Эрих Фромм

Искусство быть

Сборник

Erich Fromm

On Disobedience and Other Essays the Art of Being

© The Estate of Erich Fromm, 1981, 1982, 1989

© Introduction. Rainer Funk, 1989

© Перевод. А. Александрова, 2011

© Перевод. С. Скворцов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

О неповиновении и другие эссе

Предисловие

В этих эссе Эрих Фромм рассуждает о том, что значит слушаться человеческой природы и что – следовать целям человеческого общества, а также что значит не подчиняться разного рода идолам и политическим идеологиям. Сегодня его размышления все еще важны. Неподчинение конформизму и критическое отношение к общепринятой бессмыслице все еще должны быть нашей главной задачей.

Психологическое проникновение Фромма в социальные и политические феномены привело его к тому, что какое-то время он поддерживал американскую социалистическую партию и участвовал в движении за мир и в мероприятиях, направленных на разоружение. Его непослушание проявлялось в виде здравого смысла и размышлений о политике; по примеру пророков, он следовал разуму, как делали это Альберт Швейцер и Бертран Рассел.

Все статьи, вошедшие в этот том, публиковались ранее в книгах и журналах и здесь впервые собраны вместе. Они показывают глубокую озабоченность Эриха Фромма сохранением мира и выживанием человечества. Хочу поблагодарить всех, кто содействовал публикации этой книги.

Аннис Фромм Локарно, Швейцария, 1981 г.

I. Ценности, психология и человеческое существование

Разум – тот инструмент, благодаря которому человек постигает истину, а интеллект – инструмент для более успешного управления окружением.

Данная статья посвящена тому, что ценности уходят корнями в самые условия человеческого существования; таким образом, знание этих условий – то есть «человеческой ситуации» – приводит к установлению ценностей, имеющих объективную значимость для человеческого существования; за его пределами отсутствуют и ценности. Что собой представляет человеческая природа, каковы специфические условия человеческого существования, чем являются потребности, проистекающие из этих условий?

Человек утратил исходное единение с природой, определяющее существование животных. Обладая одновременно разумом и воображением, он осознает свое одиночество и отдельность, свое бессилие и невежество, случайность своего рождения и смерти. Он не смог бы и мгновение выносить такое состояние, если бы не сумел найти новые связи со своими товарищами-людьми, которые заменили бы старые, управляемые инстинктами. Даже если бы все его физиологические потребности были удовлетворены, он ощущал бы свое одиночество и отдельность как тюрьму, из которой он должен вырваться, чтобы сохранить рассудок. Действительно, тот, кто потерял рассудок, – это человек, совершенно не способный установить какие-либо связи с себе подобными и томящийся в темнице, даже если он и не находится за решеткой. Близость с другими живыми существами, тесная с ними связь – настоятельная потребность, от удовлетворения которой зависит здравие рассудка человека. Эта потребность лежит в основе всех феноменов, создающих гамму интимных человеческих отношений, всех страстей, называемых любовью в самом широком смысле слова.

Существует множество путей, по которым можно стремиться к такому союзу и находить его. Человек пытается достичь единства с миром, подчиняясь личности, группе, организации, Богу. Таким способом он преодолевает обособленность своего индивидуального существования, делаясь частью чего-то или кого-то большего, чем он сам, и идентифицируя себя с силой, которой подчиняется. Другая возможность преодоления изолированности противоположна первой: человек может попытаться соединиться с миром, обретя над ним власть, сделав других частью себя, и тем самым благодаря доминированию выйти за пределы индивидуального существования.

Общим элементом как подчинения, так и доминирования является симбиотическая природа принадлежности. Обе участвующие стороны лишаются своей целостности и свободы, они живут друг другом и друг для друга, удовлетворяя свою жажду близости, однако страдают при этом от отсутствия внутренней силы и способности полагаться на себя, требующих свободы и независимости; более того, им постоянно угрожает осознанная или неосознанная враждебность, неизбежно вытекающая из симбиотических отношений. Реализация страсти к подчинению (мазохистской) или к доминированию (садистской) никогда не приносит удовлетворения. Такая реализация обладает самовоспроизводящимся динамизмом, и поскольку никакая степень подчинения или доминирования (владения, славы) недостаточна для ощущения идентичности или единства, человек стремится все к большему и большему. Конечный результат таких страстей – поражение. Иначе и быть не может: хотя целью является создание единства, страсти разрушают чувство целостности. Человек, которым движет страсть, на самом деле становится зависимым от тех, кому подчиняется или кого подчиняет, а не развивает собственную личность.

Существует только одна страсть, которая удовлетворяет потребность человека в единстве с миром и в то же время дает ему чувство целостности и индивидуальности, – и это любовь. Любовь есть союз с кем-то или с чем-то за пределами себя при условии сохранения собственной отдельности и целостности. Это готовность отдавать и приобретать, позволяющая полностью проявиться внутренней активности человека. Чувство любви избавляет от необходимости иллюзий. Нет нужды в том, чтобы приукрашивать образ другого человека или самого себя, потому что реальность общего владения и любви позволяет выйти за рамки индивидуального существования и в то же время ощутить себя носителем активной силы, которая и порождает акт любви. Значение имеет лишь особое качество любви, а не ее объект. Любовь – это чувство солидарности с себе подобными, эротическая любовь мужчины и женщины, любовь матери к младенцу, а также любовь к себе как к человеческому существу; она являет собой мистический союз. В акте любви «Я» и «Все» делаются единым и в то же время «я» остаюсь собой – уникальным, отдельным, ограниченным смертным. Именно из полярности между отдельностью и единением любовь рождается снова и снова.

Другим аспектом человеческой ситуации, тесно связанным с потребностью в принадлежности, является состояние творения и жажда преодолеть это состояние пассивного творения. Человек попадает в мир без своего согласия и не по собственной воле. В этом отношении он ничем не отличается от животных, от растений, от неорганической материи. Однако будучи наделен разумом и воображением, он не может удовлетвориться пассивной ролью творения, ролью кости, брошенной из стаканчика. Им движет стремление выйти за пределы роли творения, преодолеть случайность и пассивность своего появления на свет, стать творцом.

Человек может дарить жизнь. Это чудесное свойство он разделяет со всеми живыми существами, но различие заключается в том, что он один сознает, что был сотворен или что является творцом. Человек может дарить жизнь, вернее, это может делать женщина, рождая ребенка и заботясь о нем до тех пор, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы обеспечивать собственные потребности. Человек – мужчина или женщина – может творить, сажая семена, производя материальные объекты, создавая произведения искусства, порождая идеи, любя друг друга. Актом творения человек превосходит себя как создание, поднимает себя над пассивностью и случайностью своего существования и попадает в царство целенаправленности и свободы. В потребности человека превзойти себя кроется один из источников любви, а также искусства, религии, материального производства.

Предпосылками творчества являются активность и забота. Такой же предпосылкой является и любовь человека к своему творению. Как же удается человеку превзойти себя, если он не способен творить, если он не может любить? Существует и другой ответ на потребность в преодолении: если я не могу дарить жизнь, я могу ее уничтожить, уничтожение жизни также позволяет мне выйти за ее пределы. Действительно, способность человека разрушить жизнь – такое же чудо, как и то, что он способен ее создать, потому что жизнь – непостижимое чудо. Актом разрушения человек ставит себя выше жизни, он превосходит себя как творение. Таким образом, конечным выбором человека, поскольку он движим стремлением превзойти себя, является выбор между созиданием и уничтожением, между любовью и ненавистью. Мощная сила стремления к разрушению, проявления которой мы видим в истории и свидетелями которой стали в наше время, коренится в природе человека, так же как и стремление к созиданию. Сказать, что человек способен развить свои исходные способности к любви и разуму, не значит наивно верить в его добродетель. Деструктивность также является потенциалом человека, уходящим корнями в само его существование; она обладает той же интенсивностью и мощью, какие свойственны любой страсти. Однако – и в этом заключается главный пункт моих рассуждений – деструктивность служит альтернативой способности к творчеству. Созидание и разрушение, любовь и ненависть не являются двумя существующими независимо инстинктами; они служат ответом на одну и ту же потребность в преодолении, и воля к разрушению возникает тогда, когда стремление к творчеству не может быть удовлетворено. Удовлетворение жажды созидания ведет к счастью, а деструктивность – к страданиям, и больше всего – к страданиям самого разрушителя.

Третья потребность, также вследствие условий человеческого существования, есть укорененность. Рождение означает расставание человека с его природным домом, начало расторжения естественных связей. Однако такое расторжение пугает: если человек теряет свои природные корни, то где он и кто он? Он окажется одиноким, без дома, без корней; вынести такое одиночество и беспомощность он был бы не в состоянии. Он лишился бы рассудка. Он может расстаться со своими природными корнями, только если найдет новые человеческие связи; только после того как он их найдет, он сможет снова почувствовать себя дома в этом мире. Так удивительно ли обнаружить глубокое стремление человека не разрывать естественные узы, бороться против отторжения от природы, от матери, от родной крови, от почвы?

Наиболее элементарной из естественных связей является привязанность ребенка к матери. Жизнь младенца начинается в материнской утробе; он существует так много дольше, чем детеныши большинства животных. Даже после рождения ребенок остается физически беспомощным и полностью зависимым от матери, и этот период беспомощности и зависимости также длится много дольше, чем у любого животного. В первые годы жизни не происходит полного отделения ребенка от матери. Удовлетворение всех его физиологических потребностей, жизненно важной потребности в тепле и любви полностью зависят от нее; мать не только рождает ребенка, она продолжает давать ему жизнь. Материнская забота безусловна, она не определяется ничем, что ребенок делал бы для матери, никакими обязательствами с его стороны. Женщина заботится о младенце, потому что новое существо – ее дитя. Ребенок в эти решающие первые годы жизни воспринимает мать как источник жизни, как всеобъемлющую, защищающую, питающую силу. Мать – это пища, это любовь, это тепло; она – сама почва жизни. Быть любимым ею значит быть живым, быть укорененным, быть дома.

Как рождение означает расставание с обволакивающей защитой чрева, так и взросление приводит к уходу с охраняющей материнской орбиты. Даже у взрослого зрелого человека никогда полностью не исчезает жажда возвращения в когда-то существовавшую ситуацию, несмотря на то что разница между ребенком и взрослым очень велика. Взрослый обладает умением стоять на собственных ногах, заботиться о себе и даже о других, в то время как ребенок еще ничего этого делать не умеет. Однако учитывая возрастающие жизненные сложности, неполноту наших знаний, случайности, подстерегающие взрослого человека, и неизбежно совершаемые им ошибки, положение взрослого не так сильно отличается от положения ребенка, как принято считать. Каждый взрослый нуждается в помощи, в тепле, в защите; несмотря на все отличия, потребности взрослого во многом сходны с потребностями ребенка. Удивительно ли обнаружить в человеке глубокую жажду надежности и укорененности, которые когда-то давали ему отношения с матерью? Разве не следует ожидать, что он не откажется от этой жажды, если только не найдет другие способы ее удовлетворить?

В психопатологии находится множество свидетельств этого феномена – отказа покинуть всеохватывающую материнскую орбиту; в самой предельной форме это выражается в жажде возвращения в утробу. Одержимый таким желанием человек проявляет симптомы шизофрении. Он ощущает себя и ведет себя как зародыш в материнском чреве и неспособен даже к самым элементарным функциям младенца. При многих тяжелых неврозах проявляется то же стремление, но как подавленное желание, обнаруживающее себя только в сновидениях, проявляющееся в симптомах и невротическом поведении, что проистекает из конфликта между глубоким желанием оставаться в материнском чреве и взрослыми чертами личности, стремящейся жить нормальной жизнью. В сновидениях подобное убежище находит символическое выражение в образах темной пещеры, одноместной субмарины, ныряния в глубокую воду и т. д. В поведении страдающего тяжелым неврозом человека обнаруживается страх перед жизнью и зачарованность смертью (которая фантастически представляется возвращением в материнское чрево, в мать-землю).

Менее тяжелый случай фиксации на матери имеет место в том случае, когда человек позволяет себе родиться, но боится сделать следующий шаг – оторваться от материнской груди. Люди, застрявшие на этой стадии, испытывают страстное желание быть объектом заботы и ухода, защиты со стороны человека, выполняющего материнские функции, они навсегда остаются зависимыми: боязливыми и неуверенными, когда материнская опека отсутствует, но оптимистичными и активными, когда рядом любящая мать (или ее заместитель) – как в реальности, так и в фантазиях.

Жизнь – процесс непрерывного рождения. Трагедия большинства из нас заключается в том, что мы умираем, не успев полностью родиться. Родиться, впрочем, значит не только освободиться от утробы, кормящей груди, направляющей руки, но также обрести свободу действовать и творить; подобно тому как младенец должен начать дышать, когда перерезается пуповина, так и взрослый должен быть активным и креативным в каждый момент своего рождения. Полнота рождения дает новый вид укорененности, лежащей в творческой связи с миром и порождаемом ею чувстве единства со всеми людьми и с природой. От пассивного укоренения в природе и материнской утробе человек переходит к активному и творческому единению с жизнью.

В-четвертых, человек нуждается в ощущении идентичности. Человека можно определить как животное, способное сказать о себе «я», осознающее себя как отдельное существо. Животное, являясь частью природы и не выходя за ее пределы, не обладает самосознанием и не нуждается в чувстве идентичности. Человеку же, оторвавшемуся от природы и обретшему разум и воображение, нужно создать концепцию себя, нужно сказать и почувствовать, что «я есть я». Поскольку он не является объектом жизни, а живет, поскольку он утратил исходное единство с природой, должен принимать решения, осознает себя и своих соседей как отдельные существа, человек должен быть в состоянии чувствовать себя субъектом собственных действий. Как и в случае потребности в принадлежности, укорененности, трансцендентности, эта потребность в ощущении идентичности настолько жизненно важна и непреодолима, что человек не мог бы оставаться в здравом рассудке, если бы не нашел способа ее удовлетворения. Чувство идентичности развивается в процессе освобождения от «первичных уз», связывающих человека с матерью и природой. Младенец все еще чувствует себя одним целым с матерью, не способен еще сказать «я», да и не испытывает в этом нужды. Только после того как ребенок начинает воспринимать окружающий мир как нечто отдельное и отличающееся от него, он обретает осознание себя как отдельного существа; одно из последних слов, которые он осваивает, – это «я» применительно к себе.

Степень, в которой человек осознает себя как отдельное существо в процессе развития человеческой расы, зависит от того, насколько он отделился от клана и как далеко зашел процесс индивидуализации. Член примитивного клана может выразить свое чувство идентичности формулой «я это мы»; он еще не способен воспринимать себя как «индивида», существующего отдельно от его группы. В средневековом мире индивид идентифицировал себя со своей социальной ролью в феодальной иерархии. Крестьянин не был человеком, который случайно оказался крестьянином, а феодал – человеком, который случайно оказался феодалом. Человек был крестьянином или феодалом, и это восприятие неизменности собственного положения было главной частью его идентичности. Когда феодальная система распалась, покачнулось и такое ощущение идентичности, и остро встал вопрос «кто я?» или, точнее, «как мне узнать, кто я?» В философской форме этот вопрос был поставлен Рене Декартом. Проблему идентичности Декарт разрешил так: «Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю; я мыслю, следовательно, я существую». Такой ответ делал упор на ощущении собственного «я» как субъекта мыслительной деятельности и оставлял без внимания тот факт, что «я» ощущается также в процессе чувствования и творчества.

Развитие западной культуры шло в направлении создания основы для полного проявления индивидуальности. Сделав индивида свободным политически и экономически, научив его думать и освободив от авторитарного давления, надеялись дать ему возможность чувствовать «я» в том смысле, что человек – центр и активный субъект собственной силы, и так и будет себя вести. Однако только меньшинство достигло нового ощущения «я». Для большинства индивидуализм оказался не более чем фасадом, за которым скрывалась неспособность обрести индивидуальное чувство идентичности.

Замену истинно индивидуальному чувству идентичности и искали, и находили. Нация, религия, класс и профессия могут дать такое ощущение. «Я американец», «я протестант», «я бизнесмен» – таковы формулы, помогающие человеку идентифицировать себя с чем-то, после того как исходная клановая идентичность исчезла, а истинно индивидуальной идентичности человек еще не обрел. Эти различные идентификации в современном обществе обычно используются в совокупности. В широком смысле они служат статусными идентификациями и бывают более эффективными, если смешиваются с древними феодальными понятиями, как в европейских странах. В Соединенных Штатах, где сохранилось мало феодальных реликвий, а социальная мобильность высока, подобные статусные идентификации, естественно, менее действенны, а чувство идентичности все более и более смещается в сторону конформизма.

Поскольку я не отличаюсь от других и похож на них, поскольку они признают меня «нормальным парнем», я могу соответственно воспринимать собственное «я». Я таков, «каким вы меня желаете», как назвал Пиранделло одну из своих пьес. Взамен доиндивидуалистической клановой идентичности формируется новая, стадная, основанная на ощущении не подвергающейся сомнению принадлежности к толпе. Этот факт не меняется от того, что униформизм и конформизм часто не опознаются и прикрываются иллюзией индивидуальности.

Проблема ощущения идентичности не является, как обычно думают, чисто философской или касающейся лишь нашего ума и мышления. Потребность в чувстве идентичности коренится в самих условиях человеческого существования и является источником самых интенсивных побуждений. Поскольку я не могу оставаться в своем уме без чувства «я», я вынужден делать что угодно, чтобы обрести это чувство. За страстным стремлением к статусу и конформизмом скрывается именно эта потребность, и она иногда оказывается даже сильнее стремления к физическому выживанию. Что более очевидно, чем тот факт, что люди готовы рисковать жизнью, жертвовать любовью, отказываться от свободы и собственных мыслей ради принадлежности к стаду в силу конформизма и тем самым обретения ощущения идентичности, даже если оно иллюзорно?

То обстоятельство, что человек обладает разумом и воображением, приводит к необходимости не только иметь чувство идентичности, но и интеллектуально ориентироваться в мире. Это может быть уподоблено процессу физической ориентации, развивающейся в первые годы жизни и завершающейся, когда ребенок начинает ходить самостоятельно, трогать и перемещать предметы и опознавать, что они собой представляют. Однако умение ходить и говорить – лишь первый шаг в направлении ориентации. Человек обнаруживает, что окружен многими загадочными феноменами, и, обладая разумом, должен их понять, ввести в какой-то контекст, понятный ему и позволяющий манипулировать ими в мыслях. Чем сильнее развивается разум человека, тем более адекватной делается его система ориентации, то есть тем точнее она приближается к реальности. Однако даже если система ориентации человека полностью иллюзорна, она удовлетворяет его потребность в создании картины, которая имела бы для него смысл. Верит ли он во власть животного-тотема или бога дождя, в неотвратимость судьбы или превосходство собственной расы, потребность в системе ориентации оказывается удовлетворена. Несомненно, имеющаяся у человека картина мира зависит от развития его разума и его знаний. Хотя биологически емкость человеческого мозга остается неизменной на протяжении тысяч поколений, требуется долгий эволюционный процесс, чтобы достичь объективности, то есть способности видеть мир, природу, других людей и себя такими, каковы они есть, не искаженными желаниями и страхами. Чем больше у человека развита объективность, тем теснее он соприкасается с реальностью, тем более зрелым он становится, тем лучше способен создавать человеческий мир, в котором чувствовал бы себя, как дома. Разум дает человеку возможность объять мир мыслью – в отличие от интеллекта, представляющего собой способность манипулировать миром при помощи мысли. Разум – тот инструмент, благодаря которому человек постигает истину, а интеллект – инструмент для более успешного управления окружением; первый является собственно человеческой особенностью, второй свойственен животной стороне человека.

Разум – это способность, которую следует упражнять, чтобы она развивалась. Разум неделим; под этим я понимаю следующее: способность к объективности предполагает знание о природе, как и знание о человеке, обществе и о себе. Если человек живет иллюзией в отношении одной области жизни, его способность мыслить ограничена или повреждена; таким образом, использование разума оказывается подавлено и в отношении всех других областей. Разум подобен любви: как любовь является ориентацией, касающейся всех объектов и несовместимой с ограничением одним объектом, так и разум представляет собой человеческую способность, которая должна охватывать весь мир, с которым соприкасается человек.

Потребность в системе ориентации существует на двух уровнях. Первый из них, более фундаментальный, заключается в том, чтобы такую систему иметь, независимо от того, истинна она или ложна. Без субъективно удовлетворительной системы ориентации человек не может сохранять рассудок. На втором уровне имеет место потребность в соприкосновении с реальностью с помощью разума, в объективном восприятии мира. Однако необходимость развивать свой разум не так неотложна, как необходимость в создании некой системы ориентации, поскольку в последнем случае на кону оказывается счастье и душевное спокойствие, а не здравый рассудок. Это делается ясным, если мы исследуем функцию рационализации. Каким бы неразумным или аморальным ни был поступок, человек испытывает непреодолимое стремление рационализировать его, то есть доказать себе и другим, что его действия направляются интеллектом, здравым смыслом или по крайней мере общепринятой моралью. Человек с легкостью ведет себя иррационально, но для него почти невозможно не придать своим действиям видимость разумной мотивации.

Если бы человек представлял собой всего лишь бестелесный интеллект, его цель была бы достигнута созданием непротиворечивой мыслительной системы. Однако будучи существом, наделенным не только разумом, но и телом, он должен реагировать на двойственность своего существования не только в мышлении, но и в процессе жизни в целом, в своих чувствах и действиях. Поэтому любая удовлетворительная система ориентации содержит не только интеллектуальные элементы, но и элементы чувств и ощущений, выражающиеся в отношении к объекту поклонения.

Ответы на потребность человека в системе ориентации и в объекте поклонения широко различаются и по форме, и по содержанию. Существуют примитивные системы, такие как анимизм и тотемизм, в которых природные объекты или предки рассматриваются как отвечающие поиску человеком смысла жизни. Существуют нетеистические системы, например, буддизм, обычно именуемые религиями, хотя в своей оригинальной форме они не содержат концепции Бога. Существуют чисто философские системы, такие как стоицизм, и монотеистические религиозные системы, предлагающие ответ на вопрос о смысле жизни, ссылаясь на концепцию Бога.

Однако каково бы ни было их содержание, все системы представляют собой реакцию на потребность человека иметь не только определенную мыслительную систему, но и объект поклонения, который придавал бы смысл его существованию и положению в мире. Только анализ различных форм религии может показать, какие ответы лучше или хуже служат нахождению смысла жизни и объекта поклонения; «лучше» или «хуже» всегда рассматривается с точки зрения природы и развития человека.

Обсуждая потребности человека, проистекающие из условий его существования, я старался показать, что все они так или иначе должны быть удовлетворены, чтобы человек не лишился рассудка. Однако существуют различные способы удовлетворения каждой из этих потребностей, и различие между ними есть различие в том, насколько они способствуют развитию человека. Потребность в принадлежности может быть удовлетворена благодаря подчинению или доминированию; однако только любовь может удовлетворить другую человеческую потребность – потребность в независимости и целостности личности. Потребность в трансцендентности может быть удовлетворена творчеством или деструктивностью, но только творчество дарит радость, в то время как деструктивность ведет к страданиям и собственным, и других людей. Потребность в укорененности может удовлетворяться регрессивно, фиксацией на природе и матери, или прогрессивно – в результате полного рождения, приводящего к новому единению и общности. Здесь снова только в последнем случае сохраняется индивидуальность и цельность. Система ориентации может быть рациональной или иррациональной, но только рациональная способна послужить основой для роста и развития личности. Наконец, чувство идентичности может базироваться на первичных связях с природой и кланом или приспособлении к группе, или, с другой стороны, на полном творческом развитии личности; только в последнем случае может человек обрести радость и силу.

Различие между ответами означает различие между здравым умом и психической болезнью, между радостью и страданием, между ростом и стагнацией, между жизнью и смертью, между добром и злом. Все ответы, которые могут быть оценены как хорошие, имеют между собой то общее, что они соответствуют самой природе жизни, которая представляет собой постоянное рождение и рост. Все плохие ответы имеют между собой общее в том, что они конфликтуют с природой жизни, ведут к стагнации и в конце концов к смерти. Действительно, в момент рождения жизнь задает человеку вопрос – вопрос человеческого существования. На этот вопрос требуется давать ответ в каждое мгновение жизни. Давать ответ должен человек – не его ум, не его тело, но он сам, реальная личность с ногами, руками, глазами, желудком, разумом, чувствами – реальная, а не воображаемая или абстрактная. Существует лишь ограниченное число ответов на вопрос существования. Мы находим эти ответы в истории религий, от наиболее примитивных до высочайших. Мы находим их также в разнообразии характеров – от полной разумности до глубочайшего психоза.

В приведенных рассуждениях я пытался обрисовать эти возможные ответы, подразумевая, что каждый индивид представляет собой человечество и его эволюцию в целом. Мы обнаруживаем людей, находящихся на наиболее примитивном историческом уровне, и других, которые показывают нам, каким будет человечество через тысячи лет.

Я говорил, что те ответы, которые соответствуют реалиям человеческого существования, порождают психическое здоровье. Однако обычно психическое здоровье понимается как отрицание – скорее как отсутствие болезни, чем как наличие благополучия. В психиатрической и психологической литературе даже мало обсуждается вопрос о том, что составляет благополучие.

Я описал бы благополучие как способность вести творческую жизнь, осознавать окружающее, реагировать на него, быть независимым и полностью активным, и тем самым достигать единства с миром; заботиться о том, чтобы быть, а не иметь, испытывать радость от самой жизни и рассматривать творчество как единственное, что придает жизни смысл. Благополучие – не заключение ума; оно испытывается всем телом и выражается в том, как человек ходит, говорит, в тонусе его мускулов.

Любой, кто захочет достичь этой цели, должен будет бороться против многих основных тенденций современной культуры. Я хочу кратко упомянуть только о двух из них. Одна – это идея о разрыве между интеллектом и аффектом, идея, превалировавшая от Декарта до Фрейда. Учеными (хотя были, конечно, исключения) был сделан вывод о том, что только интеллект рационален, а аффект иррационален по самой своей природе. Фрейд очень ясно высказал эту мысль, утверждая, что любовь невротична, инфантильна, иррациональна. Его целью было помочь человеку преодолеть иррациональный аффект с помощью интеллекта; говоря его словами, «там, где был Ид, должно быть Эго». Однако эта догма разрыва между мыслью и чувством не соответствует реальности человеческого существования и препятствует человеческому росту. Мы не можем полностью понять человека или достичь благополучия, если только не откажемся от нее, не вернем человеку его исходного единства и не признаем, что разрыв между аффектом и интеллектом – всего лишь продукт наших собственных измышлений и не соответствует человеческой реальности.

Другим препятствием на пути достижения благополучия, глубоко укорененным в расколе современного общества, является факт свержения человека с принадлежащего ему престола. XIX столетие сказало: «Бог умер»; XX век мог бы заключить: «Человек умер». Средства оказались на месте целей, производство и потребление стали целью жизни, которой подчинено все существование человека. Мы производим вещи, которые ведут себя, как люди; люди ведут себя, как вещи. Человек превратил себя в вещь и поклоняется тому, что сделал собственными руками; он отвернулся от себя и регрессировал к идолопоклонству, хотя и поминает имя Божье. Уже Эмерсон видел, что «вещи в седле и погоняют человека». Сегодня это видят многие из нас. Достижение благополучия возможно только при одном условии: если мы вновь посадим человека в седло.

II. Неповиновение как психологическая и моральная проблема

Человеческая история началась с акта неповиновения, и не исключено, что закончится она благодаря акту послушания.

На протяжении веков короли, священнослужители, феодалы, промышленники и родители настаивали на том, что послушание – добродетель, а непокорность – грех. Чтобы показать другую точку зрения, противопоставим этой позиции следующее утверждение: человеческая история началась с акта неповиновения, и не исключено, что закончится она благодаря акту послушания.

Если верить еврейским и греческим мифам, начало истории человечества положило непослушание. Адам и Ева в райском саду были частью природы, жили в гармонии с ней, но не выходили за ее пределы. Они находились в природном окружении, как плод в чреве матери. Они были людьми, но в то же время и не людьми. Все переменилось, когда они не послушались приказа. Разрывая узы с почвой, с матерью, перерезая пуповину, человек отказался от до-человеческой гармонии и смог сделать первый шаг к независимости и свободе. Акт неповиновения освободил Адама и Еву и открыл им глаза. Они узнали, что являются отдельными друг от друга существами, а мир вокруг – тоже отдельный от них и даже враждебный. Акт неповиновения разрушил первичные узы и сделал их индивидами. «Первородный грех» вовсе не развратил человека, а освободил его; он и стал началом истории. Человек должен был покинуть райский сад, чтобы научиться полагаться на собственные силы и сделаться полностью человеком.

Мессианские концепции пророков подтвердили идею о том, что человек был прав в своем непослушании, что он был не развращен своим «грехом», а освобожден от оков до-человеческой гармонии. Для пророков история – это место, где человек становится человеком: распрямляясь, он развивает силы своего разума и любви, пока не достигает новой гармонии со своими собратьями и с природой. Эта новая гармония описывается как «конец дней» – период в истории, когда мир установится между людьми и между людьми и природой. Это будет новый рай, созданный самим человеком, тот, который только человек может создать, потому что был вынужден в результате неповиновения покинуть «старый» рай.

И еврейский миф об Адаме и Еве, и греческий о Прометее рассматривают человеческую цивилизацию как основанную на акте неповиновения. Прометей, похитив у богов огонь, заложил основание эволюции человека. Если бы не «преступление» Прометея, человеческой истории не возникло бы. Он, как Адам и Ева, был наказан за свое непослушание, однако не раскаялся и не стал просить прощения. Напротив, он гордо говорит: «Я предпочитаю быть прикованным к этой скале, чем остаться покорным слугой богов».

Человек продолжал развиваться благодаря актам непослушания. Возможным стало не только его духовное развитие, потому что нашлись люди, посмевшие сказать «нет» властям предержащим во имя своей совести или своей веры; интеллектуальное развитие зависело от способности не подчиняться – не подчиняться авторитетам, пытавшимся заставить молчать новую мысль, не подчиняться власти давно установившихся взглядов, согласно которым любое новшество – нонсенс.

Если способность к неповиновению положила начало истории человечества, то послушание вполне может, как я уже сказал, привести к ее концу – и вовсе не символическому или поэтическому. Существует возможность и даже вероятность того, что в ближайшие пять-десять лет человеческая раса уничтожит цивилизацию и даже всю жизнь на Земле. В этом нет ни пользы, ни смысла. Однако факт остается фактом: хотя технически мы живем в атомном веке, большинство людей, включая тех, кто находится у власти, – эмоционально все еще представители каменного века; в то время как математика, астрономия, естественные науки принадлежат веку двадцатому, большинство идей о политике, государстве, обществе существенно отстают от научных достижений. Если человечество совершит само-убийство, это случится потому, что люди послушаются тех, кто приказывает им нажать смертоносную кнопку, потому что подчинятся древним страстям – страху, ненависти, алчности, потому что пойдут на поводу у устарелых клише государственного суверенитета и национальной гордости. Советские лидеры много говорят о революции, а мы в «свободном мире» много говорим о свободе. Однако и они, и мы подавляем непослушание; в Советском Союзе – открытой силой, в свободном мире – скрыто, более тонкими методами принуждения.

Однако я не хочу сказать, что всякое непослушание – благо, а всякое подчинение – грех. Такой взгляд игнорировал бы диалектическую связь между ними. Когда принципы, которым люди подчиняются или не подчиняются, несовместимы, акт послушания одному неизбежно означает акт непослушания противоположному, и наоборот. Антигона – классический пример такой дихотомии. Подчинившись бесчеловечным законам государства, она неизбежно нарушила бы законы гуманности. Подчинившись последним, она нарушила бы первые. Все мученики веры, борцы за свободу и за научную истину должны были восстать против тех, кто хотел заставить их молчать, ради собственной совести, законов гуманности и разума. Если человек способен только подчиняться – он раб; если он способен только на неповиновение – он бунтовщик (но не революционер): он действует в силу гнева, разочарования, возмущения, но не по убеждению или ради принципа.

Впрочем, чтобы не путать термины, следует сделать важное уточнение. Послушание личности, учреждению или власти (гетерономное послушание) есть подчинение; оно предполагает отказ от собственной автономности и принятие чужой воли или мнения вместо своего. Следование собственному разуму или убеждению (автономное послушание) есть акт не подчинения, а утверждения. Мои убеждения и мое суждение, если они являются действительно моими, – это часть меня. Если я следую им, а не чужому мнению, я остаюсь самим собой; поэтому термин «послушание» может употребляться только метафорически и в смысле, фундаментально отличающемся от того, что имеет место при гетерономном послушании.

Однако такое различие все еще требует двух уточнений: одного – в отношении концепции совести и другого – в отношении концепции авторитета.

Термин «совесть» употребляется для выражения двух феноменов, совершенно друг от друга отличающихся. Один – это «авторитарная совесть», интернализованный голос авторитета, которого мы стараемся удовлетворить и боимся прогневать. Авторитарная совесть – это то, чему подчиняется большинство людей. О ней и говорит Фрейд, называя ее суперэго. Супер-эго выражает интернализованные приказания и запреты отца, принятые сыном из страха. В отличие от авторитарной существует совесть гуманистическая: это внутренний голос, имеющийся у каждого человека, не зависящий от внешних санкций и поощрений. Гуманистическая совесть основывается на том факте, что мы как человеческие существа обладаем интуитивным знанием того, что гуманно и что негуманно, что способствует жизни и что разрушает ее. Такая совесть дает нам возможность функционировать как людям. Это голос, призывающий нас вернуться к собственной сути, к нашей человечности.

Авторитарная совесть (суперэго) – все еще послушание силе вне меня, хотя эта сила и интернализована. Сознательно я полагаю, что следую собственной совести; на деле же я воспринял принципы руководящей силы, просто потому, что существует иллюзия, будто гуманистическая совесть и суперэго идентичны; воздействие интернализованного авторитета гораздо эффективнее, чем ясно ощущаемое внешнее воздействие авторитета, частью меня не являющегося. Покорность «авторитарной совести», как и любое подчинение пришедшим извне мыслям и указаниям, ослабляет «гуманистическую совесть», способность быть самим собой и принимать собственные решения.

С другой стороны, утверждение о том, что послушание другому человеку есть ipso facto[1] подчинение, также нуждается в уточнении: нужно отличать «иррациональный» авторитет от «рационального». Примером подчинения рациональному авторитету служат отношения ученика и учителя, примером подчинения иррациональному – отношения раба и рабовладельца. В обоих случаях отношения строятся на том, что авторитет властвующей личности признается. Динамически же они имеют разную природу. Интересы учителя и ученика в идеальном случае совпадают. Учитель бывает удовлетворен, если преуспел в наставлении ученика; если же нет, то неудача постигла их обоих. Рабовладелец, напротив, стремится как можно сильнее эксплуатировать раба. Чем большего он добивается от раба, тем более он доволен. В то же время раб старается изо всех сил защитить свои надежды на минимальное счастье. Интересы раба и рабовладельца антагонистичны, потому что выгодное одному невыгодно другому. Превосходство одного над другим в каждом из рассмотренных случаев имеет разные функции: в случае учителя и ученика оно направлено на прогресс того, кто подчиняется авторитету, в случае раба и рабовладельца это условие эксплуатации. Имеется и параллельное различие: рациональный авторитет потому и рационален, обладает ли им учитель или капитан, отдающий в шторм приказания команде, что действует во имя разума, который, будучи универсальным, может быть принят мной без подчинения. Иррациональный авторитет должен прибегать к силе или внушению, потому что никто не позволил бы эксплуатировать себя, если бы мог это предотвратить.

Почему человек так склонен к покорности и почему ему так трудно не подчиняться? Пока я послушен власти государства, церкви, общественного мнения, я нахожусь в безопасности, чувствую себя защищенным. Не имеет особого значения, чьей власти я подчиняюсь. Это всегда организация или группа людей, которые в той или иной форме прибегают к силе и жульнически претендуют на всезнание и всесилие. Покорность делает меня частью той силы, которую я почитаю, а потому я чувствую себя сильным. Я не могу совершить ошибку, потому что власть все решает за меня; я не могу оказаться одиноким, потому что она за мной присматривает; я не могу согрешить, потому что она мне этого не позволит, а даже если и согрешу, то наказание окажется лишь способом возвращения к всемогущей силе.

Чтобы проявить непокорность, нужно обладать мужеством оказаться в одиночестве, ошибаться и грешить. Однако мужества недостаточно. Способность проявить мужество зависит от того, насколько человек развит. Только если это личность, оторвавшаяся от материнской юбки и готовая нарушить приказания отца, если она достигла полного развития и тем самым обрела способность мыслить и чувствовать самостоятельно, только тогда появляется смелость сказать «нет», проявить непокорность.

Человек может стать свободным через акт непослушания, научившись говорить «нет» власти. Однако не только способность к непослушанию является условием свободы – свобода в свою очередь является условием непослушания. Если я боюсь свободы, я не посмею сказать «нет», у меня не найдется мужества стать непокорным. Действительно, свобода и способность к непослушанию неразделимы, поскольку любая социальная, политическая, религиозная система, провозглашающая свободу, но искореняющая непослушание, не может говорить правду.

Есть еще одна причина того, почему так трудно осмелиться не подчиниться, сказать «нет» власти. На протяжении большей части человеческой истории покорность отождествлялась с добродетелью, а непослушание – с грехом. Причина этого проста: многие века большинством управляло меньшинство. Такое правление становилось необходимым потому, что жизненных благ хватало немногим, а большинству доставались крохи. Если эти немногие хотели наслаждаться благами и, кроме того, пользоваться трудом большинства, возникало необходимое условие: большинству следовало научиться покорности. Несомненно, послушание может быть достигнуто грубой силой. Однако такой метод имеет много недостатков. Он создает постоянную угрозу того, что в один прекрасный день большинство найдет способ силой сбросить меньшинство; кроме того, существует множество видов работы, которые не могут выполняться должным образом, если за послушанием не стоит ничего, кроме страха. Поэтому покорность, обеспечиваемая лишь силой страха, должна быть заменена такой, которая коренится в сердце человека. Человек должен хотеть подчиняться и даже нуждаться в этом, а не бояться проявить непослушание. Чтобы этого достичь, власти следует выглядеть всеблагой и премудрой, она должна стать всезнающей. Если такое удается, власть может объявить непослушание грехом, а покорность добродетелью; и тогда большинство становится послушным, потому что это хорошо, и начинает испытывать отвращение к непокорности, потому что это плохо, вместо того чтобы презирать себя за трусость. Со времен Лютера до XIX столетия приходилось считаться с неприкрытым, явным давлением авторитетов. Лютер, папа, князья хотели сохранить установившийся порядок, в то время как средний класс, рабочие и философы старались его подорвать. Борьба против авторитарности в государстве, как и в семье, часто становилась основой развития независимой, смелой личности. Борьба против авторитетов была неотделима от интеллектуальных устремлений, характерных для философов и ученых века Просвещения. Этот «дух критики» порождался верой в разум и в то же время подвергал сомнению все, что говорилось и думалось, если оно основывалось на традиции, суеверии, обычае, власти. Принципы «sapere aude» и «de omnibus est dubitandum» – «смей быть умным» и «следует сомневаться во всем» – стали проявлением отношения, допускавшего и поощрявшего способность говорить «нет».

Пример Адольфа Эйхмана символичен в этом отношении и имеет гораздо большее значение, чем можно судить на основании обвинений, выдвинутых против него в иерусалимском суде. Эйхман – образец «человека организации», отчужденного бюрократа, для которого мужчины, женщины и дети стали всего лишь номерами. Он символ нас всех. Мы можем в нем видеть себя. Однако самое устрашающее заключается в том, что после того, как все преступления были раскрыты на основании его собственных признаний, он оказался в состоянии с полной уверенностью говорить о своей невиновности. Совершенно ясно, что окажись он снова в той же ситуации, он действовал бы так же. И так же поступили бы – и поступаем – мы тоже.

«Человек организации» потерял способность не подчиняться, он даже не осознает того факта, что им управляют другие. В настоящий момент истории способность сомневаться, критиковать и не покоряться, может быть, единственное, что стоит между будущим человечества и концом цивилизации.

III. Приложение гуманистического психоанализа к марксистской теории

«Производство слишком многих полезных вещей, – писал Маркс, – приводит к созданию слишком многих бесполезных людей».

Марксизм – это гуманизм, и его цель – полное раскрытие потенциала человека; не того человека, каким он представляется на основании своих идей или своего сознания, а реального человека со всеми его физическими и психическими особенностями, который живет не в вакууме, а в социальном окружении, который должен производить, чтобы жить. Именно цельный человек, как и его сознание, служит объектом марксистской мысли; этим и отличается «материализм» Маркса от идеализма Гегеля и от экономико-механистических искажений марксизма. Величайшим достижением Маркса явилось освобождение касающихся человека экономических и философских категорий от абстрактных холодных понятий и приложение философии и экономики ad hominem[2]. Маркса занимал человек, и целью его было освобождение человека от преобладания материальных интересов, из той темницы, которую выстроили его собственные установления и деяния. Без понимания этой установки Маркса невозможно понять ни его теорию, ни ее фальсификацию многими из тех, кто провозглашает себя ее сторонниками. Хотя главный труд Маркса называется «Капитал», он предполагался только как первый шаг в его всеобъемлющем исследовании, за которым должно было последовать изучение истории философии. Для Маркса рассмотрение капитала было основным инструментом, нужным для понимания ущербного состояния человека в индустриальном обществе. Это первая часть огромной работы, которая, если бы Марксу удалось ее написать, могла бы называться «О человеке и обществе».

Труды Маркса – и «молодого», и автора «Капитала» – полны философских концепций. Он оперирует такими понятиями, как «сущность человека» и «ущербный человек», «отчуждение» и «сознание», «устремления» и «независимость», если перечислять только самые основные. Однако, в отличие от Аристотеля и Спинозы, которые основывали этику на систематизированной психологии, Маркс почти не пользуется психологическими теориями. Не считая фрагментарных упоминаний различий между безусловными потребностями (голодом, сексуальным влечением) и гибкими импульсами, порождаемыми общественными условиями, в работах Маркса почти нельзя найти существенных психологических данных; то же можно сказать и о трудах его последователей. Причина этого лежит не в отсутствии интереса или неспособности к анализу психологических феноменов (не подвергшаяся сокращениям переписка Маркса и Энгельса показывает такой глубокий анализ неосознанной мотивации, который сделал бы честь любому талантливому психоаналитику); ее следует искать в том факте, что во времена Маркса еще не существовало динамической психологии, которую он мог бы приложить к проблемам человека. Маркс скончался в 1883 году; Фрейд начал публиковать свои работы, когда прошло больше 10 лет после смерти Маркса.

Та разновидность психологии, которая послужила бы необходимым дополнением анализа Маркса, была, хотя она и нуждается в многочисленных ревизиях, создана Фрейдом. Психоанализ – это прежде всего динамическая психология. Она имеет дело с психическими силами, определяющими поведение человека, его действия, чувства, идеи. Эти силы не всегда можно распознать непосредственно, их существование приходится выводить из наблюдаемых феноменов и изучать во всех их противоречиях и трансформациях. Чтобы принести пользу марксистской мысли, психология должна также видеть эволюцию этих психических сил как процесс постоянного взаимодействия между потребностями человека и социальной и исторической реальностью, в которой человек существует. Это должна быть психология, с самого начала являющаяся психологией социальной. Наконец, она должна быть критической психологией, в особенности критической в том, что касается сознания человека.

Фрейдистский психоанализ удовлетворяет этим основным требованиям, хотя его важность для марксистской мысли не была понята ни большинством психоаналитиков, ни марксистами. Причины такой неспособности установить контакт ясны в отношении обеих сторон. Марксисты сохраняют традицию игнорирования психологии. Фрейд и его последователи развивали свои идеи в рамках механистического материализма, ограничивавшего развитие великих идей Фрейда и несовместимого с «историческим материализмом».

Тем временем развитие продолжалось. Одним из самых важных его проявлений явилось возрождение марксистского гуманизма. Многие придерживающиеся марксистских взглядов социалисты в малых социалистических странах, а также некоторые на Западе осознали тот факт, что марксистское учение нуждается в психологической теории человека; они также поняли, что социализм должен удовлетворять потребность человека в системе ориентации и поклонения, должен озаботиться вопросами о том, кто человек такой, каков смысл и цель его жизни. Это должно было стать основой этических норм и духовного развития за пределами пустых фраз вроде того, что «хорошо все, что служит революции» («государство рабочих», «историческое развитие» и т. д.).

С другой стороны, критика, начавшаяся в психоаналитическом лагере в отношении механистического материализма, на котором основывалось мышление Фрейда, привела к критической переоценке психоанализа, в особенности теории либидо. Представляется, что в результате развития и марксистской, и психоаналитической мысли пришло время для гуманистов-марксистов признать, что применение динамической, критической, социально ориентированной психологии жизненно важно для дальнейшего развития марксистской теории и социалистической практики; что теория, в центре которой находится человек, не может и дальше обходиться без психологии, если не желает утратить контакт с человеческой реальностью. Ниже я собираюсь указать на некоторые принципиально важные проблемы, с которыми имел дело или которыми должен заняться гуманистический психоанализ[3].

Первой проблемой, которой следовало бы заняться, является проблема «социального характера» – характерологической матрицы, общей для группы (например, нации или класса), которая эффективно определяет действия и мысли членов группы. Она представляет собой особое развитие фрейдовской концепции характера, главной особенностью которой является динамическая природа характера. Фрейд рассматривал характер как сравнительно стабильное проявление различных видов либидозных побуждений, т. е. психической энергии, направленной на определенные цели и порождаемой определенными источниками. Своей концепцией орального, анального и генитального характеров он предложил новую модель человеческого характера, которая объясняла поведение как исход отчетливых, ярко выраженных устремлений. Фрейд пришел к заключению, что направление и интенсивность этих устремлений есть результат раннего детского опыта в отношении «эрогенных зон» (рта, ануса, гениталий); помимо конституциональных элементов, за развитие либидо по большей части ответственно поведение родителей.

В концепции социального характера рассматривается матрица структуры характера, общей для группы. Она предполагает, что основополагающим фактором в формировании характера является жизненная практика, какой она создается способом производства и вытекающей из него социальной стратификацией. Социальный характер – это та особая структура психической энергии, форма которой определяется каждым данным обществом таким образом, чтобы быть полезной для функционирования именно этого общества. Средний человек должен хотеть делать то, что он должен делать, чтобы его действия позволяли обществу использовать его энергию в своих целях. В социальных процессах энергия частично проявляется как простая физическая (в возделывании почвы или в строительстве дорог), а частично – в специфических формах психической энергии. Член примитивного племени, живущего за счет нападений на соседние племена и грабежа, должен обладать характером воина, любить воевать, убивать, грабить. Члены миролюбивого земледельческого племени должны обладать склонностью к кооперации, быть против насилия. Феодальное общество функционирует успешно, только если его члены стремятся подчиняться властям, уважать и восхищаться теми, кто стоит выше. Капитализм нуждается в людях, стремящихся работать, людях дисциплинированных и пунктуальных, чей главный интерес заключается в получении денежной выгоды и чей главный жизненный принцип – доход в результате производства и обмена. В XIX веке капитализму были нужны люди, которым нравилось накопление; в середине XX века ему понадобились люди, испытывающие страсть к тратам и потреблению. Социальный характер – это форма, в которую отливается человеческая энергия для использования в качестве производительной силы в социальном процессе.

Социальный характер укрепляется всеми доступными обществу инструментами – системой образования, религией, литературой, песнями, шутками, обычаями и в первую очередь – родительскими методами воспитания детей. Последнее особенно важно потому, что структура характера индивида в значительной мере формируется в первые пять или шесть лет жизни. Однако влияние родителей не является по большей части индивидуальным или случайным, как полагает классический психоанализ. Родители – в первую очередь агенты общества, как в силу собственных характеров, так и воспитательных методов; они лишь в малой степени отличаются друг от друга, и эти различия обычно не ослабляют создания ими социально желательной матрицы социального характера.

Условие формирования социального характера жизненной практикой данного общества идет вразрез с фрейдовской теорией либидо, лежащей в основе его концепции характера. Теория либидо уходит корнями в механистическое представление о человеке как о машине, для которой либидо (помимо стремления к самосохранению) служит источником энергии и которая подчиняется «принципу удовольствия», выражающемуся в ослаблении повышенного либидозного напряжения до нормального уровня. В противовес этой концепции я старался показать (в особенности в «Человеке для себя»), что различные побуждения человека, являющегося в первую очередь существом социальным, развиваются вследствие его потребности в ассимиляции (предметов) и социализации (в отношении людей) и что формы ассимиляции и социализации, порождающие его основные устремления, зависят от социальных условий, в которых человек существует. Согласно этой концепции человека характеризуют ярко выраженные стремления к объектам – людям и природе – и потребность в связи с миром.

Концепция социального характера отвечает на важные вопросы, не получившие адекватного ответа в рамках марксистской теории.

Как получается, что обществу удается добиться лояльности большинства своих членов несмотря на то что они страдают под его властью, даже когда разум говорит им, что их лояльность идет им во вред? Почему их реальные интересы как человеческих существ не перевешивают вымышленные, созданные всевозможными идеологическими воздействиями и промывкой мозгов? Почему осознание положения своего класса и понимание преимуществ социализма не настолько эффективны, как ожидал Маркс? Ответ на эти вопросы лежит в феномене социального характера. Как только обществу удается придать структуре характера среднего человека такую форму, что ему начинает нравиться то, что он должен делать, он становится удовлетворен теми условиями, которые общество ему навязывает. Как сказал один из персонажей Ибсена, «он может делать все, что хочет, потому что хочет только того, что может сделать». Нет необходимости говорить, что социальный характер, который, например, удовлетворен подчинением, – это характер ущербный. Однако, ущербный или нет, он служит целям общества, которому для должного функционирования требуются покорные люди.

Концепция социального характера также служит для объяснения связи между материальным базисом общества и «идеологической надстройкой». Марксу часто приписывали утверждение о том, что идеологическая надстройка – всего лишь отражение экономического базиса. Такая интерпретация неверна; дело в том, что в теории Маркса природа связи между базисом и надстройкой не была достаточным образом объяснена. Динамическая психология может показать, что общество порождает социальный характер, а социальный характер имеет тенденцию вырабатывать идеологию, которая его удовлетворяет и им питается. Однако порождение экономическим базисом определенного социального характера, который, в свою очередь, порождает определенные идеи, не однонаправлено: идеи, однажды возникнув, также влияют на социальный характер и косвенно на социоэкономическую структуру. Я хочу подчеркнуть следующее: социальный характер – посредник между социоэкономической структурой и идеями и идеалами, распространенными в обществе. Это посредник, который действует в обоих направлениях: от экономического базиса к идеям и от идей к экономическому базису. Данное положение иллюстрирует следующая схема:

Концепция социального характера может объяснить, как человеческая энергия, подобно любому другому сырому материалу, используется обществом для удовлетворения собственных нужд. Человек на самом деле – одна из наиболее податливых природных сил; его можно принудить служить почти любой цели, его можно заставить ненавидеть или содействовать, покоряться или противостоять, наслаждаться страданиями или благополучием.

