для чтения, но все необыкновенно важны для понимания проблемы. В «Экономике и философии науки» Дебора Редман (D. Redman, Economics and the Philosophy of Science) мастерски описывает постепенное сближение между двумя дисциплинами – это обязательное чтение для всех, кому интересна история. «Много жара, мало света» Филипа Мировски (P. Mirowski, More Heat than Light. New York, Cambridge University Press, 1989) – это провокационный, в чем-то придирчивый и безусловно заслуживающий внимания опыт критики «экономики как общественной науки». Ну а «Истина против точности в экономике» Томаса Майера (Т. Mayer, Truthversus Precision in Economics. Edw. Elgar, U. К., 1993) является едва ли не лучшей и при этом взвешенной и серьезной полемикой на тему, содержащуюся в названии книги.

Напоследок я обращу ваше внимание на первоклассный обзор исторического пути современной экономической науки, а также альтернативного направления, которое могло принять и, может быть, еще примет ее развитие. Автора зовут Эрик С. Рейнерт, он норвежец и пишет на совершенно замечательном английском. В первую очередь я бы обратил внимание на его работу «Роль государства». Уверяю вас, вы не пожалеете потраченных времени и сил.

Примечания

1

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (New York: Harcourt, Brace & World, 1964), p. 383. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – прим. автора.) (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: Кейнс Джон Мейнард. Общая теория занятости, процента и денег. М., 2007.)

2

Elizabeth Marshall Thomas, The Harmless People (New York: Vintage, 1958), p. 50.

3

Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (New York: Modern Library, 1937), p. 62. (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: Смит Адам. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 2007.)

4

См.: Henri Pirenne., Economic and Social History of Medieval Europe (New York: Harcourt, Brace: n. d.), p. 102–103, 145.

5

Mariam Beard, A History of the Business Man (New York: Macmillan, 1938), p. 83.

6

См.: Pirenne, op. cit., p. 35, n. 1.

7

См.: John Winthrop, Winthrop ’s Journal (New York: Charles Scribner’s Sons, 1908), vol. 1, p. 315–317.

8

Жан Батист Кольбер (1619–1683) – генеральный контролер (министр) финансов Франции с 1665 г. Экономическая политика Кольбера (так называемый кольбертизм) – одна из разновидностей меркантилизма. Кольбер добивался роста государственного дохода главным образом созданием крупных мануфактур, увеличением вывоза и сокращением ввоза промышленных изделий. (Прим. перев.)

9

См.: The Economic Writings of Sir William Petty, C. H. Hull, ed. (New York: Augustus Kelley, 1963), p. 274.

10

См.: Lewis Mumford, The Condition of Man (New York: Harcourt, Brace & World, 1944), p. 168.

11

См.: Henri Pirenne, Medieval Cities (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1925), p. 120–121.

12

См.: Eli Hecksher, Mercantilism (London: George Allen & Unwin, 1935), vol. I, p. 171.

13

См.: Paul Mantoux, The Industrial Revolution in the XVIII Century (New York: Harcourt, Brace, 1927), p. 196.

14

Mantoux, op. cit., p. 159.

15

Mantoux, op. cit., р. 278.

16

Письмо с Ямайки, 1503 г. (Прим. перев.)

17

Hecksher, op. cit., p. 301.

18

См.: Beard, op. cit., p. 416–419.

19

Аристотель. Политика. Цит. по: Антология мировой философии. М., 1969. Т. 1. (Прим. перев.)

20

Thomas Hobbes, Leviathan (Oxford University Press, 1967), p. 41, 97.

21

См.: R. Heilbroner, Teachings on the Worldly Philosophy. W. W. Norton, N. Y., p. 24–28.

22

Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press, 1966), p. 287, 288.

23

См.: John Rae, Life of Adam Smith (1895) (New York: Augustus Kelley, 1965); Dugald Stewart, Biographical Memoir of Adam Smith (1793) (New York: Augustus Kelley, 1966); William Scott, Adam Smith as Student and Professor (Glasgow; Jackson, Son & Co., 1937).