Хотя все это верно, верно также и то, что разрешить проблему своего существования человек может, только в полной мере раскрыв свои силы. Чем более ущербным делает человека общество, тем более он становится нездоровым, даже если при этом сознательно и бывает удовлетворен своей судьбой. Однако бессознательно человек удовлетворения не испытывает, и именно эта неудовлетворенность заставляет его со временем менять социальные формы, делающие его ущербным. Если ему это не удается, то данный вид патогенного общества умирает. Изменения в обществе и революции вызываются не только производительными силами, вступающими в конфликт с прежними формами организации общества, но и противоречиями между негуманными социальными условиями и неотъемлемыми человеческими потребностями. С человеком можно сделать почти что угодно, но именно почти. История борьбы человека за свою свободу – наиболее выразительное проявление этого принципа.

Концепция социального характера полезна не только для теоретических рассуждений; она важна для эмпирических исследований, имеющих целью выявление частоты, с которой в данном обществе или классе встречаются различные виды социального характера. Если определить «крестьянский характер» как индивидуалистический, запасливый, упрямый, не склонный к кооперации, мало обращающий внимания на время и пунктуальность, то такой синдром вовсе не является суммированием определенных черт, а представляет собой структуру, заряженную энергией. Эта структура окажет интенсивное сопротивление – насилием или молчаливой обструкцией – попыткам ее изменить; даже экономической выгоде нелегко будет оказать на нее воздействие. Данный синдром обязан своим существованием форме производства, которая характеризовала крестьянскую жизнь на протяжении тысячелетий. То же самое верно в отношении идущей к упадку мелкой буржуазии, приводила ли она к власти Гитлера или белых бедняков в южных штатах США. Отсутствие какой-либо позитивной культурной стимуляции, недовольство своим положением и отставание от передовых течений в обществе, ненависть к тем, кто разрушал их образ, которым можно было гордиться, – все это создавало характерологический синдром, включавший любовь к смерти (некрофилию), сильную злокачественную фиксацию на крови и почве, интенсивный групповой нарциссизм (выражающийся в национализме и расизме)[4]. Последний пример: структура характера промышленного рабочего включает пунктуальность и способность к работе в команде; это синдром, обеспечивающий минимум успешного функционирования промышленного рабочего (другие его особенности – зависимость/независимость, интерес/безразличие, активность/пассивность – в данном случае игнорируются, хотя они чрезвычайно важны для структуры характера рабочего теперь и в будущем).

Наиболее важным приложением концепции социального характера является выявление будущего социального характера, свойственного социалистическому обществу, каким его видел Маркс, основываясь на социальном характере капитализма XIX века с его основополагающим желанием владеть собственностью и богатством, в отличие от социального характера XX столетия (капиталистического или коммунистического), который делается все более распространенным в высоко индустриальных обществах, – характера homo consumens[5].

Homo consumens – это человек, основной целью которого является в первую очередь не владение вещами, а все большее и большее потребление, компенсирующее внутреннюю пустоту, пассивность, одиночество и тревожность. В обществе, характеризующемся огромными предприятиями и огромными промышленными, правительственными и профсоюзными бюрократиями, индивид, лишенный возможности контролировать условия своей работы, чувствует себя бессильным, одиноким, скучающим и беспокойным. В то же время необходимость для большой потребительской сферы получать доход с помощью рекламы делает его ненасытным, вечным сосунком, стремящимся потреблять все больше и больше, для которого все становится объектом потребления – сигареты, спиртное, секс, кинофильмы, телевидение, путешествия и даже образование, книги и лекции. Создаются новые искусственные потребности, вкусами человека манипулируют. (Характер homo consumens в своей крайней форме является хорошо известным психопатологическим феноменом. Он обнаруживается у страдающих депрессией или тревожностью, ищущих компенсации в переедании, непрерывных покупках или алкоголизме.) Страсть к потреблению, которую Фрейд называл «орально-рецептивным характером», делается доминирующей психической силой в современном индустриальном обществе. Homo consumens питает иллюзию счастья, в то время как бессознательно страдает от скуки и пассивности. Чем больше власти он обретает над машинами, тем более бессильным он становится как человеческое существо; чем больше он потребляет, тем в большей мере он становится рабом все возрастающих потребностей, которые создает и которыми манипулирует индустриальная система. Он принимает азарт и возбуждение за радость и счастье, материальный комфорт – за бодрость; удовлетворение потребностей становится смыслом жизни, стремление к удовлетворению потребностей – новой религией. Свобода потребления делается сутью человеческой свободы.

Этот дух потребления – прямая противоположность духу социалистического общества, каким его себе представлял Маркс. Он ясно видел опасности, скрытые в капитализме. Целью Маркса было общество, в котором сам человек представляет собой многое, а не то, где он много имеет или много потребляет. Он хотел освободить человека от цепей материальной алчности, чтобы он смог полностью пробудиться, стать живым, восприимчивым, перестать быть рабом своей жадности. «Производство слишком многих полезных вещей, – писал Маркс, – приводит к созданию слишком многих бесполезных людей». Он хотел уничтожить нищету, поскольку она не дает человеку полностью стать человеком; он также хотел предотвратить чрезмерное богатство, из-за которого индивид становится узником своей алчности. Его целью был не максимум, а оптимум потребления, удовлетворение тех истинных человеческих потребностей, которые служат средством создания более полной и духовно богатой жизни.

Ирония истории проявляется в том, что дух капитализма – удовлетворение материальной алчности – завоевывает коммунистические и социалистические страны, которые со своей плановой экономикой должны были бы иметь средства его ограничивать. Этот процесс имеет собственную логику: экономический успех капитализма произвел чрезвычайное впечатление на те беднейшие страны Европы, в которых победил коммунизм, и победа социализма стала идентифицироваться с успешным соревнованием с капитализмом – в соответствии с духом капитализма. Социализм подвергается опасности выродиться в систему, которая может достичь индустриализации бедных стран быстрее, чем капитализм, но не способна стать обществом, главная цель которого – развитие человека, а не экономическое производство. Этому способствовал тот факт, что советский коммунизм, принявший грубую версию «материализма» Маркса, утратил, как и капиталистические страны, контакт с гуманистической духовной традицией, одним из величайших представителей которой был Маркс.

Действительно, социалистические страны все еще не разрешили проблемы удовлетворения законных материальных потребностей населения (и даже в Соединенных Штатах 40 % населения не относятся к пользующимся изобилием). Однако очень важно, чтобы социалисты – экономисты, философы, психологи – осознали опасность того, что оптимальное потребление как цель может с легкостью превратиться в максимальное потребление. Задачей теоретиков социализма является изучение природы человеческих потребностей: нахождение критериев различий между истинными, удовлетворение которых делает индивида более живым и чувствительным, и искусственными, созданными капитализмом, ослабляющими человека, делающими его пассивным и скучающим, рабом вещей.

Я хочу здесь подчеркнуть, что не производство как таковое должно быть ограничено; как только оптимальные нормы индивидуального потребления окажутся удовлетворены, производство должно быть ориентировано на социальные цели: школы, библиотеки, театры, парки, больницы, общественный транспорт и т. д. Постоянно растущее индивидуальное потребление в высокоразвитых странах говорит о том, что конкуренция, алчность и зависть порождаются не только частной собственностью, но и неограниченным личным потреблением. Теоретики-социалисты не должны упускать из вида тот факт, что цель гуманистического социализма – построение индустриального общества, образ производства которого будет служить самому полному развитию целостного человека, а не созданию homo consumens; что социалистическое общество – это индустриальное общество, пригодное для того, чтобы человек в нем жил и развивался.

Существуют эмпирические методы, позволяющие изучать социальный характер. Целью такого изучения является выявление частоты различных характерологических синдромов среди населения в целом и в пределах каждого класса, интенсивности воздействия новых и противоречивых факторов, порождаемых различными социоэкономическими условиями. Все эти переменные позволяют определить силу существующей характерологической структуры, процессы ее изменения и меры, которые могут способствовать таким изменениям. Нет необходимости говорить, что понимание этих явлений важно для стран, переходящих от сельского хозяйства к индустриализации, так же как для рабочего класса при капитализме или государственном капитализме, то есть существующего в неблагоприятных условиях, при переходе к истинному социализму. Более того, подобные исследования показывают направление желательных политических акций. Если мне известны лишь политические «мнения» людей, выявляемые при опросах, я знаю, как, вероятно, люди будут действовать в ближайшем будущем. Если я хочу определить влияние психических факторов (которые в данный момент, возможно, еще не проявились), таких, например, как расизм, воинственность, миролюбие, исследования структуры характера покажут мне мощность и направление действия лежащих в основе социальных процессов сил, которые могут проявиться только через какое-то время[6].

Здесь нет места для подробного обсуждения методов, которые могут использоваться для получения упомянутых выше данных о характере. Общее качество, присущее им, заключается в том, чтобы не принимать ошибочно идеологию (рационализацию) за выражение внутренней – и обычно неосознаваемой – реальности. Один из методов, доказавший свою полезность, – это опросник, включающий открытые вопросы, ответы на которые имеют ненамеренное или неосознанное значение. Так, если на вопрос «Какие личности в истории вызывают у вас наибольшее восхищение?» следует ответ «Александр Великий, Нерон, Маркс, Ленин» или «Сократ, Пастер, Маркс, Ленин», то можно сделать вывод о том, что первый респондент преклоняется перед силой и жесткой властью, а второй ценит людей, работающих на благо жизни, благодетелей человечества. Используя расширенный проективный опросник, можно получить достоверную картину структуры характера человека[7]. Другие проективные тесты – анализ излюбленных шуток, песен, рассказов – и наблюдаемое поведение (в особенности «мелкие поступки», столь важные для психоанализа) помогают получить точные результаты. Методологически упор при таких исследованиях делается на способ производства и классовую стратификацию, наиболее значимые характерологические черты и образуемые ими синдромы и на взаимосвязи между этими двумя наборами данных. Благодаря методу стратифицированных выборок обследование менее тысячи респондентов позволяет оценивать целые нации или большие социальные классы.

Другим важным аспектом аналитической социальной психологии является то, что Фрейд называл «бессознательным». Однако если Фрейд интересовался в основном подавлением у индивида, тот, кто изучает марксистскую социальную психологию, должен основное внимание уделять «социальному бессознательному». Эта концепция относится к подавлению внутренней реальности, общему для больших групп. Каждое общество должно делать все от него зависящее, чтобы не позволить своим членам или представителям определенного класса осознать импульсы, которые, будь они сознательными, могли бы вести к социально «опасным» мыслям или действиям. Эффективная цензура действует не на уровне печатного или произнесенного слова, а благодаря препятствованию определенным мыслям когда-либо стать осознанными, т. е. благодаря подавлению опасного сознания. Естественно, содержание социального бессознательного меняется в зависимости от многих форм общественной структуры: агрессивности, бунтарства, зависимости, одиночества, несчастья, скуки, если упомянуть только некоторые. Подавленный импульс должен оставаться подавленным и быть заменен идеологией, его отрицающей или утверждающей противное. Скучающего, беспокойного, несчастливого человека в современном индустриальном обществе учат думать, что он счастлив и испытывает удовольствие. В других странах индивид, лишенный свободы мысли и слова, приучается думать, будто он почти достиг самой полной формы свободы, пусть в этот момент только вожди провозглашают эту свободу. В некоторых системах подавляется любовь к жизни и вместо нее культивируется любовь к собственности; в других подавляется осознание отчужденности и пропагандируется лозунг «В социалистической стране не может быть отчужденности».

Другой способ выразить феномен бессознательного – говорить о нем в терминах Гегеля или Маркса, то есть как о совокупности сил, действующих за спиной человека, пока он наслаждается иллюзией свободы в своих действиях; как говорил Адам Смит, «экономический человек ведом невидимой рукой к цели, которая не входит в его намерения». Если для Смита эта невидимая рука была благодетельной, то для Маркса (как и для Фрейда) она представлялась опасной; ее следовало выявить, чтобы лишить действенности. Сознание является социальным феноменом; по мнению Маркса, это по большей части ложное сознание, работа сил подавления[8]. Бессознательное, как и сознание, также социальный феномен, определяемый «социальным фильтром», не позволяющим большинству реальных человеческих ощущений перейти из бессознательного в сознание. Социальный фильтр состоит в основном из языка, логики и социальных табу; его маскирует идеология (рационализация), субъективно переживаемая как истина, в то время как в действительности это всего лишь социально выработанная и разделяемая фикция. Такой подход к сознанию и подавлению может эмпирически продемонстрировать валидность утверждения Маркса: «Общественное бытие определяет сознание».

Из этих рассуждений как следствие вытекает другое теоретическое различие между догматическим фрейдистским и марксистски ориентированным психоанализом. Фрейд полагал, что действующей причиной подавления (наиболее важным содержанием, нуждающимся в подавлении, являются инцестные желания) служит страх кастрации. Я считаю, напротив, что индивидуально и социально больше всего человек боится полной изоляции от других людей, полного остракизма. Даже страх смерти легче вынести. Общество усиливает свое требование подавления угрозой остракизма. Если вы не отрицаете наличия определенных чувств, вы не принадлежите к обществу, вы оказываетесь в пустоте и вам грозит безумие. (Безумие на самом деле – болезнь, характеризуемая полным отсутствием связей с внешним миром.)

Марксисты обычно считают, что за спиной человека работают и направляют его действия экономические силы и их политические репрезентации. Психоаналитические исследования показывают, что это слишком узкая концепция. Общество состоит из людей, и каждый человек обладает потенциалом побуждений, от самых архаических до самых прогрессивных. На этот человеческий потенциал как целое воздействует комплекс экономических и социальных сил, типичных для каждого данного общества. Эти силы формируют определенное социальное бессознательное и порождают конфликты между репрессивными факторами и человеческими потребностями, жизненно важными для разумного человеческого функционирования (например, определенной степенью свободы, поощрением, интересом к жизни, счастьем). На самом деле, как уже говорилось выше, революции возникают как выражение не только новых производительных сил, но также подавленной части человеческой природы; они оказываются успешными лишь тогда, когда эти два условия объединяются. Подавление, определяется ли оно индивидуально или социально, искажает и делит на части личность, лишает человека полной человечности. Сознание представляет «социального человека», порожденного данным обществом; бессознательное представляет универсального человека в нас, добро и зло, цельного человека, к которому приложимы слова Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» (кстати, это – любимый афоризм Маркса).

Глубинная психология также может дополнить проблему, занимающую центральное место в теории Маркса, пусть Марксу так и не удалось найти ее удовлетворительного разрешения, – проблему сути и природы человека. С одной стороны, Маркс, особенно после 1844 года, не хотел употреблять метафизический, неисторический термин «суть человека» – концепцию, которую на протяжении тысячелетий использовали правители, чтобы доказать, что их правление и законы соответствуют объявленной неизменной «природе человека». С другой стороны, Маркс находился в оппозиции к релятивистскому взгляду, согласно которому человек рождается чистой страницей, на которой свой текст пишет каждая культура. Будь это так, как смог бы человек восставать против форм существования, предписанных данным обществом своим членам? Как мог бы Маркс в «Капитале» использовать концепцию «ущербного человека», если бы не имел концепции «модели человеческой природы», которая могла бы стать ущербной? Ответ, который предлагает психоанализ, заключается в том, что не существует «сути человека» в смысле субстанции, которая остается неизменной на протяжении истории. Ответ, на мой взгляд, кроется в том факте, что суть человека заключается в противоречии между его принадлежностью природе, явлением в мир и уходом из него в случайное время и в случайном месте и без его согласия, и в то же время выходом за пределы природы в силу отсутствия важнейших инстинктов и осознания – себя, других, прошлого и настоящего. Человек, «каприз природы», чувствовал бы себя невыносимо одиноким, если бы не мог разрешить это противоречие, найдя новую форму общности. Главное противоречие человеческого существования заставляет его искать ответ на вопрос, который жизнь задает ему с момента рождения. Существует множество известных, но ограниченных ответов на вопрос о том, как найти единение. Человек может его найти, попытавшись вернуться в животное состояние, отказавшись от того, что является специфически человеческим (разума и любви), став рабом или рабовладельцем, превратившись в вещь, – или развивая истинно человеческие силы до такого уровня, чтобы найти новое единство с другими людьми и с природой, став свободным – свободным не только от цепей, но и свободным сделать своей целью развитие всех своих способностей, став человеком, существование которого зависит только от его собственных производительных усилий. Человек не обладает врожденным «стремлением к прогрессу», но он испытывает потребность разрешить свое экзистенциональное противоречие, возникающее заново на каждом новом уровне развития. Это противоречие – иными словами, различные и противоречивые возможности человека – и составляет его суть.

Данная статья является призывом включить в марксистское учение диалектически и гуманистически ориентированный психоанализ как значимый вклад. Я полагаю, что марксизм нуждается в такой психологической теории, а психоанализ нуждается в том, чтобы войти в истинную марксистскую теорию. Такой синтез удобрит оба поля.

IV. Пророки и жрецы

Родина философа – весь мир, а не та страна, где он был рожден.

Можно без преувеличения сказать, что никогда еще знание великих идей, рожденных человеческой расой, не было так широко распространено в мире, как сегодня, и никогда еще эти идеи не были менее действенны, чем теперь. Идеи Платона и Аристотеля, пророков, Христа, Спинозы и Канта известны миллионам образованных людей в Европе и в Америке. Им учат в тысячах учебных заведений, некоторые из них проповедуются в церквах разнообразных религий. И все это происходит в мире, который следует принципам ничем не сдерживаемого эгоизма, который порождает истерический национализм и который готовится к безумному массовому уничтожению. Как можно объяснить такое расхождение?

Идеи не производят на человека глубокого воздействия, когда это всего лишь идеи и мысли, которым учат. Обычно, представляемые таким образом, они сменяют другие идеи, новые мысли приходят на смену старым, новые слова занимают место старых. Однако все, что происходит, – это смена концепций и слов. Почему все должно быть иначе? Чрезвычайно трудно добиться, чтобы идеи тронули человека, чтобы он понял истину. Для этого ему нужно преодолеть глубоко укоренившиеся инерцию, боязнь ошибиться, стремление не выделяться из толпы. Простого ознакомления с другими идеями недостаточно, пусть эти идеи сами по себе правильны и убедительны. Однако идея воздействует на человека, если тот, кто проповедует ее, живет в соответствии с ней, если она персонифицируется в учителе, если идея является во плоти. Если человек, проповедующий смирение, смиренен сам, тогда те, кто его слушает, поймут, что такое смирение; они не только поймут это, но и поверят, что он говорит о реальности, а не просто произносит слова. То же самое справедливо для всех идей, которые философ или проповедник хочет донести до слушателей.

Тех, кто проповедует идеи – и не обязательно новые – и живет в соответствии с ними, можно назвать пророками. Именно так поступали ветхозаветные пророки: они провозгласили идею о том, что человек должен найти ответ на вопрос о смысле своего существования, и ответ на этот вопрос – развитие разума и любви; они учили, что смирение и справедливость неразрывно связаны с любовью и разумом. Они жили в соответствии с тем, чему учили. Они не искали власти, но избегали ее, даже той власти, которую имеет пророк. На них не производило впечатления могущество, они говорили правду, даже если из-за этого попадали в темницу, подвергались остракизму или угрозе смерти. Они не были теми, кто стоит в сторонке и ждет, что случится. Они отвечали своим собратьям-людям, потому что чувствовали за них ответственность. То, что случалось с другими, случалось и с ними. Человечность была внутри них, а не снаружи. Именно потому, что они видели истину, они чувствовали обязанность провозглашать ее; они не грозили, но показывали, какая альтернатива открывается перед человеком. Дело было не в том, что пророк желал стать пророком; лишь лжепророки имели такую амбицию. Пророку достаточно просто стать пророком, потому что выбор, который он видит, прост. Эту идею сжато выразил пророк Амос: «Лев начал рыкать; кто не содрогнется? Господь Бог сказал; кто не будет пророчествовать?» (3:8). Слова «Господь Бог сказал» здесь просто означают, что выбор стал безошибочно ясен. Сомнений больше быть не может. Нельзя больше уклоняться. Следовательно, человек, чувствующий свою ответственность, не имеет другого выбора, кроме как стать пророком, пас ли он овец, выращивал виноград или порождал идеи и учил им. Функция пророка – показывать реальность, показывать альтернативы и протестовать; его функция – громко воззвать, пробудить человека от его привычного полусонного состояния. Пророков создает историческая ситуация, а не желание человека стать пророком.

Многие нации имели собственных пророков. Будда жил так, как учил; Христос явился во плоти; Сократ умер за свои идеи; Спиноза жил в соответствии со своими идеями. Все они оставили глубокий отпечаток на человечестве именно потому, что их идеи для каждого из них проявлялись телесно.

Пророки в человеческой истории появляются с перерывами. Они умирают, оставив свое послание. Послание воспринимается миллионами, становится для них дорогим. Именно в этом кроется причина того, что идея начинает эксплуатироваться другими, теми, кто пользуется привязанностью к ней людей, для собственных целей: возможности властвовать, контролировать. Назовем людей, которые используют высказанные пророками идеи, жрецами. Пророки живут в соответствии со своими идеями. Жрецы отправляют обряды для людей, которых идеи привлекают. Идея теряет свою жизненность, превращается в формулу. Жрецы объявляют, что очень важно, как идея формулируется; естественно, формулировка всегда становится важной, когда чувство умерло: как иначе контролировать людей, контролировать их мысли, если не с помощью «правильной» формулировки? Жрецы используют идею, чтобы организовать людей, чтобы управлять ими с помощью ее должного выражения, а когда в достаточной мере заглушат их чувства, объявляют, что человек неспособен сознательно направлять собственную жизнь и что они, жрецы, действуют из чувства долга и даже из сострадания, руководя людьми, которые, предоставленные самим себе, боятся свободы. Верно, что не все жрецы действуют таким образом, но большинство поступает именно так, особенно те, кто обладает властью.

Не только религии имеют своих жрецов. Существуют жрецы в философии и в политике; их имеет каждая философская школа. Жрецы часто очень образованы: их дело – преподносить идею оригинального мыслителя, интерпретировать ее, превращать в музейный экспонат и тем самым охранять. За последние 150 лет мы видели достаточно политических жрецов. Они проповедуют идею свободы, чтобы защитить экономические интересы собственного класса. В XX веке жрецы взялись за пропаганду идей социализма. Хотя эти идеи ставят своей целью освобождение и независимость человека, жрецы тем или иным способом доказывают, что человек быть свободным неспособен или по крайней мере не станет таковым еще долгое время. До этого времени обязанность жрецов – управлять, решать, как следует формулировать идею и кто верует правильно, а кто – нет. Жрецы обычно запутывают людей, потому что называют себя наследниками пророка и утверждают, что живут в соответствии с тем, что проповедуют. И хотя ребенку ясно, что на деле имеет место прямо противоположное, огромным массам людей удается эффективно промывать мозги; в конце концов люди начинают верить, что если жрецы живут в роскоши, то это жертва с их стороны, потому что они должны представлять великую идею, а если они безжалостно убивают, то делается это из веры в революцию.

Никакая историческая ситуация не могла бы в большей мере вести к появлению пророков, чем наша. Существованию всей человеческой расы угрожает безумие приготовлений к ядерной войне. Ментальность каменного века и близорукость привели человечество к тому, что оно, похоже, быстро движется к трагическому концу истории в тот самый момент, когда оно близко в своему величайшему свершению. В такой момент человечество нуждается в пророках, даже если сомнительно, что их голоса смогут заглушить голоса жрецов.

К тем немногим, кто являет собой идею во плоти и кого историческая ситуация сделала из учителей пророками, принадлежит Бертран Рассел. Он великий мыслитель, но это не играет особой роли в том, что он – пророк. Он вместе с Эйнштейном и Швейцером являет собой ответ западного человечества на угрозу его существованию, потому что они все трое высказались, предостерегли, указали на альтернативы. Швейцер на практике осуществил идею христианства своей жизнью в Ламбарене. Эйнштейн осуществил идею разума и гуманизма, отказавшись поддержать истерические вопли национализма немецкой интеллигенции в 1914 году и много раз позднее. Бертран Рассел на протяжении многих десятилетий выражал свои идеи рациональности и гуманизма в своих книгах; в последние годы он вышел на трибуну, чтобы показать всем людям, что, когда законы государства противоречат законам гуманности, настоящий человек должен предпочесть последние.

Бертран Рассел понял, что идея, даже воплощенная в одном человеке, приобретает общественную значимость, только когда воплощается в группе. Когда Авраам спорил с Богом о судьбе Содома и усомнился в Божьем правосудии, он просил пощадить Содом, если в нем найдется не менее десяти праведников. Другими словами, будь их меньше десяти, не найдись даже небольшой группы, олицетворяющей идею правосудия, даже Авраам не мог бы ожидать спасения города. Бертран Рассел пытался доказать, что существует та десятка, которая может спасти город. Поэтому-то он организовывал людей, выходил с ними на марши, устраивал с ними сидячие демонстрации и вместе с ними задерживался полицией. Пусть его голос был голосом, звучащим в пустыне, это был не одинокий голос. Он возглавлял хор, и лишь история ближайших лет сможет показать, был ли это хор греческой трагедии или Девятой симфонии Бетховена.

Среди идей, воплощенных Бертраном Расселом в жизни, возможно, первой следует упомянуть право и обязанность человека не покоряться.

Под непокорностью я понимаю не беспричинное бунтарство человека, который не подчиняется потому, что не имеет другого интереса в жизни, кроме как говорить «нет». Такая разновидность бунтарской непокорности столь же слепа и бессильна, как и ее противоположность – конформистское послушание, неспособность сказать «нет». Я говорю о человеке, который говорит «нет» потому, что имеет убеждения и может отказывать в повиновении как раз потому, что способен подчиняться своей совести и своим принципам. Я говорю о революционере, а не о бунтовщике.

В большинстве социальных систем послушание – абсолютная добродетель, непослушание – абсолютный грех. Действительно, в нашей культуре большинство людей чувствуют себя «виноватыми» потому, что испытывают страх, проявив неповиновение. Их на самом деле волнует не моральная сторона дела, как они считают, но тот факт, что они нарушили приказ. Это, в конце концов, неудивительно. Христианское учение интерпретирует непослушание Адама как деяние, которое развратило его и его потомков настолько фундаментально, что только особый акт божественного милосердия может спасти человека от этой порочности. Такая идея, конечно, соответствует социальной функции церкви, поддерживающей власть правителей, уча паству тому, что непокорность греховна. Только те, кто воспринимал всерьез библейское учение о смирении, братской любви и справедливости, восставали против светских властей; в результате церковь чаще всего клеймила их как бунтовщиков, погрешивших против Бога. Протестантизм этого не изменил. Напротив, если католическая церковь сохраняла осознание различий между духовной и светской властью, протестантизм примкнул к последней. Лютер лишь первым жестко выразил эту тенденцию, когда в XVI веке писал о восставших немецких крестьянах: «Так пусть всякий, кто может, карает, убивает и режет, тайно или открыто, помня, что нет ничего более ядовитого, вредного и дьявольского, чем бунтовщик».

Несмотря на прекращение религиозного террора, авторитарные политические системы продолжали делать покорность человеческим краеугольным камнем своего существования. Великие революции XVII и XVIII веков боролись против власти королей, но скоро покорность их наследникам, какое бы имя они ни носили, стала добродетелью. Где теперь власть? В авторитарных странах это открытая власть государства, поддерживаемая прививаемым в семье и школе почтением к правителям. Западные демократии, с другой стороны, гордятся тем, что преодолели авторитаризм XIX века. Но так ли это – или изменился только характер власти?

Наш век – век иерархически организованной бюрократии в правительстве, бизнесе, профсоюзах. Она одинаково управляет предметами и людьми; она следует определенным принципам, в особенности экономическому принципу баланса, квантификации, максимальной производительности и прибыли, и функционирует в основном подобно компьютеру, запрограммированному в соответствии с этими принципами. Индивид становится цифрой, превращается в вещь. Но именно потому, что открыто действующей власти не существует, что человек «не принуждается» к покорности, у индивида возникает иллюзия, будто он действует по своей воле, следует указаниям только «рациональной» власти. Кто может не подчиниться «резонному»? Кто может ослушаться компьютера-бюрократии? Кто может не повиноваться, если он даже не осознает, что повинуется? То же самое происходит в семье и в системе образования. Извращение теорий прогрессивного образования привело к тому, что ребенку не говорится, что он должен делать, ему не отдаются приказания, он не наказывается за то, что не выполняет распоряжений. Ребенок просто «самовыражается». Однако с первого дня жизни он наполняется порочным стремлением к конформизму, страхом перед тем, чтобы оказаться «другим», боязнью выделиться из толпы. «Человек организации», воспитанный таким образом семьей и школой, завершивший образование в большой организации, имеет мнения, но не убеждения, он развлекается, но несчастлив, он даже готов пожертвовать своей жизнью и жизнью своих детей, добровольно подчиняясь безличной, анонимной силе. Он принимает расчеты смертей, ставшие такими модными при обсуждении термоядерной войны: половина населения страны погибнет – «вполне приемлемо»; две трети – «может быть, и чересчур».

Сегодня вопрос о неповиновении имеет жизненную важность. Если, согласно Библии, история человечества началась с акта неповиновения Адама и Евы, если, согласно греческому мифу, цивилизация началась с акта неповиновения Прометея, вполне вероятно, что конец истории человечества положит акт повиновения, покорность правителям, которые сами подчиняются архаическим фетишам «государственного суверенитета», «национальной чести», «военной победы» и по приказу которых нажмут фатальную кнопку те, кто подчиняется им и их фетишам.

Непослушание, таким образом, в том смысле, который здесь придается этому термину, есть акт утверждения разума и воли. Это установка, в первую очередь направленная не против чего-то, а за способность человека видеть, говорить о том, что он видит, и отказываться утверждать то, чего он не видит. Для этого человек не должен быть агрессивным или бунтовать; он должен жить с открытыми глазами, полностью пробудиться и быть готовым взять на себя ответственность за то, чтобы открыть глаза тем, кому грозит опасность погибнуть из-за существования в полусонном состоянии.

Карл Маркс однажды написал, что Прометей, сказавший, что предпочтет быть прикованным к скале, чем стать покорным слугой богов, «святой покровитель всех философов». Это означает, что сама жизнь должна снова и снова выполнять функцию Прометея. Высказывание Маркса очень ясно указывает на проблему связи между философией и непослушанием. Большинство философов в свое время не проявляли непокорности правителям. Сократ умер, подчинившись приговору. Спиноза предпочел отказаться от должности профессора, чтобы не вступить в конфликт с властями. Кант был лояльным подданным. Гегель в поздние годы сменил свои юношеские революционные симпатии на прославление государства. Однако, несмотря на это, Прометей был их святым покровителем. Действительно, они оставались в своих учебных аудиториях и в своих кабинетах, не выходили на площадь, для чего существовало много причин, которые я сейчас не буду обсуждать. Однако как философы они были непокорны власти традиционных мыслей и концепций, клише, в которые тогда верили и которым учили. Они несли свет во тьму, они будили полусонных, они «смели знать».

Философ противоречит клише и общему мнению, потому что послушен разуму и человечности. Именно потому, что философ, следующий своему разуму, есть гражданин мира и его объект – человек, а не та или иная личность, та или иная нация, разум универсален и проникает через все национальные границы. Родина философа – весь мир, а не та страна, где он был рожден.

Никто не выразил революционную природу мысли с большим блеском, чем Бертран Рассел в «Принципах социальной реконструкции» (1916). Он писал: «Люди боятся мысли больше, чем чего-либо на земле: больше катастрофы, даже больше смерти. Мысль имеет подрывной и революционный характер, она деструктивна и ужасна; мысль безжалостна к привилегиям, установлениям, удобным привычкам; мысль анархична и беззаконна, безразлична к авторитетам, бесцеремонно обращается с проверенной веками мудростью. Мысль без страха заглядывает в глубины ада. Она видит человека – крохотную песчинку, окруженную невообразимыми глубинами молчания, но несет себя гордо, непреклонная, словно повелительница вселенной. Мысль величественна, быстра и свободна, она – свет мира, величайшая слава человека.

Однако если мысль должна стать собственностью многих, а не привилегией меньшинства, нужно разделаться со страхом. Именно страх сдерживает человека – боязнь того, что заветные верования окажутся заблуждениями, что учреждения, с которыми человек сжился, окажутся вредоносными, что сам он окажется менее заслуживающим уважения, чем привык считать. «Следует ли рабочему свободно размышлять о собственности? Что тогда станется с нами, богатыми? Следует ли молодым мужчинам и женщинам свободно думать о сексе? Что тогда сделается с моралью? Следует ли солдатам свободно рассуждать о войне? Что тогда будет с военной дисциплиной? Долой мысль! Обратно в тень предрассудков, чтобы собственность, мораль, война не оказались в опасности! Пусть лучше человек будет глуп, ленив, жесток, чем его мысль станет свободной. Ведь если мысли людей станут свободны, люди могут думать не так, как мы. Это несчастье должно быть предотвращено любой ценой». Так рассуждают противники мысли в глубинах своего бессознательного. И так они действуют в своих церквях, своих школах, своих университетах».

Способность Бертрана Рассела не повиноваться коренится не в каком-то абстрактном принципе, но в самом реальном опыте, какой только существует, – в любви к жизни. Любовь к жизни сияет со страниц его книг, как и в самой его личности. Сегодня это редкое качество, и особенно редкое именно в тех странах, где люди живут, окруженные изобилием. Многие путают азарт с радостью, возбуждение с интересом, потребление с бытием. Некрофильский лозунг «Да здравствует смерть!», хотя осознанно провозглашается лишь фашистами, наполняет сердца многих людей, живущих в благополучных странах, хотя сами они этого не осознают. Представляется, что в этом факте кроется одна из причин, объясняющих, почему большинство людей мирится с ядерной войной и приносимым ею концом цивилизации и предпринимает так мало шагов для предотвращения катастрофы. Бертран Рассел, напротив, боролся против грозящего несчастья не потому, что он пацифист или из какого-то абстрактного принципа, но именно потому, что он – человек, любящий жизнь.

По этой же причине он не прислушивался к голосам тех, кто обожает распинаться о порочности человека, на самом деле говоря тем самым больше о себе и своем мрачном настроении, чем о людях в целом. Не был Бертран Рассел и сентиментальным романтиком. Он рассудительный, критичный, едкий реалист, он осознает всю глубину зла и глупости, которые могут быть обнаружены в сердце человека, но он не путает это обстоятельство с предполагаемой врожденной развращенностью, с помощью которой оправдывается взгляд тех, кто слишком мрачен, чтобы верить в способность человека создать мир, в котором он чувствовал бы себя дома. «За исключением тех редких душ, – писал Рассел в «Мистицизме и логике» (1903), – что рождаются без греха, людям нужно пройти через темную пещеру, прежде чем они достигнут храма. Вход в пещеру – отчаяние, и ее пол вымощен могильными камнями несбывшихся надежд. Там личность должна умереть, там следует убить рвение и неукрощенные желания, потому что только так может душа освободиться от власти Судьбы. Однако из пещеры Врата Отказа вновь выводят на дневной свет мудрости, в сиянии которой новое прозрение, новая радость, новая теплота радуют сердце пилигрима». Позднее в «Философских эссе» (1910) Рассел писал: «Однако для тех, кто чувствует, что жизнь на этой планете была бы жизнью в темнице, если бы не существовало окон в больший мир вовне, для тех, кому вера во всемогущество человека представляется высокомерием, кто желает скорее свободы стоика, приходящей с обретением власти над страстями, чем наполеоновской власти, видящей государства этого мира у своих ног, – другими словами, для людей, которые не считают человека достойным объектом поклонения, мир прагматика покажется мелким и узким, лишающим жизнь всего, что придает ей цену, делающим самого человека мельче, потому что вселенная, которую он видит, лишится всего своего величия». Свои взгляды на предполагаемую порочность человека Рассел с блеском выразил в «Непопулярных эссе» (1950): «Дети, после того как считались исчадиями сатаны в традиционной теологии и мистически озаренными ангелами на взгляд реформаторов Просвещения, вернулись в состояние дьяволят – не теологических демонов, вдохновляемых Отцом Греха, а в научное фрейдистское проклятие, направляемое бессознательным. Они, следует признать, гораздо порочнее, чем были в диатрибах монахов, они, согласно современным учебникам, проявляют изобретательность и настойчивость в греховных помыслах, с которыми в прошлом не могли сравниться ничьи, кроме святого Антония. Так есть ли это наконец объективная истина? Или это просто компенсация взрослого воображения за то, что больше не дозволяется пороть маленьких паразитов? Пусть ответят фрейдисты, каждый за всех». Еще одна цитата показывает, как глубоко Рассел, мыслитель-гуманист, испытывал радость жизни. «Влюбленный, – писал он в «Научном взгляде» (1931), – поэт, мистик находят более глубокое удовлетворение, чем когда-либо познает властолюбец, потому что они могут сохранить объект своей любви, в то время как властолюбец должен постоянно заниматься новыми манипуляциями, если не хочет страдать от чувства опустошенности. Когда ко мне придет смерть, я не буду чувствовать, что жил напрасно. Я видел, как небо краснеет на закате, как утром блестит роса, как снег сверкает под зимним солнцем; я ощущал запах дождя после засухи, слышал, как в бурю волны Атлантики бьются в гранитные берега Корнуолла. Наука может даровать эти и другие радости огромному числу людей. Если это так, ее силу следует использовать разумно. Однако когда она лишает жизнь моментов, которым жизнь обязана своей ценностью, наука не заслуживает восхищения, как бы ловко и изобретательно она ни вела человека по дороге к отчаянию».

Бертран Рассел – ученый, человек, который верит в разум. Однако как он отличается от многих, чья профессия та же: наука! Для них значение имеет интеллектуальный охват мира. Они уверены, что их интеллект исчерпывает реальность и что нет ничего значительного, что не могло бы быть ими понято. Они скептически относятся ко всему, что не может быть заключено в интеллектуальную формулу, однако наивно верят в собственный научный подход. Их больше интересуют результаты их размышлений, чем процесс прозрения, происходящий с любознательным человеком. Рассел говорил об интеллектуальной процедуре такого сорта, когда обсуждал прагматизм в своих «Философских эссе» (1910); он писал: «Прагматизм привлекателен для такого склада ума, который находит на поверхности этой планеты весь материал для воображения, который чувствует уверенность в прогрессе и не осознает неподвластных человеку ограничений его силы, который любит сражения со всеми сопутствующими им рисками, поскольку на самом деле не сомневается в своей победе, который стремится к религии подобно тому, как стремится к железным дорогам и электричеству – как к комфорту и помощи в мирских делах, а не чему-то, что дарует духовные объекты, удовлетворяющие жажду совершенства и заслуживающие бесконечного поклонения».

Для Рассела в противоположность прагматику рациональная мысль является не поиском уверенности, а приключением, актом самоосвобождения и мужества, меняющим человека, делая его более пробужденным и более живым.

Бертран Рассел – человек веры. Не веры в теологическом смысле, а веры в силу разума, веры в способность человека собственными усилиями создать свой рай. «Что касается геологического времени, – писал он в «Опасности для человека водородной бомбы» (1954), – человек до сих пор существует очень короткий период – самое большее миллион лет. То, что ему удалось совершить, в особенности за последние шесть тысяч лет, есть нечто совершенно новое в истории мироздания, по крайней мере, насколько мы с ним знакомы. На протяжении бесчисленных столетий солнце вставало и садилось, луна прибывала и убывала, по ночам светили звезды, но только с появлением человека все эти явления были поняты. В великом мире астрономии и в крошечном мире атома человек раскрыл секреты, которые можно было бы счесть нераскрываемыми. В искусстве, литературе и религии некоторые представители рода человеческого достигли такой возвышенности, что это делает наш вид достойным сохранения. Неужели все это должно кончиться тривиальным ужасом потому, что столь немногие способны думать о Человеке, а не о той или иной группе людей? Неужели наша раса настолько лишена мудрости, настолько неспособна на бескорыстную любовь, настолько глуха даже к простейшим требованиям самосохранения, что последним доказательством ее глупой изобретательности должно стать уничтожение всей жизни на нашей планете? Ведь исчезнет не только человек, но также животные и растения, которых никто не может обвинить в коммунизме или антикоммунизме.

Я не могу поверить, что таков будет конец. Я хотел бы, чтобы люди на мгновение забыли свои распри и подумали о том, что если они позволят себе выжить, то есть все основания ожидать в будущем триумфов, неизмеримо превосходящих триумфы прошлого. Перед нами лежит, если мы это выберем, постоянное движение к счастью, знаниям и мудрости. Выберем ли мы, напротив, смерть, потому что не можем забыть свою вражду? Я призываю – как человек – других людей: помнить о нашей человечности и забыть остальное. Если вы на это способны, путь в новый рай открыт; если нет, вас не ждет ничего, кроме всеобщей смерти».

Эта вера коренится в качестве, без которого нельзя понять ни философию Рассела, ни его борьбу против войны, – в его любви к жизни.

Для многих людей это не значит особенно много: они полагают, что жизнь любят все. Разве человек не цепляется за жизнь, когда возникает угроза ей, разве он не получает удовольствия от жизни, не испытывает волнующих и возбуждающих ощущений?

Во-первых, люди не цепляются за жизнь, когда ей грозит уничтожение; как иначе можно было бы объяснить пассивность человечества перед угрозой ядерной катастрофы? Во-вторых, люди путают возбуждение с радостью, нервный трепет с любовью к жизни. Они «окружены изобилием, но не имеют радости». Факт заключается в том, что все достоинства, за которые превозносят капитализм – личная инициатива, готовность к рискам, независимость, – давно исчезли из индустриального общества; их можно обнаружить по большей части в вестернах и среди гангстеров. В бюрократизированном, централизованном индустриальном обществе, независимо от политической идеологии, все больше людей, которые по горло сыты жизнью и готовы умереть, чтобы избавиться от скуки. Это они утверждают: «Лучше мертвый, чем красный», но глубинная суть этого лозунга иная: «Лучше мертвый, чем живой». Как я уже говорил выше, конечная форма такой ориентации могла быть обнаружена среди фашистов, лозунгом которых было «Да здравствует смерть!». Никто не показал этого яснее, чем Мигель де Унамуно в своей последней речи в университете Саламанки, ректором которого он был в начале гражданской войны в Испании, в ответ на выступление генерала Миллана Астрея; любимый лозунг генерала «Viva la Muerte!» (Да здравствует смерть!) кто-то из его последователей выкрикнул из зала. Когда генерал закончил свое выступление, Унамуно поднялся и сказал: «Я только что слышал некрофильский и бессмысленный крик «Да здравствует смерть!». И я, проведший жизнь, высказывая парадоксы, вызывающие непонимание и гнев у других, я должен как эксперт сказать вам, что этот нелепый парадокс вызывает у меня отвращение. Генерал Миллан Астрей – калека. Пусть это будет сказано без всякого уничижительного подтекста. Он – инвалид войны. Инвалидом войны был и Сервантес. К несчастью, сейчас в Испании слишком много калек. И скоро их будет еще больше, если Бог не придет нам на помощь. Мне больно думать, что генерал Миллан Астрей будет определять характер массовой психологии. Калека, лишенный духовного величия Сервантеса, склонен искать зловещее удовлетворение, сея увечья вокруг себя». Миллан Астрей больше не мог сдерживаться. «Abajo la inteligencia! (Долой интеллигенцию!) – закричал он. – Да здравствует смерть!» Это вызвало поддержку фалангистов, однако Унамуно продолжал: «Здесь храм интеллекта, и я – его верховный жрец. Это вы оскверняете его священные стены. Вы выиграете, потому что грубой силы у вас более чем достаточно. Но вам не удастся убедить. Чтобы убедить, вам нужно принуждение. Чтобы принудить, вам потребовалось бы то, чего вы не имеете: Разум и Право в борьбе. Полагаю бесполезным призывать вас подумать об Испании.

Я закончил».

Впрочем, влечение к смерти, которое Унамуно назвал некрофилией, не является продуктом одной только фашистской мысли. Это феномен, глубоко укорененный в культуре, в которой все более доминируют бюрократические организации крупных корпораций, правительств, армий, в которой центральную роль играют сделанные человеком вещи, приспособления, машины. Этот бюрократический индустриализм стремится превратить человеческие существа в вещи. Он хочет заместить природу техническими устройствами, живую материю неживой.

Одно из самых ранних проявлений такой любви к разрушению и к машинам – осуждение женщин (женщина – проявление жизни для мужчины, как и мужчина – проявление жизни для женщины) – может быть найдено в футуристическом манифесте Маринетти, одного из интеллектуальных предшественников итальянского фашизма (1909). Он писал: «4. Мы утверждаем, что величие мира обогащено новой красотой, красотой скорости. Мчащийся автомобиль, украшенный трубками, похожими на змей, выдыхающих взрывы, ревущий автомобиль, летящий словно шрапнель, прекраснее Ники Самофракийской. 5. Мы будем воспевать человека за рулем, идеальная стойка которого пронзает Землю, несущуюся по своей орбите… 8. Зачем нам оглядываться назад, когда мы можем вломиться в таинственные порталы Невозможного? Время и пространство умерли вчера. Мы уже живем в абсолютном, потому что уже создали скорость, вечную и вездесущую. 9. Мы желаем прославить войну – единственное, что оздоровляет мир, прославить милитаризм и патриотизм, прославить разрушающую руку анархиста, прославить прекрасные идеи, которые убивают, выразить презрение к женщине. 10. Мы желаем разрушить музеи и библиотеки, бороться против морали, феминизма, оппортунистической и утилитаристской мелочности».

Поистине нет большего различия между людьми, чем различие между теми, кто любит жизнь, и теми, кто любит смерть. Такая любовь к смерти – исключительно человеческое приобретение. Человек – единственное животное, способное скучать, он единственное животное, способное любить смерть. В то время как импотент (я не имею в виду сексуальную импотенцию) не может создать жизни, он может ее уничтожить и тем самым выйти за пределы жизни. Любовь к смерти среди живых – крайнее извращение. Есть истинные некрофилы, и они приветствуют войну и приближают ее, хотя по большей части не осознают своей мотивации и рационализируют свои желания, считая их служащими жизни, чести, свободе. Они, возможно, составляют меньшинство, но есть много людей, которые никогда не делали выбора между жизнью и смертью и которые нашли убежище в бизнесе, чтобы скрыть это. Они не приветствуют уничтожение, но не приветствуют и жизнь. Они лишены радости жизни, которая неизбежно яростно противилась бы войне.

Гёте однажды сказал, что самое глубокое различие между разными историческими периодами заключается в вере и неверии, и добавил, что все эпохи, в которые доминирует вера, – блестящие, вдохновляющие, плодотворные, в то время как те, в которые доминирует неверие, исчезают, потому что никто не хочет посвятить себя бесплодным делам. Гёте говорил о вере как о глубоко укорененной любви к жизни. Культуры, которые создают условия для любви к жизни, это также культуры веры; те, которые не могут породить такой любви, не порождают и веры.

Бертран Рассел – человек веры. Читая его книги и наблюдая за его борьбой за мир, видишь, что его любовь к жизни – главная движущая сила всей его личности. Он предостерегает мир от грядущего несчастья точно так же, как это делали пророки, потому что любит жизнь во всех ее формах и проявлениях. Он, как и пророки, не является детерминистом, утверждающим, что историческое будущее уже определено, он «альтернативщик», видящий ограниченные и оцениваемые альтернативы. Для нас альтернатива лежит между окончанием гонки ядерных вооружений и общим уничтожением. Заглушит ли голос этого пророка голоса обреченности и усталости, зависит от величины жизненной силы, которую сохранит мир и в особенности молодое поколение. Если нам предстоит исчезнуть, мы не можем утверждать, что не были предупреждены.

V. Пусть человек восторжествует

Мы говорим о свободе и демократии, однако все больше людей боится ответственности, которую несет свобода, и предпочитает рабство хорошо накормленного робота.

Когда средневековый мир развалился, казалось, что западный человек устремился к окончательному исполнению своих заветных мечтаний и чаяний. Он освободился от авторитета тоталитарной церкви, от груза традиционного мышления, от географических ограничений наполовину неизвестного мира. Он открыл для себя природу и индивида. Он осознал собственную силу, осознал свою способность сделаться хозяином природы и традиционно заданных обстоятельств. Он поверил, что сумеет объединить свое новорожденное чувство силы и рациональность с духовными ценностями гуманистической традиции, пророческие идеи мира и справедливости, принесенные веком мессианства и осуществляемые в историческом процессе, и греческую теоретическую мысль. За столетия, последовавшие за Возрождением и Реформацией, он построил новую науку, постепенно высвободившую неслыханные производительные силы и полностью изменившую материальный мир. Он создал политические системы, которые, казалось бы, гарантировали свободное и продуктивное развитие индивида, он сократил рабочий день настолько, что западный человек получил возможность наслаждаться свободным временем так, как его предки и мечтать не могли.

И все же где мы находимся сегодня?

Мир разделен на два лагеря: капиталистический и коммунистический. Оба они уверены, что обладают ключами к осуществлению вековечных чаяний человечества, оба утверждают, что хотя они должны сосуществовать, их системы несовместимы.

Правы ли они? Не находятся ли оба в процессе перехода в индустриальный неофеодализм, в промышленное общество, которое направляют и которым манипулируют большие мощные бюрократии, в общество, в котором человек превращается в хорошо накормленный развлекающийся автомат, потерявший индивидуальность, независимость и гуманность? Должны ли мы примириться с тем фактом, что мы все в большей степени способны властвовать над природой и производить товары, но должны отказаться от надежды на новый мир солидарности и справедливости, что этот идеал выродится в пустую технологическую концепцию «прогресса»?

Разве нет иной альтернативы, чем выбор между капиталистическим и коммунистическим управленческим индустриализмом? Разве не можем мы построить индустриальное общество, в котором индивид сохранил бы свою роль активного, ответственного гражданина, контролирующего обстоятельства, а не подчиняющегося им? Неужели действительно экономическое процветание и раскрытие человеческой сущности несовместимы?

Капиталистический и коммунистический лагери соревнуются не только экономически и политически, они противостоят друг другу в смертельном страхе перед атомным нападением, которое сотрет с лица земли оба, если не цивилизацию в целом. Действительно, человек создал атомную бомбу, это стало результатом одного из его величайших интеллектуальных свершений. Однако он утратил власть над собственным созданием. Бомба стала его госпожой, и сила его творения сделалась его самым опасным врагом.

Есть ли еще время свернуть с этого пути? Можем ли мы преуспеть в изменении курса и стать хозяевами положения, а не позволить обстоятельствам нами управлять? Можем ли мы преодолеть глубоко укоренившееся варварство, заставляющее нас пытаться разрешить проблемы единственным способом, которым они никогда не могут быть разрешены, – силой, насилием, убийствами? Сможем ли мы уничтожить разрыв между нашими великими интеллектуальными достижениями и своей эмоциональной и моральной отсталостью?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо более детальное исследование современного положения западного человека.

Для большинства американцев успех нашей индустриальной организации представляется несомненным и всеобъемлющим. В наиболее развитых в промышленном отношении странах новые производительные силы – пар, электричество, нефть, атомная энергия – и новые формы организации труда – централизованное планирование, бюрократизация, усиление разделения функций, автоматизация – создали материальное богатство, уничтожили крайнюю бедность, в которой большинство населения жило еще столетие назад.

За последние сто лет рабочая неделя сократилась с семидесяти до сорока часов; увеличивающаяся автоматизация делает рабочий день все более коротким, предоставляя человеку неслыханно много свободного времени. Среднее образование получает каждый ребенок, а высшее – все большая часть населения. Кино, радио, телевидение, спорт и увлечения заполняют долгие часы, которые теперь человек имеет для отдыха.

Действительно, представляется, что впервые в истории огромное большинство – а скоро и все поголовно – в западном мире будут в первую очередь озабочены тем, чтобы жить, а не бороться за получение материальных средств к существованию. Представляется, что самые заветные мечты наших предков близки к осуществлению, что западный мир нашел ответ на вопрос о том, «что такое хорошая жизнь».

В то время как большинство жителей Северной Америки и Западной Европы все еще разделяют такой взгляд, растет число вдумчивых и восприимчивых людей, которые видят недостатки этой привлекательной картины. В первую очередь они замечают, что даже в самой богатой стране мира, США, пятая часть населения не участвует в хорошей жизни большинства, что большое число наших сограждан не достигают того стандарта материального благосостояния, который является основой достойного человеческого существования. Более того, они осознают, что более двух третей человечества, на протяжении столетий бывшие объектом западного колониализма, имеют уровень жизни в десять-двадцать раз более низкий, чем наш собственный, а их ожидаемая продолжительность жизни вдвое меньше, чем у среднего американца.

Их поражают иррациональные противоречия нашей системы. В то время как миллионы наших соотечественников и сотни миллионов людей за границей не имеют достаточного пропитания, мы ограничиваем сельскохозяйственное производство и к тому же тратим сотни миллионов каждый год на хранение излишков. Мы обладаем изобилием, но не имеем радости жизни. Мы более богаты, но менее свободны. Мы больше потребляем, но мы – пустышки. У нас все больше атомного оружия, но мы все более беззащитны. Мы более образованы, но все меньше способны на критические суждения и убеждения. У нас процветает религия, но мы все больше становимся материалистами. Мы говорим об американских традициях, являющихся духовными традициями радикального гуманизма, но мы обвиняем в «антиамериканизме» тех, кто хочет применять эти традиции в современном обществе.

Однако даже если мы утешаем себя, как это делают многие, тем, что лишь несколько поколений отделяют Запад, а в будущем и весь мир от экономического изобилия, остается вопрос: что станет с человеком и куда он пойдет, если мы продолжим двигаться по дороге, избранной нашей индустриальной системой?

Чтобы понять, как те элементы, благодаря которым наша система преуспела в разрешении некоторых экономических проблем, ведут ко все возрастающей неспособности разрешать человеческие проблемы, необходимо изучить особенности, характеризующие капитализм XX столетия.

Концентрация капитала ведет к формированию гигантских предприятий, управляемых иерархически организованными бюрократиями. Огромные массы рабочих трудятся совместно, будучи частью необъятной производственной машины, которая, чтобы работать вообще, должна работать гладко, без трения, без перерывов. Промышленный рабочий и клерк становятся винтиками этой машины, их функции и действия определяются всей структурой организации, в которой они трудятся. На больших предприятиях легальное владение средствами производства отделено от управления и потеряло важность. Большие производства управляются бюрократическим руководством, которое формально им не владеет, но владеет социально. Эти управленцы не обладают качествами прежних собственников – личной инициативой, смелостью, готовностью рисковать; им свойственны качества бюрократа: отсутствие индивидуальности, безличность, осторожность, отсутствие воображения. Они управляют людьми и предметами и обращаются с людьми, как с предметами. Управленческий класс, хотя и не владеет предприятием легально, фактически его контролирует; он на самом деле не несет ответственности ни перед акционерами, ни перед работниками. На практике наиболее важные отрасли производства находятся в руках больших корпораций, которые управляются своими высшими служащими. Огромные корпорации, контролирующие экономику и в значительной степени политику страны, осуществляют нечто прямо противоположное демократическому процессу: они представляют собой силу, не подконтрольную тем, кем она управляет.

Помимо промышленной бюрократии, огромное большинство населения управляется и другими бюрократиями. В первую очередь это правительственная бюрократия (включая вооруженные силы), которая в той или иной форме влияет и направляет жизнь многих миллионов. Промышленная, военная и правительственная бюрократии все больше переплетаются между собой, и в своей деятельности, и в отношении персонала. С развитием все более крупных предприятий профсоюзы также превратились в большие бюрократические механизмы, в которых отдельный член почти не имеет права голоса. Многие профсоюзные лидеры стали управленцами-бюрократами, подобно промышленному руководству.

Как и следует из самой природы бюрократического управления, все эти бюрократии не имеют планов и видения будущего. Когда человек превращается в вещь, им и управляют, как вещью; управленцы сами превращаются в вещи, а вещи не имеют ни воли, ни видения, ни планов.

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс вырождается в ритуал. Касается ли это собрания акционеров большой компании, политических выборов или собрания профсоюза, индивид утратил почти всякое влияние на принятие решений и лишен возможности активно в нем участвовать. В политической сфере в особенности выборы все более и более сводятся к плебисциту, когда избиратель может высказать предпочтение одному из двух списков профессиональных политиков, и лучшее, что может быть сказано о такой системе, – это что гражданином управляют с его согласия. Однако средства получения такого согласия – внушение и манипулирование; самые фундаментальные решения, определяющие внешнюю политику – мир или войну, – принимаются маленькими группами, едва ли известными среднему избирателю.

Политические идеи демократии, какими их создавали отцы-основатели Соединенных Штатов, не были чисто политическими. Они основывались на духовной традиции, унаследованной нами от пророческого мессианства, из евангелий, из гуманизма философов века Просвещения. Все эти идеи и движения сосредоточивались вокруг одной надежды: что человек в ходе истории сможет освободиться от нищеты, невежества и несправедливости и создать общество гармонии, мира и согласия между людьми и человеком и природой. Представление о том, что история имеет цель, и вера в совершенствование человека в историческом процессе были самыми характерными элементами западной мысли. Они – это та почва, на которой выросла американская традиция и из которой она черпает силу и жизнеспособность. Что же случилось с идеей совершенствования человека и общества? Она выродилась в плоскую концепцию «прогресса», в стремление ко все большему и большему производству вещей вместо того, чтобы вести к рождению обладающего жизненной силой и продуктивного человека. Сегодня наши политические концепции утратили свои духовные корни. Они стали вопросом удобства, оцениваемыми по тому критерию, способствуют ли они достижению более высокого уровня жизни и более эффективному политическому администрированию. Лишившись корней в сердцах и желаниях людей, они превратились в пустую скорлупу, которую можно выбросить, если этого потребует удобство.

Индивидом управляют и манипулируют не только в сфере производства, но также в сфере потребления, в которой предположительно человек выражает свой свободный выбор. Касается ли это пищи, одежды, напитков, сигарет, кинофильмов, телепрограмм, действует мощный аппарат внушения, преследующий две цели: постоянно увеличивать жажду новых объектов потребления и направлять эту жажду по каналам, приносящим наибольший доход промышленности. Сам размер инвестиций в производство потребительских товаров и конкуренция между немногочисленными гигантскими компаниями не позволяют оставлять потребление на волю случая, так же как не позволяют предоставлять потребителю свободный выбор в том, что и в каком количестве он хочет приобретать. Его аппетит следует постоянно возбуждать, вкусами манипулировать и делать их предсказуемыми. Человек превращается в «потребителя», вечного сосунка, у которого единственное желание: потреблять все больше и все «лучшие» предметы.

Хотя наша система обогатила человека материально, она сделала его нищим в человеческом смысле. Невзирая на всю пропаганду западной веры в Бога, на весь идеализм, на озабоченность духовностью, наша система создала материалистическую культуру и материалистического человека. В рабочие часы индивидом управляют как частью производственной команды. В свободное время им манипулируют, превращая в совершенного потребителя, который любит то, что ему велят любить, но при этом сохраняет иллюзию следования собственным вкусам. Постоянно обрушиваются на него призывы и предложения, постоянно звучащие голоса лишают последних крох реализма, которые у него еще остаются. Начиная с детства человека поощряют не иметь истинных убеждений. Он редко встречается с критической мыслью, с настоящими чувствами, и поэтому только согласие с другими может спасти его от непереносимого одиночества и потерянности. Индивид не ощущает себя активным носителем собственной силы и внутреннего богатства; он обнищавшая «вещь», зависимая от внешних сил, в которые он переносит свою жизненную субстанцию. Человек отчуждается от себя и склоняется перед созданиями собственных рук. Он склоняется перед собственными произведениями, перед государством и перед лидерами, которых сам же и создал. Его собственные действия становятся для него чуждой силой, противостоящей ему, вместо того чтобы подчиняться. Более чем когда-либо в истории, консолидация нашей собственной продукции в объективную силу, вышедшую из-под нашего контроля, пренебрегающую нашими ожиданиями, уничтожающую наши расчеты, стала одним из главных факторов, определяющих наше развитие. Товары, машины, государство стали идолами современного человека, и эти боги в отчужденной форме представляют его жизненные силы.

Несомненно, Маркс был прав, утверждая, что «место всех физических и психических чувств занято их самоотчуждением, чувством владения. Частная собственность сделала нас такими глупыми и бессильными, что вещи становятся нашими, только если мы ими владеем, то есть если они существуют для нас как капитал и принадлежат нам, поедаются нами, выпиваются нами; другими словами, нами используются. Мы бедны, несмотря на все наше богатство, потому что имеем много, но сами мы малы».

В результате средний человек чувствует себя неуверенным, одиноким, угнетенным, страдает от отсутствия радости посреди изобилия. Жизнь не имеет для него смысла; он смутно сознает, что значение жизни не может заключаться в том, чтобы быть всего лишь «потребителем». Он не смог бы вынести безрадостной и бессмысленной жизни, если бы система не предлагала ему бесчисленные пути бегства – от телевидения до транквилизаторов, позволяющие забыть, что он теряет все больше и больше из ценностей жизни. Несмотря на все утверждения обратного, мы быстро приближаемся к обществу, управляемому бюрократами, заботящимися о том, чтобы человек был сыт, лишен забот, обесчеловечен и подавлен. Мы создаем машины, которые подобны людям, и людей, подобных машинам. То, что было величайшим упреком социализму пятьдесят лет назад – что он приведет к унификации, бюрократизации, централизации, бездушному материализму – стало реальностью сегодняшнего капитализма. Мы говорим о свободе и демократии, однако все больше людей боится ответственности, которую несет свобода, и предпочитает рабство хорошо накормленного робота; люди не верят в демократию и счастливы предоставить принятие решений политическим экспертам.

Мы создали разветвленную систему коммуникаций при помощи радио, телевидения и газет. Однако люди получают дезинформацию и промывку мозгов вместо знаний о политической и социальной реальности. Степень унификации наших мнений и идей можно было бы с легкостью объяснить как результат политического давления и запугивания. Факт заключается в том, что все «добровольно» соглашаются с властью, несмотря на то что наша система основана на праве каждого на несогласие и на стремлении к разнообразию идей.

Демагогия стала правилом в странах свободного предпринимательства, как и среди их оппонентов. Первые называют диктатуру «любовью к свободе», если речь идет о политических союзниках, последние – «народной демократией». О возможности того, что пятьдесят миллионов американцев погибнут в случае атомной атаки, говорят как о «военных потерях», а о победе в такой войне – как о «решении проблемы», хотя любому разумному человеку ясно, что ничья победа при атомном холокосте невозможна.

Образование, от начального до высшего, достигло своего пика. Люди делаются более образованными, однако они менее разумны, все реже обладают собственным мнением и убеждениями. В лучшем случае повышается их интеллект, но разумность, то есть способность проникать глубже поверхности и постигать движущие силы индивидуальной и общественной жизни, все больше обедняется. Происходит все больший раскол между мышлением и чувством, и самый факт того, что люди терпят угрозу атомной войны, нависшую над человечеством, показывает, что современный человек достиг точки, в которой его разумность должна быть подвергнута сомнению.

Человек, вместо того чтобы быть хозяином созданных им машин, стал их слугой. Однако человек не создан быть вещью, и при всем удовлетворении, которое приносит потребление, жизненные силы человека не могут до бесконечности оставаться в подчинении. Перед нами стоит единственный выбор: снова стать хозяевами машин, сделать производство средством, а не целью, использовать его для раскрытия возможностей человека; иначе подавленная жизненная энергия проявится в хаотичных и деструктивных формах. Человек предпочтет уничтожить жизнь, чем умереть от скуки.

Можем ли мы возложить ответственность за такую социальную и экономическую организацию на человека? Как было указано выше, наша индустриальная система, ее способ производства и потребления, отношения между человеческими существами, которых она растит, создают именно ту человеческую ситуацию, которая мной описана. Так происходит не потому, что система этого хочет, не из-за злых намерений индивидов, но в силу того факта, что характер среднего человека формируется жизненной практикой, которая определяется структурой общества.

Нет сомнения: та форма, которую капитализм принял в XX веке, очень отличается от имевшего место в XIX столетии – настолько отличается, что даже возникает сомнение: можно ли применять к обеим системам один и тот же термин. Огромная концентрация капитала в гигантских корпорациях, все возрастающее отделение управленцев от собственников, существование могущественных профсоюзов, государственные субсидии сельскому хозяйству и некоторым отраслям промышленности, элементы «государства всеобщего благосостояния», контроль над ценами, управляемый рынок и многие другие особенности радикально отличают капитализм XX века от капитализма века XIX. Однако какую бы терминологию мы ни выбрали, некоторые основополагающие элементы остаются общими для старого и нового капитализма: лучшие результаты приносят не принципы солидарности и любви, а индивидуалистические, эгоистические действия; вера в то, что жизнь общества должен регулировать безличный механизм, рынок, а не воля, видение и планирование людей. Капитализм ставит вещи (капитал) выше жизни (труда). Власть рождается из обладания, а не из активности. Современный капитализм создает дополнительные препятствия для полного раскрытия человека. Ему нужны беспрепятственно работающие команды из исполнителей и из потребителей; они нужны ему потому, что большие предприятия, возглавляемые бюрократиями, требуют именно такого вида организации и подходящего для нее «организационного человека». Наша система должна создавать людей, которые удовлетворяют ее потребностям; она должна создавать людей, которые способны успешно взаимодействовать в большом коллективе, людей, желающих потреблять все больше и больше, людей, вкусы которых стандартизированы и потому их легко предвидеть и на них воздействовать. Система нуждается в людях, которые чувствуют себя свободными и независимыми, не подчиняющимися какому-то авторитету или принципу совести, но тем не менее готовы делать то, что от них ожидается, без трения становиться составными частями социальной машины; система нуждается в людях, которыми можно руководить без насилия, которых можно вести без лидеров, перед которыми можно не ставить никакой цели, кроме как вести упорядоченный образ жизни, пошевеливаться, не останавливаться. Производство направляется принципом: вложение капитала должно приносить прибыль; то, что производится, определяется вовсе не реальными потребностями людей. Поскольку все, от радио и телевидения до книг и лекарств, починяется принципу прибыли, людьми манипулируют, заставляя потреблять то, что часто вредоносно для духа, а иногда и для тела.

Неспособность нашего общества удовлетворить желания человека, коренящиеся в наших духовных традициях, приводит к явным следствиям в отношении двух самых жгучих проблем нашего времени: сохранения мира и устранения дисбаланса между богатством Запада и нищетой двух третей человечества.

Отчужденность современного человека и все ее последствия делают трудным разрешение этих проблем. Из-за того, что человек поклоняется вещам и утратил благоговение перед жизнью, как своей, так и жизнью других людей, он лишен не только моральных принципов, но и способности рационально мыслить в интересах собственного выживания. Ясно, что ядерные вооружения могут привести ко всеобщему уничтожению, и даже если атомную войну удастся предотвратить, противостояние создает климат страха и подозрений, тот самый климат, в котором не могут выжить свобода и демократия. Ясно, что экономический разрыв между богатыми и бедными странами приведет к разрушительным взрывам и возникновению диктатур, – однако не предлагается ничего, кроме равнодушных, а потому бесплодных попыток разрешить эти проблемы. Действительно, похоже на то, что мы вознамерились доказать утверждение: боги лишают разума того, кого хотят погубить.

Такова история достижений капитализма. Что можно сказать про социализм? К чему он стремился и чего достиг в тех странах, в которых получил шанс реализоваться?

Социализм XIX века, и в той форме, как его представлял себе Маркс, и в многочисленных иных формах, стремился создать материальный базис для достойного человеческого существования всех и каждого. Он хотел, чтобы труд правил капиталом, а не капитал – трудом. Для социалистов труд и капитал были не просто двумя экономическими категориями; они олицетворяли два принципа: капитал основывался на принципе накопления вещей, владения, а труд – на принципе жизни и человеческой силы, бытия и становления. Социалисты обнаружили, что при капитализме жизнь направляют вещи, что владение выше бытия, что прошлое управляет настоящим, – и захотели сделать соотношение обратным. Целью социализма было освобождение человека, его возврат к состоянию неотстраненного, неизувеченного индивида, вступающего в новые, богатые, спонтанные связи с другими людьми и с природой. Целью социализма было избавление человека от сковывающих его цепей, фикций и иллюзий, превращение его в существо, способное творчески использовать свои силы, чувства и разум. Социализм хотел, чтобы человек стал независимым, то есть научился стоять на собственных ногах; считалось, что он на это способен, только если, по словам Маркса, «он сам хозяин своего существования, если он подтверждает свою индивидуальность цельного человека во всех своих связях с миром – видит, слышит, обоняет, ощущает, мыслит, желает, любит, – короче, если выражает все составные части своей индивидуальности». Целью социализма был союз человека с человеком и человека с природой.

В противоположность часто употребляемому клише, согласно которому Маркс и другие социалисты учили, будто наиболее фундаментальным стремлением человека является желание максимальной материальной выгоды, социалисты полагали, что именно структура капиталистического общества делает материальный интерес глубочайшим мотивом, а социализм позволит утвердиться нематериальным мотивам и освободит человека от служения материальным интересам. (Печальным свидетельством человеческой непоследовательности является обвинение социализма в его будто бы имеющем место «материализме» и одновременное утверждение, что лишь «мотив прибыли» может заставить человека работать как можно лучше.)

Целью социализма была индивидуальность, а не единообразие, освобождение от экономических уз, а не подчинение жизни материальному успеху, ощущение полной солидарности со всеми людьми, а не манипулирование и доминирование одного человека над другим. Принцип социализма гласил, что каждый человек самодостаточен и никогда не должен быть средством достижения цели другого человека. Социализм желал создать общество, в котором каждый гражданин активно и ответственно участвовал бы в принятии всех решений, в котором гражданин мог бы делать это, потому что был бы личностью, а не вещью, потому что имел бы убеждения, а не искусственно созданное мнение.

Для социализма порок не только нищета, но и богатство. Материальная бедность лишает человека основы по-человечески богатой жизни. Материальное богатство, как и власть, человека развращает. Оно разрушает чувство пропорции и ограничений, неотделимых от человеческого существования, порождает нереалистическое и почти безумное ощущение «неравенства» индивида, заставляя его чувствовать себя неподвластным тем же основополагающим условиям жизни, которым подчиняются другие люди. Социализм желает, чтобы материальный комфорт использовался для достижения истинных целей жизни; он отвергает индивидуальное богатство как опасность для общества и для индивида. Именно этим принципом определяется его противостояние капитализму. Сама логика капитализма предполагает стремление ко все большему материальному богатству, в то время как цель социализма – постоянно растущая человеческая продуктивность, живость, счастье, а материальный комфорт ценен только в той мере, в какой он способствует достижению этих человеческих целей.

Социализм надеялся на постепенное отмирание государства, так что управлять будет нужно только вещами, а не людьми. Его целью было бесклассовое общество, в котором индивиду вернутся свобода и инициатива. В XIX веке и до начала Первой мировой войны социализм был наиболее значительным гуманистическим и духовным движением в Европе и в Америке.

Что же произошло с социализмом?

Он покорился духу капитализма, на смену которому хотел прийти. Вместо того чтобы видеть в нем движение за освобождение человека, многие и сторонники, и противники социализма стали видеть в нем исключительно движение за улучшение экономического положения рабочего класса. Гуманистические цели социализма были забыты или стали признаваться лишь на словах, а на деле, как и при капитализме, весь упор делался на достижение экономической выгоды. Как идеалы демократии утратили свои духовные корни, так и социализм лишился своей самой глубокой основы – пророчески-мессианской веры в мир, справедливость, братство людей.

Так социализм превратился в средство завоевания рабочими своего места внутри капиталистической структуры вместо того, чтобы вести за ее пределы; вместо того, чтобы изменить капитализм, социализм был поглощен его духом. Упадок социалистического движения стал полным, когда в 1914 году его вожди отказались от интернациональной солидарности и предпочли экономические и военные интересы собственных стран интернационализму и миру, записанным в их программе.

Неправильное понимание социализма как чисто экономического движения и национализации средств производства как его основной цели стали свойственны и правому, и левому крылу социалистического движения. Реформисты – вожди социалистического движения в Европе – стали видеть свою главную задачу в повышении экономического статуса рабочих в капиталистической системе, а в национализации некоторых крупных предприятий – наиболее радикальное средство для этого. Только недавно многие поняли, что национализация предприятия сама по себе не есть реализация социализма, а управление гласно избранной бюрократии по сути не отличается для рабочих от управления бюрократией, назначенной собственником.

Вожди Коммунистической партии Советского Союза понимали социализм тоже в чисто экономическом смысле. Однако живя в стране, гораздо менее развитой, чем страны Западной Европы, и не имеющей демократических традиций, они использовали террор и диктатуру для быстрого накопления капитала, которое в Западной Европе произошло в XIX веке. Они создали новую форму государственного капитализма, который оказался экономически успешным, но разрушительным в человеческом смысле. Они построили бюрократически управляемое общество, в котором классовые различия – как в экономическом отношении, так и в смысле управления другими – глубже и жестче, чем в любом современном капиталистическом государстве. Они называют свою систему социалистической, потому что национализировали всю экономику, в то время как в действительности их система полностью отрицает все, чего добивается социализм, – утверждение индивидуальности, полное развитие человека. Чтобы добиться поддержки масс, которые должны были приносить тяжелейшие жертвы ради быстрого накопления капитала, они использовали социалистическую идеологию в соединении с националистической; это принесло им неохотное содействие тех, кем они управляли.

До сих пор система свободного предпринимательства превосходит коммунистическую систему, потому что сохраняет одно из главных достижений современного человека – политическую свободу в сочетании с уважением к достоинству индивида, что связывает нас с фундаментальной духовной традицией гуманизма. Это дает возможность существовать критике и предложениям по конструктивным социальным переменам, которые практически невозможны в полицейском советском государстве. Следует ожидать, впрочем, что когда страны советского блока достигнут того же уровня экономического развития, что и Европа и Соединенные Штаты, то есть когда они смогут удовлетворить потребность комфортабельной жизни, им больше не потребуется террор, но они смогут использовать те же методы манипуляции, которые используются на Западе: внушение и принуждение. Такое развитие приведет к конвергенции капитализма XX века и коммунизма XX века. Обе системы основываются на индустриализации, их цель – постоянно растущая экономическая эффективность и богатство. Это – общества, управляемые классом менеджеров и профессиональных политиков. Они оба являются полностью материалистическими, несмотря на заверения в приверженности христианской идеологии на Западе и светскому мессианизму на Востоке. Они организуют массы в централизованную систему, в большие предприятия, в массовые политические партии. В обеих системах, если они будут придерживаться того же курса, человек из масс – отчужденный, хорошо накормленный, хорошо одетый, имеющий всевозможные развлечения автомат, управляемый бюрократами, так же не имеющими цели, как и он сам, – заменит творческого, думающего, чувствующего человека. На первое место выйдут вещи, а человек будет мертв; говоря о свободе и индивидуальности, он не будет представлять собой ничего.

Так где же мы находимся сегодня?

Капитализм и вульгарный, искаженный социализм довели человека до точки, в которой он подвергается опасности сделаться обесчеловеченным автоматом, потерять разум и оказаться на грани самоуничтожения. Только полное осознание своего положения и грозящих опасностей, новый взгляд на жизнь, осуществление целей человеческой свободы, достоинства, творчества, разума, справедливости и солидарности могут спасти нас от почти неизбежного вырождения, потери свободы, уничтожения. Нас не заставляют выбирать между управленческой системой свободного предпринимательства и управленческой коммунистической системой. Существует третья традиция – традиция демократического гуманистического социализма, которая, основываясь на исходных принципах социализма, предлагает нам видение нового, истинно человеческого общества.

VI. Гуманистический социализм

Цель социализма – такое объединение людей, при котором полное развитие каждого является условием полного развития всех.

На основании общего анализа капитализма, коммунизма и гуманистического социализма следует рассматривать социалистическую программу в трех аспектах. Каковы принципы, на которые опирается идея социалистической партии? Каковы промежуточные цели гуманистического социализма, ради реализации которых трудятся социалисты? Каковы ближайшие цели социалистов в условиях, когда промежуточные цели еще не достигнуты?

Так каковы же принципы, на которые опирается идея гуманистического социализма? Любая социальная и экономическая система представляет собой не только специфическую систему отношений между предметами и организациями, но систему человеческих отношений. Любые концепции и практики социализма должны рассматриваться в терминах того, какой тип отношений между людьми они порождают.

Высшей ценностью всех социальных и экономических установлений является человек; цель общества – создание условий для полного развития человеческого потенциала, разума, любви, творчества; все общественные установления должны быть направлены на преодоление отчуждения, ущербности человека, на то, чтобы дать ему возможность достичь истинной свободы и индивидуальности. Цель социализма – такое объединение людей, при котором полное развитие каждого является условием полного развития всех.

Высший принцип социализма заключается в превосходстве человека над вещами, жизни над нищетой и тем самым – труда над капиталом; власть должна проистекать из творчества, а не владения; человек должен не управляться обстоятельствами, а управлять ими.

В отношениях между людьми каждый человек должен рассматриваться как самоцель и никогда не должен превращаться в инструмент достижения целей другого человека. Отсюда следует, что никто не должен лично властвовать над другим по причине обладания капиталом.

Последователи гуманистического социализма убеждены в единстве и солидарности человечества. Они противники любого преклонения перед государством, нацией или классом. Человек в первую очередь должен быть предан человеческой расе и моральным принципам гуманизма. Необходимо стремиться к возрождению тех идей и ценностей, на которых была построена западная цивилизация.

Гуманистический социализм категорически против войны и насилия в каких бы то ни было формах. Он рассматривает любую попытку разрешать политические и социальные проблемы с помощью силы не только как бесполезную, но и как аморальную и бесчеловечную. Поэтому он бескомпромиссный противник любой политики, направленной на обеспечение безопасности путем гонки вооружений. Мир рассматривается не только как отсутствие войны, но как позитивный принцип человеческих взаимоотношений, основанных на свободной кооперации всех людей ради всеобщего благополучия.

Из принципов социализма следует, что каждый член общества несет ответственность не только за своих сограждан, но и за всех граждан мира. На исправление несправедливости, в результате которой две трети человечества живет в нищете, должны быть направлены усилия, далеко выходящие за рамки тех, которые до сих пор предпринимались богатыми странами для помощи развивающимся нациям для достижения экономического уровня, удовлетворяющего человеческие потребности.

Гуманистический социализм ратует за свободу. Он ратует за свободу от страха, бедности, угнетения и насилия. Однако понятие свободы предполагает не только свободу «от», но и свободу «ради»: ради активного участия в принятии и ответственности за все решения, касающиеся граждан, ради наиболее полного развития личного человеческого потенциала.

Производство и потребление должны быть подчинены потребностям развития человека, а не наоборот. Вследствие этого все производство должно определяться принципом социальной полезности, а не материальной выгодой отдельных лиц или корпораций. Таким образом, если приходится делать выбор между увеличением производства и большей свободой и развитием человека, следует предпочесть человеческие ценности материальным.

При социалистическом производстве целью является достижение не высочайшей экономической продуктивности, а высочайшей человеческой продуктивности. Это значит, что способ, которым человек тратит свою энергию, как на работе, так и в свободное время, должен быть для него осмыслен и интересен. Он должен стимулировать и способствовать развитию всех человеческих способностей – как интеллектуальных, так и эмоциональных и художественных.

Хотя для того, чтобы жить по-человечески, необходимо удовлетворять основные материальные потребности, потребление не должно стать самоцелью. Все попытки искусственно стимулировать материальные потребности ради извлечения прибыли должны пресекаться. Бессмысленное расходование материальных ресурсов и потребление ради потребления разрушительны для развития зрелого человека.

Гуманистический социализм – это система, при которой человек управляет капиталом, а не капитал – человеком; при которой человек, насколько возможно, управляет обстоятельствами, а не наоборот; при которой члены общества планируют ассортимент производства, а не подчиняют производство законам безличной власти рынка и стремлению капитала к максимальным прибылям.

Гуманистический социализм означает выход демократического процесса за рамки чисто политической реальности, в экономическую сферу; он представляет собой политическую и промышленную демократию. Это – возрождение политической демократии в ее исходном значении: истинное участие информированных граждан во всех касающихся их решениях.

Распространение демократии на экономическую сферу означает демократический контроль над всей экономической деятельностью со стороны ее участников: рабочих, инженеров, администраторов и т. д. Гуманистический социализм проявляет интерес в первую очередь не к праву собственности, а к общественному контролю над большими и мощными предприятиями. Безответственное бюрократическое управление, руководствующееся стремлением капитала к прибыли, должно быть заменено администрацией, действующей в интересах тех, кто производит и потребляет, и контролируемой ими.

Цели гуманистического социализма могут быть достигнуты только введением максимальной децентрализации в сочетании с минимальной централизацией, необходимой для координации функционирования индустриального общества. Функции централизованного государства должны быть сведены к минимуму; основным механизмом общественной жизни должна стать свободная деятельность добровольно объединяющихся граждан.

Хотя базовые общие цели гуманистического социализма одинаковы для всех стран, каждая страна должна определить собственные специфические цели в терминах своих традиций и конкретной ситуации, а также выработать собственные методы их достижения. Солидарность социалистических стран должна исключать любую попытку одной страны навязать свои методы другой. Труды отцов социалистической идеи не должны превращаться в священные тексты, используемые одними лицами для того, чтобы получить власть над другими; общий их дух, впрочем, должен жить в сердцах социалистов и направлять их мышление.

Гуманистический социализм – добровольный, логический исход действия человеческой природы в рациональных условиях. Он – реализация демократии, имеющей корни в гуманистической традиции человечества, в реалиях промышленного общества. Он – социальная система, действующая без насилия – ни физического, ни гипнотических внушений, когда человека вынуждают к поступкам без осознания их. Такая система может быть создана только благодаря разуму человека и его стремлению к более человечной, осмысленной, богатой жизни. Она основывается на вере в способность человека построить истинно гуманный мир, в котором обогащение жизни и развитие индивида – главные цели общества, а экономике отводится приличествующая ей роль средства обеспечения достойной человека жизни.

Обсуждая цели гуманистического социализма, мы должны различать окончательные цели социалистического общества, основанного на свободной кооперации его граждан и сведении к минимуму роли централизованного государства, и промежуточные, имеющие место до достижения окончательных. Переход от существующего централизованного государства к полностью децентрализованной форме общества невозможен без переходного периода, когда нельзя обойтись без определенной степени централизованного планирования и вмешательства государства. Однако чтобы избежать тех опасностей, к которым может привести централизованное планирование и вмешательство государства, таких как усиление бюрократизации и ослабление личной целостности и инициативы, необходимо, чтобы а) государство находилось под эффективным контролем граждан; б) большие корпорации были лишены социальной и политической власти; в) с самого начала поощрялись все формы децентрализованных добровольных ассоциаций в производстве, торговле, местной социальной и культурной деятельности.

Хотя сегодня невозможно составлять конкретные детальные планы в отношении окончательных целей социализма, все же можно сделать предположения о промежуточных целях социалистического общества. Однако потребуются многие годы исследований и экспериментирования, чтобы прийти к более определенным и специфическим формулировкам даже и таких целей, и этому должны быть посвящены усилия лучших умов и сердец нации.

Следование принципу общественного контроля, а не легального владения, – основополагающая идея социализма, а его первейшая цель – трансформация всех больших предприятий таким образом, чтобы их руководители назначались и полностью контролировались всеми сотрудниками – рабочими, клерками, инженерами, – с участием профсоюзов и представителей потребителей. Для любого крупного предприятия эти группы должны быть высшим авторитетом. Они должны решать все вопросы производства, цен, использования прибыли и т. д. Акционеры продолжают получать приемлемую компенсацию за использование их капитала, но не имеют права контролировать и управлять предприятием.

Автономия предприятия ограничивается централизованным планированием в той степени, которая необходима для того, чтобы производимый продукт служил целям общества.

Небольшие предприятия должны работать на кооперативной основе; их следует поощрять налоговыми льготами и другими способами. Участники объединения должны делить между собой доходы и участвовать в контроле над администрацией наряду с собственниками.

Некоторые отрасли промышленности, имеющие основополагающую важность для всего общества, такие как добыча нефти, банки, телевидение, производство лекарств, транспорт, должны быть национализированы, но управление национализированными предприятиями должно строиться на тех же принципах эффективного контроля работниками, профсоюзами и потребителями.

В тех областях, где ощущаются общественные потребности, но существующий уровень производства недостаточен, общество должно финансировать предприятия, удовлетворяющие эти потребности.

Индивид должен быть защищен от страха и неизбежности подчинения чьему-либо принуждению. Ради достижения этой цели общество должно обеспечивать бесплатное удовлетворение минимальных материальных потребностей: в пище, в жилище, в одежде. Любой, стремящийся к большему материальному комфорту, должен ради него работать; однако, поскольку удовлетворение минимальных потребностей гарантировано, никто не должен иметь власти над другим человеком в силу прямого или непрямого материального принуждения.

Социализм не отменяет личной собственности на предметы потребления. Не требует он и полного выравнивания доходов: доход человека должен быть связан с его усилиями и умениями. Однако различия в доходах не должны создавать такой разницы в материальных условиях, чтобы уровень жизни одного оказывался недоступен для другого и тем самым порождал отчуждение.

Принцип политической демократии должен осуществляться в терминах реальности XX века. Учитывая технические возможности связи и обработки данных, в современном массовом обществе можно вернуться к принципу городского собрания. Формы, в которых это может осуществляться, требуют изучения и экспериментирования. Они могут выражаться в создании сотен тысяч маленьких групп, основанных на общности места работы или проживания; они образовали бы нижнюю палату парламента нового типа, участвующую в принятии решений наряду с централизованно избранным парламентом. Децентрализация должна быть направлена на то, чтобы важные решения находились в руках жителей небольших местных образований, подчиняющихся общим принципам, управляющим жизнью общества. Однако какие бы формы ни были найдены, демократический процесс должен трансформироваться так, чтобы свою волю могли выражать хорошо информированные и ответственные граждане, а не автоматы, контролируемые методами гипнотического воздействия на массы.

Не только в сфере политических решений, но и в управлении всеми областями жизни общества бюрократия должна быть лишена власти ради восстановления свободы. Помимо решений, которые спускаются сверху, во всех областях активность должна развиваться на самом низком уровне и «просачиваться» снизу вверх. Рабочие, организованные в профсоюзы, потребители, организованные в потребительские союзы, граждане, организованные в упоминавшиеся выше небольшие политические единицы, должны участвовать в постоянном обмене с центральной властью. Этот взаимообмен должен обеспечивать новые меры, новые законы, которые могли бы предлагать низы, а все выборные представители подвергались бы постоянной критической оценке и в случае необходимости могли быть отозваны.

В соответствии с этими базовыми принципами целью социализма является отказ от национального суверенитета, отказ от любых вооруженных сил, установление общего содружества наций.

В сфере образования главными целями являются помощь в развитии критических способностей индивида и создание основы для творческого выражения его личности, – другими словами, воспитание свободного человека, обладающего иммунитетом по отношению к манипулированию и собственной внушаемости ради удовольствий и прибылей других людей. Знания должны стать не просто массой информации, но рациональным способом раскрытия глубинных сил, определяющих материальные и духовные процессы. Образование должно включать не только науки, но и искусства. Капитализм, порождая отчуждение, отделил научное понимание от эстетического восприятия. Целью образования при социализме является возврат человеку возможности свободно и полно заниматься и тем, и другим. Социализм стремится к тому, чтобы человек стал не только вдумчивым наблюдателем, но и обладающим всеми необходимыми средствами участником – и в производстве материальных ценностей, и в наслаждении жизнью. Для устранения опасности отстраненного интеллектуализма знакомство с теорией и фактами должно дополняться обучением производительному труду и искусствам, объединяя их в ремесле (изготовлении полезных предметов), в начальном и высшем образовании. Каждый подросток должен обладать опытом в производстве чего-то ценного собственными руками и благодаря собственным умениям.

Принцип власти, основанной на насилии и эксплуатации, должен быть заменен не невмешательством, а властью знаний и умений без запугивания, принуждения и внушения. Образование при социализме должно выработать новую концепцию разумной власти, которая бы отличалась и от иррационального авторитаризма, и от беспринципного невмешательства.

Образование не должно ограничиваться детством и юностью; существующие формы образования взрослых следует всемерно расширить. Особенно важно предоставить каждому человеку возможность в любое время менять занятие или профессию; это станет экономически достижимым, если по крайней мере минимальные материальные потребности окажутся удовлетворены обществом.

Культурная деятельность не должна ограничиваться предоставлением интеллектуального образования. Все формы художественного выражения (музыка, танец, драма, живопись, скульптура, архитектура и т. д.) чрезвычайно важны для гуманитарного развития человека. Общество должно направлять значительные средства на создание обширной программы художественной деятельности, на проектирование не только полезных, но и прекрасных зданий, даже за счет других, менее важных нужд потребителя. Особое внимание следует уделять сохранению свободной личности артиста, чтобы избежать превращения социально ответственного искусства в искусство бюрократическое, «государственное». Необходимо поддерживать равновесие между законными претензиями артиста к обществу и законными требованиями общества. Социализм стремится к сокращению разрыва между производителем и потребителем в сфере искусства и в конечном счете сведению его к минимуму благодаря созданию оптимальных условий для раскрытия творческих способностей каждого человека. Однако нельзя при этом следовать заранее заданному шаблону; необходимо признать, что проблема потребует значительно большего внимания и исследований, чем она получала до сих пор.

В социалистическом обществе не подвергается сомнению полное равенство рас и полов. Равенство, впрочем, не подразумевает одинаковости, и следует предпринять все усилия для полнейшего развития талантов, характеризующих каждую расовую и национальную группу, как и каждый из полов.

Должна быть гарантирована свобода вероисповедания одновременно с полным отделением церкви от государства.

Изложенная программа должна послужить указанием на принципы и цели социализма. Их конкретные и детальные формулировки требуют всестороннего обсуждения. Одна из основных задач социалистической партии – провести такое обсуждение и выработать конкретные и подробные предложения. Дискуссия требует рассмотрения всех данных, которые могут предложить практический опыт и общественные науки. Однако в первую очередь она требует воображения и смелости в рассмотрении новых возможностей, отказа от рутинного мышления.

Помимо всего прочего, потребуется значительное время, прежде чем большинство населения Соединенных Штатов уверится в обоснованности социалистических принципов и целей. Каковы задачи и функции социалистической партии на это время?

Социалистическая партия – Социал-демократическая федерация (СП – СДФ) должна воплотить в своей структуре и деятельности те принципы, которые защищает, она должна стремиться не только к построению социализма в будущем, но безотлагательно начать его реализацию в собственной среде. Данная организация не должна стремиться убедить людей в своей программе, апеллируя к иррациональным эмоциям, прибегая к гипнотическому внушению или используя «привлекательные личности»; она должна опираться на реализм, корректность, глубокий анализ экономических, социальных, политических и гуманитарных ситуаций. СП – СДФ должна стать моральной и интеллектуальной совестью Соединенных Штатов и как можно шире распространять свои взгляды и анализ.

В своей деятельности СП – СДФ должна следовать собственным принципам: оптимальной децентрализации и активному, ответственному участию своих членов в обсуждениях и в принятии решений. Она также в полной мере должна выражать и поддерживать мнения меньшинств. Социалистическая программа не может быть фиксированным планом, она должна расти и развиваться благодаря постоянной активности, усилиям и ответственности всех членов партии.

Таким образом, СП – СДФ должна отличаться от других политических партий не только своей программой и идеалами, но самой структурой и способом функционирования. Она должна стать духовным и общественным домом для всех своих членов, объединяемых духом гуманистического реализма и разума, солидарных в общей заботе и в общей вере в человека и его будущее.

СП – СДФ должна проводить широкую образовательную кампанию среди рабочих, студентов, профессионалов – представителей всех общественных классов, от которых можно ожидать потенциального понимания социалистической критики и социалистических идеалов.

Нельзя ожидать, что СП – СДФ добьется победы за короткое время. Однако это не означает, что она не должна ставить своей целью широкое общественное влияние. Она должна стремиться приобрести все увеличивающуюся поддержку народа, который благодаря партии сделает свой голос слышимым и в Соединенных Штатах, и во всем мире.

СП – СДФ основывается на гуманистической традиции социализма; она стремится к изменению традиционных социалистических целей в соответствии с условиями общества XX века, видя в этом условие их осуществления. В первую очередь СП – СДФ отвергает насильственные методы для достижения своих целей или установление любого вида диктатуры. Ее единственное оружие – реализм идей, тот факт, что они отвечают истинным потребностям человека, горячая преданность тех граждан, которые знают истинную цену фикциям и иллюзиям, наполняющим умы современных людей, и верят в более богатую и полную жизнь.

Веры членов СП – СДФ в общий идеал недостаточно. Такая вера становится пустой и бесплодной, если не претворяется в действие. Жизнь партии должна быть так организована, чтобы предоставлять каждому ее члену обширные и разнообразные возможности для преобразования своей озабоченности в значимое, немедленное действие. Как это может быть сделано?

Следует ясно понимать, что базовые цели социализма, в особенности способ управления крупными предприятиями представителями работников, профсоюзов и потребителей, возрождение демократического процесса, гарантированный минимум удовлетворения материальных потребностей каждого гражданина, создают проблемы, которые в деталях очень трудно разрешить. Их разрешение требует теоретических изысканий в области экономики, организации производства, психологии и т. д.; кроме того, они требуют практических планов и экспериментирования. Если к социальным проблемам подходить с теми же верой и воображением, которые свойственны специалистам в области естественных наук и технологии, будут найдены решения, которые с современной точки зрения могут показаться фантастическими, как представлялись фантастическими космические полеты двадцать лет назад. Однако трудности поиска решений для разумной и гуманной общественной организации не превосходят те, которые встречаются в теоретических и прикладных областях естественных наук.

Таким образом, первой задачей для социалистов является изучение проблем практического социализма в их собственной сфере деятельности и обсуждение накопленного опыта и предложений в рабочих группах СП – СДФ. В дополнение к работе таких групп следует создать постоянные комитеты для изучения возникающих проблем. Комитеты должны состоять из специалистов в разных областях – экономике, социологии, психологии, внешней политике и т. д. Комитеты и группы должны находиться в тесном контакте, обмениваясь идеями и опытом и тем самым стимулируя друг друга.

Однако активность членов СП – СДФ не должна ограничиваться творческим мышлением и планированием. Кроме них необходимы немедленные и конкретные действия. Важно, чтобы каждый демонстрировал социалистический образ жизни на своем рабочем месте – на фабрике, в офисе, школе, лаборатории, больнице и т. д. Каждый член СП – СДФ должен проявлять социалистический подход к решению проблем, сам находя новые методы и стимулируя других. Особенно важно, чтобы те социалисты, которые входят в профсоюз, активно добивались большего участия в его жизни; и в профсоюзе, и вне его члены СП – СДФ должны поддерживать все тенденции, ведущие к децентрализации, активному участию масс, борьбе со всеми формами бюрократии.

СП – СДФ стремится привлекать мужчин и женщин, искренне озабоченных проблемами гуманизации общества и готовых работать ради их разрешения, жертвуя временем и деньгами, которых такая работа требует.

Хотя основное внимание СП – СДФ уделяет достижению фундаментальных целей своей программы, она должна активно участвовать в решении злободневных политических задач, важных для прогрессивного развития общества. Она должна объединяться со всеми политическими группировками и индивидами, искренне стремящимися к тому же. Среди таких задач, в частности, следует назвать:

• Разумную внешнюю политику, основанную на реалистической оценке фактов политической жизни, – политику, стремящуюся к разумному компромиссу и осознающую, что война может быть предотвращена только в том случае, если оба противостоящих блока примут существующие экономические и политические позиции и откажутся от изменения их с помощью силы.

• Борьбу против идеи, согласно которой безопасность может быть обеспечена гонкой вооружений. Единственный способ избежать всеобщего уничтожения заключается во всеобщем разоружении. Это значит, что переговоры о разоружении не должны использоваться для предотвращения истинного разоружения, а мы должны быть готовы пойти на риск в попытках его достичь.

• Резкое расширение программы экономической помощи развивающимся странам, при этом какой-то части наших сограждан придется пожертвовать своим благополучием. Мы предлагаем проводить политику, которая служила бы не интересам инвестиций американского капитала в зарубежных странах и не означала бы непрямого вмешательства Соединенных Штатов в дела малых независимых государств.

• Усиление роли ООН и поддержку ее действий, направленных на разрешение международных конфликтов и на широкую помощь иностранным государствам там, где она нужна.

• Поддержку всех мер по подъему уровня жизни той части нашего населения, которая все еще живет хуже большинства. Это касается бедности, вызванной как экономическими, так и региональными и расовыми факторами.

• Поддержку любых мер, направленных на децентрализацию и увеличение активности населения, а также направленных на ограничение безответственной власти корпоративной, государственной и профсоюзной бюрократии.

• Поддержку всех мер, направленных на улучшение социального обеспечения, означающих немедленную помощь в напряженных ситуациях, вызванных безработицей, болезнью или старостью. Поддержку всех мер, направленных на развитие общедоступной медицинской помощи, предполагающей свободный выбор врача и высокий уровень услуг.

• Экономические меры, которые привели бы к полному использованию продуктивности сельского хозяйства и излишков как в собственной стране, так и на международном уровне.

• Поддержку в организации экономической комиссии, в которую входили бы представители промышленности, торговли, профсоюзов, экономисты и потребители. Этой комиссии следует поручить регулярную оценку потребностей нашей экономики и разработку всеобъемлющих планов изменений, учитывающих интересы нации в целом. Первоочередной задачей было бы обсуждение и принятие планов перехода от производства вооружений к производству мирной продукции. Отчеты этой комиссии, включая отчеты, касающиеся меньшинств, должны публиковаться и широко распространяться. Подобные комиссии должны быть созданы в области внешней политики, культуры и образования; в комиссии должны входить представители широких слоев населения и лица, чьи знания и добросовестность общепризнаны.

• Увеличение ассигнований государства на строительство жилья, дорог, больниц, на развитие культуры (музыки, театра, балета, живописи).

• Социальное экспериментирование, доступное в силу богатства Соединенных Штатов. На принадлежащих государству предприятиях должны опробоваться различные формы участия работников в управлении.

• Организацию правительством образцовых предприятий в областях промышленности, имеющих важное социальное значение; такие предприятия конкурировали бы с частными и тем самым вынуждали их повышать свои стандарты. Такие меры в первую очередь должны проводиться в области радио, телевидения и кинопромышленности, хотя желательны и в других сферах.

• Усилия по введению программы участия работников в управлении большими корпорациями. Двадцать пять процентов голосов в советах директоров должны принадлежать свободно избранным представителям рабочих и служащих.

• Усиление влияния профсоюзов не только в отношении оплаты, но и условий труда; одновременно со всей энергией следует поддерживать процесс демократизации в самих профсоюзах.

• Поддержку любых усилий по ограничению гипнотического внушения со стороны коммерческой и политической пропаганды.

Мы понимаем, что приведенная выше программа применима в основном к промышленно развитым странам Северной Америки и Европы. Для других государств она должна меняться в соответствии с конкретными условиями. Тем не менее общие принципы, на которых программа основана, такие как производство в интересах общества, усиление процесса демократизации, справедливы для всех стран как экономически, так и политически.

Мы призываем всех граждан взять на себя ответственность за собственную жизнь, за жизнь своих детей и всего человечества. Человек подошел к моменту самого важного решения, какое ему только приходилось принимать: использовать ли свой разум и умения для создания мира, который стал бы если не раем, то по крайней мере местом, где его потенциал реализовался бы в полной мере, миром радости и творчества, – или выбрать мир, который уничтожит себя или атомной бомбой, или скукой и пустотой.

Действительно, программа социализма отличается от программ других партий тем, что содержит видение будущего, предлагает идеал лучшего, более человечного общества, чем существующее. Социализм стремится не исправить тот или иной дефект капитализма, он стремится к созданию нового общества, какого еще не бывало; он ставит себе цели, выходящие за рамки имеющей место социальной реальности, однако базирующиеся на реальном потенциале человека. Социалисты говорят: вот чего мы хотим, вот к чему мы стремимся; это не абсолютная и окончательная форма жизни, но лучшая, более человечная форма. Это осуществление идеалов гуманизма, которые вдохновляли лучшие достижения западной и восточной культур.

Многие скажут: мы не хотим идеалов, мы не хотим выходить за рамки существующего. Мы, социалисты, утверждаем: это не так. Напротив, люди жаждут чего-то, ради чего они могли бы трудиться и во что верить. Вся жизненная сила человека зависит от возможности выйти за рамки рутины, от стремления к цели, которой достичь возможно, хотя этого еще никогда не случалось. Если у человека не будет шанса осуществить свой рациональный, гуманистический идеал, он в конце концов от депрессии и скуки станет жертвой иррациональных, сатанинских бредней диктаторов и демагогов. Самая большая слабость современного общества заключается в том, что оно не предлагает идеалов, не требует веры, не имеет перспективы, кроме все большего количества того, что уже есть. Мы, социалисты, не стыдимся признаться в своей глубокой вере в человека и видении нового, гуманного общества. Мы обращаемся к вере, надежде и воображению наших современников, призываем их присоединиться к нам в попытке реализовать наши идеалы. Социализм – это не только социо-экономическая и политическая программа, это программа человечества: реализация идеалов гуманизма в условиях индустриального общества.