24

См.: Elie Halevy, England in 1815 (New York: Peter Smith, 1949), p. 259–265.

25

Cм.: Mantoux, op. cit., p. 199, n. 1.

26

James Bonar, Library of Adam Smith (London: Macmillan, 1894), p. viii-ix.

27

Percy Fitzgerald, Charles Townshend: Wit and Statesman (London: R. Bentley, 1866), p. 359–360.

28

Ronald Meek, The Economics of Physiocracy (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963), p. 375, n. 2.

29

См.: Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Library, 1937), p. 643.

30

Букв.: позволить делать (фр.) – экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. (Прим. перев.)

31

Smith, Wealth, p. 16.

32

Ibid., p. 605.

33

Smith, Wealth, p. 423, 594–595.

34

Smith, Wealth, p. 14.

35

Ричард Аркрайт (1732–1792) – английский предприниматель в области текстильной промышленности; построил первые в Англии прядильные фабрики с водяными двигателями; ввел в прядильное производство ряд усовершенствований, направленных на механизацию процесса. (Прим. перев.) См. о нем: Mantoux, op. cit., p. 238

36

Beard, op. cit., p. 493.

37

Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press, 1929), vol. I, p. 194.

38

Smith, Wealth, p. 79

39

Smith, Wealth, p. 4–5.

40

Smith, Wealth, p. 11–12.

41

См.: Adolph Lowe, The Classical Theory of Economic Growth // Social Research, Summer 1954, p. 132–141.

42

См.: Mantoux, op. cit., p. 311.

43

Джозайя Веджвуд (1730–1795) – английский художник-керамист и предприниматель. (Прим. перев.)

44

Smith, Wealth, p. 322.

45

Smith, Wealth, р. 60.

46

Ibid., р. 79.

47

Smith, Wealth, p. 625.

48

Ibid., р. 734–735.

49

Smith, Wealth, р. 128.

50

Smith, Wealth, р. 172.

51

Ibid., p. 900.

52

Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (1759). (Русский перевод цитируется по изд.: Смит Адам. Теория нравственных чувств. М., 1997.)

53

См.: Rae, op. cit., p. 405.

54

Wesley Mitchell, Types of Economic Theory (New York: Augustus Kelley, 1967), vol. I, p. 47.

55

См.: James Bonar, Malthus and His Work. 2nd.ed., (1924) (New York: Augustus Kelley, 1967), p. 6, 30; William Paley, Principles of Moral and Political Philosophy (London: R. Fauber, 1790), vol. II, p. 347.

56

Bonar, op. сit., р. 15.

57

Halevy, op. cit., p. 229.

58

Mitchell, op. сit., p. 279.

59

Ibid., р. 279–280.

60

David Ricardo, Works and Correspondence, ed. Piero Sraffa (Cambridge University Press, 1965), vol. I V, p. 21. (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: Рикардо Давид. Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное. М., 2007.)

61

Bonar, op. cit., р. 1, 2.

62

Thomas Robert Malthus (first), Essay on Population (1798) (New York: Macmillan, 1966), p. 65.

63

William Godwin, Of Population (1820) (New York: Augustus Kelley, 1964), p. 616.

64

Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 21.

65

Mitchell, op. cit., vol. I, p. 306–307.

66

John Maynard Keynes, Essays in Biography (London: Macmillan, 1937), p. 134.

67

Harriet Martineau, Autobiography, Maria Weston Chapman, ed. (Boston: James R. Osgood, 1877), p. 247.

68

Ibid., p. 248.

69

Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 6.

70

Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 73–74.

71

Ibid., vol. VI, p. 229.

72

Ibid., p. 233.

73

Ricardo, op. cit., vol. IX, p. 382.

74

См.: Keynes, Essays in Biography, p. 134.

75

Joseph Townshend, A Dissertation on the Poor Laws (1786) (London: Ridgways, 1817), p. 45.

76

Хавлок Эллис (1859–1939) – английский врач, автор трудов по психологии сексуальности, сторонник социальных реформ. (Прим. перев.)