Социализм должен быть радикален. Чтобы быть радикальным, нужно дойти до корней – корней Человека.

VII. Психологические аспекты гарантированного дохода

Гарантированный доход не только установил бы истинную, а не на словах, свободу, он также утвердил бы принцип, глубоко укорененный в западной религиозной и гуманистической традиции: человек имеет право на жизнь независимо ни от чего!

Данная статья посвящена исключительно психологическим аспектам гарантированного дохода, его ценности, рискам и человеческим проблемам, которые с ним связаны.

Наиболее важной причиной для принятия этой концепции является то, что гарантированный доход может резко увеличить свободу индивида[9]. До сих пор в человеческой истории свободу действий человека ограничивали два фактора: силовые методы усмирения несогласных (включая убийство) и, что более важно, угроза голодной смерти для тех, кто не желает принять условия труда и существования в обществе, которые ему навязываются.

Любой, кто отказывался принимать эти условия, даже если против него не применялась сила, оказывался под угрозой голода. Принцип, действовавший на протяжении большей части истории человечества и в прошлом, и в настоящем (как при капитализме, так и в Советском Союзе), гласит: «Кто не работает, тот не ест». Эта угроза принуждала человека не только действовать в соответствии с тем, что от него требовалось, но и думать и чувствовать так, чтобы даже не возникло соблазна вести себя иначе.

Тот факт, что история прошлого определялась угрозой голода, как показывает анализ, связан с существованием человека, за исключением некоторых примитивных племен, в условиях дефицита как в экономическом, так и в психологическом смысле. Никогда не бывало достаточно материальных ресурсов, которые позволяли бы удовлетворить потребности всех – обычно небольшая группа правителей забирала себе все, что желала, а тем, кому не хватало места за столом, говорилось, что таков божественный закон или закон природы. Однако следует отметить, что главной причиной этого была не алчность правителей, а низкий уровень материального производства.

Гарантированный доход, ставший возможным в эру экономического изобилия, мог бы впервые в истории освободить человека от угрозы голода и тем самым сделать его действительно свободным и независимым. Никто не должен был бы соглашаться на определенные условия труда только потому, что боялся бы остаться без средств к существованию: талантливый или амбициозный человек мог бы приобрести новые умения, чтобы освоить другую профессию. Женщина могла бы оставить мужа, молодой человек – свою семью. Люди научились бы не бояться, если бы им не пришлось больше опасаться голода. (Это верно, конечно, только при условии отсутствия политической угрозы, ограничивающей свободу мысли, слова и действия.)

Гарантированный доход не только установил бы истинную, а не на словах, свободу, он также утвердил бы принцип, глубоко укорененный в западной религиозной и гуманистической традиции: человек имеет право на жизнь независимо ни от чего! Это право на жизнь, пищу, крышу над головой, медицинскую помощь, образование и т. д. есть присущее человеку от рождения право, которое не может быть ограничено ни при каких условиях, даже требованием «общественной пользы».

Переход от психологии нехватки к психологии изобилия – один из самых важных шагов в развитии человека. Психология нехватки порождает тревогу, зависть, эгоизм (что наиболее отчетливо проявляется в крестьянских культурах). Психология изобилия рождает инициативу, веру в жизнь, солидарность. Несомненно, большинство все еще психологически основывается на экономических фактах нехватки, в то время как индустриальный мир входит в новую эру изобилия. Однако из-за такого психологического отставания многие не могут даже понять новых идей, представленных в концепции гарантированного дохода, поскольку традиционные взгляды обычно определяются чувствами, связанными с предыдущими формами общественной жизни.

Еще одним следствием гарантированного дохода, помимо резкого сокращения рабочего времени для всех, стало бы то, что духовные и религиозные проблемы сделались бы реальными и неотложными. До сих пор человек был слишком поглощен работой (или был слишком усталым после работы), чтобы всерьез задумываться о таких вопросах: «Каков смысл жизни?», «Во что я верю?», «Каковы мои ценности?», «Кто я?» и т. д. Если работа перестанет занимать большую часть его времени, он сможет серьезно заняться этими проблемами или сделается полубезумным от прямой, ничем не уравновешенной скуки.

Из всего сказанного следует, что экономическое изобилие, устранение угрозы голода должны были бы отметить переход от до-человеческого к истинно человеческому обществу.

Для того чтобы уравновесить картину, необходимо выдвинуть некоторые возражения или по крайней мере сомнения по поводу концепции гарантированного дохода. Самый очевидный вопрос, который возникает в связи с ней, – это не уничтожит ли гарантированный доход стимул к труду.

Несмотря на то что уже сейчас для все большей части населения не находится работы (а значит, для этих людей вопрос о стимуле к работе не важен), возражения остаются, и достаточно серьезные. Я полагаю, впрочем, что материальный стимул ни в коем случае не является единственным стимулом для работы и усилий.

Во-первых, существуют и другие стимулы: гордость, общественное признание, удовольствие от самой работы. Примеров этого достаточно: наиболее очевидным является труд ученых, деятелей искусства и т. д.: их выдающиеся достижения мотивируются не стимулом материальной выгоды, а совокупностью разных факторов: главным образом интересом к выполняемой работе, но также и гордостью за достижения или желанием славы. Однако каким бы очевидным ни казался этот пример, он не так уж убедителен, поскольку можно сказать, что эти выдающиеся люди могли бы прилагать выдающиеся усилия именно в силу своего выдающегося таланта, а потому не могут служить примером реакции среднего гражданина. Такое возражение, впрочем, не покажется столь уж важным, если мы рассмотрим стимулы деятельности людей, не обладающих необыкновенными качествами великих творцов. Какие усилия прикладываются во всех видах спорта, ради многочисленных увлечений, где отсутствуют какие бы то ни было материальные стимулы! До какой степени стимулом может служить сам по себе рабочий процесс, было впервые ясно показано профессором Мэйо в его классическом исследовании на Хоторнских заводах Западной электрической компании в Чикаго[10]. Сам факт того, что неквалифицированные женщины были заинтересованными и активными участницами эксперимента по изучению производительности их труда, привел к росту производительности труда и даже улучшению состояния их здоровья.

Проблема видится еще яснее, когда мы рассматриваем более старые формы общества. Всем известны эффективность и неподкупность традиционной прусской гражданской службы, хотя зарплата там была очень низкой; в этом случае мотивацией эффективной работы служили такие понятия, как честь, лояльность, долг. Еще один фактор проявляется при рассмотрении до-индустриальных обществ (таких как средневековая Европа или полуфеодальные государства начала XX века в Латинской Америке). В них плотник, например, желал заработать достаточно, чтобы обеспечить свой традиционный образ жизни, и отказался бы работать больше, чтобы заработать сверх того, что было ему необходимо.

Во-вторых, фактом является то, что от природы человек не ленив; напротив, он страдает от бездеятельности. Люди могут стремиться не работать месяц или два, но потом огромное большинство станет умолять о работе, даже если она не будет оплачиваться. Данные о развитии детей и о психических заболеваниях представляют достаточно свидетельств этого; необходимы только их систематизация и анализ с точки зрения «лень как болезнь»; новые исследования дают дополнительные данные.

Если деньги не являются главным стимулом, тогда работа в ее технических или социальных аспектах окажется достаточно привлекательной и интересной, чтобы перевесить неудовольствие, связанное с бездеятельностью. Современный отчужденный человек испытывает глубокую скуку (обычно бессознательно) и потому желает предаваться лени, а не проявлять активность. Впрочем, эта жажда сама по себе является симптомом нашей «патологии нормальности». Несомненно, неправильное использование гарантированного дохода через короткое время прекратится, так же как люди через несколько недель перестанут объедаться сладостями, за которые не нужно платить.

Еще одно возражение заключается в следующем. Сделает ли человека в самом деле более свободным исчезновение страха голода, учитывая, что те, кто зарабатывает достаточно, скажем, 15 000 долларов в год, так же боятся потерять работу, как и те, для кого безработица означала бы потерю средств существования? Если это возражение основательно, то гарантированный доход увеличит свободу большинства населения, но не среднего и верхнего классов.

Чтобы в полной мере понять это возражение, нужно рассмотреть дух современного индустриального общества. Человек превратился в homo consumens[11].

Он ненасытен, пассивен и старается компенсировать собственную внутреннюю пустоту постоянным и все возрастающим потреблением (существует множество клинических примеров этого механизма: переедание, ненужные покупки, алкоголизм как реакция на депрессию и тревожность) – он потребляет сигареты, спиртные напитки, секс, кинофильмы, путешествия, как и образование, книги, лекции и искусство. Он выглядит активным, «увлеченным», но глубоко внутри он страдает от беспокойства, одиночества, угнетенности, скуки (скука может быть названа состоянием хронической депрессии, которая с успехом компенсируется потреблением). Этот новый психологический тип, homo consumens, порожден индустриализмом XX века в первую очередь по экономическим причинам, то есть потребностью в массовом потреблении, которое стимулируется и направляется рекламой. Однако тип характера, однажды созданный, также влияет на экономику, в результате чего принципы все возрастающего удовлетворения потребностей начинают казаться рациональными и реалистическими[12].

Современный человек испытывает ненасытное стремление ко все большему и большему потреблению. Поскольку алчности нет предела и в обозримом будущем никакая экономика не сможет произвести продукции в таком количестве, чтобы каждый член общества мог потреблять неограниченно, «изобилие» (в психологическом смысле) недостижимо, пока доминирует структура характера homo consumens. Для алчного человека всегда имеет место нехватка, поскольку ему всегда мало того, что он имеет, как бы богат он ни был. Более того: он завидует и состязается со всеми вокруг; поэтому он чувствует себя изолированным и испуганным. Он не в состоянии по-настоящему наслаждаться искусством и другими культурными ценностями, поскольку в основе своей остается жадным. Это значит, что люди, экономический статус которых остается на уровне гарантированного дохода, будут чувствовать себя разочарованными и не имеющими ценности, а те, кто зарабатывает больше, останутся пленниками обстоятельств, так как будут бояться потерять возможность максимального потребления. По этим причинам я полагаю, что гарантированный доход без изменения принципа максимального потребления разрешит только некоторые экономические и социальные проблемы, но не окажет того радикального воздействия, которое должен был бы произвести.

Что же тогда следует сделать для введения гарантированного дохода? Вообще говоря, мы должны изменить свою систему так, чтобы перейти от максимального к оптимальному потреблению. Это означало бы следующее.

Резкий переход от производства продукции, предназначенной для индивидуального потребления, к производству объектов общественного пользования: школ, театров, библиотек, парков, больниц, общественного транспорта, жилищ; другими словами, упор должен делаться на производство тех предметов, которые служат основой для раскрытия внутренней продуктивности и активности индивида. Можно показать, что алчность homo consumens направлена в основном на индивидуальное потребление того, что он «ест» (поглощает), в то время как пользование бесплатными общественными услугами, позволяющими человеку наслаждаться жизнью, не предполагает жадности и прожорливости. Такой переход от максимального к оптимальному потреблению потребует радикальных изменений в схеме производства, а также резкого сокращения возбуждающей аппетит, промывающей мозги рекламы[13]. Все это должно сопровождаться значительными переменами в культуре: возрождением гуманистического отношения к ценности жизни, продуктивности, индивидуализму и т. д. в противовес материализму «человека организации» и манипулированию обитателями «человеческого муравейника».

Эти соображения ведут к необходимости рассмотрения других проблем: существуют ли объективно валидные критерии для проведения различий между рациональным и иррациональным, между хорошими и плохими потребностями, имеют ли разные субъективно ощущаемые потребности одинаковую ценность? (Под хорошими потребностями здесь понимаются те, которые усиливают живость, бодрость, продуктивность, восприимчивость, а под плохими – ослабляющие или парализующие человеческий потенциал.) Следует помнить, что в случаях наркомании, переедания, алкоголизма все мы проводим такое различение. Изучение указанных проблем привело бы к следующим практическим вопросам: каковы минимальные законные потребности индивида (например, одна комната для одного человека, столько-то одежды, столько-то калорий, столько-то культурно ценных предметов – радио, книг и т. д.)? В обществе относительного изобилия, каким сегодня является общество в Соединенных Штатах, было бы нетрудно подсчитать, какова стоимость существования на минимально достойном уровне и, соответственно, какими должны были бы быть границы максимального потребления. Следует обдумать введение прогрессивного налогообложения потребления, выходящего за определенные границы. Мне представляется важным устранение образа жизни трущоб. Все это означало бы соединение принципов гарантированного дохода и перехода нашего общества от максимального к оптимальному индивидуальному потреблению и резкий поворот от производства товаров для удовлетворения личных потребностей к производству объектов общественного назначения.

Я полагаю важным добавить к идее гарантированного дохода еще одну идею, требующую изучения: концепцию бесплатного получения некоторых товаров. Одним примером такого товара является хлеб, затем молоко и овощи. Представим себе на мгновение, что любой может войти в лавку и взять столько хлеба, сколько ему хочется (государство должно оплачивать пекарне весь произведенный хлеб). Как уже говорилось, жадный человек сначала возьмет больше, чем может потребить, но через короткое время такой «потребитель-жадина» выровняется; люди будут брать только то, что им на самом деле нужно. Такое бесплатное потребление, по-моему, создаст новое измерение в жизни человека (если только не рассматривать это как повторение на более высоком уровне схемы потребления некоторых примитивных обществ). Человек освободится от принципа «Кто не работает, тот не ест». Даже начало бесплатного потребления может вызвать совершенно новое ощущение свободы. Даже для не-экономиста очевидно, что снабжение бесплатным хлебом всех может с легкостью оплачиваться государством, которое покрывало бы эти расходы из соответствующего налога. Впрочем, можно сделать и еще один шаг. Предположим, что не только минимальная потребность в пище – хлебе, молоке, овощах, фруктах – удовлетворяется бесплатно, но и минимальная потребность в одежде (по определенной системе каждый мог бы бесплатно получать один костюм, три рубашки, шесть пар носков в год) и в транспортных услугах (что потребовало бы, конечно, существенного усовершенствования общественного транспорта, а личные автомобили сделались бы более дорогими). С течением времени, как можно предположить, так же могла бы быть решена проблема жилища путем строительства больших жилых зданий со спальнями для подрастающего поколения и небольшими комнатами для людей среднего возраста или семейных пар – бесплатных для всех, кто пожелает там жить. Это приводит к предположению, что проблема гарантированного дохода может быть решена иначе: бесплатным удовлетворением минимальных потребностей вместо денежных выплат. Производство этих минимально необходимых товаров в сочетании с радикальным улучшением общественных служб поддерживало бы промышленность, как это делали бы платежи из гарантированного дохода.

Можно возразить, что этот метод более радикален, а потому менее приемлем, чем то, что предлагают другие авторы. Возможно, это и верно, но не следует забывать, что, с одной стороны, метод бесплатных минимальных услуг мог бы теоретически быть применен в существующей системе, а с другой – идея гарантированного дохода будет неприемлема для многих не потому, что она неосуществима, а в силу психологического сопротивления отказу от принципа «Кто не работает, тот не ест».

Нужно изучить еще одну философскую, политическую и психологическую проблему: проблему свободы. Западная концепция свободы в значительной мере основывалась на свободе владения собственностью и ее эксплуатации при условии, что другие законные интересы не подвергаются угрозе. На самом деле этот принцип во многом нарушается в западном индустриальном обществе налогообложением, которое является формой экспроприации, и государственным вмешательством в сельскохозяйственное производство, торговлю и промышленность. В то же время частная собственность на средства производства все больше замещается полуобщественной собственностью, характерной для гигантских корпораций. Хотя концепция гарантированного дохода означала бы дополнительное государственное регулирование, нужно помнить, что сегодня концепция свободы среднего индивида предполагает не столько свободу владеть и эксплуатировать собственность (капитал), сколько свободу потреблять все, что человек пожелает. Многие сегодня увидели бы ограничение своей свободы, если бы неограниченное потребление оказалось под контролем, хотя на самом деле только верхушка общества может выбирать, что пожелает. Конкуренция между разновидностями одного и того же товара создает иллюзию личной свободы, хотя в действительности индивид хочет того, на что у него выработан условный рефлекс[14]. К проблеме свободы необходим новый подход; лишь с трансформацией homo consumens в продуктивную, активную личность будет человек видеть свободу в истинной независимости, а не в неограниченном потреблении.

Полного воздействия принципа гарантированного дохода можно ожидать только при сочетании (1) изменения привычек потребления, трансформации homo consumens в продуктивную, активную личность (в том смысле, как это понимал Спиноза); (2) создания нового – гуманистического (в теистическом и нетеистическом смысле) – духовного отношения; (3) возрождения истинно демократических методов (например, создания новой нижней палаты представителей из принимающих решения сотен тысяч групп населения, образованных из лично знающих друг друга людей, активного участия всех сотрудников предприятия в управлении им)[15]. Опасность того, что государство, которое кормит всех, превратится в богиню-мать с диктаторскими наклонностями, может быть преодолена только немедленным резким увеличением демократических процедур во всех сферах общественной жизни. (Государство даже сегодня излишне могущественно, а преимущества гарантированного дохода отсутствуют.)

Суммируя, следует сказать, что наряду с экономическими исследованиями концепции гарантированного дохода следует предпринять изучение психологических, философских, религиозных, образовательных сторон вопроса. Великий шаг – введение гарантированного дохода – может оказаться успешным, на мой взгляд, только если будет сопровождаться переменами в других сферах. Не следует забывать, что гарантированный доход станет возможным, только если мы перестанем тратить 10 % своих ресурсов на экономически бесполезные и опасные вооружения, если мы сможем остановить распространение бессмысленного насилия, систематически помогая развивающимся странам, если мы найдем способ остановить демографический взрыв. Без таких изменений никакие планы на будущее не смогут осуществиться, потому что не будет будущего.

VIII. Доводы в пользу одностороннего разоружения

Я разделяю взгляды незначительного меньшинства, полагающего, что риск, связанный с продолжением гонки вооружений, значительно превышает риск, тоже весьма серьезный, одностороннего разоружения.

Не приходится сомневаться в том, что предложение об одностороннем разоружении – в широком смысле как о расформировании военного комплекса страны без предварительных условий – в ближайшем будущем не будет приемлемо ни для Соединенных Штатов, ни для Советского Союза. Поэтому, поскольку данная статья касается практических соображений по сокращению вооружений, в ней содержится другое, очень ограниченное предложение по одностороннему разоружению, которое Чарльзом Осгудом было названо постепенной односторонней акцией (или выходом из боя) и могло бы быть названо односторонней инициативой в практических шагах к разоружению. Главная идея, лежащая в основе этой концепции, заключается в радикальной перемене метода переговоров по взаимному разоружению. Такая перемена предусматривает отказ от существующей практики заключения сделки, при которой каждая уступка, которую мы делаем, зависит от соответствующей гарантированной уступки со стороны русских; вместо этого мы могли бы в одностороннем порядке делать постепенные шаги к разоружению в ожидании, что русские поступят аналогично, и тем самым будет найден выход из тупика на переговорах по всеобщему разоружению.

Говоря о природе этой политики односторонних шагов, я не могу улучшить описание Ч. Осгуда, который, насколько мне известно, первым высказал такую идею в двух блестящих и глубоких статьях[16]. «Чтобы достичь максимальной эффективности, – пишет он, – в побуждении противника к встречным действиям, одностороннее разоружение (1) должно, имея в виду военную агрессию, состоять из шагов явно невыгодных, но не калечащих военный потенциал; (2) должно быть таким, чтобы противник отчетливо видел снижение внешней угрозы; (3) не усиливало угрозы нашей территории[17]; (4) должно быть таким, чтобы встречное действие противника было явно достижимым и отчетливо видимым; (5) должно быть объявлено заранее, а союзники, нейтральные страны и противник о нем проинформированы – в отношении характера действия, его цели как части последовательной политики и ожидаемых ответных действий, но (6) не требовало бы предварительного обязательства противника принять аналогичные меры как условия одностороннего разоружения»[18].

Что касается конкретных шагов, которые должны были бы быть сделаны в этом направлении, они требуют серьезного обдумывания с участием компетентных специалистов. Однако чтобы представить по крайней мере идею конкретных шагов, которые предполагала бы такая политика, хочу упомянуть следующее (отчасти в согласии с Осгудом): обмен научной информацией, прекращение ядерных испытаний, сокращение численности вооруженных сил (эвакуация одной или более военных баз, прекращение перевооружения Германии и т. д.). Можно ожидать, что русские так же хотят избежать войны, как и мы, поэтому они начнут делать ответные шаги, а как только курс на взаимную подозрительность окажется свернут, будут приняты более решительные меры, которые приведут к полному двухстороннему разоружению. Более того, я полагаю, что переговоры по разоружению должны идти параллельно с политическими переговорами, имеющими целью взаимное невмешательство на основе признания status quo. Здесь тоже (и опять в основном в согласии с позицией Осгуда) следовало бы сделать односторонние шаги, такие как признание линии Одер – Нейсе и принятие Китая в ООН, рассчитывая на ответные шаги русских (ограничение агрессивности Китая, невмешательство на Среднем и Дальнем Востоке).

Каковы же предпосылки для предлагаемых односторонних шагов по разоружению? На данном этапе я упомяну лишь некоторые фундаментальные условия, а остальные будут обсуждены во второй части статьи, где приводятся аргументы в пользу полного одностороннего разоружения. Они таковы: (1) как указывалось выше, применяющиеся методы переговоров не ведут к цели взаимного разоружения в силу глубоко укоренившихся взаимных подозрений и страхов; (2) без достижения полного разоружения гонка вооружений будет продолжаться и приведет к разрушению нашей цивилизации, как и цивилизации русских или, даже если война и не начнется, к медленному разрушению и уничтожению ценностей, ради защиты которых мы рискуем своим физическим существованием; (3) хотя односторонние шаги и представляют определенный риск (как и должно быть в силу самой природы идеи), риск на каждом этапе не является калечащим военный потенциал и представляет гораздо меньшую угрозу, чем продолжение гонки вооружений.

Хотя даже более широкая концепция полного, а не постепенного одностороннего разоружения, как уже говорилось, не является практической возможностью близкого будущего в отношении Соединенных Штатов и Советского Союза, я считаю полезным привести аргументы в ее пользу, не потому, что редактор этого журнала попросил меня, и не потому, что я разделяю взгляды незначительного меньшинства, полагающего, что риск, связанный с продолжением гонки вооружений, значительно превышает риск, тоже весьма серьезный, одностороннего разоружения. Хотя обе эти причины могут показаться недостаточным оправданием последующего изложения, я уверен: оно полностью оправдано, поскольку обдумывание аргументов в пользу радикальной – пусть и практически недостижимой – позиции помогает преодолеть мысленный барьер, не дающий нам разорвать порочный круг взаимных угроз в попытках достижения мира. Рассмотрение доводов в пользу непопулярной концепции полного одностороннего разоружения может открыть новые подходы, важные, даже если наша практическая цель – постепенное одностороннее разоружение или всего лишь переговоры по двухстороннему разоружению. Я полагаю, что трудность достижения полного разоружения в значительной мере связана с консервативными стереотипами чувств и привычками мышления у обеих сторон, с тем, что любая попытка сдвинуть их с места и иначе взглянуть на проблему в целом может оказаться важной для нахождения выхода из существующего опасного тупика.

Предложение о полном одностороннем разоружении поддержано с религиозных, моральных или пацифистских позиций такими людьми, как Виктор Голланц, Льюис Мамфорд и некоторые квакеры. Оно также поддержано Бертраном Расселом, Стивеном Кинг-Холлом и Чарльзом Миллсом[19], которые не отвергают использования силы при любых обстоятельствах, но которые бескомпромиссно против термоядерной войны и любых к ней приготовлений. Ч. Миллс занимает промежуточную позицию между строгим пацифизмом и взглядами таких людей, как Б. Рассел и С. Кинг-Холл[20].

Различия между этими двумя группами не столь фундаментальны, как может показаться. Их объединяет критическое отношение к иррациональным аспектам международной политики и глубочайшее уважение к жизни. Они разделяют убеждение в единстве человечества и веру в духовный и интеллектуальный потенциал человека. Они следуют велениям своей совести, отказываясь принимать какое-либо участие в том, чтобы «делать миллионы женщин и детей, мирное население заложниками их собственных правительств[21]». Что бы они ни думали, придерживаясь теизма или нетеистического гуманизма (в смысле философии от стоиков до Просвещения XVIII века), все они разделяют духовную традицию и не желают поступаться ее принципами. Они едины в своем бескомпромиссном отрицании любого вида обожествления, включая преклонение перед государством. Хотя их противостояние советской системе как раз и коренится в оппозиции идолопоклонству, они столь же критически относятся к идолопоклонству в западном мире, касается ли это Бога или демократии.

Хотя среди сторонников одностороннего разоружения нет ни одного, кто не считал бы, что индивид должен быть готов отдать жизнь за высшие ценности, если возникнет такая необходимость, они столь же убеждены, что риск для существования человечества и даже его усилия на протяжении последних пяти тысяч лет аморальны и безответственны. Поскольку военные действия становятся одновременно и бессмысленными, и все более разрушительными, растет единство между религиозными пацифистами, гуманистами и прагматичными противниками ядерных вооружений.

С точки зрения сторонников одностороннего разоружения продолжение гонки вооружений катастрофично, срабатывает устрашение или нет. В первую очередь они не верят, что средства устрашения воспрепятствуют развязыванию термоядерной войны[22]. Они полагают, что результаты термоядерной войны будут таковы, что даже в «лучшем» случае опровергнут идею о том, что мы должны сражаться в такой войне, чтобы спасти свой демократический образ жизни. Нет нужды гадать о том, будет ли уничтожена одна треть или две трети населения противоборствующих стран и какая часть нейтрального мира (зависит от направления ветра) будет уничтожена. Это гадание на грани безумия, поскольку рассматривать возможность истребления 30, 60 или 90 % собственного и вражеского населения как допустимый (хотя, конечно, и весьма нежелательный) исход, несомненно, значит проводить патологическую политику. Все возрастающий разрыв между интеллектом и аффектом, такой характерный для развития Запада в последние столетия, достиг опасного, шизоидного пика, раз мы спокойно и вроде бы разумно можем обсуждать возможное уничтожение мира в результате наших собственных действий. Не требуется большого воображения, чтобы представить себе, что неожиданное разрушение и угроза медленной смерти для значительной части жителей Америки, России и всего мира вызовет панику, ярость и отчаяние, которые можно сравнить только с психозом, вызванным Черной Смертью в Средние века. Травматические последствия подобной катастрофы привели бы к возникновению новой формы примитивного варварства, возрождению наиболее архаичных элементов, которые как потенциал сохраняются в каждом человеке, чему мы имели достаточно свидетельств на примере террора, проводившегося Гитлером и Сталиным. Любой, кто изучает человеческую природу и психопатологию, сочтет весьма маловероятным, что люди станут лелеять свободу, уважение к жизни и любовь, после того как станут свидетелями и участниками беспредельной жестокости, которую означает термоядерная война. То, что акты зверства ожесточают их участников и ведут к еще большим зверствам, – психологический факт.

* * *

Но что будет, если устрашение сработает?

Каково вероятное будущее социального характера человека в односторонне или многосторонне вооруженном мире, где, какими бы сложными ни были проблемы и каких бы своих целей ни достигло определенное общество, главной, все определяющей реальностью в жизни любого человека станет нацеленная ракета, гудящий компьютер, ею управляющий, ожидающие счетчики радиации и сейсмографы, – всеобъемлющее технократическое совершенство (скрывающее мучительный беспомощный страх перед возможным несовершенством) механизма холокоста? Сколько-нибудь долгая жизнь под постоянной угрозой уничтожения у большинства людей вызывает определенный психический эффект: страх, враждебность, бесчувственность, бессердечность, – и как результат безразличие ко всем ценностям, которые мы лелеем. Такие условия превратят нас в варваров – но варваров, вооруженных самой современной техникой. Если мы всерьез утверждаем, что наша цель – сохранение свободы (т. е. предотвращение подчинения индивида всесильному государству), мы должны признать, что эта свобода будет потеряна, сработает устрашение или нет.

Независимо от этих психологических фактов продолжение гонки вооружений создает особую угрозу западной культуре[23]. В процессе победы над природой главным занятием и целью жизни западного человека стало производство и потребление. Мы превратили средство в цель. Мы создаем машины, похожие на человека, и человека, похожего на машину. Индивидом в рабочие часы управляют как частью производственной команды. В свободное время он подвергается манипуляциям как потребитель, который любит то, что ему велят любить, однако сохраняет иллюзию, будто следует собственному вкусу. Сделав центром своей жизни производство вещей, человек сам подвергается опасности превратиться в вещь, поклоняться идолам выпускающей продукцию машины и государства, сохраняя иллюзию поклонения Богу. «Вещи в седле и погоняют человека», – как сказал Эмерсон. Обстоятельства, которые нами созданы, превратились в силу, которая нами управляет. Техническая и бюрократическая система, которую мы построили, говорит нам, что следует делать, все за нас решает. Может быть, нам и не грозит опасность превратиться в рабов, но существует угроза превращения в роботов; традиционные человеческие ценности – целостность, индивидуальность, ответственность, разум, любовь – под угрозой. Бесконечное говорение об этих ценностях превращается в пустой ритуал.

Это движение к миру бессильных людей, направляемых властными машинами (как в Соединенных Штатах, так и в Советском Союзе), порожденное технологическими и демографическими факторами, а также растущей централизацией и бюрократизацией больших корпораций и правительств, достигнет точки невозврата, если мы продолжим гонку вооружений. Как бы ни была опасна существующая ситуация, мы все еще имеем шанс посадить человека в седло, добиться возрождения духовных ценностей великой гуманистической традиции. Если такого возрождения не произойдет, если мы не сумеем достичь радикального духовного воскресения, на котором основывается наша культура, мы утратим жизненную силу, необходимую для выживания, и угаснем, как угасли многие мощные цивилизации в истории. Настоящей угрозой нашему существованию является не коммунистическая идеология, даже не коммунистическая военная сила, а пустота наших верований, тот факт, что свобода, личность, вера стали пустыми формулами, что Бог превратился в идола, что наша жизненная сила иссякает, потому что мы хотим только все больше и больше того же самого. Представляется, что ненависть к коммунизму в конечном счете основывается на глубоком неверии в духовные ценности демократии. Поэтому вместо того чтобы любить то, за что мы стоим, мы ненавидим то, против чего выступаем. Если мы будем продолжать жить в страхе перед гибелью и планировать массовое уничтожение других, последний шанс на возрождение гуманистической духовной традиции будет утрачен.

Преимущества и опасности одностороннего разоружения

Если политика устрашения сопряжена с опасностями, то что же сторонники одностороннего разоружения рассматривают как преимущества и опасности собственной политики?

Наиболее вероятным результатом одностороннего разоружения является то, что оно предотвратит войну. Главной причиной, которая может толкнуть Советский Союз или Соединенные Штаты на атомную войну, служит постоянный страх перед нападением и уничтожением противником. Эта позиция хорошо показана Германом Каном, который вовсе не является сторонником одностороннего разоружения. Г. Кан пишет: «Помимо идеологических разногласий и самой проблемы безопасности, между Соединенными Штатами и Россией нет объективных противоречий, которые оправдывали бы риски и расходы, к которым мы вынуждаем друг друга. Главное, чего Советский Союз и Соединенные Штаты должны бояться, – это сам страх[24]». Если действительно главная причина войны кроется во взаимном страхе, то разоружение Советского Союза или Соединенных Штатов наверняка эту главную причину устранит, а значит, уничтожит и вероятность войны. Однако не существует ли других мотивов, кроме страха, которые могли бы подвигнуть Советский Союз на попытку завоевать мир? Одним таким мотивом мог бы быть экономический интерес в экспансии, который играл главную роль в начале войн XIX столетия, а также Первой и Второй мировых войн. Именно в этом мы видим различие между природой конфликтов 1914 и 1939 годов и современной ситуацией. Во время Первой мировой войны Германия угрожала английским рынкам и французским залежам угля и железной руды; в 1939 году Гитлер желал территориальных приобретений ради экономической экспансии. Сегодня ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты не имеют жизненных экономических интересов в завоевании рынков и источников полезных ископаемых, поскольку подъем национального продукта на 2 или 3 процента принесет больше выгоды, чем любое военное завоевание, и, более того, каждая сторона обладает капиталом, сырьем, ресурсами и населением для постоянного подъема общего уровня производства[25].

Более серьезный возможный мотив может быть найден в страхе, широко распространенном в Соединенных Штатах: Советский Союз собирается завоевать весь мир для коммунизма; если Соединенные Штаты разоружатся, то Россия еще больше будет стремиться к мировому господству. Такое представление о намерениях русских основывается на ошибочной оценке современного Советского Союза. Несомненно, под руководством Ленина и Троцкого русская революция имела целью завоевание капиталистического мира (по крайней мере Европы), отчасти потому, что коммунистические вожди были убеждены: успех революционной России невозможен, если к ней не присоединятся промышленно развитые страны Европы (как минимум Германия), отчасти в силу веры в то, что победа коммунистической революции во всем мире приведет к исполнению их светски-мессианских надежд.

Отказ от этих надежд и связанная с ним победа Сталина привели к полному изменению природы советского коммунизма. Уничтожение почти всех старых большевиков явилось лишь символическим актом разрушения старой революционной идеи. Сталинский лозунг «Социализм в одной отдельно взятой стране» преследовал одну простую цель: быструю индустриализацию России, не совершенную при царизме. Россия повторила тот же процесс накопления капитала, через который Запад прошел в XVIII – XIX веках. Главная разница заключается в том, что в западных странах использовались исключительно экономические средства, а сталинская система прибегла к политическим санкциям – прямому террору; кроме того, она использовала социалистическую идеологию, чтобы подсластить эксплуатацию масс. Сталинская система не была ни социалистической, ни революционной; она представляла собой государственный капитализм, основанный на беспощадных методах планирования и экономической централизации.

Эпоха Хрущева характеризовалась тем, что в силу успешного накопления капитала население смогло позволить себе гораздо более высокий уровень потребления, от него требовалось приносить меньше жертв; результатом этого стало значительное ослабление политического террора.

Однако правление Хрущева никоим образом не изменило советское общество в одном основополагающем смысле: режим не стал ни социалистическим, ни революционным; он остался чрезвычайно консервативным, основанным на классовом подходе и принуждении, хотя и экономически эффективным. Если целью демократического социализма является эмансипация человека, преодоление его отчуждения и в конечном счете освобождение от государства, то «социалистические» лозунги в Советской России отражают пустую идеологию, а общественная реальность являет собой прямую противоположность истинному социализму. Правящий класс Советского Союза не более революционен, чем были искренними последователями учения Христа римские папы времен Возрождения. Пытаться объяснить эпоху Хрущева, цитируя Маркса, Ленина или Троцкого, значит совершенно не понимать историческое развитие, имевшее место в Советском Союзе, и проявлять неспособность оценивать различие между фактами и идеологией. Следует добавить, что наше отношение служит лучшей пропагандой, какую только могли бы пожелать русские. Вопреки фактам они стараются убедить рабочих Западной Европы и крестьян Азии в том, что представляют осуществленную идею социализма, бесклассовое общество и т. д. Западное общество, попадаясь на удочку этой пропаганды, делает именно то, что нужно русским для подтверждения этих утверждений. (К сожалению, очень немногие, за исключением социал-демократов, обладают достаточными знаниями, чтобы видеть разницу между социализмом и его искаженной и развращенной формой, именующей себя советским социализмом.)

Роль, которую играет Россия, еще более подчеркивает факт ее страха перед потенциально экспансионистским Китаем. В один прекрасный день Россия может оказаться в таком же положении в отношении Китая, как мы, по нашему мнению, – в отношении России. Если бы угроза России со стороны Соединенных Штатов исчезла, Россия могла бы обратить свою энергию на отражение опасности со стороны Китая, если бы всеобщее разоружение не положило конец всяким угрозам такого рода.

Приведенные выше соображения указывают на то, что опасность, которая возникла бы, если бы Советский Союз не отказался от своих вооружений, более незначительна, чем кажется многим. Воспользуется ли Советский Союз своим военным превосходством, чтобы оккупировать Соединенные Штаты или Западную Европу? Не считая того, что агентам Советского Союза было бы как минимум чрезвычайно трудно управлять экономической и политической машинами Соединенных Штатов или Западной Европы, и не считая отсутствия у России жизненной необходимости в завоевании этих территорий, коммунистам это было бы весьма не с руки – по причине, которая обычно недооценивается. Даже прокоммунистические рабочие на Западе не представляют себе степени принуждения, которому они подверглись бы при советской системе. Они, как и рабочие, не разделяющие коммунистических взглядов, противились бы новым властям, которым пришлось бы использовать против протестующих танки и пулеметы. Это усилило бы революционные тенденции в сателлитных государствах или даже в самом Советском Союзе, что было бы чрезвычайно нежелательным для советских руководителей и оказалось бы особенно опасным для хрущевской политики либерализации и тем самым для политического положения Хрущева.

Со временем Советский Союз мог бы попытаться использовать свое военное преимущество для проникновения в Азию и в Африку. Это возможно, но даже при существующей политике вооруженного сдерживания сомнительно, чтобы Соединенные Штаты на самом деле захотели начать термоядерную войну, чтобы воспрепятствовать русским добиться определенных преимуществ в мире за пределами Европы и американского континента.

Все эти заключения могут быть ошибочными, однако сторонники одностороннего разоружения полагают, что вероятность ошибки с их стороны значительно меньше шанса на то, что продолжение гонки вооружений положит конец той цивилизации, которую мы стремимся сохранить.

Некоторые психологические соображения

Нельзя обсуждать вопрос о том, что может случиться в результате одностороннего – да и двухстороннего тоже – разоружения, не изучив некоторые психологические аспекты. Наиболее распространенным является довод «русским нельзя доверять». Если доверие рассматривается в моральном смысле, то, к сожалению, несомненно, что политическим лидерам редко можно доверять. Причина этого кроется в разрыве между личной и общественной моралью: государство, сделавшись идолом, оправдывает любую безнравственность, совершенную в его интересах, в то время как те же политические лидеры никогда не совершили бы ничего подобного, действуя в собственных частных интересах. Впрочем, выражение «доверять людям» имеет и другой смысл, смысл, гораздо более важный в политическом отношении: речь идет о вере в то, что люди – разумные и рациональные существа и будут действовать соответственно. Если я имею дело с оппонентом, на разумность которого могу полагаться, я могу оценить его мотивы и в некоторой степени предсказать их, потому что существуют определенные правила и цели, в частности, выживание и соразмерность целей и средств, которые являются общими для всех разумных людей. Гитлеру нельзя было доверять, потому что разумности ему не хватало, и именно это обстоятельство привело к уничтожению его самого и его режима. Представляется совершенно ясным, что сегодняшние советские лидеры – разумные и рациональные люди, а следовательно, важно не только знать, на что они способны, но и предвидеть то, что их мотивирует[26].

Вопрос о том, вменяемы ли народ и его вожди, ведет к другому соображению, важному и для нас, и для русских. При обсуждении контроля над вооружениями многие аргументы базируются на рассмотрении того, что возможно, а не того, что вероятно. Различие между этими двумя подходами как раз и есть различие между параноидным и вменяемым мышлением. Непоколебимое убеждение параноика в правильности его иллюзий основывается на том факте, что они логически возможны, а следовательно, неопровержимы. Логически возможно, что его жена, дети, коллеги ненавидят его и составили заговор с целью убить его. Пациента нельзя убедить в том, что это невозможно, ему можно только сказать, что это чрезвычайно маловероятно. Если последнее утверждение требует изучения фактов и в некоторой степени веры в жизнь, то для параноидной позиции достаточно одной лишь возможности. Я полагаю, что наше политическое мышление страдает от подобных параноидных тенденций. Нам следовало бы думать о том, что вероятно, а не о том, что возможно. Это – единственный разумный и рациональный способ управлять как жизнью индивида, так и жизнью государства.

В психологическом отношении существует определенное непонимание радикального разоружения, которое часто проявляется при его обсуждении. Во-первых, одностороннее разоружение понимается как подчинение и уступка. Напротив, пацифисты и прагматики-гуманисты полагают, что одностороннее разоружение возможно лишь как выражение глубоких духовных и моральных перемен в нас самих. Это – акт мужества и сопротивления, а не трусости и капитуляции. Формы сопротивления различаются в зависимости от точки зрения сторон. Последователи Ганди и такие люди, как С. Кинг-Холл, проповедуют сопротивление ненасилием, что, несомненно, требует максимума смелости и веры; они приводят в пример сопротивление индийцев Британии или норвежцев – нацистам. Эта точка зрения ярко представлена в книге «Говори правду власти»[27].

Со своей стороны мы не приемлем исходно эгоистичного отношения, по ошибке названного пацифизмом и более заслуживающего названия разновидности безответственного антимилитаризма. Мы также не согласны с утопизмом. Хотя выбор ненасилия связан с радикальными переменами в человеке, он не требует совершенства. Мы старались показать, что готовность испытывать страдание, а не причинять его другим, есть суть жизни по принципам ненасилия и что мы должны быть готовы, если потребуется, заплатить самую дорогую цену. Несомненно, если человечество готово в войнах потратить миллиардные средства и заплатить бесчисленными жизнями, нельзя отмахиваться от ненасилия, говоря, что при ненасильственной борьбе люди могут быть убиты! Также совершенно ясно, что если отсутствуют приверженность цели и готовность приносить жертвы, то ненасильственное сопротивление не может быть эффективным. Напротив, оно требует большей дисциплины, более напряженной подготовки, большего мужества, чем насилие.

Некоторые думают о вооруженном сопротивлении, о мужчинах и женщинах, защищающих свою жизнь и свободу с помощью ружей, пистолетов, ножей. Вполне можно себе представить, что обе формы сопротивления – насильственная или ненасильственная – могут воспрепятствовать нападению агрессора. По крайней мере это более реалистично, чем считать, будто использование термоядерного оружия могло бы привести к «победе демократии».

Пропагандисты «безопасности через вооружение» иногда обвиняют нас в нереалистичном, глупо оптимистичном представлении о природе человека. Они напоминают, что «извращенное человеческое существо имеет темную, нелогичную, иррациональную сторону»[28]. Они заходят даже так далеко, чтобы утверждать, что «парадокс ядерного сдерживания есть вариант фундаментального христианского парадокса. Чтобы жить, мы должны выразить готовность убивать и умирать»[29]. Независимо от этой грубой фальсификации христианского учения мы ни в коей мере не закрываем глаза на потенциальное зло в человеке и трагические аспекты жизни. Действительно, бывают ситуации, когда человек должен быть готов умереть, чтобы жить. В такой готовности при насильственном или ненасильственном сопротивлении я вижу выражение принятия трагичности и жертвенности. Однако нет трагедии и жертвы в безответственности и беспечности; нет смысла и достоинства в идее уничтожения человечества и цивилизации. Человек несет в себе потенциал зла; сама его жизнь подвержена противоречию, порождаемому условиями его существования. Однако эти истинно трагичные аспекты не следует путать с последствиями глупости и отсутствия воображения, с готовностью поставить на карту будущее человечества.

Наконец, рассмотрим последнее критическое замечание в адрес одностороннего разоружения, заключающееся в том, что в отношении коммунизма проявляется излишнее потворство. Наша позиция как раз и заключается в отрицании принципа всемогущества государства; сторонники одностороннего разоружения резко противятся превосходству государства, они не хотят, чтобы оно обрело все возрастающую силу, что неизбежно при гонке вооружений, они отрицают право государства принимать решения, которые могут привести к уничтожению огромной части человечества и сделать будущие поколения обреченными. Если основополагающий конфликт между советской системой и демократическим миром заключается в вопросе защиты индивида от поползновений со стороны всемогущего государства, то поддержка одностороннего разоружения наиболее радикально противостоит принципу советской системы.

Обсудив доводы в пользу одностороннего разоружения (в широком смысле), хочу вернуться к практическим шагам в этом направлении. Я не отрицаю, что ограниченная форма одностороннего разоружения сопряжена с риском, но учитывая, что современные методы переговоров не дают результатов и что шанс на успех в будущем невелик, учитывая огромную опасность, связанную с продолжением гонки вооружений, я считаю, что и практически, и морально такой риск оправдан. В настоящее время мы оказались в положении, когда шанс выжить мал, если, конечно, мы не хотим искать утешения в надеждах. Если у нас будет достаточно убежищ, если будет достаточно времени для предупреждения и эвакуации городов, если «средства активной защиты и нападения Соединенных Штатов смогут контролировать ситуацию после обмена немногими ударами, дело может ограничиться всего лишь пятью, двадцатью пятью или семидесятью миллионами убитых»[30]. Впрочем, если эти условия не осуществятся, «враг сможет повторными ударами добиться почти любого уровня смертности и разрушения, какого пожелает»[31]. (Такая же угроза, как я думаю, существует и для Советского Союза.) В такой ситуации, когда «нации противостоят друг другу в последний момент, когда соглашение еще может положить конец риску ужасающей войны, развязанной фанатиками, безумцами или честолюбцами»[32], совершенно необходимо преодолеть инерцию привычного мышления и, главное, увидеть новые альтернативы выбору, который мы имеем сейчас.

IX. Психологические проблемы старения

На самом деле старческий возраст – огромный вызов и огромный шанс. Старость могла бы стать лучшим временем в жизни человека, потому что он свободен от обязанности зарабатывать на жизнь, от опасения потерять работу, от необходимости угождать начальству, чтобы получить повышение, – он действительно свободен.

Одним из первых вопросов, на которые требуется ответить при обсуждении психологических проблем старения, является такой: представляет ли собой старческий возраст нечто обременительное? Болезненная ли это стадия перед уходом, которую нужно приукрашивать всякими уклончивыми словами, или такой же жизненный этап, как детство, юность, средний возраст; не встает ли перед нами такая же проблема, как возникающая на любом этапе, а именно: как нам жить хорошо и как на данном этапе максимально сохранить бодрость?

Можно глубокомысленно рассуждать об искусстве жить и при этом сказать, что искусство стареть – это просто столь же важная глава, как искусство быть ребенком или юношей.

Совершенно очевидно, что старческий возраст стал привлекать к себе пристальное внимание с возникновением современного индустриального общества. Сто и даже пятьдесят лет назад старец был редкостью. Тогда человек, проживший достаточно долго, чтобы увидеть собственных внуков или правнуков, был величайшим исключением, в то время как сегодня это становится все более частым явлением. Ясно, что жизнь в старости – проблема, созданная развитием общества. В первую очередь это результат прогресса медицины, что, впрочем, составляет лишь часть общего прогресса науки и технологии.

Кроме того, можно сказать, что старость может быть определена не только в биологических или психологических терминах, но и в социальных: старческий возраст – это время, когда вы больше не должны работать. Момент, с которого вы не должны работать, в значительной мере определяется организацией промышленности. Можно представить себе, что с ростом автоматизации не только рабочие часы будут укорачиваться, но и трудоспособный возраст будет оканчиваться все раньше и раньше, так что, возможно, через пятьдесят лет любой возраст старше сорока лет будет считаться нетрудоспособным, потому что, за небольшим исключением, ни один человек старше сорока лет не будет иметь ни обязанности, ни возможности работать.

Мы в западном обществе не только добились роста продолжительности жизни, но нам повезло и в том, что мы сумели создать материальные условия для того, чтобы эта более долгая жизнь была достойной, удобной и приятной. Все мы знаем, что проблема перенаселенности в мире вызвана тем фактом, что медицина добилась успехов, но промышленность не создала или не смогла создать материальных средств для того, чтобы человечество смогло воспользоваться благодеяниями медицины. В такой ситуации происходит рост населения без соответствующего удовлетворения материальных потребностей людей, которые стали жить дольше. Мы, граждане Соединенных Штатов, как и граждане всех промышленно развитых обществ в целом, располагаем материальными средствами (и имеем их все больше и больше), чтобы подобное противоречие не возникло.

Наше современное промышленное общество создало новый возраст: старость. Теперь старость – это время, когда человек мог бы жить в безопасности и счастливо, если бы современное общество не создало также еще некоторых феноменов, не столь привлекательных и имеющих определенное влияние на проблему старческого возраста. Я буду обсуждать некоторые из них и попытаюсь связать их с проблемой старости.

Современное общество создает тип человека, которого я ранее назвал homo consumens – обывателя, главный интерес которого, помимо работы с девяти до пяти, – потреблять.

Это вечный сосунок. Это мужчина или женщина с открытым ртом, которые с жадностью все потребляют, – спиртное, сигареты, кинофильмы, телевидение, лекции, книги, художественные выставки, секс, – все превращается в предмет потребления.

Несомненно, для тех, кто продает все эти предметы, в такой ситуации нет ничего плохого. Они стараются развивать дух потребительства как только могут; однако если мне будет позволено использовать некоторые знания из моей собственной профессии, должен сказать, что в этом есть что-то глубоко порочное, потому что за жаждой потребления скрывается внутренняя пустота – ощущение собственной бессодержательности. С бесконечным потреблением связаны депрессия, ощущение одиночества. Доказательства такой связи мы находим в клинической практике: очень часто переедание и чрезмерные покупки оказываются результатом депрессии или сильной тревожности. Человек чувствует себя внутренне пустым или беспомощным; приобретая вещи, он стремится ощутить себя наполненным чем-то, что делает его сильным.

Естественно, это не сознательный мыслительный процесс, ведь он не предполагает рефлексии; однако таков один из неосознанных способов компенсации внутренней пустоты с помощью потребления – бесконечного и неограниченного.

Наша концепция свободы, если не иметь в виду то, что обсуждается в политических терминах, наше настоящее представление о свободе сегодня в значительной мере заключается в возможности покупать и потреблять. В XIX веке свобода по большей части означала право обладать частной собственностью и делать с ней все, что пожелаешь. Сегодня частная собственность в нашем обществе можно сказать что исчезает – по сравнению с тем доходом, который обеспечивают заработки. То, что мы ощущаем как свободу, – это в значительной мере свобода покупать и потреблять; другими словами, выбирать между очень многими разными предметами и говорить: «Я хочу эти сигареты. Я хочу этот автомобиль. Я хочу именно эту вещь, а не другую». Индивид считает, что делать свободный выбор в его власти, хотя многие из конкурирующих марок в действительности не слишком отличаются друг от друга. Думаю, что если бы многие люди честно признались в том, как представляют себе рай, он выглядел бы как огромный супермаркет, где они могли бы каждый день покупать что-нибудь новенькое и по возможности больше, чем сосед.

Такое стремление ко все возрастающему потреблению есть своего рода болезнь; опасность заключается в том, что, наполняясь потребностью в приобретениях, человек на самом деле не решает проблемы своей внутренней бездеятельности и пустоты, тревожности и депрессии, потому что жизнь каким-то образом теряет смысл.

Ветхий Завет учит: самым тяжким грехом евреев было то, что они жили без радости посреди изобилия. Боюсь, что критики нашего общества также скажут, что мы развлекается и веселимся, но живем без особой радости, хотя и пользуемся изобилием.

Я обсуждаю все это в связи с проблемами старческого возраста по той простой причине, что опасаюсь превращения пожилых в сверхпотребителей. Они могут превратиться в людей, имеющих время на потребление не только с девяти до пяти, но и с девяти до двенадцати и сделавших потребление своим главным занятием. Они могут стать людьми, к которым молодые будут относиться с некоторым пренебрежением, стать полностью праздными и тратить время на то, чтобы убивать время.

Нашей странной особенностью является то, что мы прилагаем так много усилий, чтобы сэкономить время, а когда сэкономим, тревожимся, потому что не знаем, что с ним делать, и начинаем время убивать. Наша индустрия развлечений показывает нам, как убивать время, не замечая этого, приучает потреблять развлечения в убеждении, что в наших занятиях есть смысл. Мне кажется, существует опасность того, что мы превратим стареющих людей со всеми возможностями, которые они имеют, со всем их свободным временем в сверхпотребителей, которые абсолютно пассивны и убивают время на то, что эксперты называют достойным времяпрепровождением. Это, на мой взгляд, было бы просто позором.

На самом деле старческий возраст – огромный вызов и огромный шанс. Старость могла бы стать лучшим временем в жизни человека, потому что он свободен от обязанности зарабатывать на жизнь, от опасения потерять работу, от необходимости угождать начальству, чтобы получить повышение, – он действительно свободен, почти так же свободен, как во сне; как видно из сновидений, мы обладаем гораздо большим творческим потенциалом, чем когда-либо предполагали.

Пожилой человек, скажем, после шестидесяти пяти, действительно имеет шанс жить, быть активным, сделать жизнь своим основным занятием. Он также может со всей искренностью посвятить себя духовным и религиозным проблемам жизни. Думаю, в прошлой истории человечества у людей не оставалось энергии или времени на то, чтобы серьезно заняться этими проблемами.

Если вы заняты физическим трудом, вы слишком устаете; если же вы физическим трудом не заняты, то из-за своих амбиций и сомнений в успехе слишком утомлены, чтобы на самом деле задуматься о проблемах жизни. Иногда, обычно по воскресеньям, мы говорим о них. Каков смысл жизни? Кто я? Каково мое место в мире? Какова причина или цель всякой деятельности? Вот какие вопросы можно услышать на проповеди по воскресеньям, однако в будние дни нет ни времени, ни сил особенно задумываться о таких вещах.

В наступающем веке автоматизации, когда со временем людям придется работать всего десять-двадцать часов в неделю, человек впервые будет вынужден рассмотреть действительные духовные проблемы жизни.

У пожилых людей есть шанс рассмотреть их прямо сейчас, поднять эти вопросы не в теории, а как нечто непосредственно их касающееся. Кто я такой? Какова моя цель в жизни? Для чего вообще жизнь? В старческом возрасте есть шанс подумать над вопросами, составляющими часть философии жизни, над окончательной реальностью смерти, которая никого не минует, взглянуть на жизнь с точки зрения ее окончания с наступлением смерти.

Если я говорю, что жизнь кончается с наступлением смерти, я высказываю нечто, чего христиане и евреи, верящие в загробный мир, не примут. Впрочем, полагаю, в одном они со мной согласятся: даже если кто-то верит в жизнь после смерти, едва ли он ожидает, что это будет похоже на развлекательную поездку. Только то, что случится в нашей жизни здесь, сделает возможным участие в будущем существовании, которое описывают различные религии. На самом деле не имеет большого значения, верим мы или нет в определенные религиозные положения или догмы, касающиеся жизни и смерти, потому что все равно мы должны воспринять проблему смерти со всей серьезностью и не пытаться закамуфлировать ее или убежать от нее.

Некоторые фундаментальные проблемы жизни требуют серьезного рассмотрения. Что является противоположностью потребителя? Что является противоположностью пустого, пассивного человека, который тратит – и, я сказал бы, напрасно – свою жизнь, убивая время?

Это очень трудно описать, но, в общем, главный ответ заключается в том, чтобы испытывать интерес. К сожалению, мы используем это слово так часто, что оно потеряло значительную часть своего значения, значения, связанного с его латинским корнем: inter-esse – «быть внутри» чего-то, другими словами, быть в состоянии выйти за пределы собственного «я», выйти за узкие границы, создаваемые моими амбициями, моей гордостью принадлежащей мне собственностью, моей гордостью приобретенными знаниями, моей семьей, моим супругом, моими детьми – моими, моими, моими… Это значит – забыть все подобные вещи и потянуться к тому, что напротив меня и что передо мной, будь это ребенок или цветок, книга или идея, человек или что угодно.

Испытывать интерес – значит быть активным, но быть активным в том смысле, какой вкладывали в это понятие Аристотель или Спиноза, а не современный бизнес, когда человек просто должен все время что-то делать. Любой человек, который способен посидеть час или два, ничего не делая, возможно, более активен, чем мы, все время чем-то занятые; быть активным в этом смысле, конечно, гораздо более трудно. Для пожилого человека истинная проблема – быть в силах проявлять активность в таком – внутреннем – смысле, а не внешне.

Нельзя игнорировать проблему ложной активности. Не только в сфере бизнеса, но и в других сферах люди часто обманываются насчет истинности своих чувств. Приведу пример, который, возможно, покажется не относящимся к делу, но, на мой взгляд, имеет прямое касательство к проблеме. Мистер А. подвергается гипнозу; предположим, что в 9.00 гипнотизер говорит ему, что днем, в 3.00, он снимет пиджак, если только не получит другого указания, а потом все забудет. Теперь предположим, что вы повстречались с мистером А. в 2.30. Вы поговорили о погоде, о политике и еще о чем-то, что вас интересовало в тот момент. За минуту до 3.00 мистер А. говорит: «Что-то жарко сегодня. Сниму-ка я пиджак».

Если день действительно теплый, вы подумаете, что это очень разумно; если день холодный, но отопление работает так, что вы едва это выносите, вы по-прежнему будете считать реакцию мистера А. вполне разум-ной. Однако если день не слишком теплый, а отопление в здании работает еле-еле, вы очень удивитесь, что мистеру А. жарко; вы можете подумать, что у него повысилась температура, и предложить ему обратиться к врачу. Тем не менее вы не усомнитесь, что мистеру А. жарко и хочется снять пиджак. Если, однако, вы присутствовали на гипнотическом сеансе, вы будете знать, что ощущение жары вызвано у мистера А. внушением гипнотизера. Интересный феномен заключается в том, что мистер А. испытывает потребность сделать нечто, что представляется ему вполне рациональным. Мистер А. не может просто ни с того ни с сего снять пиджак. Нет, он должен найти причину для своего поступка. Если вы утром не присутствовали на сеансе, вы будете убеждены, что мистеру А. действительно жарко.

Это только особый случай; такое происходит постоянно и без всякого гипноза. Мы полагаем, что чувствуем что-то, чего на самом деле не чувствуем, потому что следуем внушению, общественному мнению и т. п. Потом нам бывает нужно найти причину своих действий, которая представлялась бы мотивированной чувствами, – мы прибегаем к рационализации. Например, если вы принадлежите к культурной элите, вы, вероятно, находите, что работы Пабло Пикассо очень красивы и являются великими произведениями искусства. Если вам внушили, что Пикассо создал нечто выдающееся, вы смотрите на картину и чувствуете восхищение, хотя на самом деле вы не чувствуете ничего. Все, что имеет место, – это что у вас возникло представление о чувстве; большинство людей вполне в состоянии отличить искреннее чувство, соответствующее действительности, соответствующее тому, что происходит в их психике, от представления о чувстве, которое почти то же самое, что и настоящее чувство, за тем исключением, что им не является.

Если человек присмотрится к тому, что происходит в единственной лаборатории, которая есть у него внутри, то обнаружит, что он часто убежден, будто испытывает что-то – интерес, любовь, радость или другие эмоции, – когда на самом деле только представляет себе эти чувства.

Существует много ситуаций, когда чувства человека являются псевдочувствами: он чувствует то, что от него ожидается, в силу культурной установки; во многих случаях индивид чувствует то, что, как предполагается, должен чувствовать, и не может увидеть различия между настоящими чувствами и псевдочувствами, которые на самом деле представляют собой всего лишь мысли.

Такие псевдочувства есть нечто совершенно отличное от действительного интереса, от активного участия, от попытки прикоснуться. Чтобы жизнь была интересной, нужно испытывать интерес, иначе будет скучно, и в отчаянии человек станет хвататься за любое средство развеять скуку. Несмотря на тот факт, что о бессознательном ведется столько разговоров и люди действительно думают об эдиповом комплексе, о кровосмесительных устремлениях и всем таком, полагаю, нет ничего столь же подавляемого, как испытываемое людьми ощущение скуки.

Неосознанная скука обрела в современной культуре необыкновенные пропорции, и успех радио, телевидения и других сходных предметов потребления возможен только потому, что человек совершенно лишен истинных ощущений. Наше общество внушает нам, что быть незаинтересованным совершенно неприлично; это по крайней мере свидетельствует о неудаче, потому что «успешный» человек чем-то да интересуется. Поэтому мы должны заменить чувство скуки на чувство возбуждения, хотя на самом деле это возбуждение часто всего лишь мысль, мотивированная установкой, согласно которой определенные ситуации или персоны должны быть волнующими.

Легко увидеть связь между тем, что я говорил об интересе и скуке, и проблемами пожилых людей, которые ничем не заняты и имеют много свободного времени.

Другой психологический аспект старения проявляется в том факте, что очень часто истинный характер человека проявляется более правдиво в старческом возрасте, чем в то время, когда человек был занят, должен был быть приятным, должен был искать и сохранять работу. Иногда люди думают, что, старея, человек автоматически деградирует. Однако это совершенно не обязательно. Раньше ему приходилось поддерживать впечатление живости, но когда это перестало быть необходимым, он просто обнаружил тот регресс, который произошел.

Мы все знаем, что на работе многие, если не большинство, стремятся демонстрировать то, что психологи называют личиной: мы хотим представить себя в том виде, который лучше всего соответствует работе, которую мы выполняем. Впрочем, если человек – хороший, очень хороший хирург, ему нет нужды надевать личину, потому что, во-первых, пациент почти не видит хирурга, а во-вторых, так счастлив, что нашел хорошего хирурга, что ему совершенно безразлично, улыбается тот или нет. Если вы – опытный сталевар, вам тоже нет необходимости быть приятным, потому что для ваших напарников значение имеют только ваши умения и возможность на вас положиться. Тем не менее сегодня в большинстве профессий в нашем бюрократизированном обществе очень важно производить приятное впечатление – иногда даже более важно, чем обладать умениями. Если вы обладаете и тем, и другим, это, конечно, достоинство, но выглядеть приятным чрезвычайно важно.

Так, если вам больше не нужно быть приятным, почему бы не стать неприятным? Почему бы наконец не почувствовать: теперь я могу быть самим собой! Я не хочу этим сказать, что неприятных людей так уж много, но их достаточно, и неверно было бы относить всю неприветливость, встречающуюся у старых людей, за счет деградации, вызванной старением. Просто пожилые впервые чувствуют свободу быть самими собой.

Однако это верно не только для неприветливых людей; то же самое относится и ко многим очень добрым старикам. Если вы проявляете большую доброту в бизнесе, вы – простак, и вы почувствуете это в отношении к вам окружающих. В результате вы будете стыдиться своего добросердечия; даже если у вас возникнет желание отдать свой товар кому-то, кто не может позволить себе такой покупки, вы обнаружите, что должны подавить подобное чувство, иногда и не осознавая этого, потому что иначе, даже если такой поступок вам по карману, в силу принятой в обществе установки вы будете считаться простаком.

Когда же вы достигли почтенного возраста, вы можете почувствовать и проявить свою истинную суть в позитивном смысле, так что сможете стать более доб-рым, чем это было позволительно в определенных социальных ситуациях в прошлом.

Я хочу сказать вот что: к добру или к худу, старый человек имеет шанс – и очень часто его использует – жить в соответствии со своим истинным характером, а не тем воображаемым, который демонстрировал, когда нужно было пробиваться наверх.

Таким образом, при любой попытке достичь понимания старых людей, на мой взгляд, очень важно различать разные структуры характера, – так же важно, как когда это касается молодых людей. Я предложил бы, что при изучении старшего поколения следует обращать внимание на структуры характера и на их отличия. Огромные различия могут быть обнаружены между теми, кто любит жизнь и все живое, и теми, кто грустно отдает предпочтение смерти, кого привлекает распад и все неживое.

Я довольно подробно писал об этом в «Сердце человека», а тут только кратко упомяну основное положение, к которому хотелось бы привлечь внимание. Большинство людей считает, что жизнь любят все. К несчастью, это не так. Существует меньшинство, которое больше привлекают распад, механические предметы, все неживое. Я использую термины «некрофилия» и «биофилия» для различения групп любящих смерть и любящих жизнь.

Иногда можно заметить проявления некрофилии, например, у матери, которая просто оживает, когда говорит о болезнях своего ребенка. Если ребенок является домой, получив от чего-то удовольствие, полный жизни, такая мать почти не замечает его, но когда ребенок заболевает, она на самом деле им интересуется. Можно даже извинить такое поведение, потому что у матери есть по крайней мере основания интересоваться здоровьем ребенка. Впрочем, вы наверняка встретите людей, чье внимание особенно привлекают похороны, смерть, заболевания, чья любимая тема разговора – история их болезней; можно заметить, что для пожилых людей такое гораздо чаще становится излюбленной рационализацией их некрофилии, чем для молодых.

По мере того как мы стареем, все мы начинаем изучать медицину, у нас появляется одна болезнь, потом другая, и скоро мы становимся специалистами в различных областях – остается только надеяться, что не в слишком многих. Человек, склонный к некрофилии, обнаружив, что ему остается жить всего десять-пятнадцать лет и что смерть близка, не видит больше необходимости подавлять свои некрофильские тенденции. Теперь он может открыто проявлять интерес к болезни и смерти; он становится не только занудой, но и представляет настоящую опасность для тех, кто живет с ним рядом, потому что он с удовольствием распространяет атмосферу уныния. Для него самого, конечно, это не уныние; для него тема болезни и смерти – самая волнующая тема в мире, но для людей, любящих жизнь, это ужасно.

Если вы не знаете, что имеете дело с тем, что может в широком смысле быть названо болезнью, вы с легкостью можете поддаться этой атмосфере уныния, особенно если испытываете сочувствие к человеку, который не может перестать говорить о болезнях.

Я полагаю, что если вы привязаны к старику, нужно ясно осознавать, что такая озабоченность болезнями, смертью и похоронами вовсе не является естественным следствием старости. В большинстве случаев это скорее откровенное выражение или проявление тенденции, которая была свойственна этому человеку всю его жизнь: а именно испытывать возбуждение от единственной вещи, возбуждаться от которой не стоит, – от распада.

Другая психологическая установка, важная для пожилых людей, касается различий между независимостью и зависимостью. Все мы независимы, у всех нас есть работа, и мы больше не принимаем денежную помощь родителей. Однако мы зависим от своих работодателей, от общественного мнения, или, если речь идет о врачах, от удовлетворенности их пациентов. Все же мы чувствуем себя независимыми, если так или иначе зарабатываем на жизнь. К несчастью, независимости или свободы не так легко достичь, как кажется. Одной из основных проблем личностного развития является проблема того, что на языке психологов может быть названо индивидуализацией: как человеку удается развиться из зародыша в чреве в независимую личность?

Это, конечно, долгий процесс. Ясно, что, пока человек находится в чреве матери, он не независим – во вполне очевидном физиологическом смысле. Когда же мы рождаемся, мы становимся независимы физиологически, но остаемся зависимыми психологически. На самом деле наше существование в первые недели жизни, возможно, ближе к жизни зародыша, чем к жизни взрослого человека. Мы полностью зависим от матери. Мы не воспринимаем ее как другого человека. Как я сказал бы, мы находимся с ней в симбиотической связи. Различия между «я» и «не я» еще не существует. Для младенца весь мир – это «я», и если мать ожидает любви от своего недельного малыша, она питает иллюзию. Даже ожидая любви от годовалого ребенка, она несколько ошибается и может нажить неприятности.

Процесс превращения в «я», отдельную личность, которая связана с миром, интересуется миром и является независимой, которая обязана своим существованием лишь самой себе, есть одна из основных форм развития человека.

Очень больные люди никогда не выходят за пределы первой симбиотической фазы. К такому типу психотических личностей относятся те, кто эмоционально и практически все еще хочет обитать в чреве матери, все еще хочет быть симбиотически связан с матерью или кем-то, кто ее заменяет.

Есть люди, остановившиеся на стадии, когда они хотели бы сосать материнскую грудь; другие, несколько более продвинутые, желают сидеть у матери на коленях; еще более продвинутые – держаться за руку матери или отца. По-настоящему независим лишь человек, достигший полной зрелости; он способен стоять на собственных ногах, потому что по-настоящему связан с миром, а не остается частью другой личности; его интерес и любовь направлены во внешний мир. Он может быть полностью независимым, потому что принадлежит миру, но большинство людей этой стадии не достигает.

Вы обнаружите многих, весьма преуспевающих социально и экономически, но не являющихся независимыми. На первый взгляд это незаметно, потому что положение, которое они занимают, представляется очень независимым. Так обстоит дело со многими бизнесменами и профессионалами, которые зависят от своих секретарей, жен или общественного мнения; правда, при этом они считают себя независимыми.

Хочу подчеркнуть важность этой характерологической особенности пожилых людей: очень часто оказывается, как и в случае некрофилии/биофилии, что старик проявляет признаки зависимости, и люди считают это признаком старения, тогда как на самом деле данный человек всегда принадлежал к зависимому типу и только теперь может себе позволить это проявить, потому что от старых людей ожидают некоторой степени зависимости. Здесь вы встречаетесь с определенной психологией старческого возраста: человек чувствует себя инвалидом или нуждается в чьей-то опеке. В нашей культуре это дает пожилым прекрасную возможность и оправдание проявлению зависимости, которая была им свойственна и в тридцать или сорок лет, но тогда оставалась неосознанной и скрывалась.

Нужно не поддаваться этому, а видеть проблему такой, какова она есть, а именно характерологическую черту, которая была свойственна данному человеку всегда и которой теперь следует противостоять, а может быть, даже лечить, но вовсе не принимать за признак старения.

Существуют и другие важные особенности характера и характерологические различия, иногда проявляющиеся в старческом возрасте. Например, кто-то может обнаружить завистливость. Пока человек был молод, стремился вперед, был активен, его завистливость контролировалась и даже подавлялась, потому что это качество производит нежелательное впечатление. Ему приходилось скрывать зависть, если он хотел выбиться, скажем, в помощники управляющего. Нужно было проявлять совсем противоположные качества.

Однако когда этот человек стареет, зависть, которая всегда имела место, делается явной, да и человек видит больше всего того, чему можно завидовать. Такой индивид завидует молодости других людей или даже тому, что у них нет тяжелой болезни, от которой страдает он сам. Здесь снова проблема заключается в том, чтобы не обманываться: завистливость развилась не потому, что человек постарел, а скорее эта черта характера проявилась, потому что появилась возможность открыто ее обнаружить и вести себя соответственно. Человек остается таким же, каким был всегда.

Вы можете задаться вопросом: даже если я прав в своем психологическом описании, что же тут можно сделать? Во-первых, я полагаю, что даже просто осознание того, что многие характерологические особенности, которые считаются свойственными старческому возрасту, на самом деле являются проявлением черт, которые всегда наличествовали, но были скрыты, окажет помощь в том, как на них реагировать. Во-вторых, я сказал бы, что даже в возрасте шестидесяти пяти лет или старше не поздно измениться. Степень такого изменения зависит в первую очередь не от возраста. Она определяется жизненной силой, интенсивностью желания измениться, интересом и многими другими факторами.

Существуют двадцатилетние, о ком можно сказать, не пытаясь казаться всеведущим, что они никогда не изменятся, потому что в их характере не хватает чего-то; и в тридцать, и в сорок лет они останутся такими же инертными и пассивными. Я встречал семидесятилетних, которые полностью изменили свою жизнь, потому что все еще сохраняли нужную для этого живость и обнаружили, что впервые получили возможность задуматься о том, кем бы хотели быть. Я не верю в то, что старческий возраст сам по себе обязательно является фактором, препятствующим радикальным изменениям характера.

Я хочу сказать, что не следует обманываться определенными характерологическими особенностями, проявляющимися с возрастом, когда на самом деле они всегда были присущи человеку, но также не следует проявлять излишний скептицизм в отношении того, может ли пожилой человек измениться, если у него есть воля, энергия, живость и мужество.

Впрочем, нужно избегать, как уже говорилось выше, превращения пожилого человека исключительно в потребителя, в человека, которого нужно учить, как достойно проводить время в ожидании конца. Мы, таким образом, не должны проявлять какой-либо снисходительности к старикам, по крайней мере не больше и не меньше, чем в отношении молодых людей. Не думаю, что снисходительность приемлема где бы то ни было. Вы можете сочувствовать человеку, который не преуспел в жизни и не имеет возможности исправить это, но точно такое же сочувствие мы испытываем к тридцати-сорокалетним, которые не преуспели в жизни и не могут ничего с этим поделать.

Это не проблема старческого возраста, это проблема человеческого существования, с которой сталкивается каждый из нас. Я считаю, что очень важно больше думать о том, как мы можем помочь пожилым чувствовать себя более активными, более заинтересованными и избегать пассивной потребительской жизни, которая так часто им предлагается.

Я знаю, что в этой области еще предстоит провести очень много исследований, так же как в образовании в целом. На самом деле эти две проблемы не очень различаются. Как можно сделать из студента, только потребляющего лекции, человека, активно интересующегося тем, что он изучает? Та же проблема имеет место и в отношении пожилых. Как можно помочь старику почувствовать себя более живым, чем он когда-либо был, а не потерять интерес к жизни? Думаю, что исследования в этом направлении окажут людям огромную помощь. Как сделать интерес более активным? Достигается ли это дискуссиями, чтением, пробуждением внимания к искусству и даже к политике? Когда я упоминаю политику, я не имею в виду чтение вашей любимой газеты и одобрение прочитанного; я говорю о пробуждении, вынесении суждений, критическом взгляде на события, видении реальности, взятии на себя ответственности; другими словами, реагировании на происходящее, реагировании, которое пристало человеку.

Суммируя, можно сказать, что пожилому человеку, как и молодому, следует стараться быть более отзывчивым к окружающему миру; это то же самое, что и проявлять ответственность. Старый человек должен уяснить себе, что рекреация может стать рекреацией – новой способностью проявить креативность, и для этого ему не нужно становиться художником или поэтом или приобретать новую профессию; все, что ему нужно, – это быть живым, то есть искренне интересоваться окружающим миром.

Искусство быть

Часть I

1. Об искусстве бытия

В первой части этой книги я попытался описать природу двух способов существования – обладания и бытия, а также последствия преобладания каждого из этих способов для благополучного существования человека. Мы пришли к выводу о том, что для полной гуманизации человека необходим прорыв от сосредоточенности на обладании к сосредоточенности на деятельности, от себялюбия и эгоизма к солидарности и альтруизму. Во второй части книги я хочу высказать несколько практических соображений относительно тех шагов, которые могли бы оказаться полезны при подготовке к движению в сторону этой гуманизации.

Обсуждение этапов практики искусства бытия следует начать с определяющих вопросов: в чем заключается цель жизни и в чем смысл жизни для человека.

Но так ли уж важны эти вопросы? Существует ли причина, по которой хочется жить, и отказались бы мы от жизни, если бы такой причины не было? Дело в том, что все живые существа – животные и люди – хотят жить, и это желание парализуется лишь при исключительных обстоятельствах, таких как невыносимая боль, или (у человека) при наличии таких страстей, как любовь, ненависть, гордость, преданность, которые могут оказаться сильнее, чем желание жить. Похоже, природа – или, если хотите, процесс эволюции – наделили все живые существа желанием жить, и, какими бы ни были их собственные соображения на сей счет, они вторичны и лишь помогают рационализировать этот биологический импульс.

Мы, конечно, должны признать справедливыми теоретические основы эволюции. Эту же мысль Майстер Экхарт выразил более простым, поэтическим образом:

«Если вы спросите доброго человека “Почему ты любишь Бога?”, вам ответят: “Не знаю – потому что он Бог!”

“Почему ты любишь правду?”

“Ради правды”.

“Почему ты любишь справедливость?”

“Ради справедливости”.

“Почему ты любишь доброту?”

“Ради доброты”.

“А зачем ты живешь?”

“По правде говоря, не знаю – мне просто нравится жить!”»[33]

То, что мы хотим жить, что нам нравится жить – это факты, не требующие объяснений. Но если мы спросим, как мы хотим жить – чего мы ждем от жизни, что делает ее для нас важной, то будем иметь дело с вопросами (и они более-менее идентичны), на которые люди дадут множество разных ответов. Одни скажут, что им нужна любовь, другие выберут власть, третьи – безопасность, четвертые – чувственные удовольствия и комфорт, пятые – славу, но большинство, пожалуй, согласится с утверждением, что они хотят счастья. Большинство философов и теологов именно это объявляют целью, к которой стремятся люди. Но если счастье охватывает такие разные и во многом взаимоисключающие понятия, как упомянутые выше, то сам этот термин становится абстрактным и, соответственно, скорее бесполезным. Поэтому важно определить, что означает «счастье» для простого человека и что оно означает для философа.

Даже среди разных концепций счастья есть мнение, которое разделяет большинство мыслителей: мы счастливы, если исполняются наши желания, или, другими словами, если у нас есть то, что мы хотим. Отличие заключается в ответе на вопрос: «В чем состоят потребности, удовлетворение которых приносит счастье?». Таким образом, мы подходим к моменту, когда вопрос о цели и смысле жизни приводит нас к проблеме природы потребностей человека.

В целом существуют две противоположные позиции. Первая и на сегодня самая распространенная заключается в том, что потребности определяются совершенно субъективно; это стремление к чему-то такому, чего я желаю так сильно, что это дает нам право называть это потребностью, удовлетворение которой приносит удовольствие. В этом определении не затрагивается вопрос, в чем источник этой потребности. Не спрашивается, имеет ли она, как голод или жажда, физиологическую основу, или, как потребность в утонченной еде и напитках, в искусстве, в теоретических размышлениях, связана с социально-культурным развитием человека; или же это социально вызванная потребность, как, например, в сигаретах, автомобилях или бесчисленных технических устройствах, либо, наконец, это патологическая потребность, как при садистском или мазохистском поведении.

Мы пока не поднимаем вопрос о том, какое влияние оказывает на человека удовлетворение этой потребности – обогащает ли она его жизнь и способствует его росту или же ослабляет и подавляет его, препятствует его росту и является самоуничтожающей. Получает ли человек удовольствие, удовлетворяя свое желание послушать Баха или удовлетворяя свои садистские наклонности, издеваясь над беззащитными людьми или причиняя им боль, при таком подходе является делом вкуса; раз это является потребностью данного человека, то и счастье состоит в ее удовлетворении. Единственным исключением обычно являются случаи, когда удовлетворение потребности наносит значительный ущерб другим людям или социальной полезности самого человека. Поэтому потребность разрушать или потребность принимать наркотики обычно не рассматриваются как потребности, легитимность которых вытекает из того факта, что их удовлетворение может приносить удовольствие.

Противоположная (или вторая) позиция фундаментально отличается от первой. Главное здесь – способствует ли потребность развитию и благополучному существованию человека или мешает и вредит ему. Здесь имеются в виду такие потребности, которые коренятся в самой природе человека и способствуют его росту и самореализации. В этой второй концепции чисто субъективная природа счастья сменяется объективной и нормативной. К счастью ведет лишь исполнение тех желаний, которые соответствуют интересам самого человека.

В первом случае я говорю: «Я счастлив, если получаю все удовольствия, которые хочу»; во втором: «Я счастлив, если получаю то, что должен хотеть, чтобы достигнуть оптимальной самореализации».

Нечего и говорить, что с точки зрения общепринятой научной мысли последнее утверждение является неприемлемым, так как вводит в общую картину норму, то есть оценочное суждение, и, соответственно, вроде бы лишает утверждение его объективной ценности. Тем не менее возникает вопрос о том, имеет ли норма объективную ценность. Разве мы не можем говорить о «человеческой природе», а если это так, то не приводит ли объективно определяемая природа человека к тому, что его цель такая же, как и у всех живых существ, а именно его наиболее совершенное функционирование и наиболее полная реализация его потенциальных возможностей? И не следует ли из этого, что одни нормы способствуют достижению этой цели, а другие этому вредят?

Это легко поймет любой садовник. Цель жизни куста роз – быть всем, что он потенциально унаследовал: чтобы его листья были хорошо развиты и чтобы его цветы были самыми совершенными розами, которые только можно вырастить из этих семян. Садовник знает, что для достижения этой цели он должен следовать определенным нормам, которые были найдены эмпирическим путем. Розовый куст нуждается в определенном типе почвы, влажности, в определенной температуре, солнце и тени. Если садовник хочет получить красивые розы, он должен соблюдать эти условия. Но даже и без его помощи розовый куст пытается сам оптимально обеспечить выполнение своих потребностей. Он ничего не может поделать с влажностью и почвой, но если не хватает света и тепла, он вырастает «искривленным» в сторону солнца, при условии, что у него есть такая возможность. Почему то же самое не может быть справедливо в отношении людей?

Даже если у нас нет теоретических знаний о причинах, определяющих нормы, которые способствуют оптимальному росту и функционированию человека, опыт может сказать нам столько же, сколько и садовнику. В этом причина того, что все великие учителя приходили к примерно одинаковым нормам жизни; и сущность этих норм, таких как преодоление жадности, заблуждений и ненависти, приверженность любви и состраданию, заключается в том, чтобы создать условия для достижения оптимального бытия. Делать выводы из эмпирического опыта, даже если мы не можем объяснить его теоретически, представляется вполне разумным и ни в коем случае не является каким-то «ненаучным» методом, хотя идеалом ученых остается открытие законов, выходящих за рамки эмпирических данных.

Что интересно, те, кто утверждает, будто в отношении человеческого счастья все так называемые оценочные суждения не имеют теоретических обоснований, не делают аналогичных возражений относительно физиологических проблем, хотя если следовать логике, здесь нет различий. Например, если у человека есть пристрастие к сладкому и тортам, что ведет к ожирению и подрывает его здоровье, они почему-то не говорят: «Если еда составляет для него величайшее счастье, он должен продолжать есть, не убеждая себя и не поддаваясь убеждениям других отказаться от этого удовольствия». Они считают это страстное стремление чем-то отличным от нормальных желаний именно потому, что оно наносит вред организму. Это заключение не называют субъективным – или оценочным, либо ненаучным суждением – просто потому, что каждый знает о существовании связи между перееданием и здоровьем. Но ведь в наше время все прекрасно знают о патологическом и разрушительном характере неразумных страстей, таких как жажда славы, власти, собственности, мести, контроля, и могут квалифицировать эти потребности как разрушительные и с теоретической, и с практической точки зрения.

Стоит лишь вспомнить о «болезни менеджеров», язве желудка, которая является результатом неправильного образа жизни, стресса, вызываемого чрезмерными амбициями, зависимости от успеха, отсутствия подлинного личностного стержня. Существует много данных, подтверждающих связь между таким неправильным отношением к жизни и болезнью желудка. В последние десятилетия ряд неврологов, таких как К. фон Монаков, Р. Б. Ливингстон и Хейнц фон Фёрстер, высказывали предположение о том, что у человека есть неврологически встроенная «биологическая» совесть, содержащая такие нормы, как сотрудничество и солидарность, поиск правды и жажда свободы. Эти концепции основываются на теории эволюции[34]. Я и сам пытался показать, что основные нормы поведения человека являются условиями полноценного развития личности, тогда как многие чисто субъективные желания объективно вредны[35].

Цель жизни, как она понимается на нижеследующих страницах, может быть сформулирована на разных уровнях. В наиболее общем виде ее можно определить как саморазвитие таким образом, чтобы максимально близко подойти к модели человеческой природы (Спиноза), или, другими словами, оптимальное развитие в соответствии с условиями существования человека, чтобы таким образом полностью стать тем, кем ты потенциально являешься; позволить разуму или опыту привести нас к пониманию того, какие нормы способствуют благополучному существованию при условии, что человеческая природа позволяет нам это понять (Фома Аквинский).

Возможно, самая фундаментальная форма выражения цели и смысла жизни близка к традициям Ближнего и Дальнего Востока (и Европы): «Великое освобождение», освобождение от господства алчности (во всех ее формах) и от оков иллюзий. Этот двойной аспект освобождения можно найти в таких доктринах, как индийская ведическая религия, буддизм, в китайском и японском дзен-буддизме, а также в более мифических представлениях о Боге как верховном правителе в иудаизме и христианстве. Его дальнейшее развитие достигает своей высшей точки (на Ближнем Востоке и на Западе) у христианских и мусульманских мистиков, у Спинозы и Маркса. Во всех этих учениях внутреннее освобождение – освобождение от оков алчности и иллюзий – неразделимо связано с оптимальным развитием разума; разум здесь понимается как использование мысли для того, чтобы познать мир как он есть в противоположность «манипулирующему рассудку», который представляет собой использование мысли для удовлетворения своих потребностей. Эта взаимосвязь между свободой от алчности и главенством разума является внутренне необходимой. Наш разум функционирует лишь до тех пор, пока ему не мешает алчность. Человек, являющийся пленником своих неразумных страстей, утрачивает объективность и неизбежно пребывает от них в восторге; он находит объяснение своим действиям, когда верит, что выражает истину.

В индустриальным обществе эта концепция освобождения как цели жизни (в двух своих измерениях) была утрачена или скорее сужена и тем самым искажена. Освобождение рассматривалось исключительно как освобождение от внешних сил: среднего класса от феодализма, рабочего класса от капитализма, народов Африки и Азии от империализма. Был сделан упор на единственный вид освобождения – освобождение от внешних сил: фактически это было политическое освобождение[36].

Конечно, освобождение от внешнего господства необходимо, так как оно уродует внутреннее «я», исключение составляют лишь совсем немногие. Но такой односторонний акцент на внешнее освобождение также нанес огромный ущерб. Во-первых, освободители часто превращались в новых правителей, провозглашая идеи свободы лишь на словах. Во-вторых, политическое освобождение может скрывать развитие новой несвободы в скрытых и анонимных формах. Это имеет место в западной демократии, где политическое освобождение скрывает факт зависимости под многими масками (в советских странах это господство было более явным). Еще важнее, что мы полностью забыли, что человек может быть рабом, даже не находясь в оковах – в противоположность часто повторяемой религиозной формуле о том, что человек может быть свободным, даже находясь в цепях. Иногда, в чрезвычайно редких случаях, это может быть правдой – тем не менее в наши дни эта формула не имеет большого значения, а вот то, что человек может быть рабом и без цепей, является сегодня принципиально важным. Внешние цепи просто переместились внутрь человека. Желания и мысли, которые навязал ему аппарат внушения, сковывают человека больше, чем внешние цепи. Это так, потому что о внешних цепях человек хотя бы знает, но он не знает о цепях внутренних, которые носит с иллюзией, будто он свободен. Он может попытаться сбросить внешние цепи, но как он может освободиться от цепей, о существовании которых даже не подозревает?

Любая попытка преодолеть возможный фатальный кризис индустриализированной части мира и даже всего человечества должна начинаться с понимания природы как внешних, так и внутренних оков; она должна основываться на освобождении человека в классическом, гуманистическом смысле слова, а также в современном, политическом и социальном смысле. Церковь все еще в целом говорит только о внутреннем освобождении, а политические партии, от либералов до коммунистов, говорят только о внешнем. История ясно показала, что одна идеология без другой оставляет человека зависимым и покалеченным. Единственной реальной целью является полное освобождение – цель, которую вполне можно назвать радикальным (или революционным) гуманизмом.

Точно так же, как в индустриальном обществе было искажено понятие освобождения, то же самое произошло и с концепцией разума. С началом эпохи Возрождения основным объектом приложения разума была Природа, а плодами новой науки стали чудеса техники. Но сам человек перестал быть объектом исследования и лишь позднее привлек внимание исследователей в отчужденных формах психологии, антропологии и социологии. Его все больше и больше низводили до уровня простого инструмента для достижения экономических целей. Менее чем через три столетия после Спинозы именно Фрейд был первым, кто снова сделал «внутреннее я» объектом науки, хотя даже Фрейд был ограничен в своей работе узкими рамками буржуазного материализма.

Сегодня ключевым вопросом, как я это вижу, является то, сможем ли мы воссоздать классическую концепцию внутреннего и внешнего освобождения в сочетании с концепцией разума в обоих ее аспектах – применительно к природе (наука) и к человеку (само-осознание).

Перед тем как предпринять определенные подготовительные шаги в изучении искусства бытия, я хочу убедиться в отсутствии неправильного понимания моих намерений. Если читатель ожидает, что эта глава представляет собой краткие указания по изучению искусства бытия, то дальше ему лучше не читать. Все, что я хочу (и могу), – это предложить, в каком направлении следует искать ответы, и примерно описать некоторые из них. Единственное, чем я могу компенсировать читателю неполноту своих слов, – то, что я буду говорить только о методах, которые практиковал и использовал сам.

Такой принцип подачи материала подразумевает, что в следующих главах я не буду пытаться описывать все или даже лишь самые важные методы подготовительной практики. Не рассматриваются такие методы, как йога или дзен-буддизм, медитация, основанная на повторении слов, методы релаксации по Александеру, Якобсону и Фельденкрайзу. Чтобы систематически изложить все методы, потребуется написать еще одну книгу, а кроме того, я бы не смог составить такое руководство, так как считаю, что человек не должен писать о том, чего не испытал сам.

Конечно, эту главу можно было бы закончить прямо сейчас словами: «Читайте труды Учителей жизни, учитесь понимать подлинное значение их слов, формируйте свое собственное мнение о том, что вы хотите сделать со своей жизнью. Отбросьте наивную идею, что вам не нужен ни учитель, ни учебник, ни образец, что вы сможете в течение своей жизни открыть то, на что лучшие умы человечества потратили многие тысячелетия – и каждый из них пользовался трудами, которые оставили его предшественники. Как сказал один из величайших учителей жизни, Майстер Экхарт: «Как можно жить, если тебя не обучили искусству жить и умирать?»

И все же я не заканчиваю книгу на этом месте, а попытаюсь в простой форме представить некоторые идеи, которые узнал, читая великих мастеров.

Перед тем как предпринять те или иные полезные шаги, следует узнать о главных препятствиях, стоящих на вашем пути. Если человек не знает, чего ему следует избегать, то все его усилия пойдут прахом.

Часть II

2. Великий обман

Пожалуй, самым большим препятствием на пути изучения искусства жить является то, что я бы назвал «великим обманом». Он не ограничивается сферой просвещения человека – напротив, это лишь одно из проявлений великого обмана, охватывающего все сферы нашего общества. Такие явления, как продажа заведомо устаревших изделий, изделий с явно завышенной ценой или практически бесполезных, если не вредных для покупателя, реклама, в которой минимум правды смешивается с большой ложью, и многие другие общественные явления являются частью грандиозного обмана – причем из них преследуются по закону лишь самые крайние проявления. Если говорить только о потребительских товарах, то их реальная стоимость увеличивается на величину, связанную с рекламой и с именем и позицией производителя. Да и как может быть иначе в системе, где производство направляется заинтересованностью в получении максимальной прибыли, а не в достижении максимальной пользы для человека?

Великий обман в сфере политики стал более явным в последние годы благодаря «Уотергейту» и войне во Вьетнаме, с лживыми заявлениями о «близкой победе» или прямой фальсификацией (вроде сфабрикованных сообщений о воздушных атаках). Заметим, что наружу показалась лишь самая вершина огромного айсберга политического обмана.

Обман свирепствует и в сфере искусства и литературы. Публика, даже образованная, по большей части утратила способность отличать подлинное от подделки. Это вызвано несколькими факторами. Прежде всего это связано с чисто умозрительной ориентацией большинства людей. Они читают и слушают одни слова и интеллектуальные концепции, не прислушиваясь «третьим ухом», чтобы выявить доказательства компетентности автора. Приведем один пример. Среди тех, кто пишет работы по дзен-буддизму, есть такие авторы, как Д. Т. Судзуки, чья компетентность не вызывает сомнений – он говорит о том, что испытал сам. Сам факт компетентности зачастую усложняет чтение, поскольку природа дзен-буддизма заключается в том, чтобы не давать ответы, рационально объяснимые. Есть и другие книги, которые вроде бы правильно отражают идеи дзен-буддизма, но их авторы – всего лишь интеллектуалы, располагающие поверхностным опытом. Эти книги легче для понимания, но не передают истинные качества дзен. Тем не менее я обнаружил, что большинство людей, по их утверждениям, серьезно интересующихся дзен-буддизмом, не замечают бесспорной разницы в качестве работ Судзуки и других авторов.

Другая сложность в понимании разницы между компетентностью и обманом – это гипнотическое притяжение власти и славы. Если имя автора или название книги становятся известны благодаря удачной рекламе, обычный человек готов поверить в то, что в ней утверждается. Этому процессу серьезно помогает еще один фактор: в полностью коммерциализированном обществе, в котором рыночная привлекательность товара и оптимальная прибыль являются основными ценностями, где каждый человек ощущает себя «капиталом», который следует инвестировать на рынке с целью получения оптимальной прибыли (достижения успеха), внутренняя ценность человека значит так же мало, как ценность зубной пасты или готового лекарства. Добрый ли он, умный, трудолюбивый или смелый, значит очень мало, если эти качества не принесли ему успех. С другой стороны, если он всего лишь посредственная личность, заурядный писатель, художник и т. п., но является самовлюбленным, агрессивным, не просыхающим от пьянства и бесстыдным ньюсмейкером, то – при определенном таланте – он легко может стать одним из «ведущих художников или писателей» современности. Конечно, в это вовлечен не он один. Арт-дилеры, литературные агенты, пиарщики, издатели – все они финансово заинтересованы в его успехе. Он «сделан» ими, и как только он стал рекламируемым по всей стране писателем, художником, певцом, как только стал «звездой», он уже великий человек – точно так же лучшим стиральным порошком становится тот, название которого вы не можете не запомнить, если смотрите телевизор. Конечно, в подделке и мошенничестве нет ничего нового, они существовали всегда. Но, пожалуй, не было еще времен, когда факт нахождения на виду у публики был бы так исключительно важен.

После этих примеров перейдем к той сфере великого обмана, которая наиболее важна в контексте данной книги: обману в сфере спасения человека, его благополучного существования, внутреннего роста и счастья.

Здесь я должен признаться, что очень сомневался, стоит ли писать эту главу, и даже подумывал исключить ее уже после написания книги. Причиной этих колебаний стало то, что в этой области не осталось практически ни одного слова, которое бы не было коммерциализировано, извращено или еще как-то неправильно использовано. Такие слова, как «развитие человека», «потенциал роста», «самореализация», «опыт или размышления», «здесь и сейчас» и многие другие обесценились благодаря различным авторам и группам, и даже были использованы в рекламе. Не должен ли я опасаться того, что читатель свяжет некоторые идеи, о которых я пишу, с другими, имеющими противоположное значение, просто потому, что некоторые слова совпадают? Не будет ли более правильным вообще перестать писать об этом или же использовать математические символы с пояснениями на отдельном листе? Я прошу читателей осознать тот факт, что слова сами по себе не имеют реальности без контекста, в котором они используются, без учета намерений и характера того, кто их использует. Если их рассматривать одномерно, без глубокой перспективы, то они скорее скрывают идеи, чем передают их.

Прежде чем хоть что-то сказать по этой теме, хочу подчеркнуть, что, говоря об обмане, я вовсе не имею в виду, что лидеры и участники различных движений сознательно лгут или вводят публику в заблуждение. Хотя в отношении некоторых это действительно так, я думаю, что многие действительно хотят творить добро и верят в пользу своих духовных товаров. Это уже не просто сознательный и преднамеренный обман; в социальном отношении гораздо более опасно мошенничество, исполнители которого в него искренне верят, будь то планирование войны или предложение путей к счастью. О таких вещах необходимо говорить даже с риском быть принятым за человека, который по каким-то личным мотивам нападает на людей, действующих из лучших побуждений.

На самом деле оснований для личных выпадов здесь немного, поскольку эти продавцы спасения всего лишь удовлетворяют широкий спрос. Да и как может быть иначе? Люди смущены и неуверенны, они ищут ответы, которые привели бы их к радости, спокойствию, самопознанию и спасению – но они также требуют, чтобы этому было легко научиться, чтобы от них не требовалось значительных или вообще каких-либо усилий, чтобы результат был быстро достигнут.

В 20-е и 30-е годы возникло новое движение, основанное на искреннем интересе небольшого числа людей к новым и оттого непопулярным идеям. Эти идеи концентрировались вокруг двух основных вопросов: освобождение тела и освобождение сознания от оков, в которые их заковала, изуродовав, повседневная жизнь.

У первого направления было два источника; одним из них являлся психоанализ. Георг Гроддек был первым, кто использовал массаж, чтобы расслабить тело и таким образом помочь пациенту избавиться от напряжения и подавления чувств. Вильгельм Райх пошел той же дорогой, но действовал более системно и с более проработанным теоретическим обоснованием того, что делал: он стремился преодолеть противодействие, защищающее внутреннее напряжение, путем ликвидации зажатого и деформированного положения тела, которое служит защитным механизмом против освобождения от подавления. Работы Райха основывались на различных методах освобождения тела, начиная с исследований Эльзы Гиндлер в 1920-х годах.

Второе направление, освобождение сознания, в основном базировалось на идеях Востока, в особенности на определенных видах йоги, дзен-буддизма и буддистской медитации. Все эти идеи и методы, которые интересовали лишь небольшое количество людей, были вполне реальными и важными и очень помогли тем, кто не искал короткого и легкого пути к спасению.

В 50-е и 60-е годы новые пути к счастью стало искать гораздо больше людей, и начал формироваться массовый рынок. Самым подходящим местом для этого оказалась Калифорния, где подобные вышеупомянутым оправданные методы смешались с дешевыми методиками, обещавшими достижение чувственности, радости, просветления, самопознания, большей эмоциональности и расслабления на краткосрочных курсах, представлявших собой своего рода духовный шведский стол. Сегодня в этой программе представлены методики на любой вкус; вы можете заняться тренингом чувственности, групповой терапией, дзен-буддизмом, тайцзицюань – почти всем, что только есть под солнцем, в приятной обстановке и вместе с другими, кто страдает от тех же проблем: от нехватки подлинного контакта и искренних чувств. Все – от студентов колледжа до воротил бизнеса – находят там то, что им нужно, прилагая для этого минимум усилий.

Некоторые блюда этого шведского стола, например, «чувственное осознание», не имеют ничего общего с обучением, и моя критика касается лишь атмосферы, в которой это преподносится. В других случаях обман заключается в поверхностности обучения, особенно когда оно якобы основывается на озарениях великих учителей. Но, возможно, самый грандиозный обман заключается в обещаниях – сделанных прямо или косвенно – глубокого изменения личности, хотя то, что преподается, способно лишь кратковременно улучшить симптоматику или, в лучшем случае, обеспечить стимуляцию энергии и некоторую релаксацию. По сути, эти методики представляют собой средство почувствовать себя лучше или лучше приспособиться к обществу без значительных изменений характера.

Это калифорнийское движение является, однако, совсем незначительным по сравнению с массовым производством духовных товаров, организованным индийскими «гуру» и их окружением. Самый ошеломляющий успех имело учение, называемое трансцендентальной медитацией (ТМ), лидером которого является индиец Махариши Махеш Йоги. Этот гуру использовал очень старую традиционно индийскую идею о медитации с помощью определенной мантры – мантрой обычно служит некое слово из священной книги индусов, которое, как предполагается, имеет особое значение (как «Ом» в Упанишадах), если на нем сосредоточиться. Эта сосредоточенность приводит к релаксации, уменьшению напряжения и ощущению хорошего самочувствия, которое сопровождает релаксацию. ТМ может применяться и без мистификаций, используя такие слова, как «Будь спокоен», «Любовь», «Один», «Мир» или любые другие, которые говорят сами за себя. Если заниматься этим каждый день в расслабленной позе, с закрытыми глазами, примерно в течение 20 минут, это должно принести ощутимый эффект, принося спокойствие, релаксацию и прилив энергии. (Так как я сам еще не использовал эту технику, то опираюсь лишь на заслуживающие доверие отчеты тех, кто ее применял.)[37]

Махариши не изобрел этот метод, но изобрел, как его упаковать и продать. Прежде всего он продает мантры, утверждая, что подбирает каждому именно ту мантру, которая соответствует индивидуальности клиента. (Даже если бы такая связь между определенными мантрами и определенными людьми действительно существовала, то любой из тысяч учителей, которые посвящают новичков в эти тайны, вряд ли бы смог узнать достаточно много об индивидуальности каждого нового клиента, чтобы сделать правильный выбор.) Идея выполненной на заказ мантры служит основой для того, чтобы продать ее новичку за немалую сумму. «Принимаются во внимание личные пожелания клиента, а возможность их выполнения подтверждается учителем»[38]. Что за обещание! Любое желание может быть исполнено, если только человек практикует ТМ.

После двух вступительных лекций новичок беседует с учителем, затем после небольшой церемонии ему вручают персональную мантру и предупреждают, чтобы он никогда не произносил бы ее вслух самому себе или любому другому. Он должен дать расписку о том, что никогда не будет обучать этому методу других (очевидно, чтобы сохранить монополию). Вновь посвященный имеет право на ежегодный контроль за своими успехами со стороны учителя, хотя, насколько я понимаю, это обычно сводится к короткой рутинной процедуре.

У этого движения теперь имеется не одна сотня тысяч практикующих последователей, главным образом в Соединенных Штатах, их число также растет в ряде стран Европы. Концепция ТМ заключается в том, что не только исполняются любые личные пожелания, но и занятия ею не требуют никаких усилий, тем не менее являясь основой для успешного, целенаправленного поведения. Успех и внутренний рост идут рука об руку, Бог и Кесарь не конфликтуют; чем больше вы растете духовно, тем успешнее вы в бизнесе. В сущности, само это движение – его реклама, его туманный и нередко лишенный смысла язык, его ссылки на некоторые вполне респектабельные идеи, культ улыбающегося лидера – приобрело все черты крупного бизнеса.

Существование и популярность этого движения не более удивительны, чем популярность некоторых патентованных лекарств. Удивительно другое – что среди его адептов и последователей есть, насколько я знаю из личного опыта, люди неоспоримой честности и высокого интеллекта, прекрасно разбирающиеся в психологии. Должен признаться, что этот факт приводит меня в замешательство. Разумеется, такая позитивная реакция обусловлена расслабляющим и придающим силы эффектом медитативных упражнений. И все же приводит в недоумение то, что этих людей не оттолкнули двусмысленный язык, грубый пиар, преувеличенные обещания, коммерциализация этого бизнеса спасения – и то, что они сохранили свои связи с ТМ, а не выбрали другую, немистифицирующую технику, подобную упоминавшимся выше. Неужели дух большого бизнеса и его методы продаж уже настолько вторглись в нашу жизнь, что приходится допускать их и в сферу своего личного духовного развития?