77

Malthus (first), Essay, p. 25, 26.

78

Ibid., p. iv.

79

Malthus (first), Essay, р. 139, 140.

80

Robert Heilbroner // Just Faaland, ed., Population and the World Economy (Oxford: Basil Blackwell, 1982), p. 237.

81

См.: U.S. Statistical Abstract, Dept. of Commerce, 1997; U.S. Table 3, World Table 13317.

82

См.: Mitchell, op. cit., p. 47.

83

См.: Keynes, Essays, p. 111.

84

Malthus, op. cit., vol. II, р. 222.

85

Ricardo, op. cit., p. 449.

86

Ibid p. 98–99.

87

Ibid., p. 376–377.

88

Malthus, op. cit., p. 12.

89

О жизни Р. Оуэна см.: The Life of Robert Owen written by himself (London: Chas. Knight & Co., 1971); Frank Podmore, Robert Owen: A Biography (New York: D. Appleton, 1924); G. D. H. Cole, The Life of Robert Owen (Hamden, Conn.: Archon, 1966).

90

Горацио Элджер (1832–1899) – американский писатель, автор более ста романов, герои которых за счет уверенности в собственных силах и храбрости вырываются из пут нищеты и достигают успеха. (Прим. перев.)

91

Owen, A Life, р. 27.

92

См.: Ricardo, Works and Correspondence, vol. V, p. 30, 467.

93

Podmore, op. cit., p. 240.

94

См.: Cobbett’s Political Works (London: n. d.), p. 230.

95

Антонио Лопес де Санта-Анна (1794–1876) – мексиканский государственный и политический деятель, генерал. Президент Мексики в 1833–1835, 1841–1844, 1846–1847, 1853–1855 гг. Во время его правления Мексика оказалась вовлечена в войну за независимость Техаса, части тогдашней Мексики. (Прим. перев.)

96

Alexander Gray, The Socialist Tradition (London: Longmans, Green, 1946), p. 202.

97

Robert Dale Owen, Threading My Way: An Autobiography (New York: Augustus Kelley, 1967), p. 57, 58.

98

См. о нем: Gray, op. cit., p. 136–138; Frank Manuel, The New World of Henri Saint-Simon (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956).

99

От фр. bonhomme – простак.

100

Manuel, op. cit., p. 40.

101

Manuel, op. cit., р. 112.

102

Gray, op. cit., р. 151–152.

103

См.: Johh Stuart Mill, Autobiography // Collected Works of John Stuart Mill (Toronto: University of Toronto Press, 1981), vol. I.

104

Mill, Autobiography, vol. I. р. 17, 19.

105

Ibid., р. 39.

106

Mill, Autobiography, vol. I. р. 265.

107

Mill, Autobiography, vol. II, р. 199, 200.

108

Mill, Autobiography, vol. III, p. 754.

109

Mill, Autobiography, vol. III, p. 207.

110

Ibid.

111

Mill, Autobiography, vol. II, р. 209.

112

Mill, Autobiography, vol. I, p. 1146.

113

Ibid., р. 226.

114

Karl Marx, Friedrich Engels, The Manifesto of the Communist Party // Collected Works (Moscow: Progress Publishers, 1976), vol. VI, p. 481. (Здесь и далее русские переводы цитируются по изданию: Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Издание 2-е.)

115

См.: Priscilla Robertson, Revolutions of 1848: A Social History (Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1948).

116

Я не сумел обнаружить первоисточник, но господин Фред Уайтхед полагает, что эти слова содержатся во вступлении Гейне к «Лютеции» (1854).

117

См.: Edmund Wilson, To the Finland Station (New York: Farrar, Strauss & Giroux, 1940, 1972); Franz Mehring, Karl Marx (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1962); David McLellan, Karl Marx: His Life and Thought (New York: Harper & Row, 1973).

118

Wilson, op. сit., p. 157.

119

Wilson, op. сit., p. 163.

120

Elie Halevy, Imperialism and the Rise of Labour (London: Ernest Benn, 1951), p. 18.

121

F. Engels, Anti-Duhring (New York: International Publishers, 1970), p. 292.

122

Marx, The Eighteenth Brumaire of Louis Napoleon // Works, vol. II, p. 103.

123

Marx, The Poverty of Philosophy // Works, vol. VI, p. 166.

124

См.: Yvonne Карр, Eleanor Marx (London: Lawrence and Wishart, 1972), vol. 1, Appendix I, p. 289–297.

125

David McLellan, Karl Marx: Interviews and Recollections (Totowa, N.J.: Barnes and Noble, 1981), p. 165.

126

Wilson, op. cit., p. 365.

127

Marx, Works, vol. XXXIX, p. 181.

128

Kapp, op. cit., p. 112.

129

McLellan, Karl Marx: His Life and Thought, p. 443.

130

Marx, Theses on Feuerbach // Works, vol. V, p. 8.

131

См.: Paul Padover, Karl Marx: An Intimate Biography (New York: McGraw-Hill, 1978), p. 166–170.

132

McLellan, op. cit., p. 156–157.

133

McLellan, op. cit., p. 159.

134

The Communist International, 1919–1943. Jane Degras, ed. (London: Oxford University Press, 1961), p. 475.

135

Marx, Capital (Moscow: Progress Publishers, 1954), p. 715.

136

См.: Thomas Palley, Journal of Post-Keynesian Economics, Spring 1998, p. 338, Table 1; p. 343, Table 8.

137

Padover, op. cit., p. 591.

138

Sir Robert Giffen, Economic Inquiries and Studies (London: George Bell & Sons), vol. 1, 1909, p. 394.

139

Marx, Works, vol. xl, p. 344.

140

Keynes, Essays, p. 273.

141

Название Ксанаду происходит от имени райского места, описанного в поэме Сэмюэля Тейлора Колриджа «Кубла Хан». (Прим. перев.)

142

F. Y. Edge-worth, Mathematical Psychics (1881) (New York: Augustus Kelley, 1961), p. 128.

143

См.: J. A. Schumpeter, History of Economic Analysis (New York: Oxford University Press, 1954), p. 467.

144

W. Stanley Jevons, The Theory of Political Economy (London: Macmillan, 1879), p. vii, 3.

145

Подробнее о жизни Ф. Бастиа см.: Charles Gide and Charles Rist, A History of Economic Doctrines (London: George A. Harrap, 1915); International Encyclopedia of Social Sciences, 1968; Encyclopaedia Britannica, 11th ed., 1910.

146

Bastiat, Economic Sophisms (New York: G. p. Putnam, 1922), p. 101–102. (Русский перевод цитируется по изданию: Бастиа Ф. Экономические гармонии. Избранное. М.: 2007.)

147

См.: Bastiat, Oeuvres Completes, p. 26, 27.

148

Gide, Rist, op. cit., p. 329 n.

149

Gide, Rist, op. cit., p. 60–65.

150

Bastiat, Selected Essays in Political Economy (Princeton, N. J.: Van Nostrand, 1964), p. 111.

151

Bastiat, Selected Essays, p. 135.

152

Bastiat, Oeuvres Completes, p. 205, 206.

153

Ibid., p. xxxii.

154

См.: Mitchell, op. cit., vol. II, p. 30.

155

Complete Works of Henry George (National Single Tax League, 1900), vol. I, p. 55

156

Complete Works of Henry George, vol. I, p. 549.

157

См.: Life of Henry George // ibid., vols. IX, X.

158

Буффало Билл (наст. имя Вильям Фредерик Коди; 1846–1917) – американский военный, охотник на бизонов; устраивал шоу, воссоздающие картины из быта индейцев и ковбоев. (Прим. перев.)

159

Complete Works of Henry George, vol. IX, p. 149.

160

Complete Works of Henry George, vol. IX, р. 277–278.

161

Ibid., р. 311–312.

162

Complete Works of Henry George, vol. I, p. 291, 292.

163

Complete Works of Henry George, vol. I, р. 188.