Несмотря на благоприятный эффект медитации с мантрой, она, на мой взгляд, наносит ущерб тому, кто ею занимается. Чтобы оценить этот ущерб, человек должен выйти за пределы изолированного акта медитации с мантрой и увидеть все полотно, частью которого она является. Кто-то поддерживает культ идолопоклонства и тем самым уменьшает свою независимость, другой поддерживает дегуманизирующие особенности нашей культуры – коммерциализацию всех ценностей, а также ложь пиар-технологий, доктрину минимальных усилий и извращение традиционных ценностей, таких как самопознание, радость, благополучное существование, – и все это благодаря красивой упаковке. В результате сознание человека становится запутанным и наполненным новыми иллюзиями в дополнение к тем, что уже и так существуют и от которых нужно избавиться.

В таких движениях, как ТМ, есть и другая опасность. Ими пользуются многие люди, которые действительно стремятся достичь внутренних перемен и найти новый смысл в жизни, и своей фразеологией ТМ поддерживает подобные желания. На самом же деле это в лучшем случае метод релаксации, сравнимый с хатха-йогой или достойной доверия аутогенной тренировкой по методике покойного профессора И. Х. Шульца, благодаря которым многие люди достигали обновления и живительной релаксации. Подобная релаксация хотя и желательна, но не имеет ничего общего с фундаментальными изменениями характера человека от эгоцентризма к внутренней свободе. Допускаю, что она полезна для тщеславной и эгоцентричной личности, как и для человека, который потерял большую часть своего собственного «я», но, претендуя на нечто большее, чем кратковременную релаксацию, ТМ перекрывает дорогу многим людям, которые стали бы искать реальный путь к освобождению, если бы не поверили в то, что нашли его в трансцендентальной медитации.

В последнее время это движение постаралось привлечь и вобрать в себя тех, чьи интересы распространялись не только на них самих, но на все человечество. 8 января 1972 года после семи дней молчания Махариши объявил свой «Всемирный план» двум тысячам новых преподавателей «науки созидательного разума», собравшихся на острове Мальорка. Этот Всемирный план должен быть выполнен путем строительства по всему миру 3500 «Центров Всемирного плана», каждый из которых рассчитан на миллион человек. Каждый должен подготовить тысячу преподавателей «науки созидательного разума» с тем, чтобы каждая тысяча человек во всех частях света была бы обеспечена своим учителем. «Всемирный план» включает в себя достижение семи целей, среди которых «улучшить достижения правительств» и «уничтожить застарелые проблемы преступности и иного поведения, ведущего к несчастью». Реализация этих семи целей осуществляется в семь этапов. Суммируя свои цели, Махариши заявил: «Мы сможем считать себя добившимися успеха лишь тогда, когда проблемы современного мира будут существенно ослаблены и в конечном счете решены и когда органы образования каждой страны смогут воспитывать полностью развитых граждан»[39].

Нуждаются ли эти планы по спасению мира в каких-то комментариях, чтобы доказать отсутствие в них какой-либо мысли, идущей дальше вульгарных методов торговли?

Успех ТМ породил аналогичные начинания. Одно из таких предприятий описано в журнале «Ньюсуик» за 17 февраля 1975 года. Автор изобретения, урожденный Джек Розенберг, а ныне Вернер (от Вернера фон Брауна) Эрхард (от бывшего канцлера Германии Людвига Эрхарда), основал Эрхардовские семинары-тренинги (ЭСТ). В ЭСТ он упаковал «свой» опыт йоги, дзен-буддизма и групповой психотерапии, создав новый товар, продающийся по 250 долларов за два занятия по выходным. Согласно отчетам за 1975 год, было обработано уже шесть тысяч искателей спасения – с изрядной прибылью для ЭСТ. По сравнению с ТМ это очень мало, но доказывает, что в этот бизнес может прорваться не только индиец, но и бывший специалист по личностной мотивации из пригорода Филадельфии.

Я уделил столько внимания этим движениям, так как считаю, что здесь нужно усвоить один важный урок. Основой любого подхода к само-преобразованию является все более полное осознание реальности и очищение от иллюзий. Иллюзии отравляют даже самые замечательные с виду учения, делая их губительными. Здесь я имею в виду не возможные ошибки того или иного учения. Учение Будды не становится губительным из-за того, что кто-то не верит в переселение душ; точно так же и библейский текст не становится губительным из-за того, что он противоречит более реалистичным знаниям по истории Земли и эволюции человека. Существуют, однако, изначально присутствующие ложь и обман, которые отравляют любое учение – например, заявления о том, что больших результатов можно достичь без особых усилий, что жажда славы может сочетаться с обезличенностью или что методы массового внушения совместимы с независимостью.

Быть наивным и легковерным недопустимо сейчас как никогда, ведь господствующая неправда может привести к катастрофе, так как она ослепляет людей, не давая оценить реальные опасности и реальные возможности.

«Реалисты» считают, что те, кто стремится к добру, действительно исходят из наилучших побуждений, но они наивны и полны иллюзий – короче говоря, глупцы. И нельзя сказать, что они совершенно не правы. Многие из тех, кто питает отвращение к насилию, ненависти и эгоизму, и в самом деле наивны. Чтобы сохранить свою веру, им нужно верить в природную «доброту» всех и каждого. Их вера не настолько сильна, чтобы поверить в богатые возможности человека, не закрывая глаза на уродство и порочность отдельных людей и групп. Пока они так поступают, их попытки достичь оптимального благополучного состояния обязательно провалятся; любое серьезное разочарование убедит их в том, что они ошибались, или приведет к депрессии, так как они не будут знать, во что верить.

Вера в жизнь, в самого себя, в других должна основываться на прочном фундаменте реализма, иными словами, на способности видеть зло там, где оно есть, видеть обман, разрушительность и эгоизм не только там, где они очевидны, но и под многими масками и в различных модификациях. В самом деле, вера, любовь и надежда должны сочетаться с такой страстью видеть реальность во всей ее наготе, что посторонний будет склонен назвать это «цинизмом». Это и в самом деле цинизм, если понимать под ним отказ обманываться той сладкой и правдоподобной ложью, которая охватывает едва ли не все, что говорится и во что верится. Но этот вид «цинизма» все же не цинизм, это бескомпромиссная критика, отказ играть по правилам системы обмана. Майстер Экхарт выразил это кратко и сжато, говоря об одном «простом человеке» (перед которым проповедовал Иисус): «Он не обманывает, но и не обманывается»[40]

В самом деле, ни Будда, ни пророки, ни Иисус, ни Экхарт, ни Спиноза, ни Маркс, ни Швейцер не были мягкотелыми. Напротив, они были трезвыми реалистами, и большинство из них подвергалось гонениям и поношениям не потому, что они проповедовали добродетель, а потому, что они говорили правду. Они не уважали власть, титулы или славу, они знали, что король голый, и они знали, что власть может убить «правдолюбцев».

3. Пустой разговор

Одно из препятствий в изучении искусства бытия – предаваться пустым разговорам (по-английски «trivial talks»).

Что такое тривиальный? Дословно это означает «банальность, общее место» (от латинского trivia – точка пересечения трех дорог) и обычно характеризует пустоту, банальность, отсутствие способностей или нравственных качеств. Можно также определить «тривиальность» как поверхностный подход, без изучения причин или более глубокого содержания, когда не делается различий между важным и несущественным или проявляется склонность к смешению этих качеств. В дополнение можно сказать, что тривиальность происходит от бесчувственности, равнодушия, безразличия или от всего того, что не имеет отношения к центральной задаче человека: полностью родиться.

Именно в этом смысле Будда и определил пустой разговор. Он сказал следующее:

«Если монах собирается поговорить, то он должен подумать вот о чем: “Я не должен вовлекаться в низкие разговоры, которые вульгарны, многословны и бесполезны, которые не ведут к отрешенности, бесстрастности, уравновешенности, достоверным знаниям, просветлению, нирване, а выливаются в беседу о королях, ворах, министерствах, армиях, о голоде и войне; о еде, питье, одежде и жилье; о почестях, благовониях, родственниках, о средствах передвижения, деревнях, городках, городах и странах; о женщинах и вине, в сплетни на улице и у колодца, в разговоры о предках, о различных пустяках, рассказы о происхождении мира и морей, о том, о сем, и о подобных вещах”. И ему все станет ясно.

“Но в разговорах, которые помогают вести аскетический образ жизни, которые полезны для ясности ума, которые ведут к полной отрешенности, бесстрастности, уравновешенности, достоверным знаниям, просветлению и нирване; разговорах об умеренности, сдержанности, уединении, затворничестве, приложении энергии, добродетели, сосредоточенности, мудрости, спасении, о знаниях и взглядах, дарованных спасением, – в таких разговорах я должен участвовать”. И ему все станет ясно[41]».

Некоторые из этих примеров пустых разговоров могут не выглядеть таковыми для небуддистов – например, вопрос о происхождении мира, или, возможно, даже буддист может сказать, что разговор о голоде, если он ведется серьезно и с намерением помочь, никогда не будет пустым для Будды. Тем не менее весь список, вся совокупность вопросов, некоторые из которых для кого-то священны и для многих дороги, производит сильное впечатление, потому что он передает сам дух банальности. Как много разговоров велось в последнее время об инфляции, о Вьетнаме, о Ближнем Востоке, «Уотергейте», выборах и т. д., и как редко эти разговоры выходили за рамки очевидного – за рамки предвзятой точки зрения – и доходили до корней и причин обсуждаемого явления. Невольно складывается мнение, что большинству людей войны, преступления, скандалы и даже болезни нужны лишь для того, чтобы было о чем поговорить, то есть чтобы иметь причину пообщаться друг с другом пусть даже на уровне банальности. В самом деле, когда люди превращаются в товар, могут ли их разговоры быть не пустыми? Смогли бы товары на рынке, если бы они могли говорить, не беседовать о покупателях, о поведении продавцов, о собственных надеждах на хорошую цену и своих разочарованиях, если бы стало ясно, что их не продадут?

Возможно, самый пустой разговор – это разговор о себе самом, то есть разговор на нескончаемые темы о здоровье и болезнях, детях, путешествиях, успехах, о том, что сделано, и о бесчисленных повседневных вещах, которые кажутся важными. Так как человек не может говорить о себе все время, не рискуя показаться занудой, он должен обменивать эту привилегию на готовность слушать, как о себе говорят другие. Встречи отдельных лиц (а также зачастую собрания всяческих ассоциаций и групп) – это маленькие рынки, где люди обменивают свою потребность поговорить о себе и желание быть выслушанными, на потребность других людей, которые добиваются того же самого. Большинство устраивает такой обмен; те же, кого это не устраивает и кто хочет больше говорить о себе, чем слушать других, являются «обманщиками», их отвергают, и они вынуждены довольствоваться второсортной компанией – лишь бы их терпели.

Трудно переоценить потребность людей рассказывать о себе и быть выслушанными. Если бы это желание было свойственно лишь очень самовлюбленным людям, которых заботят лишь они сами, это было бы легко понять. Но оно свойственно и обычному человеку по причинам, свойственным нашей культуре. Современный человек – это человек массы, он чрезвычайно «социализирован», но очень одинок. Дэвид Рисмен точно выразил этот феномен в названии своей изданной в 1961 году книги «Одинокая толпа» (New York: Free Press). Современный человек отчужден от других людей и стоит перед дилеммой: он боится близкого контакта с другим человеком и точно так же боится остаться один и не иметь никакого контакта. Пустой разговор выполняет функцию ответа на вопрос: «Как оставаться одному, но не быть одиноким?»

Разговоры становятся пагубной привычкой. «Пока я говорю, я знаю, что существую; что я не пустое место, что у меня есть прошлое, что у меня есть работа, что у меня есть семья. И говоря обо всем этом, я самоутверждаюсь. Но мне нужен слушатель; если я буду говорить лишь сам с собой, то сойду с ума». Слушатель дает иллюзию диалога, хотя на самом деле это все равно монолог.

С другой стороны, плохой компанией может быть не только компания ограниченных людей, но и людей порочных, садистов и деструктивно настроенных. Но чем, можете вы спросить, опасно общество плохих людей, если только они не пытаются навредить вам тем или иным способом?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сформулировать закон человеческих отношений: между людьми не существует контактов, которые не влияют на обе стороны. Ни одна встреча между двумя людьми, ни один разговор между ними, за исключением, может быть, самых мимолетных, не оставляют каждого из них неизменным – хотя эти изменения могут быть настолько незначительны, что будут незаметны и проявятся лишь благодаря кумулятивному эффекту, если такие встречи происходят часто.

Даже случайная встреча может иметь значительное влияние. Кто хотя бы раз в своей жизни не был тронут добрым выражением лица человека, которого он видел не больше минуты и с которым даже не говорил? Кто не испытывал ужаса, вызванного по-настоящему злобным лицом, которое видел всего лишь одно мгновение? Многие помнят такие лица и произведенные ими впечатления долгие годы, если не всю жизнь. Кто, пробыв с определенным человеком какое-то время, не чувствовал себя веселее, живее, в лучшем настроении, а в некоторых случаях даже испытывал прилив бодрости и в голову приходили светлые мысли, хотя само содержание беседы никак этому не способствовало; с другой стороны, многие на себе испытали, как после встречи с другими людьми они почувствовали себя подавленными, уставшими, отчаявшимися, хотя и не могли найти в состоявшемся разговоре причину таких перемен. Я не говорю здесь о влиянии людей, в которых кто-то влюблен, которыми он восхищается, которых боится, и т. п. Понятно, что они могут оказывать сильное влияние тем, что говорят и как ведут себя по отношению к людям, попавшим под их чары. Я говорю именно о влиянии людей на тех, кто не связан с ними каким-то особым образом.

Все эти соображения приводят к заключению, что следует избегать и обычной, и плохой компании, если вы не можете как следует постоять за себя и таким образом заставить другого человека усомниться в своей позиции.

Поскольку избежать плохой компании невозможно, не позволяйте себя обманывать: нужно различать неискренность за маской дружелюбия; деструктивность за маской бесконечных жалоб на несчастья; самовлюбленность за очарованием. Не следует также вести себя так, словно вы находитесь под влиянием чьей-то обманчивой внешности – чтобы самому не оказаться неискренним. Не следует говорить обо всем, что видишь, но не следует и пытаться убедить других в своей слепоте. Великий еврейский философ двенадцатого века Моисей Маймонид, описывая воздействие плохой компании, сделал однозначный вывод: «Если вы живете в стране, чьи обитатели порочны, избегайте их общества. Если они попробуют заставить вас общаться, уезжайте из страны, даже если это значит уехать в пустыню».

Если другие люди не понимают нашего поведения – что с того? Их желание, чтобы мы делали только то, что им понятно, – это попытка диктовать нам условия. Если из-за этого мы выглядим в их глазах «асоциальными» или «неразумными» – ну, так тому и быть. Больше всего их возмущает наша свобода и наша смелость быть самими собой. Мы не обязаны давать никому отчета или объяснений, если только наши действия им не вредят или не нарушают их права. Сколько жизней было разрушено этой необходимостью «объяснять», которая обычно подразумевает, чтобы вас «поняли», то есть одобрили. Пусть о вас судят по вашим поступкам, и по ним судят о ваших реальных намерениях, но знайте, что свободный человек обязан давать объяснения только самому себе – своему уму и сознанию – и тем немногим, у кого действительно есть право требовать у него объяснений.

4. «Без усилий, без боли»

Другим барьером на пути обучения искусству бытия является доктрина «без усилий, без боли». Люди убеждены, что все, даже самые сложные задачи, должны выполняться с минимумом усилий или совсем без них. Эта доктрина настолько популярна, что вряд ли требует длительных пояснений.

Рассмотрим принятую у нас систему обучения. Мы убеждаем наших молодых людей, мы практически умоляем их получить образование. Во имя «самовыражения», «антидостижений», «свободы» мы стараемся сделать каждый изучаемый курс как можно более легким и приятным. Единственным исключением являются естественные науки, где нужны реальные усилия и где невозможно преподавать предмет в форме «легких уроков». Но в общественных науках, искусстве и на уроках литературы, в начальной и средней школе наблюдается та же самая тенденция. Облегчите задачу и не напрягайтесь! Преподавателя, который требует, чтобы ученики упорно трудились, называют «авторитарным» или старомодным.

Причины возникновения этой тенденции сегодня нетрудно обнаружить. В условиях растущей потребности в техническом персонале, в полуобразованных людях, которые работают в сфере услуг – от рядовых клерков до мелких начальников, – нужны люди с поверхностными знаниями, каковых наши колледжи и выпускают. Во-вторых, вся наша общественная система опирается на ложную уверенность в том, что никого не принуждают что-либо делать, а что ему самому это нравится. Замена явно выраженной власти анонимной находит свое выражение во всех сферах жизни: принуждение замаскировано под согласие, а согласие достигается методами массового внушения. Как следствие, учеба также должна восприниматься как приятное, а не как вынужденное занятие, тем более в тех областях, где потребность в серьезных знаниях минимальна.

Идея обучения, не требующего усилий, имеет еще один источник: технический прогресс действительно уменьшил объем физической энергии, необходимой для производства товаров. В ходе первой промышленной революции физическая энергия людей и животных была заменена энергией машин. В ходе второй промышленной революции мышление и запоминание заменяются машинами – вплоть до больших компьютеров. Освобождение от тяжелого труда воспринимается как величайшее достижение современного «прогресса». Это и вправду достижение – при условии, что высвобождаемая таким образом человеческая энергия направляется на другие, более сложные и творческие задачи. Однако получилось совсем не так. Освобождение от машин воплотилось в идеале абсолютной лени, к отвращению к любому реальному усилию. Хорошая жизнь – это жизнь, не требующая усилий; необходимость прикладывать большие усилия, в сущности, считается средневековым пережитком; и человек затрачивает их лишь в том случае, если его действительно заставляют это сделать, а отнюдь не добровольно. Вы едете на машине в продуктовый магазин за два квартала от дома, чтобы избежать «усилия» идти пешком; кассир в магазине набирает три цифры на калькуляторе, чтобы избежать умственных усилий и ничего не складывать в уме.

С доктриной отсутствия усилий связана и доктрина отсутствия боли. Это тоже носит характер фобии: избегать при любых обстоятельствах боли и страданий – физических и особенно умственных. Считается, что нынешний прогресс привел человека в землю обетованную, где можно жить без боли. Фактически у людей выработалась своего рода хроническая боязнь боли. Здесь мы имеем в виду боль в самом широком смысле слова, а не только физическую и умственную боль. Ведь больно и ежедневно часами заниматься музыкой, и изучать неинтересный предмет, хотя он и нужен для приобретения знаний, в которых человек заинтересован; больно сидеть и заниматься, когда хочется встретиться с подружкой, просто прогуляться или повеселиться с друзьями. Это и в самом деле доставляет некоторую боль. Увы, если люди хотят изучить то, что необходимо, или исправить какие-то недостатки в своей системе взглядов, они должны воспринимать все это с готовностью и без раздражения. Если же говорить о более серьезных страданиях, следует сказать, что быть счастливым – удел немногих, а страдания – участь всех людей. Когда люди разделяют свои страдания со страданиями других, это служит самым прочным фундаментом человеческой солидарности.

5. «Антиавторитаризм»

Другим препятствием служит страх перед всем, что считается авторитарным, так сказать, «давит» на личность и требует дисциплины. Эта фобия сознательно выдается за желание свободы, полной свободы самому принимать решения. (В своей концепции свободы Жан-Поль Сартр дал философское обоснование этому идеалу.) У этого страха много причин. И прежде всего это социально-экономические причины. Капиталистическая экономика базируется на принципе свободы, свободы продавать и покупать без любого вмешательства или ограничения, свободы действовать без ограничения какими-либо моральными или политическими принципами – за исключением лишь ограничений, однозначно определенных законом, которые в целом направлены на предотвращение умышленного вреда другим людям. Но даже с учетом того, что буржуазная свобода в целом имеет экономическую основу, невозможно понять столь страстное стремление к свободе, если не принять во внимание, что это желание также зиждется на сильной глубинной потребности: потребности быть самим собой, а не средством, используемым другими в своих целях.

Это экзистенциальное желание свободы постепенно было подавлено; желание защитить свою собственность привело к тому, что подлинное стремление к свободе превратилось всего лишь в идеологию. И действительно, в последние десятилетия мы видим, казалось бы, парадоксальную тенденцию. В западных демократиях авторитаризм значительно уменьшился, но вместе с ним значительно уменьшилась и фактическая свобода личности. Изменился не сам факт зависимости, а ее форма. В девятнадцатом веке те, кто правил, использовали явные, непосредственные полномочия: короли, правительства, священники, начальники, родители, учителя. С изменением методов производства, в особенности благодаря возрастанию роли машин, а также вследствие замены концепции тяжелого труда и экономии на идеал потребления («счастья») явное подчинение той или иной личности сменилось подчинением организации — бесконечному конвейеру, гигантским предприятиям, правительствам, убеждающим человека, что он свободен, что все делается в его интересах, что он, народ, и есть истинный начальник. И хотя из-за гигантской силы и размеров бюрократического аппарата государства, армии, промышленности, замены персонифицированного начальника безличной бюрократией человек стал даже более беспомощным, чем раньше, – но свое бессилие он сейчас не осознает.

Для защиты от такого индивидуально и социально раздражающего сознания и был создан идеал абсолютной, неограниченной «личной» свободы. Одним из проявлений этого стало установление сексуальной свободы. Как молодые люди, так и многие из их средних лет родителей попытались реализовать этот идеал свободы, отвергая любые ограничения в сфере сексуальных отношений. Отчасти этот процесс был весьма благотворным. После двух тысяч лет религиозных осуждений сексуальные желания и их удовлетворение перестали считаться греховными, и соответственно уменьшились постоянное чувство вины и готовность искупить эту вину новым приступом покорности. Но даже принимая во внимание историческое значение «сексуальной революции», не следует игнорировать ее некоторые другие, менее благоприятные «побочные эффекты». Дело в том, что она попыталась установить свободу прихоти вместо свободы воли.

В чем тут разница? Прихоть – это любое спонтанно возникающее желание без какой-либо структурной связи с личностью в целом и ее целями (для маленьких детей это вполне нормально). Само по себе желание – даже самое иррациональное и мимолетное – сегодня требует своего исполнения; пренебрежение им или даже попытка отложить исполнение расцениваются как нарушение личной свободы. Если мужчина случайно встречает женщину, если у него есть несколько свободных часов и ему скучно, ему вполне может прийти в голову идея с ней переспать. Как только эта идея возникла, он решает действовать соответствующим образом – и не обязательно потому, что женщина его особенно привлекает, или потому, что его сексуальные потребности так велики, а из-за настоятельной потребности реализовать то, что даже он сам воспринимает как прихоть. Или, скажем, одинокий подросток идет по улице, и ему неожиданно приходит в голову мысль о том, как будет здорово пырнуть ножом проходящую мимо молодую медсестру, – и он ее убивает. Это не просто несколько примеров того, как люди потворствуют своим прихотям. В том, что в первом случае это секс, а во втором – убийство, конечно, есть существенная разница. Но общее в них то, что они носят характер прихоти. Между этими крайностями лежит масса примеров, и каждый может их для себя найти.

Основной критерий прихоти заключается в ответе на вопрос «Почему бы и нет?», а не на вопрос «Зачем?». Я уверен, что любой, кто тщательно наблюдает за поведением людей, убедится, как неожиданно часто они, отвечая на вопрос, сделали бы они то или другое, начинают с фразы «А почему бы и нет?» Это «А почему бы и нет?» подразумевает, что люди поступают определенным образом лишь потому, что не находят причин так не делать, а не потому, что находят причины делать именно это; это значит, что перед нами прихоть, а не проявление воли. Выполнение прихоти – это, в сущности, результат глубокой внутренней пассивности, смешанной с желанием избежать скуки. Желание основано на активности, прихоть – на пассивности.

Самой важной областью, в которой проявляется иллюзия личной свободы, является сфера потребления. Потребитель – это король супермаркетов и автомобильных рынков. Множество брендов каждого товара состязается за его благосклонность. Они долгие месяцы пытались соблазнить его с телеэкранов, и, когда он покупает, то кажется себе могущественным человеком, который совершенно свободно делает выбор между мыльным порошком А, В или С – каждый из которых умоляет его отдать им свой голос, словно кандидаты на выборах. Покупатель-король не понимает, что он не влияет на то, что ему предлагают, да и «выбора» у него нет, так как различные бренды в основном схожи, а иногда даже производятся одной и той же корпорацией.

Можно сформулировать общий психологический закон: чем сильнее ощущение бессилия и чем сильнее безволие, тем больше растет либо подчинение, либо навязчивое желание удовлетворить свои прихоти и настоять на своем произвольном желании.

Подведем некоторые итоги. Главное оправдание мании своеволия – это концепция антиавторитаризма. Конечно, борьба с авторитаризмом все еще имеет большое позитивное значение. Но антиавторитаризм может стать – и уже стал – оправданием для нарциссического потворства своим желаниям, для по-детски изнеженной жизни, полной неограниченных наслаждений, в которой, согласно Герберту Маркузе, даже примат генитальной сексуальности представляется авторитарным, поскольку он ограничивает свободу догенитальных, то есть анальных извращений. Наконец, боязнь авторитаризма служит оправданием своеобразного вида безумия – желания убежать от реальности. Ведь реальность накладывает на человека свои законы, избежать подчинения которым он может только во сне или в состоянии транса – или безумия.

Часть III

6. «Желать что-то одно»

Первым условием для достижения более чем скромных успехов в любой области, включая искусство бытия, является «желать что-то одно»[42]. «Желать что-то одно» предполагает принятие решения, посвящение себя одной цели. Это означает, что человек целиком отдает и посвящает себя одному предмету, который он выбрал, что вся его энергия направлена на достижение избранной цели.

Если же энергия разделена по различным направлениям, это не только уменьшает энергию стремления к цели, но и приводит к эффекту взаимного ослабления потоков энергии из-за возникновения постоянных конфликтов между ними.

Наглядным примером здесь может служить навязчивый невроз. Воля человека, который не уверен, должен ли он делать нечто одно или другое, прямо противоположное, чье отношение к самым важным в его жизни людям является чересчур неопределенным, может быть полностью парализована, исключая принятие любого решения и в конечном счете осуществления каких-либо действий. В «обычном» случае, когда цели не являются явно противоположными, впустую тратится меньшее количество энергии; тем не менее возможность достижения любой цели значительно уменьшается. Собственно, даже не важно, какова эта цель: материальная или духовная, высоконравственная или аморальная. Грабителю банков нужно стремиться к одной цели не меньше, чем ученому или скрипачу при условии, что они хотят сделать свое дело как нельзя лучше или хотя бы компетентно. Половинчатость приведет одного в тюрьму, других к тому, что они соответственно станут бесполезным и скучающим преподавателем колледжа и исполнителем в составе второсортного оркестра. Конечно, если речь идет не о профессионалах, дела будут обстоять по-иному: вор, вероятно, попадет в тюрьму, ученый, возможно, разочаруется в себе, тогда как скрипач-любитель будет вполне доволен своей деятельностью при условии, что он не ждет от себя совершенства.

Легко заметить, что неразрешенные внутренние противоречия целей у людей встречаются довольно часто. Отчасти они вызваны расхождениями в нашей культуре, которое задает людям противоположные нравственные нормы, когда христианское милосердие и альтруизм противостоят буржуазному безразличию и эгоизму. И хотя на практике эгоизм обычно преобладает, но довольно много людей все еще находится под влиянием старых норм поведения, хотя и не настолько сильным, чтобы изменить их образ жизни.

В современном индустриальном обществе возможностей полностью посвятить себя чему-либо одному стало намного меньше. В самом деле, если рабочий на бесконечном конвейере, бюрократ, перекладывающий бумаги, дворник или человек, продающий марки на почте, попытались бы делать свое дело от всей души и с полной концентрацией воли, они могли бы сойти с ума. Поэтому человек старается как можно больше отвлечься от работы и занять свой ум любыми размышлениями, мечтами – или просто ничем. И все же еще есть некоторые профессии, которые позволяют самосовершенствоваться. Назовем несколько таких профессий: ученый, врач, художник, даже секретарша, у которой интересная работа, медсестра, водитель автобуса, редактор, пилот, плотник. Увы, возрастающая механизация и рутинизация работы сокращают эти возможности все больше и больше.

Начнем с того, что даже ручная или канцелярская работа не обязательно должна быть автоматизирована и до такой степени однообразна, как сейчас. Как показали недавние эксперименты, можно уменьшить монотонность работы и создать условия для определенного роста интереса и мастерства, повернув вспять процесс чрезмерной специализации и изменив методы производства так, чтобы работник мог сам выбирать свой режим работы и таким образом перестал сводить ее к повторению одного или двух механических движений. Однако при любом массовом промышленном производстве существуют ограничения, до которых работа позволяет развивать интерес и стремление к совершенству.

Совсем другое дело, когда мы говорим не о техническом, а о социальном аспекте труда. Это еще более очевидно сегодня, когда почти вся работа осуществляется командой – от автозавода до исследовательского института. Каждый находится в сети межличностных отношений и является ее частью, в той или иной степени и тем или иным способом. Социальная обстановка, в которой я живу, – это часть моей собственной жизни; она влияет на меня, как и я влияю на нее. Если бы синие – и белые – воротнички в промышленности или медсестры и другие работники больниц перестали быть «наемниками», а сами участвовали в управлении своими организациями, если бы они смогли вместе со всеми, кто там работает, сформировать некое сообщество, то перед ними встала бы задача достижения совершенства путем рациональной организации и качества человеческих отношений. При такой продуктивной работе каждый мог бы продуктивно строить и свою собственную жизнь[43].

Кроме рабочего места как социального института, оптимальная организация общества в целом дает каждому возможность вносить свой вклад с полной отдачей. Однако для этого необходимо, чтобы общество и его политический представитель, государство, перестали быть силой, стоящей над гражданином и направленной против него, а являлись бы результатом его работы. На нынешней стадии отчуждения это совершенно невозможно; в гуманистическом же обществе, помимо личной жизни человека, общество само становится самым важным следствием его деятельности – и цели обоих совпадают.

7. Бодрствовать

Сегодня среди искателей новых путей много говорят об изменении и расширении сознания. Обычно имеется в виду нечто вроде «увидеть мир в новом свете», особенно в физическом смысле, когда цвета и формы проявляются с большей яркостью или в совершенно оригинальном виде. Для достижения этого состояния измененного сознания рекомендуются самые различные способы, в основном психоделические наркотики различной силы и самонаведенный транс. Никто не может отрицать возможности возникновения таких измененных состояний сознания, но лишь немногие из тех, кто относятся к ним с таким энтузиазмом, поднимают вопрос о том, зачем кому-то изменять свое сознание, если даже в своем нормальном состоянии бытия он еще не достиг состояния нормально развитого сознания. Фактом является то, что большинство тех, кто так жаждет изменить свое сознание, достигли не более развитого состояния сознания, чем те, кто просто пьет кофе, принимает алкоголь или курит сигареты. Разгул расширенного сознания – это бегство от его узости, и после такого «путешествия» люди не отличаются от того, какими они были прежде и какими были все это время другие, а именно наполовину бодрствующими.

Термин «наполовину бодрствующие» требует некоторых пояснений, и прежде всего потому, что я ввел его, чтобы обозначить обычное состояние разума большинства людей. Мы уверены, что можем твердо отличить сон и бодрствование, и до определенной степени это действительно так. Существуют четкие физиологические – то есть химические и электрические – различия между этими двумя состояниями. С психобиологической точки зрения эти различия можно описать следующим образом: в состоянии бодрствования индивид занят добыванием пищи и крова, других необходимых для жизни вещей, а также защитой от опасностей, главным образом вступая в борьбу или убегая, либо, если речь идет о человеческом обществе, прибегая к переговорам ради достижения компромисса, чтобы избежать обеих одинаково опасных альтернатив. В состоянии сна человек освобождается от необходимости что-то делать для своего выживания, ему не нужно работать, и только сигналы тревоги, например, необычный шум, могут разбудить его для самообороны. Он обращен внутрь себя и способен формулировать послания самому себе, творить, придумывать и реализовывать планы, в которых отражаются его желания, страхи и самые глубокие озарения, касающиеся себя и других. Эти озарения становятся возможными потому, что он не одурманен голосами здравого смысла и иллюзий, которые воздействуют на него, когда он не спит[44].

Как это ни парадоксально, но мы фактически больше бодрствуем, когда спим. Наши сны часто свидетельствуют о нашей творческой деятельности, а наши дневные мечтания – о нашей умственной лени. Тем не менее состояния сна и бодрствования не являются чем-то единообразным. В каждом состоянии существует множество подсостояний – от чуткого сна до глубокого, состояний, в которых мы видим сны (наблюдатель может это заметить по движению глаз, и эта стадия технически называется БДГ-сон), и состояний, в которых мы не видим сны.

Также известно о существовании явных различий и в состоянии бодрствования; их изучали, анализируя различные виды электрических волн, излучаемых мозгом. Несмотря на то что наши научные знания в этой сфере все еще минимальны, эмпирическое самонаблюдение все же может снабдить нас данными, которые мы еще не получаем более объективным путем. Все признают разницу в состояниях настороженности, открытости, живости ума по сравнению с состояниями определенной вялости или невнимания. В то же время общеизвестно, что эти два состояния могут сменять друг друга очень быстро, так что обычные объяснения, что человек не выспался или «просто устал», можно исключить. Интересно проанализировать, какие факторы сменяют состояние «усталости» на состояние напряженного внимания.

Самым очевидным примером является влияние других людей. Тот же самый мужчина, который сидит и выполняет свою привычную работу четко, но без особого интереса, сосредоточившись лишь в той степени, какая требуется, чтобы сделать ее правильно, выходит из конторы и встречает женщину, в которую влюблен. И тут он внезапно становится другим человеком – активным, остроумным, привлекательным, полным жизни, энергичным. Этот переход можно назвать переходом от полусна к полноценному бодрствованию. Или противоположный случай: женатый мужчина, целиком поглощенный работой, которая ему интересна, может быть очень активным и бодрым; но когда он приходит домой, то может полностью измениться. Он может стать скучающим, полусонным, он хочет посмотреть телевизор, выпить, надеясь, что это будет его стимулировать. Когда же это не помогает, может последовать бессвязный разговор с женой, затем опять телевизор и вздох облегчения, когда день заканчивается – плюс иногда немного безучастного секса. (Это, конечно, происходит только в «усталых браках», когда люди уже давно не любят друг друга – если вообще когда-то любили.)

Есть и другие мотивы, также стимулирующие бодрствование: опасность, шанс выиграть или уничтожить, или завоевать, или удовлетворить любую из страстей, которые могут стимулировать человека. С полным на то основанием можно сказать: «Скажи мне, что тебя пробуждает, и я скажу, кто ты».

Однако было бы ошибкой утверждать, что качество полного пробуждения не зависит от стимула, который к нему привел. Человек, который разбужен ожиданием опасности, будет чрезвычайно внимателен ко всем факторам, относящимся к этой угрозе, тогда как человек, пробужденный к жизни шансом выиграть в азартной игре, останется совершенно безразличным к мнению своей жены о его пристрастии к азартным играм. Если говорить в более общем плане, мы пробуждаемся так и до той степени, как этого требует стоящая перед нами жизненно важная задача (например, работа или защита своих жизненно важных интересов) или страстное устремление (например, стремление к деньгам). От этого частичного и, как мы видели, прагматичного бодрствования отличается состояние полного бодрствования. В этом состоянии человек осознает не только то, что ему необходимо осознавать для выживания или удовлетворения своих страстных устремлений, он осознает себя и окружающий мир (людей и природу). Человек не смутно, а четко видит и внешнюю сторону, и причины. Мир становится совершенно реальным; каждая деталь и все детали в их сочетании и взаимодействии приобретают глубокий смысл. Создается ощущение, будто перед глазами постоянно находилась некая вуаль – которой мы не замечали – и теперь она вдруг упала.

Вот пример бодрствования, известный каждому. Мы уже много раз видели лицо того или иного человека – это может быть родственник, друг, знакомый, товарищ по работе. И вот однажды, по причинам, которых мы зачастую не понимаем, мы неожиданно видим его лицо совершенно по-новому. Оно словно приобрело новое измерение. Для нас оно полностью оживает (даже если оно бесстрастно). Мы видим его с необыкновенной ясностью, отчетливостью, реалистичностью. Мы видим в нем человека – не его «проблемы», не его прошлое, не то, что приводит нас к теоретическим умозаключениям – только его в его «сущности». Он может быть злым или добрым, сильным или слабым, грубым или деликатным (в любом сочетании этих качеств), для нас он стал тем, кто он есть, и его лицо сохраняется в нашей памяти. Мы уже никогда не сможем воспринимать его в таком неопределенном, неясном, отчужденном виде, в каком он представлялся нам раньше. И дело, конечно, не только в самом лице, которое стало настолько выразительным. Для довольно многих людей не меньше, если не больше, значат руки, форма тела, жесты и движения.

Два человека смотрят друг на друга и осознают друг друга. Они видят друг друга в их уникальной сущности, между ними нет барьеров, нет тумана; они видят в состоянии интенсивного бодрствования. В этом процессе прямого, беспрепятственного осознания они не думают друг о друге, не поднимают психологических вопросов, не спрашивают, как человек стал таким, какой он есть, как он будет развиваться, хороший он или злой; они просто осознают. Позже они, несомненно, могут думать друг о друге; они могут анализировать, оценивать, выяснять – но если они будут думать в момент осознания, то само осознание от этого пострадает.

8. Осознавать

Обычно слова «осознавать», «знать» и «отдавать себе отчет» считаются синонимами. Тем не менее этимологические корни слова «осознавать» указывают на его отличие от двух других слов: корень английского aware – осознавать (как и немецкого gewahr) в английском и немецком языках в прошлом имел значение «внимание» или «внимательность» (немецкое Aufmerksamkeit). Оно обычно интерпретируется как «быть» или «стать осознающим что-либо». Это означает нечто большее, чем простое знание или понимание; это означает открыть то, что не было очевидным или даже совсем не ожидалось. Другими словами, осознание – это знание или понимание в состоянии пристального внимания.

Давайте рассмотрим различные значения этого слова. Оно может относиться как к физическому, так и к психическому состоянию человека (то есть его чувствам и настроению).

Простым примером физического осознания является осознание своего дыхания. Конечно, мы знаем, что дышим, но это умственное знание, которое можно подтвердить, наблюдая за фактом дыхания, вдохами, выдохами или движениями живота. Но это знание того, что мы дышим, сильно отличается от осознания акта дыхания. Каждый может заметить эту разницу, проведя простой эксперимент. Нужно усесться в расслабленной позе – то есть не сутулясь и не напрягаясь, закрыть глаза, постараться ни о чем не думать и просто ощущать свое дыхание. Это, разумеется, легче сказать, чем сделать, так как в сознание вторгнется множество мыслей, и вы заметите, особенно вначале, что через несколько секунд уже перестаете осознавать свое дыхание и начинаете думать о множестве зачастую никчемных вещей. В той степени, в которой вам удастся сосредоточиться на дыхании, вы сможете осознать сам процесс дыхания. Не пытаясь управлять дыханием или контролировать его, вообще не задавая себе какую-либо цель, вы просто отдаетесь акту дыхания. Вы почувствуете, что это осознание дыхания сильно отличается от мыслей о своем дыхании. По сути дела, эти два варианта друг друга исключают. Пока я думаю о своем дыхании, я не могу осознавать акт дыхания.

Другим примером[45], который также легко повторить, является следующий. Снова примите расслабленную позу и закройте глаза. Руки покоятся на коленях (поза, которую можно видеть у знаменитых статуй сидящих фараонов в Абу-Симбеле). Затем попытайтесь поднять одну руку под углом в сорок пять градусов. Когда мы делаем это в обычном режиме, с открытыми глазами, наша нервная система дает сигнал соответствующим мышцам, и мы поднимаем руку. Мы выполняем это немедленно и видим результат; приказ выполнен, и мы теперь можем отдать приказ опустить руку в первоначальное положение. Ощутили ли мы это движение руки? Вряд ли. Рука – это инструмент, и происходящее мало отличается от нажатия кнопки, которое подняло бы вверх искусственную руку. Здесь важен результат, а не процесс. Если же, в отличие от обычной методики, мы хотим сосредоточиться на опыте движения, то должны попытаться забыть о конечной цели и двигать рукой настолько медленно, чтобы почувствовать, как она двигается – от легкого движения ладони вверх из состояния покоя к моменту, когда она «окажется в воздухе», затем все дальше и дальше до тех пор, пока рука не достигнет более-менее запланированной высоты, а затем мы снова опускаем руку вниз, пока она не достигнет полной неподвижности. Любой, кто проделает это несложное упражнение, заметит, что он ощущает движение руки, а не просто является свидетелем «движения». Он также поймет, что настолько сосредоточен на осознании этого движения, что не думает и не размышляет о нем; он может думать или размышлять о нем до или после, но в процессе осознания мышление исключается.

Тот же принцип заложен в «искусстве движения» (преподаваемом Катей Делаковой) и в древней китайской традиционной системе движений «тайцзи-цюань» (последняя особенно рекомендуется, поскольку сочетает элементы «чувственного осознания» с состоянием сосредоточенной медитации[46].

Такая же разница между осознанием и мышлением существует также в плане осознания наших чувств и настроений. Если я осознаю чувство радости, любви, печали, страха или ненависти, это означает, что я чувствую, и это чувство не подавляется; это не означает, что я думаю или размышляю о своих чувствах. Будет также правильным сказать «я сознаю» (по-английски «I am conscious») свои чувства; здесь слово «сознавать» происходит от латинского корня con = c и scire = знать, то есть соучаствовать в знании или «с бодрствующими умственными способностями». «Быть сознающим» содержит активный элемент, подобный понятию «осознавать». Немецкий эквивалент, Bewusstsein, даже более выразителен; bewusstes Sein = сознательное бытие (до восемнадцатого столетия в философской литературе использовалось выражение «bewusst Sein»).

До сих пор я обсуждал осознание того, что не скрыто. Другой вид осознания – осознание того, что скрыто. Осознание того, что скрыто, – то же самое, что осознать бессознательное (подавленное) или сделать сознательным то, что подавлено, поскольку, как правило, требуются активные усилия, чтобы нечто бессознательное стало сознательным. Мы можем также назвать этот процесс раскрывающим или выявляющим осознанием.

Две самые далеко идущие, шокирующие критические теории в начале последней стадии индустриального общества были созданы Марксом и Фрейдом[47]. Маркс показал движущие силы и конфликты в общественно-историческом процессе, Фрейд же сконцентрировался на критическом осмыслении внутренних конфликтов. Обе теории были направлены на освобождение человека, хотя концепция Маркса была более всесторонней и меньше ограничена своим временем, чем у Фрейда. Обе теории имели общую судьбу в том смысле, что вскоре потеряли свое самое важное качество – критическую и потому освобождающую мысль – и были превращены большинством своих «верных» последователей в идеологии, а их авторы – в идолов.

Мысль о том, что критический анализ Фрейда и Маркса может рассматриваться как выражение одной и той же идеи в двух различных измерениях, базируется на одном фундаментальном соображении.

Осознание имеет отношение не только к выявлению внутренних конфликтов, но также и к конфликтам в социальной сфере, которые отвергаются и гармонизируются идеологиями (социальными рационализациями). Поскольку человек является частью общества и не может существовать вне социальной структуры, иллюзии относительно социальной реальности влияют на ясность его сознания и тем самым также препятствуют его освобождению от иллюзий относительно самого себя. Возможность видеть и – в равной степени – слепота неразделимы. Критическая способность человеческого сознания такова: считать, что можно видеть себя изнутри, но быть слепым относительно внешнего мира, все равно что утверждать, будто свеча светит только в одном направлении, а не во все стороны. Свет свечи в данном случае означает способность разума к критическому, прозорливому, вскрывающему суть вещей мышлению.

Здесь должны возникнуть два вопроса: возможен ли освобождающий эффект осознания, и если да, то каким образом? И более того – так ли уж желательно это осознание?

Не может быть сомнений в том, что такой эффект возможен. В истории есть много примеров того, как человек сбрасывает цепи иллюзий и докапывается до самой сути и соответственно до причин тех или иных явлений. Я имею в виду не только «великих», но и множество самых обычных людей, которые иногда по неизвестным причинам отбрасывали иллюзии, застилающие им глаза, и начинали видеть. Подробней об этом будет сказано ниже при обсуждении психоанализа.

Один из ответов на вопрос, почему это возможно, по-видимому, содержится в следующем рассуждении. Прочность положения человека в мире зависит от степени адекватности его восприятия реальности. Чем менее оно адекватно, чем сильнее он дезориентирован и соответственно не уверен в себе, и поэтому нуждается в идолах, чтобы на них положиться и тем самым обрести эту уверенность. Чем более оно адекватно, тем крепче он будет стоять на своих собственных ногах и рассчитывать на собственные силы. Человек подобен Антею, который получал энергию от прикосновения к матери-земле и которого можно было убить, только продержав его достаточно долго в воздухе.

На вопрос о том, стоит ли сбросить пелену с глаз, ответить сложнее. Многие согласятся с тем, что стоит, поскольку проникновение в сущность скрытых конфликтов способствует их конструктивному разрешению и, следовательно, большему благополучию. Именно этого ожидал Маркс, если рабочий класс осознает свое собственное положение. Если рабочий класс избавится от иллюзий, то построит общество, в котором иллюзии будут не нужны (и это можно было сделать, так как созрели исторические условия). Фрейд верил, что понимание скрытых конфликтов между силами сознательного и бессознательного приведет к излечению от неврозов.

А если конфликт нельзя разрешить? Не лучше ли человеку жить с иллюзиями, чем с болезненной правдой, которая не поможет ему освободить себя в реальной жизни? Если, как полагали Маркс и Фрейд, религиозные учения являются иллюзией, то, может, они необходимы для выживания человека вообще? Что с ним произойдет, если он отбросит эти иллюзии и не испытает ничего, кроме отчаяния, не увидев шансов на создание более гуманного общественного строя и повышение личного благополучия? Или если садист, одержимый человек познал корни своих страданий, но в силу ряда возможных причин понял также и то, что он не может измениться, то не лучше ли было бы ему остаться слепым и продолжать верить в свои прежние объяснения?

Кто осмелится ответить на эти вопросы? На первый взгляд кажется, что желание не доставлять никому ненужные страдания должно быть достаточным доводом в пользу нежелания освобождать человека от его иллюзий. И все же я не могу отделаться от некоторых опасений по поводу такого ответа. Разве это не похоже на вопрос, нужно ли говорить пациенту правду о его смертельной болезни? Не лишает ли это его последней возможности бросить вызов судьбе, собрать все свои внутренние силы, которые он еще не мобилизовал, и подняться над страхом к спокойствию и стойкости? Этот последний вопрос уже не раз часто обсуждался, и мне кажется, что самые отзывчивые из наблюдателей откажутся догматически предпочесть то или иное решение; они согласятся, что выбор зависит от личности умирающего и что решение может быть принято лишь после попытки оценить реальную и потенциальную силу духа этого человека и понять его глубинные, часто невыраженные желания. Мне кажется бесчеловечным навязывать ему правду, основываясь на догматическом убеждении, что это обязательно «для него лучше».

В отношении конфликтов и иллюзий в целом подобные рассуждения выглядят обоснованными. В первую очередь это вопрос отчасти совершенно абстрактный и, следовательно, некорректный. В своем большинстве люди, а также общественные классы, которые не могут принять отказ от иллюзий без позитивных решений, просто не станут слушать, понимать и, конечно, не согласятся с таким разочаровывающим анализом, даже если критический мыслитель заговорил бы голосом ангела. Примеров, характеризующих силу сопротивления в общественной и личной жизни, очень много, и их не стоит упоминать. Но как быть с теми, чье сопротивление не столь серьезное? Будет ли лучше сохранить их иллюзии?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно помнить, что осознание правды оказывает освобождающий эффект; оно высвобождает энергию и проясняет сознание. В результате человек становится более независимым, находит опору в самом себе и становится более энергичным. Он может прекрасно понимать, что в действительности ничего изменить нельзя, но можно жить и умереть как человек, а не как овца. Если высшими ценностями являются избежание боли и максимальный комфорт, то иллюзии и в самом деле предпочтительней правды. Если, с другой стороны, мы считаем, что любой человек в любой исторический момент рождается с потенциалом стать полноценной личностью и, кроме того, что с его смертью данный ему единственный шанс утрачивается, тогда действительно можно многое сказать в пользу личной ценности отбрасывания иллюзий и достижения оптимальной самореализации. Кроме того, чем больше будет таких прозревших людей, тем больше вероятность того, что они смогут внести изменения – общественного и личного характера – как можно раньше, не дожидаясь, как это часто бывает, пока шансы на изменения не испарятся из-за того, что атрофируются их разум, смелость и воля.

Вывод из этих рассуждений заключается в том, что самый важный этап в искусстве бытия – все, что пробуждает или усиливает нашу способность к улучшению осознания, а что касается сознания – к критическому, аналитическому мышлению. В первую очередь это не вопрос интеллекта, образованности или возраста. В основном тут дело в характере, точнее, в той степени личной независимости от любых иррациональных авторитетов и всевозможных идолов, которой достиг человек.

Как же достичь этой большей независимости? Здесь можно сказать только одно. Когда человек осознает решающее значение не-подчинения (я имею в виду внутреннее не-подчинение, а не обязательно демонстративное, догматическое неповиновение), он станет весьма чувствительным даже к незначительным признакам подчинения, не будет принимать во внимание оправдывающие их объяснения, обретет мужество, и когда он увидит, что проблема и ее значение получили признание, у него появится много ответов на этот вопрос. То же самое происходит и в любом другом случае: человек находит решение проблемы, только когда чувствует ее остроту и знает, что ее решение – вопрос жизни и смерти. Если же ничего животрепещущего тут нет, то человеческий разум и его аналитические способности работают на низком уровне активности и кажется, что человеку недостает наблюдательности.

Другой полезный подход – это глубокое недоверие. Поскольку большая часть того, что мы слышим, или откровенная ложь, или полуправда, и поскольку большая часть того, что мы читаем в газетах, является выдаваемой за факты искаженной интерпретацией, лучше всего начинать с радикального скептицизма и предположения, что большая часть того, что мы слышим, скорее всего или ложь, или искажение истины. Если это звучит слишком мрачно и цинично, могу добавить, что мои слова не нужно воспринимать слишком буквально – я лишь хочу подчеркнуть, что такой подход гораздо благотворней, чем противоположная предпосылка, а именно считать, что люди говорят правду, пока не доказано обратное.