164

См.: C. A. Barker, Henry George (New York: Oxford University Press, 1955).

165

См.: Stephen В. Cord, Henry George: Dreamer or Realist? (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1965), p. 39.

166

Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ, психолог и педагог, один из ведущих представителей прагматизма; Луис Брандейс (1856–1941) – американский юрист, судья Верховного суда США. (Прим. перев.)

167

J. A. Hobson, Imperialism, 2nd ed. (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1965), p. 160.

168

См.: Hobson, Imperialism, p. 51.

169

J. A. Hobson, Confessions of Economic Heretic (London: George Allen & Unwin, 1938), p. 15.

170

Hobson, Confessions of Economic Heretic, р. 30.

171

Ibid., р. 62.

172

Сесил Джон Родс (1853–1902) – британский политик и финансист, активный сторонник колонизации. Колонизатор названной в его честь Родезии (сегодня – Замбия и Зимбабве). (Прим. перев.)

173

Стефанус Йоханес Паулус Крюгер (1825–1904) – президент бурской республики Трансвааль в 1883–1902 гг.; Ян Кристиан Сметс (1870–1950) – британский колониальный деятель, военачальник и мыслитель, в 1919–1924 и 1939–1948 гг. – президент Южно-Африканского Союза (нынешняя ЮАР). (Прим. перев.)

174

R. Palme Dutt, Britain’s Crisis of Empire (New York: International Publishers, 1950), p. 22.

175

Джингоизм (от англ. Jingo – кличка английских шовинистов) – термин для обозначения крайне шовинистических воззрений; вошел в употребление в Великобритании в конце 70-х гг. XIX в. (Прим. перев.)

176

Hobson, Imperialism, p. 85.

177

Карл Иоганн Родбертус-Ягецов (1805–1875). (Прим. перев.)

178

The Communist International, 1919–1943, ed. Jane Degrad (London: Oxford University Press, I960), p. 480 – 481

179

Dutt, op. cit., p. 18.

180

См.: Halevy, Imperialism and the Rise of Labour, p. 13–14; Eric Hobsbawm, Industry and Empire (New York: Pantheon, 1968), p. 125.

181

См.: Memorials of Alfred Marshall, ed. A. C. Pigou (London: Macmillan, 1925), p. 74, 75.

182

Keynes, Essays in Biography, p. 223.

183

Alfred Marshall, Principles of Economics (London: Macmillan, 1961), p. 348.

184

Alfred Marshall, op. cit., p. 719.

185

Alfred Marshall, op. cit., р. 19.

186

Ibid., р. 43.

187

Matthew Josephson, The Robber Barons (New York: Harcourt, Brace, 1934), p. 15.

188

Коммодор – воинское звание в ряде иностранных ВМС и ВВС, предшествующее званию контр-адмирала и адмирала авиации. (Прим. перев.)

189

Josephson, The Robber Barons, p. 15.

190

Cм.: Josephson, op. cit., p. 398.

191

Джеймс Лоренс Лафлин (1850–1933) – американский экономист, сыграл важную роль в создании Федеральной резервной системы США. (Прим. перев.)

192

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский социолог, историк и политический деятель; в 1835 г. опубликовал книгу «О демократии в Америке»; Джеймс Брайс (1838–1922) – ирландский юрист, историк и политик. (Прим. перев.)

193

Cм.: Joseph Dorfman, Thorstein Veblen and His America (New York: Viking, 1947).

194

Инициалы «Т. В.» – от Thorstein Bunde; Teddy Веаг – мишка Тедди, одна из самых распространенных в Америке мягких игрушек. (Прим. перев.)

195

См.: Salesmanship and the Churches // The Portable Veblen, ed. Max Lerner (New York, 1950), p. 504.

196

Thorstein Veblen, The Theory of the Leisure Class (New York: Modern Library, 1934), p. 265.

197

Dorfman, op. cit., p. 12–13.

198

Dorfman, op. cit., p. 56.

199

См.: Dorfman, op. cit., p. 517.