Моя рекомендация может прозвучать с меньшей мизантропией, если подчеркнуть, что я говорю о правдивости заявлений, а не о людях, которые лгут. Возможно, было бы проще, хотя и менее приемлемо, если бы можно было говорить так о большинстве людей, но дело в том, что многие люди, которые говорят ложь или полуправду, искренне верят, что говорят правду, или, по крайней мере, убеждают себя в этом.

Что же касается практических шагов к самоосознанию, мы поговорим о них позже в главе о психоанализе и самоанализе. Но сначала я хочу обсудить ряд других этапов изучения искусства бытия.

9. Сосредоточиваться

Способность сосредоточиться стала редкостью в жизни современного кибернетического человека. Напротив, он как будто делает все, чтобы избежать сосредоточенности. Ему нравится делать несколько вещей одновременно, например, слушать музыку, читать, есть, разговаривать с друзьями. Эта тенденция прекрасно показана в одном мультфильме, где некто установил телевизор над кроватью, чтобы смотреть на экран, пока он занимается любовью!

В самом деле, телевидение прекрасно учит рассеивать внимание. Перерывы на рекламу вынуждают зрителей не сосредотачиваться. Читательские привычки демонстрируют точно такую же тенденцию, которую усугубляет мода на компилирование и публикацию антологий. Хуже того, читателю предлагают обрывки мыслей автора вместо чтения самой книги; таким образом, не нужно сосредоточиваться, чтобы понять сложную систему мыслей, а можно получать «мясо» небольшими кусками, что требует гораздо меньшей сосредоточенности. У многих студентов существует привычка никогда не читать книгу целиком, даже если для нее нет антологии или краткого изложения. Введение, заключение, несколько страниц, которые указал преподаватель, – и вот он уже «знает» мысли автора, по крайней мере поверхностно и без необходимости сосредоточиться.

Каждому, кто наблюдал обычные разговоры между людьми, наверняка известно, насколько мала в этом случае сосредоточенность на предмете беседы и на другом человеке. Когда люди остаются сами по себе, они также избегают сосредоточенности на чем бы то ни было; они немедленно берут в руки газету или журнал, которые легко читаются и не требуют реальной сосредоточенности.

Сосредоточенность является таким редким явлением потому, что воля человека не направлена на что-то одно; не стоит тратить силы на то, чтобы сосредоточиться, если ни к одной цели нет страстного стремления. Скажу больше: люди боятся сосредоточиться, потому что они боятся потерять себя, если будут слишком увлечены другим человеком, идеей или событием. Чем слабее их «я», тем больше страх потерять себя, сосредоточившись не на себе. Для людей с господствующей ориентацией на обладание страх потерять себя является одним из главных факторов, противодействующих сосредоточенности. Наконец, сосредоточенность требует внутренней активности, а не внешней деловитости, но в наши дни такая активность является редкостью, тогда как деловитость служит ключом к успеху.

Есть и другая причина, почему люди боятся сосредоточиться. Они считают, что концентрация требует слишком много усилий и они быстро устанут. На самом деле верно как раз противоположное, что каждый может наблюдать на своем опыте. Усталым человека делает недостаток сосредоточенности, тогда как сосредоточенность пробуждает его к действию. В этом нет никакой загадки. При несосредоточенных действиях не происходит мобилизация энергии, так как для решения задачи хватает ее небольшого количества. Мобилизация же энергии как в психическом, так и в физиологическом аспекте позволяет ощутить прилив бодрости.

Проблема сосредоточенности в конечном счете порождена общей структурой современной системы производства и потребления. Чем больше труд человека сводится к обслуживанию машин или к выполнению роли той детали машины, которая еще не воплощена в железе или стали, тем меньше у него шансов сосредоточиться. Процесс работы слишком монотонен, чтобы поддерживать истинную сосредоточенность. То же самое относится к потреблению. Рынок предлагает как можно больше различных видов развлечений, с таким разнообразием, что нет ни необходимости, ни возможности сосредоточиться на чем-то одном. Что будет с промышленностью, если люди начнут сосредоточиваться на немногих вещах вместо того, чтобы быстро уставать от них и бросаться покупать новые вещи, которые волнуют именно потому, что они новые?

Как же научиться сосредоточенности? Ответ на этот вопрос должен быть или очень длинным, или очень коротким. Из-за недостатка места он будет коротким.

В качестве первого шага я предлагаю попрактиковаться в неподвижности. Говоря конкретно, это означает сидеть не двигаясь, скажем, минут десять, ничего не делать и по возможности ни о чем не думать, но осознавать, что происходит в тебе самом. Тот, кто думает, что это легко, никогда не пытался так делать. Любой, кто попробует, сразу поймет, что это достаточно сложно. Он заметит, что вертится; что двигает рукой, ногой, телом. Это становится еще более заметно, если выбрать классическую позу, которую мы видим на статуях и изображениях сидящих фараонов: ноги не скрещены, а плотно поставлены перед корпусом, руки лежат на подлокотниках или на коленях. Эта поза не должна быть ни напряженной, как учили на уроках старомодной, военного стиля гимнастики, ни сутулой и ленивой. Тут нечто другое: положение тела гармонично, оно активно ощущается как энергичное и комфортное. Если человек научится так сидеть, ему станет неудобно в мягком кресле и комфортно на жестком стуле.

Такое упражнение является одним из шагов в обучении сосредоточенности. Его следует продлить с 10 до 15 или 20 минут и делать регулярно каждый день по утрам, настоятельно рекомендуется делать его также хотя бы 5–10 минут по вечерам и, если это возможно, еще раз в течение дня. Научившись достигать определенной степени неподвижности – на это может уйти от одного до трех месяцев, рекомендуется добавить упражнения по непосредственной концентрации, выполняя их во время или после сеансов неподвижности. Практически это можно делать многими способами. Можно сфокусироваться на монете и полностью сосредоточиться на всех ее деталях, пока вы не увидите ее полностью с закрытыми глазами. Можно использовать любой другой объект – вазу, часы, телефон, цветок, листок, камень или что-то другое, на чем вы хотите сосредоточиться. Или же вместо этого можно сосредоточиться на каком-либо слове.

В течение многих месяцев ваше сознание во время занятий будут посещать другие мысли, нарушая сосредоточенность. В этом случае, как и всегда, когда имеешь дело с живыми существами, сила не принесет ничего хорошего; не стоит пытаться изгонять отвлекающие мысли, не стоит обращаться с ними как с врагами и соответственно чувствовать себя побежденным, если вы не сможете выиграть эту битву. С ними нужно обращаться осторожно, а это значит, что нужно быть терпеливым по отношению к самому себе (нетерпение обычно появляется, когда собираешься применить силу). Медленно, действительно очень медленно навязчивые мысли станут появляться реже, и вы сможете лучше сосредоточиться.

Другим, даже более грозным препятствием, является сонливость, и часто человек обнаруживает, что он вот-вот заснет. Это тоже нужно преодолеть. Можно попробовать немедленно начать все заново или же сделать несколько глубоких вдохов и, если сонливость сохраняется, отложить попытку до лучших времен. Из-за этих сложностей научиться сосредоточенности весьма непросто, поскольку многие, если не большинство людей, через некоторое время начинают впадать в уныние. Они могут ругать себя за свою несостоятельность или оправдывать свою неудачу, решив, что сам этот метод ни на что не годится. Здесь, как и в любом процессе обучения, способность переносить неудачи имеет решающее значение.

Машинное производство, при котором машина изрыгает из себя изделие, не знает неудач, но не знает также и совершенства. Выпуск продукции машинами привел к странному заблуждению, что путь к совершенству прямой и приятный; что скрипка не издает скрежещущих звуков, что изучение философской системы зачастую не оставляет человека растерянным и угнетенным, что вкусное блюдо можно приготовить, всего один раз прочитав рецепт в кулинарной книге. Только если человек понимает, что путь к сосредоточенности, как и к любому другому достижению, обязательно приносит неудачи и разочарования, только тогда он сможет не впадать в уныние, которое совершенно неизбежно в процессе обучения.

Описанные выше простые упражнения должны сопровождаться или продолжаться попытками концентрации на мыслях и чувствах. Например, вы читаете посвященную какой-либо важной теме книгу, автор которой предположительно может сказать что-то существенное. Понаблюдайте за тем, как вы читаете эту книгу. Становитесь ли вы беспокойным через час, пытаетесь ли вы пропускать страницы, перечитываете ли страницу, если не все поняли с первого раза. Задумываетесь ли вы об аргументах автора, формулируете ли ответы или свои собственные идеи. Обдумываете ли вы аргументацию автора, формулируете ли отзывы или свои собственные новые идеи Пытаетесь ли понять, что автор на самом деле имел в виду, а не придираетесь к тому или иному пункту, чтобы доказать несостоятельность его позиции, хотите ли вы узнать что-то новое либо прямо или косвенно подтвердить свои собственные взгляды ошибками оппонента.

Это некоторые признаки, которые помогают нам понять, читаем ли мы сосредоточенно. Если мы обнаружим, что не сосредоточены на чтении, то нужно тренировать сосредоточенность, пытаясь понять суть мыслей автора зачастую за счет чтения меньшего числа книг.

Сосредоточенность на другом человеке не очень отличается от сосредоточенности на мыслях. Предоставляю каждому читателю возможность собрать материал для подтверждения тезиса, что большая часть наших личных отношений страдает от полного отсутствия сосредоточенности. В оценке характера мы часто бываем очень плохими судьями, потому что не идем дальше поверхностного взгляда на личность другого человека, то есть воспринимаем лишь его внешнюю сторону – то, что он говорит, как себя ведет, какое у него положение, как он одет. Короче, мы видим образ, маску, которую он нам демонстрирует, и не пытаемся снять эту маску и разглядеть, что за личность за ней скрывается. Мы сможем это сделать, лишь сосредоточившись на этом человеке. Но, как представляется, мы боимся узнать до конца кого-либо, включая самих себя.

Плавному течению этого процесса мешает наша индивидуальность. Концентрация внимания на одном человеке вызывает у нас реакцию сострадания, заботы или, наоборот, ужаса – все это неприемлемо для спокойного функционирования кибернетического общества. Нам нужна дистанция, мы хотим знать друг о друге ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы жить вместе, взаимодействовать, чувствовать себя в безопасности. Таким образом, предпочтительным становится поверхностное знание, знания же, полученные в состоянии сосредоточенности, доставляют неудобства.

Есть и другие полезные формы концентрации, такие, как определенные виды спорта наподобие тенниса, альпинизма или игр, например, шахмат; это также игра на каком-либо инструменте или занятия рисованием и лепкой. Все эти виды деятельности могут осуществляться как сосредоточенно, так и при отсутствии сосредоточенности. В основном они осуществляются при отсутствии сосредоточенности и поэтому бесполезны для обучения сосредоточенности, в то время как если их делать сосредоточенно, то их психическое воздействие будет совершенно иным. Но даже не прибегая к подобным занятиям, человек может постоянно пребывать в состоянии сосредоточенности. Как мы увидим позже, буддистская концепция внимательности означает именно способ бытия, при котором человек полностью сосредоточен на всем, что он делает в любой данный момент, высаживает ли он растение, убирает комнату или ест. Или, как сказал один мастер дзен: «Когда я сплю – я сплю, когда я ем – я ем».

10. Медитировать

От практики сосредоточенности идет прямой путь к одному из базовых способов подготовки к изучению искусства бытия – к медитации.

Прежде всего нужно различать два разных вида медитации. Во-первых, это состояние легкого транса, самонаведенного с использованием аутосуггестивных техник, которое ведет к умственной и физической релаксации и дает чувство свежести, отдыха и прилива энергии. Примером такого метода является «аутогенная тренировка», разработанная покойным профессором И. Х. Шульцем из Берлина. Она с большим успехом использовалась многими тысячами людей[48]. Сам Шульц никогда не утверждал, что его метод может служить чему-то большему, чем умственной релаксации. Хотя этот метод каждый должен применять самостоятельно, он не полностью пассивен и не создает зависимости от личности учителя.

Противоположностью аутосуггестивным формам медитации являются те методы, чья основная цель – достижение более высокого уровня беспристрастности, бескорыстия и невосприимчивости к иллюзиям; короче, достижение более высокого уровня бытия. В буддистской медитации я нашел простую, свободную от мистификаций и несуггестивную форму медитации, которая стремится приблизить человека к целям буддизма, то есть преодолеть жадность, ненависть и невежество. К счастью, у нас есть превосходное описание буддистской медитации, сделанное Ньянапоникой Махатхерой[49], которое я рекомендовал бы каждому, кто серьезно заинтересован в изучении этого метода медитации.

Следующие ссылки должны показать, что читатель найдет в его книге. Целью буддистской медитации является максимальное осознание наших физических и умственных процессов. Автор книги утверждает, что «систематическое воспитание Внимательности, как учит Будда в трактате Сатипаттхана[50] (о внимательности), до сих пор дает наиболее простой и непосредственный, самый совершенный и эффективный метод обучения и развития разума как для решения повседневных задач и проблем, так и для достижения высшей цели: устойчивого избавления человека от Жадности, Ненависти и Заблуждений.

Учение Будды предлагает огромное разнообразие методов умственной тренировки и предметов медитации, которые соответствуют различным индивидуальным потребностям, темпераменту и способностям людей. Но все эти методы в конечном счете сходятся в “Пути внимательности”, который сам Учитель называл “Единственный путь” (или экайяно магйо). Путь внимательности можно, таким образом, назвать “сердцем буддистской медитации” или даже “сердцем всего учения” (дхамма-хадайя). Это огромное сердце фактически является центром всех кровеносных сосудов во всем теле этого учения (дхамма-кайя).

Этот древний Путь внимательности практикуется сейчас так же, как и 2500 лет назад. Он применим как на Востоке, так и на Западе, в гуще жизненной круговерти и в тиши монашеской кельи…

Правильная внимательность фактически служит незаменимой основой Правильной жизни и Правильного мышления – где угодно, в любое время, для любого человека. Это важнейшее послание для всех, не только для последователей Будды и его Учения (Дхаммы), но и для всех, кто стремится управлять своим сознанием, которое так сложно контролировать, и кто искренне хочет развить свои скрытые способности достижения большей стойкости и большего счастья»[51].

Внимательность практикуется не только во время ежедневных упражнений по медитации, в которых центральное место занимает осознание дыхания, но также применима и к любому моменту повседневной жизни. Это означает – не делать ничего в рассеянной манере, но с полной сосредоточенностью на том, чем занимаешься, будь это ходьба, еда, мышление или наблюдение, с тем чтобы эти проявления жизни полностью прояснялись через их полное осознание. «Внимательность включает в себя человека целиком и все его поле опыта»[52], – говорит Ньянапоника. Она распространяется на все сферы бытия: от состояния человеческого разума до содержания мыслей человека. Каждый шаг, сделанный в состоянии внимательности, ясен, четок, реален и, таким образом, не является автоматическим, механическим, рассеянным. Человек, достигший состояния полной внимательности, полностью бодрствует, осознает реальность во всей ее глубине и конкретике; он сосредоточен, а не отвлечен.

Первое из упражнений, которые ведут к повышению внимательности, – это дыхание. Как подчеркивает автор, это «упражнение по развитию внимательности, а не дыхательное упражнение». И далее:

«В буддистской практике нет «сдерживания» дыхания или любого другого влияния на него. Есть лишь спокойное “голое наблюдение” за его естественным течением при неизменном и постоянном, но ненавязчивом и “оживленном” внимании, то есть без напряжения или зажатости. Частота дыхания отмечается, но специально не регулируется. При регулярных занятиях, однако, дыхание вполне естественным образом успокоится, станет ровным и глубоким, а этот более спокойный и углубленный ритм дыхания приведет к успокоению и углублению ритма всей жизни. В этом смысле внимательность к дыханию является важным фактором физического и умственного здоровья, хотя это и является лишь побочным продуктом занятий»[53].

В классической буддистской медитации, как ее описывает Ньянапоника, за внимательностью к дыханию следуют внимательность в отношении положений тела, ясное понимание всех функций тела, затем четкое осознание чувств, состояния своего разума (самопознание) и содержания сознания.

В этом кратком обзоре невозможно рассказать достаточно ясно и подробно о буддистской медитации так, как она практикуется школой Тхеравады, к которой принадлежит Ньянапоника Махатхера. Поэтому всем, кто всерьез интересуется медитацией, расширяющей осознание, я могу лишь порекомендовать его труд «Сердце буддисткой медитации». Тем не менее я хочу сделать одну оговорку: несмотря на то что сам автор упоминает, что этот метод предназначен «не только для последователей Будды», автор является одним из самых опытных буддистских монахов и представляет доктрину буддизма в ее традиционной форме. Для многих, как и для меня, кто не согласен с рядом буддистских доктрин, таких как реинкарнация, и определенными жизнеотрицающими тенденциями в буддизме Хинаяны, или с методиками, предназначенными для того, чтобы убедить себя в тщетности желаний путем представления неприглядности мертвого тела, сложно практиковать медитацию именно в том виде, как описывает автор. Тем не менее мне кажется, что даже без упомянутых постулатов есть два основных положения, приемлемых для многих, кто, как и я, не буддисты, но находятся под глубоким впечатлением сути буддистского учения. Я имею в виду прежде всего положение о том, что цель жизни состоит в преодолении алчности, ненависти и невежества. В этом отношении буддизм не слишком отличается от иудейских и христианских этических норм. Другим элементом буддистского мышления, более важным, хотя и отличающимся от иудейской и христианской традиций, является требование оптимального осознания процессов внутри и вне себя. Буддизм как революционное движение против индуистской ортодоксальности, которое сурово преследовалось в течение столетий за свой атеизм, в определенной степени характеризуется рациональностью и критичностью мышления, которые нельзя найти в западных религиях. Основа учения заключается в том, что путем полного осознания реальности можно преодолеть алчность, ненависть и, следовательно, преодолеть страдание. Эта философско-антропологическая система не входит в противоречие с жизнью, так как является следствием анализа наблюдений за человеческим существованием.

Сам Ньянапоника Махатхера выразил свою точку зрения с большой ясностью. Он формулирует функцию внимательности как «достижение все большей ясности и интенсивности сознания и представление картины действительности, все более свободной от любых фальсификаций»[54]. Он говорит о медитации как о пути к «естественному, тесному и более дружественному контакту» с «подсознательным»[55]. «Таким образом, – пишет он, – подсознательное станет более «отчетливым» и поддающимся контролю, то есть способным к координации с основными тенденциями сознающего разума, став им полезным. Благодаря уменьшению элемента непредсказуемости и неуправляемости, исходящего из подсознательного, уверенность в своих силах получит более надежную основу».[56]

Он заканчивает описание практики внимательности, делая упор на один из самых важных элементов буддистского мышления – приверженности независимости и свободе. Он пишет, что «благодаря присущему ей духу опоры на собственные силы Сатипаттхана (внимательность) не требует никаких изощренных методик или внешних устройств. Каждодневная жизнь – вот ее рабочий материал. Она не имеет ничего общего с каким-либо экзотическим культом или ритуалом, не требует какого-то «посвящения» или «эзотерического знания» – лишь самопросвещения»[57].

Мы уже видели, что суть буддистской медитации заключается в достижении оптимального осознания реальности, в особенности тела и сознания человека. Даже у тех, кто следует методу буддистской медитации в ее традиционном виде, возникает вопрос, нельзя ли расширить эту форму, добавив новые измерения осознания, на которые традиционный метод только намекает. Мне кажется, что два таких дополнения к буддистской медитации действительно существуют, хотя их можно плодотворно практиковать и без какой-либо связи с буддистской медитацией, или вместе с другими видами медитации, или просто при тренировке неподвижности.

Что касается методов, способствующих большему осознанию тела, то я о них уже говорил: я имею в виду «чувственное осознание», «искусство движения» и тайцзи-цюань.

Вторым аспектом буддистской медитации является достижение «большей ясности и интенсивности сознания и создание картины действительности, все более свободной от любых фальсификаций»[58]. Поскольку Ньянапоника Махатхера сам упоминает «более дружественный контакт с подсознанием», остается всего один шаг до предположения, что важным дополнением к буддистской медитации Ньянапоники может стать метод психоанализа, чья цель заключается в проникновении в подсознательные аспекты нашего сознания. Ньянапоника, которому я глубоко признателен за его глубокие и терпеливые разъяснения буддистской медитации и буддистской доктрины, соглашался с тем, что такое психоаналитическое исследование вполне может стать дополнением к традиционной буддистской медитации. Тем не менее хочу еще раз подчеркнуть, что, по моему мнению, метод психоанализа как средство достижения оптимального осознания является вполне самостоятельным методом и может применяться без какой-либо связи с буддистским или любым другим методом медитации.

Часть IV

11. Психоанализ и самоосознание

В этой главе мы снова продолжим обсуждение само-осознания, предположив, что психоанализ может также выполнять «транстерапевтическую» функцию и что он является одним из самых адекватных методов повышения самоосознания и соответственно внутреннего освобождения.

Это предположение разделяется не всеми. Вероятно, большинство и неспециалистов, и профессионалов считает психоанализ в основном средством от неврозов, работающим на осознании подавленных сексуальных воспоминаний и аффектов, с ними связанных. В этом определении осознание понимается очень ограниченно по сравнению с представленным ранее в данном тексте. В основном оно относится к осознанию подавленных сил либидо, а его цель также сведена к терапевтической в традиционном смысле, то есть помощи пациенту в уменьшении его личных «сверхстраданий» до общего, социально допустимого уровня страданий.

Я считаю, что эта ограниченная концепция психоанализа не соответствует реальной глубине и масштабу открытий Фрейда. Для обоснования этого утверждения можно сослаться на самого Фрейда. Когда в 20-е годы он пересмотрел свою теорию и стал считать главным не конфликт между либидо и «эго», а конфликт между двумя биологически заложенными инстинктами, инстинктом жизни и инстинктом смерти, он фактически сам отбросил теорию либидо, хотя и пытался примирить старый и новый подходы[59]. Более того, когда Фрейд формулировал то, что он считал сутью теории психоанализа, то использовал такие понятия, как подавление, сопротивление и передача, а не теорию либидо и даже не «Эдипов комплекс».

Чтобы понять, что то, что кажется центральной концепцией психоанализа – теория либидо, – на самом деле может не являться самым важным открытием Фрейда и может быть даже неверным, нужно рассмотреть более общий феномен. Каждый творческий мыслитель может мыслить лишь в соответствии с шаблонами и категориями своей культуры. Часто его наиболее оригинальные идеи являются «немыслимыми», и, следовательно, он должен их формулировать в искаженном (или упрощенном) виде, чтобы они выглядели мыслимыми. Оригинальная идея сначала должна быть выражена в неправильной форме, пока развитие мысли, основанное на развитии общества, не приведет к тому, что станет возможным освободить старые формулировки от ошибок, обусловленных временем их создания, и придать им даже большее значение, чем мог предположить автор.

Фрейд, глубоко проникнутый философией буржуазного материализма, считал немыслимым утверждать, что психическая сила должна мотивировать человека, если только она одновременно не является и физиологической силой; единственной силой, совмещающей оба эти качества, и являлась сексуальная энергия.

Теория Фрейда о конфликте между либидо и «эго» как центральном конфликте была, таким образом, необходимым допущением, которое дало ему возможность выразить свою фундаментальную теорию в «мыслимых» терминах. Освобожденную от оков теории либидо суть психоанализа можно определить как открытие значения конфликтующих тенденций в человеке, энергии «сопротивления» борьбе против осознания этих конфликтов, оправданий, создающих кажущееся отсутствие конфликтов, и освобождающего эффекта осознания конфликта и патогенной роли неразрешенных конфликтов.

Фрейд не только открыл эти общие принципы, но и был первым, кто разработал конкретные методы изучения подавленного – по сновидениям, симптомам и поведению в повседневной жизни. Конфликты между сексуальными импульсами, эго и супер-эго составляют лишь малую часть конфликтов, которые как в своей трагической неразрешимости, так и в их продуктивных решениях являются центральными для существования многих людей.

Историческое значение Фрейда лежит не только в открытии эффектов подавления сексуальных влечений. В свое время это был смелый тезис, но если бы главное достижение Фрейда состояло только в этом, то он никогда не получил бы такого потрясающего влияния. Это влияние было обусловлено тем, что он разрушил обычное представление об идентичности мышления и бытия человека, что он разоблачил лицемерие, что его теория носила критический характер, поскольку он поставил под сомнение все осознанные мысли, намерения и ценности и показал, как часто они представляют собой лишь формы сопротивления с целью скрыть внутреннюю реальность.

Если интерпретировать теории Фрейда так, как я только что изложил, то нетрудно продолжить эту мысль и предположить, что функция психоанализа шире более узкой терапевтической функции и что он может быть методом достижения внутреннего освобождения путем осознания подавленных конфликтов.

* * *

Перед тем как начать обсуждение транстерапевтической функции психоанализа, я считаю необходимым выразить некоторые предупреждения и указать на связанные с психоанализом определенные опасности. Несмотря на весьма распространенную тенденцию обращения к психоаналитикам, как только у человека появляются сложности в жизни, существует ряд причин, по которым не стоит прибегать к психоанализу, по крайней мере как к средству первой помощи.

Первая причина заключается в том, что это легкий уход от необходимости решать проблемы самостоятельно. Наряду с обсуждавшимся ранее культом легкости, безболезненности и минимума усилий, также широко распространено убеждение, что в жизни не должно быть конфликтов, мучительного выбора и болезненных решений. Подобные ситуации считаются в той или иной степени ненормальными или патологическими, а не необходимой частью обычной жизни. У машин ведь нет конфликтов, так почему они должны быть у живых роботов, если только у них нет дефектов конструкции или функционирования?

Что может быть более наивным? Лишь самая поверхностная, отчужденная жизнь может не требовать сознательных решений, хотя и порождает массу невротических и психосоматических симптомов, например, язву желудка или повышенное давление как проявление неосознанных конфликтов. Если человек не полностью утратил способность чувствовать, если он не стал роботом, то вряд ли сможет избежать болезненных решений.

Это может быть, например, процесс освобождения сына от родителей, который может быть очень болезненным, если он чувствует, какую боль им причиняет. Но было бы наивностью считать, что болезненность и сложность этого решения являются признаком того, что он неврастеник, и поэтому ему следует отправиться к психоаналитику.

Другим примером является развод. Решение развестись с женой (или мужем) является одним из самых болезненных, но оно может оказаться необходимым для того, чтобы прекратить длительный конфликт и убрать серьезную помеху своему развитию. В подобной ситуации тысячи людей верят, что им необходимо прибегнуть к психоанализу, потому что у них должен быть некий «комплекс», который делает это решение столь трудным. По крайней мере, так они всерьез считают. В действительности у них зачастую есть другие мотивы; чаще всего они просто хотят отложить решение, объясняя это тем, что сначала они должны при помощи психоанализа полностью выявить свою подсознательную мотивацию. Многие пары соглашаются вместе пойти к психоаналитику, прежде чем принять какое-то решение. То, что психоанализ может длиться два, три или четыре года, их особенно не волнует. Напротив, чем дольше он длится, тем дольше они защищены от принятия решения. Но помимо откладывания решения с помощью психоанализа у многих из этих людей есть и другие надежды, осознанные или неосознанные. Некоторые надеются, что психоаналитик в конечном счете примет решение за них или посоветует им, что делать, прямо или посредством «интерпретации». Даже если это не срабатывает, у них есть еще одна надежда – что психоанализ приведет к такой внутренней ясности, когда они смогут принять решение легко и безболезненно. Если же эти ожидания не оправдаются, супруги все равно смогут получить некое сомнительное преимущество: они уже так устанут говорить о разводе, что без особых размышлений примут решение развестись или остаться вместе. В последнем случае у них, по крайней мере, будет тема для разговора, которая интересна обоим: их собственные чувства, страхи, мечты и так далее. Другими словами, психоанализ дает им некий предмет для общения, хотя по большей части это будут разговоры о чувствах, а не реальные чувства друг к другу.

К приведенным примерам можно добавить много других: человек решает, оставить ли хорошо оплачиваемую работу ради более интересной и менее доходной; правительственный чиновник решает, уйти ли ему в отставку или поступить против своей совести; некто решает, участвовать ли ему в политическом протесте с риском потерять работу или попасть в «черные списки»; священник решает, следует ли ему сказать правду, рискнув потерять свой сан и все материальные и моральные блага, которые он дает.

Пожалуй, люди гораздо реже приходят к психоаналитику за помощью в решении конфликтов между муками совести и личными интересами, чем в связи с описанными выше семейными и личными конфликтами. Можно предположить, что эти конфликты выходят на первый план, чтобы прикрыть гораздо более тяжелые, фундаментальные и болезненные конфликты между моралью, добросовестностью, искренностью и личным интересом. Обычно эти конфликты даже не видны, но они легко отбрасываются как иррациональные, романтические, «инфантильные» импульсы, которым нельзя и не стоит поддаваться. Тем не менее в жизни каждого они являются важнейшими конфликтами, гораздо более важными, чем проблема развода, который чаще всего представляет собой лишь замену старой модели на новую.

Другая причина не прибегать к психоанализу заключается в опасности, что человек ищет – и находит – в психоаналитике новую фигуру отца, от которого становится зависимым и, таким образом, блокирует свое дальнейшее развитие.

Классический психоаналитик скажет, что все как раз наоборот, что пациент вначале открывает для себя эту бессознательную зависимость от отца, перенося ее на аналитика, а затем, анализируя этот перенос, избавляется и от новой зависимости, и от первоначальной привязанности к отцу. Теоретически это так, и на практике так тоже иногда бывает. Но во многих случаях происходит нечто совершенно иное. Психоанализ может на самом деле разорвать связь с отцом, но под прикрытием этой независимости формируется новая связь – с психоаналитиком. Он становится авторитетом, советчиком, мудрым учителем, добрым другом – центральной фигурой в жизни человека. То, что это происходит так часто, является среди прочих одним из изъянов классической теории Фрейда. Ведь основная гипотеза Фрейда состояла в том, что все «иррациональные» явления, такие как потребность в сильном авторитете, безмерное самолюбие, алчность, садизм, мазохизм, коренятся в условиях раннего детства; эти условия являются ключом к пониманию дальнейшего развития личности (хотя теоретически он и признавал некоторое влияние конституциональных факторов). Таким образом, потребность в сильном авторитете объяснялась детским ощущением беспомощности; и когда аналогичная привязанность появлялась в отношениях с психоаналитиком, это объяснялось «переносом», то есть перенесением ее с одного объекта (отца) на другой (аналитика). Такой перенос действительно существует и является важным психическим явлением.

Но это объяснение слишком узко. Беспомощен не только ребенок, беспомощен и взрослый. Эта беспомощность коренится в самих условиях существования человека, в его «человеческой ситуации». Зная о грозящих ему многих опасностях, о смерти, о нестабильности своего будущего, об ограниченности своих знаний, человек не может не чувствовать себя беспомощным. Это экзистенциальное бессилие личности многократно усиливается ее исторической беспомощностью, которая существует во всех обществах, в которых элита эксплуатирует большинство, делая его гораздо более беспомощным, чем в состоянии естественной демократии, которая существовала в самых первобытных формах человеческого общества[60] и может существовать в его будущих формах, основанных на солидарности, а не на антагонизме.

Таким образом, как по экзистенциальным, так и по историческим причинам человек стремится привязаться к разнообразным «магическим помощникам»: шаманам, священникам, королям, политическим лидерам, родителям, учителям, психоаналитикам, а также ко многим институтам, таким как церковь или государство. Те, кто эксплуатировал человека, обычно предлагали себя – и с готовностью принимались – в качестве таких фигур отца. Человек предпочитает подчиняться тем людям, которые вроде бы хотят как лучше, чем признать, что он подчиняется из-за страха и беспомощности.

Открытие Фрейдом явления переноса имеет гораздо более широкое значение, чем он сам мог увидеть в рамках мышления своего времени. В этом открытии он выявил особый случай одного из самых сильных стремлений человека, а именно стремления к поклонению (отчуждению). Это стремление коренится в неоднозначности человеческого существования и имеет целью найти ответ на жизненную неопределенность, превращая другого человека, институт, идею в абсолют, то есть в идола, в подчинении которому создается иллюзия уверенности. Вряд ли возможно переоценить психологическое и социальное значение поклонения в ходе истории человечества как великой иллюзии, которая препятствует активности и независимости.

Клиентами психоаналитиков являются преимущественно либеральные представители среднего класса и верхушки среднего класса, для которых религия уже не играет эффективной роли и у кого нет серьезных политических пристрастий. Для них ни бог, ни император, ни папа римский, ни раввин или харизматический политический лидер не могут заполнить чувство пустоты. Психоаналитик становится смесью из гуру, ученого, отца, священника или раввина. Он не ставит сложных задач, он дружелюбен, он превращает все реальные жизненные проблемы – социальные, экономические, политические, религиозные, моральные, философские – в проблемы психологические. Он, таким образом, понижает их до статуса оправданий кровосмесительных желаний, отцеубийственных импульсов или анальной фиксации. Мир становится простым, объяснимым, управляемым и комфортным, сжимаясь до буржуазного мини-космоса.

* * *

Другая опасность традиционного психоанализа заключается в том, что пациент зачастую лишь делает вид, будто хочет перемен. Если он страдает от неприятных симптомов, таких как плохой сон, импотенция, боязнь авторитетов, нескладывающиеся отношения с противоположным полом или общее чувство недомогания, то, конечно, он хочет избавиться от них. А кто не захотел бы? Но он не желает испытывать боль и страдание, которые неотделимы от процесса взросления и получения независимости. Как же он решает эту дилемму? Он ожидает, что если он будет строго следовать «общему правилу» – говорить то, что придет в голову, без всяких ограничений, – то излечится без боли и даже без усилий; короче говоря, он верит в «спасение через общение». Но так не бывает. Без усилий и готовности испытать боль и страх никто не взрослеет и, собственно, никто не достигает ничего такого, что стоило бы достичь.

Еще одной опасностью традиционного психоанализа является то, чего человек меньше всего ожидает: «церебрализация» эмоционального опыта. Намерения Фрейда были, очевидно, противоположными: он хотел пробиться через традиционные процессы сознательного мышления и подойти к опыту, к сырым, необъясненным, нелогичным чувствам и видениям, скрытым за гладкой поверхностью дневных мыслей. Он действительно нашел их в состоянии гипноза, во сне, в языке симптомов и во многих, обычно незаметных, незначительных деталях поведения. Но в практике психоанализа первоначальная цель поблекла и стала идеологией. Психоанализ все больше и больше превращался в своего рода историческое исследование развития личности, сильно перегруженное теоретическими объяснениями и конструкциями.

Располагая рядом теоретических предположений, аналитик использовал ассоциации пациента как документальное подтверждение правильности своих теорий. Он действовал добросовестно, поскольку был убежден в истинности своей догмы, и верил, что материал для анализа, который поставляет ему пациент, должен быть глубоким и подлинным именно потому, что он соответствует этой теории. Метод все больше становился методом объяснения. Вот типичный пример: пациентка страдает от ожирения, вызванного непреодолимым влечением к еде. Аналитик интерпретирует это влечение и последующую полноту как имеющие корни в подсознательном желании проглотить семя своего отца и забеременеть от него. Тот факт, что она не помнит, были ли у нее когда-либо такие желания и фантазии, объясняется подавлением болезненного детского опыта; но на базе этой теории причина «реконструируется», и весь последующий анализ в основном сводится к попыткам психоаналитика доказать правильность реконструкции, используя дальнейшие ассоциации и сны пациентки. Предполагается, что, когда пациентка полностью «поймет» значение симптома, она от него излечится.

В целом методика такого рода интерпретации заключается в излечении путем объяснения; решающим здесь является вопрос: «Почему сформировался этот невротический симптом?» Когда пациента просят продолжать ассоцииации, он умственно вовлекается в выяснение происхождения своих симптомов. То, что должно было быть экспериментальным методом, превратилось – на практике, хотя и не в теории – в интеллектуальное исследование. И даже если теоретические предпосылки верны, подобный метод не может привести к положительным изменениям, за исключением тех, которые вызваны внушением. Если пациент подвергается психоанализу достаточно длительное время и ему говорят, что тот или иной фактор послужил причиной невроза, он с готовностью в это поверит, и симптом ослабеет благодаря вере в то, что открытие причины принесло выздоровление. Этот механизм встречается настолько часто, что ни один ученый не примет факт излечения как вызванный действием определенного лекарства, если только пациент не знал, получал ли он лекарство или плацебо – причем не только пациент, но и врач, с тем чтобы быть уверенным, что он сам не находится под влиянием собственных ожиданий («дважды слепое испытание»).

Опасность интеллектуализации особенно возрастает сегодня, когда преобладающее отчуждение от собственного аффективного переживания ведет к почти исключительно интеллектуальному подходу к себе самому и окружающему миру.

Несмотря на опасности, коренящиеся в традиционном подходе к психоанализу, должен признать, что после более чем сорока лет психоаналитической практики я больше, чем когда бы то ни было, убежден, что правильно понимаемый и используемый психоанализ имеет огромный потенциал как средство помощи человеку. Это верно для традиционной сферы применения психоанализа – лечения неврозов.

Но нас здесь в первую очередь интересует не психоанализ как метод лечения неврозов, а его новая функция, которую я называю транстерапевтическим анализом. Он может начинаться как терапевтический психоанализ, но не заканчивается с излечением симптомов, а продолжается для решения новых задач, выходящих за пределы терапии; или же он может сразу начинаться с транстерапевтическими целями – при отсутствии значительных психопатологических проблем, которые необходимо решить. Важнейшим здесь является то, что цели такого анализа идут дальше восстановления пациента до «нормального» состояния. Такую цель Фрейд как терапевт не ставил, хотя она не была ему столь чужда, как это можно подумать. Хотя целью его терапии и была настройка до «нормального» функционирования («быть способным работать и любить»), но важнейшие амбиции лежали не в области терапии, а заключались в создании движения просвещения, основанного на высшем достижении, которого способно добиться просвещение: на осознании и управлении иррациональными страстями. Эти амбиции были настолько сильны, что Фрейд часто выступал скорее как политический лидер «движения», которое должно покорить мир, чем как ученый[61].

Целью транстерапии является самоосвобождение человека через оптимальное самосознание, достижение благополучия, независимости, способности любить и критически мыслить без иллюзий, через бытие, а не обладание.

Транстерапевтический («гуманистический») психоанализ пересматривает некоторые из теорий Фрейда, в особенности теорию либидо, считая ее недостаточной основой для понимания человека. Вместо того чтобы сосредоточиться на сексуальности и семье, он утверждает, что конкретные условия человеческого существования и структуры общества имеют более важное значение, чем семья, и что страсти, мотивирующие человека, являются по сути не инстинктивными, а «второй натурой» человека, сформированной путем взаимодействия экзистенциальных и социальных условий.

В прошлом я иногда использовал термин «гуманистический психоанализ», но затем отбросил его отчасти потому, что он стал использоваться группой психологов, чьи взгляды я не разделял, отчасти потому, что хотел избежать впечатления, что я создаю новую «школу» психоанализа. Что касается школ психоанализа, практика показала, что они пагубно влияют на теоретическое развитие метода и компетентность своих последователей. Это очевидно в случае школы Фрейда. Думаю, что Фрейду было трудно внести изменения в свои теории именно потому, что он должен был удерживать вместе своих последователей с помощью общей идеологии. Если бы он пересмотрел основные теоретические положения, то лишил бы своих приверженцев объединяющих догм. Кроме того, «школа» и ее одобрение производили разрушающий эффект на своих членов. «Рукоположение» давало многим необходимую моральную поддержку для того, чтобы чувствовать себя компетентными для своей работы без необходимости дальнейших серьезных усилий в плане обучения. То, что справедливо для этой ортодоксальной школы, верно, по моему мнению, и для всех остальных. Эти наблюдения привели меня к выводу, что формирование школ психоанализа нежелательно и ведет лишь к догматизму и некомпетентности[62].

Техническая процедура здесь также отличается: она более активная, непосредственная и стимулирующая. Тем не менее основная цель та же, что и у классического психоанализа: открытие подсознательных стремлений, выявление сопротивления, переноса, оправданий и интерпретация снов как «главной дороги» к пониманию бессознательного.

К этому нужно добавить одну оговорку. Человек, который стремится к оптимальному росту, может также иметь невротические симптомы и, таким образом, нуждаться в психоанализе для проведения терапии. Человек, который не полностью отчужден, сохранил чуткость и способность чувствовать, который не утратил чувство собственного достоинства, еще не стал «товаром», который еще может переживать при виде чужих страданий, не перешел полностью к способу существования, основанному на обладании – короче, человек, остающийся человеком, а не вещью – не может в современном обществе не чувствовать себя одиноким, беспомощным и изолированным. Он не может не сомневаться в себе, в своих убеждениях, даже в своем рассудке. Он не может не страдать, хотя и может переживать моменты радости и просветления, которые отсутствуют в жизни его «нормальных» современников. Нередко он будет страдать от неврозов, вызванных нахождением нормального человека в ненормальном обществе, а не от более традиционных неврозов больного человека, пытающегося адаптироваться в больном обществе. Но по мере освоения психоанализа, то есть с развитием независимости и продуктивности, его невротические симптомы исчезнут сами собой. В конце концов, все формы неврозов являются признаками неудачи в решении проблем адекватного существования.

12. Самоанализ

Если исследование бессознательного должно быть частью медитации, возникает вопрос о том, может ли человек анализировать сам себя в рамках медитативной практики. Несомненно, это очень сложно, и предпочтительно, чтобы он осваивал практику самоанализа посредством аналитической работы с опытным психоаналитиком.

Первый вопрос, на который необходимо ответить, заключается в том, какой аналитик компетентен для проведения такого рода транстерапевтического психоанализа. Если психоаналитик сам не имеет подобной цели, он вряд ли поймет, что хочет и в чем нуждается пациент. Пусть он не обязан самостоятельно достичь эту цель, но именно он находится на пути к ней. Так как количество аналитиков, преследующих подобную цель, относительно невелико, найти такого специалиста нелегко. Здесь, как и при выборе аналитика для строго терапевтических нужд, нужно соблюдать одно правило: следует получить подробную информацию о психоаналитике у людей, которые его хорошо знают (пациенты и коллеги), и не ориентироваться на звучные имена и впечатляющие кабинеты; следует также скептически относиться к восторженным отзывам пациентов, которые боготворят своего психоаналитика; необходимо попытаться составить свое мнение об аналитике по одной, двум или даже десяти личным встречам и изучать его так же внимательно, как он должен изучать вас. Работать многие годы с «неправильным» психоаналитиком так же вредно, как состоять в браке не с тем человеком.

Что же касается школы, к которой принадлежит аналитик, то само по себе это мало о чем говорит. Считается, что «экзистенциальные» психоаналитики больше занимаются проблемами целей человека, и в некоторых случаях это так. Другие мало что в этом понимают и просто используют как уловку философский жаргон, взятый у Гуссерля, Хайдеггера или Сартра, в действительности не проникая в глубь личности пациента. Последователи Юнга имеют репутацию специалистов, изучающих главным образом духовные и религиозные потребности пациента. В ряде случаев это верно, но многие, при всей своей любви к мифам и аналогиям, не в состоянии проникнуть в глубь личной жизни пациента и в его личное бессознательное.

«Неофрейдисты» не обязательно надежнее других. Не быть фрейдистом – этого недостаточно! Некоторые действительно подходят к психоанализу с тех позиций, которые здесь обсуждались, но многим свойственен скорее поверхностный подход, которому недостает глубины и критической мысли. Пожалуй, школой, наиболее далекой от того, что я предлагаю, являются ортодоксальные фрейдисты, потому что на их пути стоит теория либидо и односторонний акцент на детских переживаниях. Все же, несмотря на эту доктрину, вероятно, существуют, немногочисленные представители этой школы, чьи личные качества и философские предпочтения делают их подходящими гидами на пути к полному осознанию вашей внутренней реальности. В итоге я могу сказать, что компетентность психоаналитика – это не столько вопрос его принадлежности к определенной школе, сколько вопрос его личности, характера, способности критически мыслить и его личной философии.

Тесно связан с личностью аналитика и метод, который он использует. Прежде всего я не верю, что процесс анализа, нацеленный на обучение самоанализу, должен длиться очень долго. Обычно двух часов в неделю в течение полугода должно быть достаточно. Это требует особой техники: аналитик не должен быть пассивным; после того как он выслушает пациента в течение 5–10 часов, у него должно сложиться представление о структуре бессознательного у пациента и силе его сопротивления. Затем психоаналитик должен ознакомить пациента со своим выводами, проанализировать его реакцию и в особенности сопротивление. Кроме того, он должен с самого начала анализировать сны пациента, используя их как руководство для определения своего диагноза, а затем сообщать их интерпретацию пациенту (как, впрочем, и интерпретацию всего остального).

К концу этого периода пациент должен достаточно хорошо познакомиться с собственным подсознательным и снизить сопротивление до того уровня, когда он сможет продолжить анализ самостоятельно, с тем чтобы всю оставшуюся жизнь проводить ежедневный самоанализ. Я говорю так, потому что познанию самого себя нет предела, и по своему опыту ежедневного самоанализа за последние сорок лет могу сказать, что до сегодняшнего дня никогда не случалось так, чтобы я не открывал что-то новое или не углублял уже известный материал. Однако может быть полезным, особенно в начале самоанализа, возвратиться к работе с психоаналитиком, если вы оказались «в тупике». Но это должно быть лишь крайней мерой, в противном случае слишком велик соблазн возобновить привязанность.

При подготовке к самоанализу наиболее желательной процедурой является предварительный анализ. Это очень трудная процедура не только потому, что не так уж много психоаналитиков по своим личным качествам пригодно для такой работы, но и потому, что обычный порядок их работы не приспособлен к тому, чтобы встречаться с пациентом в течение шести месяцев, а затем видеть его очень редко или не видеть вовсе. Этот вариант требует не только особой заинтересованности, но также и довольно гибкого графика. Я уверен, что, когда транстерапевтический самоанализ станет более распространенным, ряд психоаналитиков будут специализироваться в этом направлении или хотя бы посвящать ему половину своего рабочего времени.

Но что, если вам не удалось найти подходящего аналитика или по каким-то причинам вы не можете ездить туда, где он практикует, либо не можете себе этого позволить по финансовым соображениям? Возможен ли в таком случае самоанализ?

Ответ на этот вопрос зависит от ряда факторов. Прежде всего он зависит от интенсивности желания человека достичь освобождения. Но даже это желание как таковое не может стать эффективным, не считая врожденного стремления человеческого разума к здоровью и благополучию – то есть к достижению всех тех условий, которые способствуют росту и развитию человеческой личности и всего человеческого рода[63]. То, что такое стремление к сохранению здоровья существует в физической сфере жизни, хорошо известно – и все, что могут сделать лекарства, это убрать препятствия для действенности этих тенденций и поддержать их. В самом деле, большинство заболеваний излечивается безо всякого вмешательства. То, что это справедливо и для умственного здоровья, мы снова видим в последнее время, хотя это было хорошо известно и в прежние времена, когда техника еще не играла такую роль.

Неблагоприятными факторами для самоанализа являются состояния серьезной патологии, с которыми трудно иметь дело даже с помощью длительного «регулярного» анализа. Кроме того, очень важный фактор заключен в определенных обстоятельствах человеческой жизни: если, например, человеку не нужно зарабатывать себе на жизнь, поскольку он живет на унаследованные деньги или на деньги своих родителей (жены или мужа), то у него меньше шансов, чем у того, кто вынужден работать, и следовательно, имеет меньше возможностей отгородиться от жизни. Тот, кто живет в группе, где все страдают одним дефектом, склонен принимать ценности своей группы за норму. Другой негативной ситуацией является случай, когда человек зарабатывает на жизнь таким образом, что его невротические качества являются плюсом, и внутренние изменения могут поставить под угрозу его образ жизни; здесь мы говорим об актере, чей нарциссизм является обязательным условием для успеха, или о бюрократе, который может потерять свою работу, если утратит склонность к повиновению. Наконец, громадное значение также имеют культурные и духовные условия жизни человека. Есть ли у него определенный контакт с какой-то философской, религиозной или критической политической мыслью или же он никогда не выходил за рамки устоявшихся взглядов своего окружения и общественного класса – это создает большое, зачастую решающее различие. А вот интеллект как таковой не всегда оказывается решающим фактором. Иногда блестящий интеллект служит лишь целям сопротивления.

13. Методы самоанализа

Чтобы подробно изложить, как научиться само-анализу, нужно написать целую книгу. Поэтому здесь я вынужден ограничиться несколькими простыми указаниями.

Еще до начала необходимо научиться сохранять неподвижность, сидеть расслабленно и сосредоточиваться. Когда эти первые условия выполнены – хотя бы в некоторой степени, – вы можете действовать в различных направлениях, которые ни в коем случае не исключают друг друга.

(1) Вы можете вспомнить мысли, которые одолевали вас, когда вы пытались сохранять неподвижность, и затем «в них проникнуть», чтобы увидеть, есть ли между ними что-то общее и что это может быть. Или же вы можете продолжить, наблюдая за определенными симптомами, такими как чувство усталости (несмотря на достаточный сон), депрессия или гнев, а затем «поощущать», чем была вызвана реакция и какой подсознательный опыт стоит за обнаруженным чувством.

Я специально не говорю «подумать» потому, что человек не может получить ответ с помощью теоретических размышлений, в лучшем случае он получает умозрительную догадку. Под словом «поощущать» я имею в виду творческую «дегустацию» различных возможных чувств до тех пор, пока, если, конечно, получится, четко не проявится определенное понимание того, что является источником осознанного ощущения, скажем, усталости. Пример: некто пытается представить себе предыдущие случаи такой усталости и таким образом осознать ее причину. Он представляет себе несколько возможных причин этой усталости, например, попытку отложить выполнение сложного задания вместо того, чтобы столкнуться с трудностями, двойственное чувство к другу или любимому, критика, которая могла воздействовать на его самолюбие так, что вызвала легкую депрессию, встреча с человеком, на которой он притворялся дружелюбным, но был неискренен.

Вот более сложный пример: мужчина влюбился в девушку. Через несколько месяцев он вдруг испытывает усталость, депрессию, апатию. Он может попытаться найти всевозможные объяснения, например, что у него проблемы на работе (и это действительно может быть вызвано теми же причинами, что и усталость) или что он расстроен и разочарован политическими событиями. Или же он может серьезно простудиться, что вроде бы дает удовлетворительный ответ. Но если он прислушивается к своим чувствам, то сможет заметить, что в последнее время выискивает мелкие недостатки в своей девушке, что он видел сон, где у нее было отвратительное лицо и она ему изменяла. Или он может заметить, что хотя раньше он всегда с радостью с ней виделся, то теперь находит причины, чтобы отложить запланированную встречу. Эти и многие другие незначительные признаки могут показать ему, что в их отношениях что-то не так. Если же он сосредоточится на этом ощущении, то может неожиданно обнаружить, что ее образ изменился, что в состоянии первого порыва эротического и сексуального влечения он не заметил определенные отрицательные черты и ее милая улыбка теперь кажется расчетливой и холодной.