200

Уолтер Хайнс Пейдж (1855–1918) – американский журналист, издатель и дипломат. (Прим. перев.)

201

Dorfman, op. cit., p. 118.

202

Dorfman, op. cit., p. 249.

203

Dorfman, op. cit., p. 316.

204

Уильям Дин Хауэллс (1837–1920) – американский писатель-реалист и литературный критик. (Прим. перев.).

205

Dorfman, op. cit., p. 194.

206

Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 43. (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: Веблен Торстейн. Теория праздного класса. М., 1984. Перевод С. Г. Сорокиной.)

207

Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 156.

208

Veblen, Christian Morals // The Portable Veblen, p. 489.

209

Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 30.

210

Dorfman, op. cit., p. 220.

211

Josephson, op. cit., p. 136 n.

212

Генри Виллард (1835–1900) – американский журналист и финансист немецкого происхождения. (Прим. перев.)

213

Josephson, op. cit., p. 245.

214

Veblen, The Captains of Industry // The Portable Veblen, p. 385 n.

215

Thorstein Veblen, The Theory of Business Enterprise (New York: Scribner’s, 1932), p. 310.

216

Thorstein Veblen, The Engineers and the Price System (New York: Harcourt, Brace, 1963), p. 151.

217

Veblen, The Case of Germany // The Portable Veblen, p. 555.

218

Чарльз Остин Бирд (1874–1948) – американский историк, один из основателей экономического направления в историографии США; Дин Роско Паунд (1870–1964) – американский юрист, глава так называемой социологической, или гарвардской, школы права. (Прим. перев.)

219

Генри Луис Менкен (1880–1956) – американский публицист, сатирик, литературный критик. (Прим. перев.)

220

Dorfman, op. cit., p. 492.

221

Ibid., p. 456.

222

Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 131–132.

223

Ibid., p. 134.

224

Dorfman. op. cit., р. 423.

225

Thorstein Veblen, The Place of Science in Modern Civilization (New York: Capricorn Press, 1918), p. 193.

226

См.: Dorfman, op. cit., p. 505.

227

См.: Dorfman, op. cit., p. 485–486.

228

См.: Frederick Allen, Only Yesterday (New York: Bantam Books, 1931), p. 345.

229

См.: Roy Harrod, The Life of John Maynard Keynes (New York: Augustus Kelley, 1969), p. 135.

230

Подробности биографии Кейнса см.: Harrod, op. cit.; Robert Skidelsky, John Maynard Keynes (New York: Viking, 1986).

231

Harrod, op. cit., p. 26.

232

Леонард Вулф (1880–1969) – английский писатель, политолог и государственный служащий, муж Вирджинии Вулф; Литтон Стрейчи (1880–1932) – английский писатель и критик. (Прим. перев.)

233

Skidelsky, op. cit., p. XXIII.

234

Harrod, op. cit., р. 121.

235

Harrod, op. cit., p. 203.

236

Балет Леонида Мясина (1895–1979).

237

Нarrod, op. cit., p. 364.

238

John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (New York: Harcourt, Brace, 1920), p. 32, 40.

239

John Maynard Keynes, op. cit., р. 226–227.

240

Ibid., р. 228.

241

Репарационный план для Германии, разработанный международным комитетом экспертов под руководством Ч.-Г. Дауэса и утвержденный 16 августа 1924 г. на Лондонской конференции держав – победительниц в Первой мировой войне. Предусматривал предоставление Германии займов и кредитов для восстановления ее промышленного потенциала. (Прим. перев.)

242

См.: Harrod, op. cit., p. 297, 298, 388.

243

Эдуард Грей (1862–1933) – британский политик. (Прим. перев.)

244

Harrod, op. cit., p. 20.

245

Феликс Франкфуртер (1882–1965) – американский ученый-правовед, верховный судья. (Прим. перев.

246

См.: Harrod, op. cit., p. 137.

247

См.: John Maynard Keynes, Essays in Biography (New York: W. W. Norton, 1963), p. 273, 277.

248

Smith, Wealth, р. 424.

249

John Maynard Keynes, A Treatise on Money, vol. II, p. 148, 149.

250

Harrod, op. cit., p. 462.

251

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money, p. 131.

252

Keynes, General Theory, p. 129.

253

New York Times, June 10, 1934.

254

Keynes, General Theory, p. 374.

255

Harrod, op. cit., p. 436.

256

Charles Hession, John Maynard Keynes (New York: Macmillan, 1984), p. 224.

257

Harrod, op. cit., p. 477, 488.

258

Keynes, Economic Consequences, p. 235.

259

Harrod, op. cit., p. 577.

260

Ibid., p. 584.

261

Harrod, op. cit., p. 617.

262

См.: Harrod, op. cit., p. 222.

263

Keynes, Essays in Biography, p. 140–141.

264

R. Heilbroner, W. Milberg, The Crisis of Vision in Modern Economic Thought (New York, Cambridge University Press, 1995), p. 46.

265

Keynes, Economic Possibilities for Our Grandchildren, p. 367.

266

Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (New York: Harper & Bros., 1942, 1947), p. 163, 61. (Здесь и далее русские переводы работ Й. Шумпетера цитируются по изданию: Шумпетер Йозеф Алоиз. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: 2007.)

267

Подробнее о биографии Йозефа Шумпетера см.: Arthur Smithies, Memorial // American Economic Review, 1950, p. 628–645; Gottfried Haberler, Joseph Alois Schumpeter // Quarterly Journal of Economics, August 1950, p. 333–384; Christian Seidl, Joseph Alois Schumpeter: Character, Lire and Particulars of the Graz Period // Lectures on Schumpeterian Economics, Christian Seidl, ed. (Berlin: Springer Verlag, 1984), p. 187–205; Seymour Harris, ed., Schumpeter: Social Scientist (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1951).

268

Haberler, op. cit., p. 340.

269

J. A. Schumpeter, The Theory of Economic Development (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1949), p. 84.

270

Schumpeter, Theory of Economic Development, p. 89–90.

271

Schumpeter, op. cit., p. 93–94.

272

Haberler, op. cit., p. 345.

273

J. A. Schumpeter, Business Cycles (New York: McGraw-Hill, 1939), vol. II, p. 1050.

274

Review of Keynes’s General Theory // Journal of the American Statistical Association, December 1936, p. 12.

275

Review of Keynes’s General Theory, р. 126.

276

Review of Keynes’s General Theory, р. 143.

277

Ibid., р. 163.

278

Ibid., р. 167.

279

Schumpeter, Theory of Economic Development, p. 81, n. 2.

280

Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, p. 156.

281

Schumpeter, op. cit., р. 204.

282

Schumpeter, History of Economic Analysis, p. 42.

283

Mankiw, Principles of Economics (Ft. Worth, Tex.: Dryden Press, 1997), p. 18.

284

Joseph Stiglitz, Economics (New York: W. W. Norton, 1996).

285

Marshall, Principles, p. 32.

286

См.: The State of Working America, 1998–1999, Economic Policy Institute (New York, Cornell University Press, 1999), p. 213; Busmess Week, Veb. 26, 1996, p. 90.

287

Здесь и далее в тексте данной главы книги, переведенные на русский язык, указываются только в этих переводах; сведения о книгах, не переведенных на русский, даются в скобках по-английски.

Content

Роберт Л. Хайлбронер
Философы от мира сего
Великие экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи

Предисловие к седьмому изданию

Введение

Глава 1 Экономическая революция

Глава 2 Чудесный мир Адама Смита

Глава 3 Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

Глава 4 Мечты утопических социалистов

Глава 5 Неумолимая система Карла Маркса

Глава 6 Викторианский мир и экономическое подполье

Глава 7 Дикарское общество Торстейна Веблена

Глава 8 Ересь Джона Мейнарда Кейнса

Глава 9 Противоречия Йозефа Шумпетера

Глава 10 Конец философии от мира сего?

Рекомендации по дальнейшему чтению

Примечания