Он сможет проследить эти изменения в своих оценках до того вечера, когда он как-то вошел в комнату и смотрел, как она разговаривает с другими людьми до того, как она его заметила. В этот момент ему стало плохо, но он поборол это чувство как «невротическое» и иррациональное, но потом, на следующее утро, проснулся с чувством депрессии, от которого теперь страдает уже несколько недель. Он попытался подавить новое осознание и свои сомнения, потому что на уровне сознательной жизни сценарий любви и обожания все еще выполнялся. Конфликт проявлялся лишь в косвенной форме, в ощущении безысходности, апатии и депрессии, поскольку он не мог ни искренне продолжать свой «роман», ни разорвать отношения, так как подавил осознание изменений в своих чувствах. Как только его глаза откроются, он сможет восстановить свое чувство реальности, ясно понять, что же он чувствует, и, испытывая настоящую боль – но без депрессии – прекратить эти отношения.

Вот еще один пример анализа симптомов: сорокалетний холостяк каждый раз, когда уходит из дома, страдает от навязчивого страха – он боится, что мог не выключить электрическую плиту и начнется пожар, который уничтожит дом и особенно его драгоценную библиотеку. Поэтому он вынужден возвращаться домой каждый раз, как только уходит, это – мания, которая явно нарушает его нормальную деятельность.

У этого симптома есть простое объяснение. Почти пять лет назад он оперировался по поводу рака, и его доктор отпустил замечание, что все прекрасно, за исключением возможности распространения в ближайшие пять лет злокачественных клеток, «которые могут распространиться, как пожар». Мужчина был так напуган этой возможностью, что полностью вытеснил эту мысль из сознания и заменил ее страхом возможного пожара в доме. Хотя это его и беспокоило, но этот страх был вовсе не так мучителен, чем страх перед возвращением рака. Когда же открылась подавленная суть страха, то навязчивая мысль о пожаре прошла, а страх перед болезнью не вернулся, чему во многом помогло то обстоятельство, что после операции прошло уже почти пять лет и опасность дальнейших осложнений значительно уменьшилась.

Этот процесс «осознания» обычно приносит чувство облегчения и даже радости, хотя сам по себе результат может и не быть приятным. Добавлю, что каким бы ни был вновь открытый элемент, последующие попытки «поощущать» вполне могут привести к новым открытиям или результатам в тот же день или чуть позднее. Необходимо лишь не попасть в ловушку сложных умозрительных размышлений.

(2) Другой подход относится к методу свободной ассоциации. Человек перестает контролировать свои мысли, разрешает появляться любым мыслям и пытается тщательно их исследовать с целью найти между ними скрытые связи, точки сопротивления, где ощущается нечто похожее на остановку потока мыслей – до тех пор пока не всплывут определенные моменты, которые раньше не были осознаны.

(3) Еще один подход – автобиографический. Под этим я понимаю размышления о своей истории, начиная с раннего детства и заканчивая планируемым будущим развитием. Попробуйте составить картину важных событий, ваших ранних страхов, надежд, разочарований, событий, которые уменьшили вашу веру в людей и самого себя.

Спросите себя: от кого я завишу? Каковы мои главные страхи? Кем я должен был быть при рождении? Каковы были мои цели и как они изменились? Какие развилки встречались на моем пути, когда я выбрал неверное направление и пошел не той дорогой? Какие усилия я предпринимал, чтобы исправить ошибку и вернуться на правильный путь? Кто я теперь и кем бы я был, если бы всегда принимал правильные решения и избегал серьезных ошибок? Кем я хотел быть в прошлом, сейчас и в будущем? Каково мое представление о самом себе? Какое впечатление я хочу производить на других людей? В чем несоответствие между этими двумя образами и между ними и тем, что, как я чувствую, является моим истинным «я»? Кем я стану, если буду и дальше жить так, как живу сейчас? Какие условия обеспечили мое развитие? Какие альтернативы для дальнейшего развития сейчас для меня открыты? Что я должен сделать, чтобы реализовать выбранные возможности?

Такое автобиографическое исследование не должно состоять из абстрактных конструкций психоаналитического теоретизирования, а должно оставаться на эмпирическом уровне «видения», ощущения и воображения, с минимумом теоретических размышлений.

(4) С автобиографическим тесно связан подход, пытающийся вскрыть несоответствия, существующие между нашими осознанными жизненными целями и теми, которых мы не осознаем, но которые все же определяют нашу жизнь. У многих людей существуют два подобных сюжета: осознанный, «официальный» является прикрытием тайного сюжета, который и определяет наше поведение. Несоответствие между тайным и осознанным сюжетами показано во многих древнегреческих драмах, в которых «тайный сюжет» приписывается «судьбе» (мойре). Мойра – это отчужденная форма подсознательного сюжета, который находится внутри человека и определяет его жизнь. Драма об Эдипе, к примеру, показывает это несоответствие со всей ясностью: тайный сюжет Эдипа – это убить своего отца и жениться на матери; его сознательный жизненный сюжет состоит в том, чтобы избежать этого преступления при любых обстоятельствах. И все же тайный сюжет оказывается сильнее; против своего намерения и не осознавая, что делает, он живет согласно тайному сюжету.

Степень несоответствия между сознательным и подсознательным сюжетами у многих людей очень сильно варьирует. На одном конце этого континуума – люди, у которых нет тайного сюжета, поскольку человек достиг такого единения с самим собой, что ему не нужно ничего подавлять. На другом конце тайного сюжета может не быть потому, что человек до такой степени идентифицирует себя со своей «порочной» сущностью, что даже не пытается делать вид, что у него есть «лучшее» я. Первых иногда называют «цельными личностями», «бодрствующими личностями». Последние – это тяжело больные люди, для которых можно использовать целый ряд диагнозов – что, впрочем, ничего не добавляет к их пониманию. Подавляющее большинство людей можно разместить в континууме между этими двумя крайностями, но даже в этой средней группе можно заметить важные различия. У одних людей сознательный сюжет представляет собой идеализацию того, к чему они стремятся на самом деле, и, таким образом, оба сюжета в основном схожи. В то же время у других «легенда» является полной противоположностью тайному сюжету; она служит лишь для прикрытия, чтобы еще лучше следовать тайному сюжету.

В случае значительных противоречий между двумя сюжетами возникают серьезные конфликты, неуверенность, сомнения и пустая трата энергии, и, как результат, развиваются различные симптомы. Да и как может быть иначе, если человек вынужден постоянно тратить много энергии на то, чтобы избегать осознания внутренних противоречий, прекратить мучиться глубокими сомнениями в своей идентичности и подавлять свое собственное смутное ощущение отсутствия искренности и целостности. Его единственная альтернатива – либо и дальше находиться в тревожном состоянии, или проникнуть к сильно подавленным слоям своего жизненного опыта, но второй процесс также неизбежно связан с появлением значительного беспокойства.

Вот несколько примеров таких тайных сюжетов. Я помню человека – я его хорошо знал, но не занимался с ним психоанализом, который рассказал мне следующий сон:

«Я сидел за гробом, который был сервирован как стол. На нем были расставлены блюда, которые я ел. Затем мне показали книгу, куда вписали свои имена многие великие люди; я видел имена Моисея, Аристотеля, Платона, Канта, Спинозы, Маркса и Фрейда. Мне предложили расписаться последним; затем, вероятно, книгу закрыли навсегда».

Человек, видевший этот сон, имел чрезмерные амбиции; но, несмотря на большие знания и прекрасный ум, ему было очень трудно написать книгу самостоятельно, а не брать идеи у кого-то еще. У него был садистский характер, который скрывался за альтруистическими радикальными идеями и периодическими жестами предупредительности. В первой части сна мы видим слегка завуалированную некрофагию – обед, поданный на гробе, выражает, говоря открытым текстом, желание съесть тело в гробу. (Это одно из частых проявлений того, что Фрейд называл «работой сновидения», которая транслирует неприемлемое скрытое сновидение в безобидно звучащее «явное» сновидение.) Вторая часть сна вообще практически не подвержена цензуре. Тут видны амбиции человека, его стремление приобрести славу одного из величайших мировых мыслителей; его эгоизм выражается в желании, чтобы на нем закончилась история философии; не должно быть больше никаких великих людей, которые приносили бы пользу будущим поколениям. Этот тайный сюжет поедания трупов великих людей – чтобы, питаясь мастерами прошлого, через эту интроекцию самому превратиться в мастера – был неизвестен самому видевшему этот сон и скрыт от окружавших его людей, большинство из которых восхищались его умом, добротой и великодушием.

Вот еще один тайный сюжет: спасти свою мать от жестокого отца и через ее восхищение стать самым великим человеком в мире. Или другой: убить всех людей и остаться одному, чтобы избавиться от чувства слабости и страха перед другими. И еще один: присоединиться к кому-либо богатому и могущественному, заслужить его расположение и ждать его смерти, чтобы унаследовать все, чем он владеет – материальными благами, идеями и престижем. И еще: ощущать мир как тюрьму, сделанную из пищи; цель жизни – съесть стены этой тюрьмы; поедание становится смыслом жизни; поедание означает освобождение.

Можно добавить еще много сюжетов, но их число не бесконечно. Так как все тайные сюжеты представляют собой ответы на основные потребности, связанные с существованием человека, их количество лимитировано тем, что число жизненных потребностей человека ограничено.

Значит ли это, что на самом деле мы предатели, лжецы, садисты и т. д., и лишь скрываем это и не проявляем открыто? Такое может быть, если стремление предавать, лгать, пытать является господствующим желанием, и такому определению соответствуют достаточно многие: ведь именно такие личности меньше всего сами хотят сделать подобные открытия.

Однако у многих других эти подавленные желания не доминируют; когда они становятся осознанными, то вступают в конфликт с противоположными страстями и зачастую проигрывают в последующей схватке. Осознание – то условие, которое делает этот конфликт более острым, но оно не может «растворить» некогда подавленные желания просто потому, что мы их осознали.

(5) Пятый подход состоит в концентрации ваших мыслей и чувств вокруг целей жизни, таких как преодоление жадности, ненависти, иллюзий, страхов, нарциссизма, собственнического инстинкта, деструктивности, садизма, мазохизма, нечестности, неискренности, отчуждения, безразличия, некрофилии, мужского патриархального господства или связанной с этим женской покорности, а также достижение независимости, способности критически мыслить, отдавать, любить. Этот подход заключается в попытке выявить неосознанное присутствие всех этих «плохих» качеств, то, чем они объясняются, как они встроены в структуру всего характера, условия их развития. Этот процесс зачастую очень болезненный и может вызвать сильное беспокойство. Он требует, чтобы мы осознали свою зависимость, когда считаем, что мы влюблены и сохраняем верность; чтобы мы осознали свое тщеславие (нарциссизм), когда считаем, что мы просто добры и предупредительны; чтобы мы осознали наш садизм, когда считаем, что желаем другим только добра; чтобы мы осознали свою деструктивность, когда считаем, что это наше чувство справедливости взывает к наказанию; чтобы мы осознали свою трусость, когда считаем, что действуем всего лишь благоразумно и «реалистично»; чтобы мы осознали свое высокомерие, когда верим, что мы ведем себя с величайшей скромностью; чтобы мы осознали свою боязнь свободы, когда думаем, что всего лишь не хотим никого обидеть; чтобы мы осознали свою неискренность, когда думаем, что всего лишь не хотим быть грубыми; чтобы мы осознали свое коварство, когда считаем, что абсолютно объективны. Короче, выражаясь словами Гете, лишь если мы сможем «вообразить себя авторами всех мыслимых преступлений» и прочувствуем это как следует, то сможем быть достаточно уверены, что сбросили маску и находимся на пути к осознанию того, кто же мы на самом деле.

Если человек открывает элементы самолюбования в своем дружелюбном отношении или элементы садизма в своей готовности помочь, шок может быть настолько сильным, что на миг или на день он почувствует себя совершенно бесполезным созданием, о котором нельзя сказать ничего хорошего. Но если один не позволит этому потрясению себя остановить и продолжит самоанализ, то другой может обнаружить, что этот шок настолько силен – из-за его нарциссических ожиданий, – что создает сопротивление дальнейшему анализу, и что негативные желания, которые он в себе обнаружил, не являются для него единственными движущими силами. В тех случаях, когда это действительно так, человек скорее всего пойдет на поводу у своего сопротивления и прекратит анализ.

* * *

Поскольку, как я уже отмечал, способность видеть нельзя разделить, самоанализ должен также заниматься осознанием реальности в других людях, а также в общественной и политической жизни. Собственно, познание других зачастую предшествует познанию самого себя. Ребенок в раннем детстве наблюдает за взрослыми, уже смутно чувствуя за фасадом реальность, и осознает под маской реальную личность. Став взрослыми, мы часто наблюдаем у других бессознательные стремления, прежде чем научимся видеть их в себе. Мы должны осознать эти скрытые стороны в других, так как то, что происходит в нас – не только внутрипсихическое явление и, следовательно, может быть понято не только путем изучения происходящего в четырех стенах нашей личности, но также и межличностное явление; иными словами, это целая сеть взаимоотношений между нами и другими людьми; я могу полностью увидеть себя лишь постольку, поскольку я вижу себя в своем отношении к другим и в их отношении ко мне.

Увидеть себя без иллюзий не так уж и сложно для человека, если ему постоянно не промывают мозги и он не лишен способности критически мыслить. Он думает и чувствует то, что он не думал бы и не чувствовал, если бы не непрерывные внушения и изощренные методы создания условных рефлексов. Если он не в состоянии видеть истинный смысл, скрывающийся за двусмысленными разговорами, и реальность, скрывающуюся за иллюзиями, то не сможет осознать себя таким, как он есть, а лишь сочтет себя таким, каким должен быть.

Что я могу знать о себе, если не знаю, что «я», которое мне известно, в основном представляет собой синтетический продукт; что большинство людей – включая меня самого – бессознательно лгут; что «оборона» означает «войну» и подчинение «долгу»; что «добродетель» означает «повиновение», а «грех» – неподчинение; что представление о том, что родители инстинктивно любят своих детей – это миф; что слава лишь изредка связана с вызывающими уважение человеческими качествами и еще реже – с реальными достижениями; что история – это искажение фактов, потому что ее переписывают победители; что чрезмерная скромность не обязательно доказывает отсутствие тщеславия; что любовь противоположна похоти и алчности; что все пытаются оправдать свои дурные намерения и поступки и представить их благородными и достойными; что стремление к власти означает подавление правды, свободы и любви; что современное индустриальное общество базируется на принципах эгоизма, обладания и потребления, а не на принципах любви и уважения к жизни, как оно вещает. Пока я не в состоянии проанализировать бессознательные аспекты общества, в котором живу, я не смогу узнать, кто я такой, потому что не знаю, какая часть меня – это не я.

* * *

В следующих параграфах я хочу сделать несколько общих замечаний о методе самоанализа.

Чрезвычайно важно проводить его, как медитацию и концентрацию, регулярно, а не только «когда вы в настроении». Если кто-то говорит, что у него нет для этого времени, он просто заявляет, что не считает это важным. Если у него нет времени, он может его найти, причем настолько очевидно, что это именно вопрос важности, которую он придает самоанализу, что бесполезно объяснять, как именно он может найти время. Вероятно, я должен добавить, что не имею в виду, что самоанализ должен стать ритуалом, не допускающим никаких исключений. Бывают, конечно, случаи, когда практически невозможно им заняться, и к этому нужно относиться спокойно. Вообще процесс самоанализа не должен носить характер подневольного труда, обязанности, выполняемой с мрачным настроением и лишь из чувства долга, но все же необходимой для достижения определенной цели. Независимо от результата сам процесс должен быть освобождающим, а значит, радостным, даже если к нему примешиваются страдания, боль, беспокойство и разочарование.

Любому, кто не разделяет страсть к покорению горных вершин, должно показаться, что восхождение – это всего лишь тяжелая работа и дискомфорт; и некоторые думают (я слышал это также в психоаналитической интерпретации альпинизма), что только мазохист может добровольно испытывать подобные неприятности. Да, альпинист не станет отказываться от усилий и напряжения, но это составная часть его наслаждения, и он ни в коем случае не захочет их потерять. Усилия бывают разными, и боль бывает разной. Боль от родов отличается от боли, которой сопровождается болезнь. Важен общий контекст, в котором прилагаются усилия или ощущается боль, и которая придает им специфические качества. Эту мысль довольно трудно понять, потому что в нашей западной традиции долг и добродетель считаются этакими строгими надзирателями; лучшим доказательством правильности поступка служит то, что это неприятно, а доказательством противоположного является то, что вам нравится это делать. Восточная традиция совсем другая, и в этом отношении она гораздо более совершенна.

Она избегает противопоставления жесткой, твердой дисциплины и ленивого, расслабленного «комфорта». Она нацелена на состояние гармонии, которая одновременно структурированная, «дисциплинированная» (в подлинном смысле этого слова), живая, гибкая и радостная.

В самоанализе, как и в психоанализе один на один, есть только одна сложность, которую нам следует учитывать с самого начала: это эффект вербализации.

Допустим, я просыпаюсь утром и вижу голубое небо и яркое солнце, я полностью осознаю окружающее, оно делает меня счастливым и придает энергии. Однако мое восприятие заключается в осознании неба, моей реакции на него, а не приходящих на ум слов типа «Какой прекрасный солнечный день!» Как только эти слова появляются и я начинаю думать об окружающем этими словами, восприятие каким-то образом теряет свою интенсивность. Если вместо этого мне в голову приходит мелодия, выражающая радость, или картина, выражающая то же чувство, то ничего не теряется.

Граница между осознанием чувства и выражением этого чувства словами очень подвижна. Существует полностью невербализованный опыт и близкий к нему опыт, в котором слова выглядят как сосуд, который «содержит» чувство и все же не вмещает его, так как чувство постоянно течет и переполняет сосуд. Слово-сосуд скорее похоже на ноту в нотной записи, которая является символом тона, а не самим тоном. Чувство может быть и более тесно связано со словом, но пока слово остается «живым», оно не особенно вредит чувству. Но наступает момент, когда слово отделяется от чувства, то есть и от говорящего человека, и в этот момент оно теряет свою реальность, превращаясь в комбинацию звуков.

Многие люди ощущают эту перемену. Например, они испытали сильное, прекрасное – или ужасное – переживание. На следующий день, когда они хотят вспомнить его и выразить словами, они говорят слова, которые точно описывают это чувство, но они кажутся чужеродными; ощущение такое, будто эти слова просто находились у них в голове и не имеют никакой связи с тем, что люди чувствовали, когда это случилось[64]. Когда это происходит, нужно понять, что что-то пошло не так, что вы начали жонглировать словами, а не осознавать внутреннюю реальность; и что вам нужно начать анализировать сопротивление, которое провоцирует человека на церебрализацию чувств. К таким мыслям о чувствах нужно относиться так же, как и к другим мешающим мыслям.

Самоанализ нужно делать как минимум тридцать минут каждое утро, по возможности в одно и то же время и в одном и том же месте, внешних воздействий необходимо избегать. Его можно делать и во время прогулки, хотя на улицах большого города слишком неспокойно. Но самоанализ и особенно «упражнения» по дыханию и осознанию можно делать всегда, когда вы не заняты чем-то другим. Есть много случаев, когда приходится ждать или когда «нечем заняться», например, в метро или в самолете. Все эти случаи следует использовать для развития внимательности того или иного рода, а не для чтения журнала, разговоров или мечтаний. Когда у вас появится привычка делать это, такие ситуации, когда вам «нечем заняться», станут долгожданными, потому что они обогащают и доставляют удовольствие.

Удивительно, что самоанализ почти не обсуждается в литературе по психоанализу; можно было ожидать, что Фрейд, который упоминает самоанализ в своих интерпретациях снов, предложил бы другим поэкспериментировать в том же направлении. Почему это не так, можно объяснить, предположив, что образ Фрейда стал настолько идолизированным, что, естественно, его самого никто другой анализировать не мог, он был фактически обязан своими «откровениями» только самому себе. У обычных людей это не так. Они не могут существовать без «творца», и сам Фрейд или жрецы, действующие от его имени, должны были их просветить. Каковы бы ни были причины, по которым примеру Фрейда практически не последовали, лишь одна Карен Хорни[65], насколько мне известно, предложила самоанализ как реальную возможность. В описанной ею ситуации речь идет преимущественно о проблеме острого невроза и ее решении. В этом контексте важнейшим моментом является ее настойчивая рекомендация по применению самоанализа, хотя Хорни четко видела его сложности.

Основная причина подобного пренебрежения самоанализом как возможностью лечения лежит, возможно, в обычных бюрократических представлениях большинства психоаналитиков об их роли и роли «пациента». Как и в традиционной медицине, больной превращается в «пациента», и поощряется убеждение, что для лечения ему нужен профессионал[66]. Он не должен лечить себя сам, так как это разрушит сакральное бюрократическое различие между профессиональным целителем и непрофессиональным страдальцем. Такой бюрократический подход приносит много вреда и в процессе «обычного психоанализа», когда аналитик, если он искренне хочет понять «пациента», должен стать своим собственным пациентом, забыв о том, что из них двоих лишь он один является «здоровым», «нормальным», «разумным».

Возможно, самой важной причиной непопулярности самоанализа является мнение о том, что он очень сложен. В психоанализе, который проводится один на один, аналитик может обратить внимание пациента на его оправдания, сопротивление и нарциссизм. В самоанализе же есть опасность начать ходить кругами, уступив своему сопротивлению и оправданиям, не осознавая, что происходит. Нельзя отрицать, что самоанализ и в самом деле сложен – как, впрочем и любой другой путь к благополучному состоянию. Никто не сформулировал эту сложность более лаконично, чем Спиноза в конце своей «Этики» (книга 5, часть 42): «Если путь, который, как я показал, ведет к этому месту, кажется очень трудным, его все же можно найти. Он и должен быть трудным, поскольку его так редко находят; ибо, если спасение рядом и его можно достичь без большого труда, как же может быть так, что им почти все пренебрегают? Но все возвышенные вещи трудны настолько, насколько они редки»[67].

Сложность может обескуражить, если вопрос заключается в том, удастся или не удастся достичь конечной цели. Но если, как мы говорили раньше, человек не стремится к совершенству, если его беспокоит не конечная цель своего пути, а движение в правильном направлении, то эти сложности не кажутся столь непреодолимыми. Более того, самоанализ приведет к такому увеличению внутренней ясности и улучшению самочувствия, что вам уже не захочется его пропустить, несмотря на все сложности.

* * *

Порекомендовав самоанализ как плодотворный метод поисков самоосвобождения, я хочу добавить, что моя рекомендация не означает, будто самоанализ – это обязательный шаг, который должен сделать каждый. Мне он импонирует, и я рекомендовал его другим, которые используют его с пользой для себя. Есть много людей, которые используют иные методы сосредоточенности, неподвижности и осознания, которые также полезны. Весьма впечатляющим примером является Пабло Казальс, который начинал каждый свой день, играя один из концертов Баха для виолончели. Кто усомнится в том, что для него это был оптимальный метод самоосвобождения?

Что же касается непосредственно метода самоанализа, я боюсь, что между мной и читателем могло закрасться недопонимание. Процесс, который я описал, может быть неправильно воспринят как ежедневный моралистический обыск сознания, который должен стать основой стабильного нравственного совершенствования и добродетельной жизни. Если читатель критикует меня за то, что я противостою этическому релятивизму, произволу свободы, высшей ценности права каждого «делать свое дело» независимо от того, чего оно стоит, то я должен признать свою вину. Но я отказываюсь признать себя виновным, если обвинение заключается в том, что я излишне озабочен стремлением человека к добродетели и отвращением к греху и не признаю того факта, что сам грех зачастую является основой прогресса.

Чтобы внести в этот вопрос ясность, необходимо вспомнить, что фундаментальной позицией, с которой я обсуждал самоанализ, был взгляд на жизнь как на процесс, а не последовательность фиксированных этапов. В грехе содержится семя для движения вверх, в добродетели может содержаться семя упадка. Как гласит мистический принцип «падение ради подъема», грех приносит не вред, а всего лишь застой и почивание на лаврах.

Есть еще одно возможное непонимание, которое я хотел бы устранить. Может показаться, что само-анализ усиливает тенденцию заниматься самим собой, то есть чем-то полностью противоположным цели освобождения от эгоизма. Действительно, это может быть результатом, но лишь неудачного анализа. Самоанализ становится чем-то вроде очистительного ритуала не потому, что вы так озабочены своим «эго», а потому, что вы хотите избавиться от эгоизма, анализируя его корни. Самоанализ становится ежедневной практикой, которая позволяет вам по минимуму заниматься собой весь остальной день. В конце концов, он становится ненужным, когда больше не остается препятствий на пути к полноценному бытию. Я не могу описать это состояние, потому что сам еще не достиг его.

В конце этой дискуссии о психоанализе я считаю необходимым сделать еще одно замечание, которое справедливо для всех психологических знаний. Если вы собираетесь достичь психологического понимания какого-то человека, вас интересует его сущность, его полная индивидуальность. Но пока у вас нет картины его индивидуальности во всех деталях, вы не можете понять этого человека. Если ваш интерес к человеку меняется с поверхностного на более глубокий, он неизбежно изменяется от частного к общему. Это «общее» не абстракция, не ограниченное общее, подобное инстинктивной природе человека. Это сама суть человеческого существования, «человеческая природа», вытекающие из нее потребности, различные ответы на эти потребности. Это содержание бессознательного, общего для всех людей из-за идентичности их экзистенциальной природы, а не из-за расового наследия, как полагал Юнг. Затем человек познает себя и окружающих как вариации на тему «человек» и, возможно, человека как вариацию на тему «жизнь». Важно то, что для всех людей общее, а не то, чем они отличаются. В процессе глубокого проникновения в свое бессознательное вы обнаружите, что мы значительно отличаемся в количественном аспекте, но одинаковы в качестве наших стремлений. Изучение глубин бессознательного – путь к открытию человечности в себе и в любом другом человеке; этим открытием мы обязаны не теоретической мысли, а аффективному переживанию.

Однако подчеркивание «одинаковости» людей не должно в недиалектической манере вести к отрицанию того факта, что человек также индивидуален; что фактически каждый человек – это уникальная личность, не идентичная никому другому (возможно, за исключением однояйцовых близнецов). Только парадоксальное мышление, столь важная часть восточной логики, позволяет выразить всестороннюю реальность: человек – это уникальная личность, но человеческая личность фальшива и нереальна. Человек является «тем и этим» и «ни тем, ни этим». Парадокс заключается в том, что чем глубже я проникаю в свою собственную или чужую уникальную индивидуальность, тем яснее я вижу через себя и через него реальность универсального человека, свободного от всех индивидуальных качеств, «человека дзен-буддизма без званий и титулов».

Эти размышления ведут к проблеме ценности и опасности индивидуализма и связанного с ним психологического изучения личности. Вполне очевидно, что в наше время индивидуальность и индивидуализм высоко ценятся и поощряются как ценности и как личные и культурные цели. Но ценность индивидуальности весьма неоднозначна. С одной стороны, она содержит элемент освобождения от авторитарных структур, которые блокируют автономное развитие личности. Если самопознание служит осознанию истинного «я» и его развитию, а не интроекции «чужого» себя, навязываемого властями, оно имеет огромное гуманитарное значение. Собственно, о позитивном аспекте самопознания и психологии так много говорится, что вряд ли нужно добавлять к этим восхвалениям что-либо еще.

Тем не менее совершенно необходимо сказать кое-что о негативной стороне культа индивидуальности и его связи с психологией. Одна из причин этого культа очевидна: чем больше индивидуальность исчезает фактически, тем больше она возвеличивается на словах. Промышленность, телевидение, привычки потребления воздают должное индивидуальности людей, которыми они манипулируют: от имени банковского служащего в его окошке до инициалов на дамской сумочке. Кроме того, подчеркивается индивидуальность товаров: якобы существующая разница между автомашинами, сигаретами, зубной пастой, которые по сути одинаковы (в одной и той же ценовой категории) служит созданию иллюзии индивидуальности мужчин и женщин, свободно выбирающих индивидуальные вещи. Мало кто осознает, что индивидуальность – это в лучшем случае одно из несущественных отличий, поскольку во всех важных особенностях и товары, и люди утратили всю свою индивидуальность.

Кажущаяся индивидуальность ценится как величайшее достояние. Даже если у людей нет капитала, у них есть своя индивидуальность. Хотя они и не являются личностями, у них зато есть значительная индивидуальность, которую они с гордостью стремятся культивировать. Так как эта индивидуальность является лишь одним из небольших отличий, они придают маленьким пустяковым различиям значение важных особенностей.

Современная психология поощряет и удовлетворяет эту тягу к «индивидуальности». Люди думают о своих «проблемах», обсуждают мельчайшие детали своего детства, но зачастую то, что они говорят, – всего лишь приукрашенная болтовня о себе и других с использованием психологических терминов и концепций, заменяющая менее утонченные старомодные сплетни.

Поддерживая эту иллюзию индивидуальности через пустяковые различия, современная психология все же имеет и более важную функцию; обучая людей, как нужно реагировать под влиянием различных стимулов, психология становится важным инструментом манипуляции другими и самим собой. Бихевиоризм создал целую науку, обучающую искусству манипуляции. Многие фирмы ставят условием найма соответствие будущих сотрудников личностным тестам. Множество книг учит, как себя вести, чтобы внушить людям впечатление о ценности своей собственной личности или ценности продаваемых товаров.

Хотя психология этого типа полезна экономически и как создающая иллюзии идеология, она вредит людям, так как усиливает отчуждение. Претензии на то, что она базируется на идеях «самопознания» в традициях гуманизма, вплоть до Фрейда, являются чистейшим мошенничеством.

Психология, противоположная психологии адаптации, радикальна, поскольку она доходит до сути; она критична, потому что знает, что сознательная мысль – это чаще всего продукт иллюзий и лжи, она «искупительна», потому что надеется, что истинное знание о себе и других освобождает человека и способствует его благополучию. Каждый, кто интересуется психологическими исследованиями, должен четко осознавать, что эти два типа психологии имеют мало общего, кроме названия, и что они преследуют противоположные цели.

Часть V

14. О культуре обладания

Жизнь имеет два измерения. Человек действует, совершает поступки, производит, творит – короче, является активным. Но он действует не в пустоте, не без участия своего тела и не в каком-то нематериальном мире – ему приходится иметь дело с вещами. Его деятельность связана с объектами, одушевленными или неодушевленными, которые он преобразует или создает.

Первая «вещь», с которой он вынужден иметь дело, – это его собственное тело, затем ему приходится иметь дело с другими вещами: с древесиной для костра или шалаша, с фруктами, животными и зерном для приготовления пищи, с хлопком и шерстью для изготовления одежды. По мере развития цивилизации круг вещей, с которыми он соприкасается, многократно расширяется. Появляются оружие, дома, книги, машины, корабли, автомобили, самолеты, и человек должен обходиться со всем этим.

Как же он это делает? Он производит вещи, изменяет их, использует, чтобы сделать другие вещи, потребляет их. Сами по себе вещи ничего не делают, за исключением случаев, когда человек сконструировал их так, чтобы они сами производили другие вещи.

В каждой культуре соотношение между вещами и действиями различно. В противовес современному человеку, окруженному множеством вещей, племя простых охотников и собирателей, например, имело дело с относительно немногими вещами: несколько орудий труда, несколько сетей и немного оружия для охоты, скудная одежда, какие-то украшения и посуда, а вот постоянных жилищ еще не было. Пищу нужно было поскорее съесть, чтобы она не испортилась.

Вместе с количеством вещей, с которыми человек взаимодействует (или просто его окружающих), необходимо рассмотреть значение его действий. Разумеется, он чувствует, видит и слышит, поскольку его организм так устроен, что у него практически нет другого выбора. Он видит животное, которое может убить, чтобы добыть себе пищу, слышит шум, который предупреждает об опасности; зрение и слух выполняют биологическое назначение – помогают выжить. Но человек слышит не только ради выживания, он может также слышать «расточительно» с биологической точки зрения, когда слух не выполняет конкретной биологической роли, не считая общей цели увеличения жизненной энергии, благополучия, повышения бодрости. Когда он слышит вот так нецеленаправленно, мы говорим, что он слушает. Он слушает пение птиц, шум дождя, теплый тембр человеческого голоса, возбуждающий ритм барабана, мелодию песни, концерт Баха. Слух становится трансбиологическим – гуманизированным, активным, созидающим, «свободным», а не просто биологически необходимым качеством.

То же самое можно сказать о зрении. Когда мы видим прекрасный орнамент на очень древнем глиняном кувшине, движения животных и людей, нарисованных в пещере 30 тысяч лет назад, сияние любящих лиц или ужас разрушений, сделанных рукой человека, мы также переключаем свои внутренние механизмы с биологически необходимой деятельности в царство свободы: от «животного» существования к «человеческому». То же самое верно и в отношении других чувств: вкуса, осязания, обоняния. Если мне нужно поесть, потому что мое тело требует пищи, то обычным признаком этой потребности является голод. Если же человек хочет поесть, чтобы получить удовольствие от вкусной пищи, он скорее будет говорить об аппетите. Изысканная еда является таким же продуктом развития культуры, как музыка и живопись. Обоняние в этом смысле тоже не отличается (с точки зрения филогенетики обоняние – это основное чувство, служащее для ориентации животных, как для человека – зрение). Наслаждение приятными запахами, например, духов, открыто людьми уже очень давно, оно является роскошью, а не биологической необходимостью. То же различие, не столь явное, но, несомненно, существующее, относится и к осязанию. Я лишь напомню читателю о тех, что прикасаются к другим людям как к куску ткани, когда проверяют ее качество, в противовес тем, чье прикосновение теплое и нежное.

Разницу между биологической необходимостью и инстинктивным желанием (которые дополняют друг друга), с одной стороны, и приносящими радость свободными проявлениями чувств – с другой, можно ясно увидеть на примере полового акта, в котором участвуют все чувства. Секс может быть грубым проявлением биологической необходимости, то есть вынужденным, несвободным и однообразным. Но он может быть и свободным, радостным, активным – подлинной роскошью, не преследующей какую-либо биологическую цель. Различие, о котором я здесь говорю, – это различие между двумя видами действий: пассивным, вынужденным и активным, продуктивным, творческим. Позднее мы обсудим это различие более подробно.

Здесь я хотел бы подчеркнуть, что если область вещей у первобытного охотника существенно меньше, чем у кибернетического человека, то в области человеческой активности подобного несоответствия нет. Собственно, существуют веские доводы в пользу предположения, что первобытный человек делал больше и был значительнее человека индустриальной эпохи. Давайте коротко рассмотрим эту ситуацию.

Начнем с того, что всю физическую работу, которую нужно было выполнить, он делал сам. У него не было рабов, которые бы на него работали, женщины не были эксплуатируемым классом, у него не было ни машин, ни животных, которые бы на него работали. В том, что касалось физического труда, человек зависел только от себя самого и ни от кого, кроме себя. Но, последует стандартное возражение, это справедливо лишь для физической деятельности человека; что же касается размышлений, наблюдений, воображения, рисования, философских и религиозных изысканий, то доисторический человек сильно отстает от человека эпохи машин. Это возражение выглядит убедительным, поскольку на нас влияет представление о том, что возросшие сроки обучения соответствуют возросшей интеллектуальной и художественной активности. Но это вовсе не так. Наше образование не способствует развитию мышления или активного воображения[68].

Сегодня средний человек очень мало думает сам. Он запоминает информацию, предоставляемую школой и средствами массовой информации, и не знает практически ничего такого, что получил бы путем собственных наблюдений или размышлений. К тому же пользование вещами не требует от него особых навыков или усилий. Одним из таких приспособлений, вообще не требующих никаких навыков или усилий, является, например, телефон. Другой вид техники – автомобиль – требует некоторой первоначальной подготовки, но через определенное время, когда вождение войдет в привычку, потребуется уже очень мало личных усилий и навыков. Не слишком много современный человек – включая образованные слои – думает и о религиозных, философских или даже политических проблемах. Он обычно выбирает то или иное из многих клише, предлагаемых политической и религиозной литературой или ораторами, но его выводы не являются результатом своей собственной активной и глубокой мыслительной деятельности. Он просто выбирает клише, которое максимально соответствует его характеру и общественному классу.

Первобытный человек находится совсем в другой ситуации. У него очень скромное образование в том смысле, в каком это понимают сейчас – в проведении определенного времени в образовательном учреждении. Он вынужден самостоятельно наблюдать и извлекать уроки из своих наблюдений. Он наблюдает за погодой, за поведением животных, за поведением других людей; его жизнь зависит от приобретения определенных навыков, и он приобретает их благодаря своим собственным действиям и поступкам, а не в ходе «20 быстрых уроков».

Его жизнь – это постоянный процесс обучения. У. С. Лафлин так описывает широкий круг умственной деятельности первобытного охотника:

«Существует множество документальных свидетельств (хотя и на удивление мало систематических исследований), позволяющих предположить, что первобытный человек имел довольно широкие познания о мире природы. Эти познания охватывают весь макроскопический зоологический мир мамонтов, сумчатых, рептилий, птиц, рыб, насекомых и растений. Знания о приливах и отливах, в целом о метеорологических явлениях, об астрономии и других аспектах мира природы также были довольно обширны, с некоторыми вариациями между разными группами с точки зрения глубины и объема этих знаний, и областей, в которых они концентрировались… Отмечу здесь лишь значимость этих широких познаний для системы охотничьего поведения и их значение для эволюции человека… Человек, охотник изучал поведение животных и анатомию, включая свою собственную. Сначала он одомашнил сам себя, а затем и других животных и растения. В этом смысле охота была школой знаний, которая заставила людей самообучаться» (W. S. Lauphlin, 1968).

Другим примером искаженной оценки умственной активности цивилизованного человека служит искусство чтения и письма. Современный человек верит, что владение этим искусством является бесспорным признаком прогресса. Были предприняты колоссальные усилия для ликвидации неграмотности – почти такие же, как если бы она была признаком умственной отсталости; прогресс нации измеряется – наряду с количеством автомобилей – процентом людей, которые могут читать и писать. Подобные оценки не учитывают тот факт, что народы, среди которых умение читать и писать является монополией небольших групп жрецов и ученых или отсутствует вовсе, обладают колоссальной памятью. Современному человеку трудно понять, что вся древняя литература, такая как ведические писания, буддистские тексты, книги Ветхого Завета, еврейские устные предания, исправно передавалась от поколения к поколению много сотен лет, прежде чем была записана. Напротив, я наблюдал, что некоторые люди, например, мексиканские крестьяне, даже если они могут читать и писать, то делают это не часто – память у них исключительно хорошая, потому что они ничего не записывают.

Каждый может провести подобные наблюдения над самим собой. Как только он что-то запишет, то перестанет прилагать усилие, чтобы это запомнить. Ему не нужно, как раньше, записывать эту информацию у себя в мозгу, потому что она уже сохранена на вспомогательном материале: на пергаменте, бумаге, магнитной ленте. Ему кажется, что запоминать не требуется, так как содержание надежно сохранено в записи, которую он сделал. Способность к запоминанию, таким образом, страдает из-за отсутствия практики. Сегодня можно наблюдать, как люди хотят избежать напряжения мысли даже в малых дозах: например, когда продавец в магазине складывает три цифры на калькуляторе вместо того, чтобы сделать это в уме.

Та же мысль о более высокой активности первобытного человека просматривается и в искусстве. Первобытные охотники и собиратели около 30 тысяч лет тому назад нарисовали замечательные изображения животных и людей, некоторые из которых дошли до нас хорошо сохранившимися в пещерах Южной Франции и Северной Испании. Эти прекрасные рисунки восхищают даже современных людей, знакомых с картинами великих мастеров последних столетий. Но даже если мы признаем пещерных художников гениями (да Винчи и Рембрандтами последнего ледникового периода), это вряд ли можно сказать относительно тех, кто наносил орнамент на гончарные изделия и инструменты, относящиеся к наиболее ранним доисторическим эпохам. Часто говорят, что наскальные рисунки так же, как и эти орнаменты, имели практические, колдовские цели, такие как обеспечение успеха на охоте, борьба со злыми духами и т. д. Но даже при условии, что некие практические цели действительно имели место, вовсе не требовалось, чтобы эти вещи были столь красивы. Кроме того, орнаменты на керамике не могли быть созданием такого большого числа гениев. То, что в каждой деревне был свой собственный стиль орнамента, зачастую совсем немного отличавшийся, доказывает, что эти люди обладали активными эстетическими интересами.

Я достаточно много рассказал о наиболее «первобытных» культурах, первобытных охотниках и собирателях, о том, что мы знаем или догадываемся об их культурах, по крайней мере с момента появления гомо сапиенс сапиенс около 40–50 тысяч лет назад. Своими руками они изготавливали немногие вещи, но были очень активны в применении своих способностей в области мышления, наблюдения, воображения, рисования и ваяния. Если кто-то захочет выразить количественное соотношение между «сферой вещей» и «сферой действий», то можно сказать, что для самых древних первобытных людей это 1:100, тогда как для современного человека эта пропорция составит 100:1[69].

Между этими двумя крайностями история предлагает нам много промежуточных вариантов. Греческий гражданин в период расцвета древнегреческой демократии был окружен гораздо большим количеством вещей, чем древний охотник, и в то же время активно занимался делами государства, в необычайной степени развивал и использовал свой разум, занимался искусствами и философией. Что еще нужно знать об этих людях, кроме того, что художественный вкус гражданина Афин формировали драмы Софокла и Эсхила? И что можно сказать об эстетической и эмоциональной пассивности современного жителя Нью-Йорка, если вспомнить о тех пьесах и кинофильмах, которые его восхищают!

Другую и в то же время во многом похожую картину мы получим, обратившись к жизни средневекового ремесленника. Свою работу он выполнял с интересом, заботливыми руками, он не скучал – изготовление стола было творческим актом, в котором стол был детищем его усилий, опыта, умений и вкуса. Большинство из того, что нужно было сделать ремесленнику, ему приходилось делать самому. Он также активно участвовал во многих коллективных действиях, таких как пение, танцы и церковные службы. Положение крестьянина было гораздо хуже: он не был свободен, хотя и рабом тоже не был. Работа в поле не могла приносить ему большого удовлетворения (здесь я говорю только о периоде до значительного ухудшения положения крестьян в XVI веке), но он с удовольствием принимал участие в богатой культурной жизни, базирующейся на своей специфической фольклорной традиции. Ни он, ни ремесленник не были избалованы картинами того, как другие прилагают усилия, развлекаются или страдают. Все, что заполняло их жизнь, было в основном результатом их собственного труда и собственного опыта. Даже ремесленник, экономически и социально значительно превосходивший крестьянина, имел немного – только жилище и инструменты, а его доходов хватало как раз на то, чтобы жить в соответствии с традиционным уровнем жизни его общественного класса. Он не хотел иметь и потреблять больше, поскольку его целью было не овладение сокровищами, а продуктивное использование своих способностей и наслаждение жизнью.

Современного человека в кибернетическом обществе окружает столько вещей, сколько звезд на небе. Конечно, большую часть из них он и произвел. Но кто этот «он»? Рабочий на гигантском предприятии производит не-вещь. Конечно, он участвует в изготовлении автомобиля, холодильника или зубной пасты, но в зависимости от своего места в технологическом процессе он делает лишь несколько стереотипных движений, устанавливая какие-то винты, двигатель или дверцу. Лишь последний рабочий в этой цепочке видит конечный продукт, другие увидят его на улице, когда приобретают собственный дешевый автомобиль или просто смотрят на дорогие автомобили, управляемые состоятельными людьми. Но то, что рабочий сделал автомобиль, можно сказать лишь в абстрактном смысле. Прежде всего автомобиль делают машины (а другие машины делают машины, производящие автомобиль); рабочий (не как человек в полном смысле слова, а как живой инструмент) лишь участвует в производстве, выполняя задачи, которые машины еще выполнить не могут (или это слишком дорого).

Инженер и дизайнер могут заявить, что это они произвели автомобиль, но, конечно, это неправда; они внесли свой вклад, но они не произвели его. Наконец, администратор или управленец тоже заявит, что это он произвел автомобиль; он считает, что раз он руководил процессом, то он и произвел автомобиль. Но это утверждение еще более сомнительно, чем утверждение инженера. Ведь мы даже не знаем, был ли управляющий как физическое лицо реально необходим для изготовления автомобиля. Его утверждение столь же спорно, как и заявление генерала, который утверждает, что именно он взял крепость или победил в битве, тогда как очевидно, что крепость штурмовали и сражались в бою его солдаты; это они двигались, атаковали, были ранены или убиты, тогда как он строил планы и следил за их исполнением. Иногда битву выигрывают, потому что противостоящий генерал оказался просто более некомпетентным, и, таким образом, победа достается благодаря ошибкам противника. Проблема здесь заключается в той производительной роли, которую выполняет функция администрирования и управления, которую я больше не стану обсуждать. Скажу только, что для управляющего автомобиль, как только он сходит с конвейера, превращается из материального предмета в товар; это означает, что его в основном интересует не его реальная потребительная стоимость, а фиктивная потребительная стоимость, создаваемая рекламой, которая засоряет мозги потенциального покупателя информацией, не имеющей никакого отношения к делу – от сексапильных девушек до автомашин «крутого» вида. Автомобиль как товар в определенном смысле является продуктом деятельности управляющего, поскольку именно от него зависит, будет ли реальный автомобиль обладать сулящими прибыль свойствами, которые придают ему особую торговую привлекательность.

Современный человек может в материальном мире сделать гораздо больше, чем когда-либо могли сделать его предшественники. Но это совершенно несоизмеримо с теми физическими и интеллектуальными усилиями, которые он для этого прилагает. Чтобы управлять мощным автомобилем, не нужно ни физической силы, ни особого мастерства или интеллекта. Чтобы управлять самолетом, нужна очень высокая квалификация; но чтобы сбросить водородную бомбу – почти никакой. Разумеется, некоторые сферы деятельности требуют значительной квалификации и напряжения сил: это относится к ремесленникам, врачам, ученым, художникам, высококвалифицированным рабочим, летчикам, рыбакам, садоводам и представителям некоторых других занятий и профессий. Но этих видов деятельности становится все меньше; подавляющее большинство людей живет, выполняя работу, которая требует совсем мало ума, изобретательности или любого рода сосредоточенности. Физический эффект (результаты) больше не соответствует затраченным усилиям, и этот разрыв между усилиями (и мастерством) и результатом является одной из самых важных и патогенных особенностей современного общества, так как он приводит к ослаблению усилий и минимизации их значения.

Мы приходим, таким образом, к первому выводу: в противоположность общепринятому взгляду современный человек, по существу, весьма беззащитен по отношению к окружающему его миру. Он лишь кажется всесильным из-за того, что в исключительной степени господствует над природой. Но это господство можно назвать почти полностью отчужденным; оно не является результатом реального могущества человека, а результатом могущества «мегамашины»[70], которая позволяет ему добиваться многого без того, чтобы делать много и быть многим.

Таким образом, можно сказать, что современный человек живет в симбиозе с миром машин. И поскольку он их часть, то является – или кажется – всесильным. Но без них, сам по себе, используя свои собственные ресурсы, он беспомощен, как малое дитя. Вот почему он поклоняется своим машинам. Они отдают ему свою мощь, они создают иллюзию того, что он гигант, тогда как без них он карлик. Когда человек в прошлом верил, что идолы дают ему силу, это была чистая иллюзия, кроме случаев, когда он проецировал свою силу на идола и получал какую-то ее часть обратно в ходе религиозного обряда. Поклонение машинам – это, в сущности, то же самое. Несомненно, Ваал и Астарта были всего лишь тем, что человек о них думал. Ведь идолы были, как об этом говорят пророки, не чем иным, как кусками дерева или камня, а их сила создавалась исключительно тем, что человек передавал им свою собственную энергию и часть этой энергии получал обратно. Однако машины не являются просто бесполезными кусками металла; они создают мир полезных вещей. Человек реально от них зависит. Но, совсем как в случае с идолами, именно он их придумал, разработал и построил; подобно идолам, они являются продуктом его воображения, его технического воображения, и в союзе с наукой способны создавать вещи, которые действительно очень эффективны – но они уже стали его повелителями.

Согласно легенде, Прометей принес человеку огонь, чтобы освободить его от власти природы. Но в этот момент своей истории человек стал рабом того самого огня, который должен был его освободить. Современный человек, несмотря на маску гиганта, стал слабым, беспомощным существом, зависимым от машин, которые он сам и сделал, и, следовательно, от руководителей, которые обеспечивают должное функционирование общества, производящего эти машины, зависимым от налаженного бизнеса; он до смерти боится потерять всю эту бутафорию, боится быть «человеком без званий и титулов», просто жить и искать ответ на вопрос «кто я?».

Итак, современный человек имеет много вещей и пользуется многими вещами, но сам является очень немногим. Его чувства и мыслительные процессы атрофировались подобно неиспользуемым мышцам. Он боится любых серьезных общественных изменений, потому что любое нарушение социального равновесия, как ему кажется, ведет к хаосу и гибели – пусть не физической, но к гибели его как личности.

15. О философии обладания

То, что имеет человек, это его собственность, и, поскольку каждый «имеет» собственное тело, можно сказать, что собственность коренится в самом физическом существовании человека. Но даже если эта мысль и может показаться хорошим аргументом в пользу универсальной природы собственности, она вряд ли послужит этой цели, потому что не верна. Раб не владеет своим телом; оно может быть использовано, продано или уничтожено в соответствии с волей и прихотью его владельца. В этом отношении раб отличается даже от наиболее эксплуатируемого рабочего; последний не является собственником энергии своего тела, поскольку вынужден продавать ее владельцу капитала, который покупает его рабочую силу (впрочем, поскольку в условиях капитализма у него нет иного выбора, нужно признать, что даже его право собственности на свое тело находится под вопросом). Как можно считать, что я чем-то владею, когда кто-то другой вправе использовать то, что я имею?

Мы оказываемся в центре широко обсуждаемой проблемы, в которой все еще существует значительная путаница, а именно проблемы собственности. Ясное понимание собственности было сильно затуманено страстными чувствами, связанными с революционными требованиями отмены частной собственности. Многие думали, что их личная собственность – одежда, книги, мебель и т. п., даже их супруги – будет отобрана и «национализирована»[71] (заметим, что свингеры сегодня уже фактически начали «обобществлять» между собой своих жен, хотя в остальных отношениях они придерживаются консервативных политических взглядов).

Маркс и другие социалисты никогда не предлагали такой глупости, как обобществление личной собственности или вещей, которыми пользуется человек. Они говорили о собственности на капитал, то есть на средства производства, которая позволяет собственнику производить ненужные обществу товары и диктовать рабочему свои условия, потому что он, собственник, «дает» ему работу.

В качестве реакции на требования социалистов профессора политэкономии утверждали, что собственность является «естественным» правом, присущим человеческой природе, и что она существует так же долго, как и само человеческое общество. Прослушав несколько курсов по истории экономики в 1918–1919 годах, я побывал на лекциях двух знаменитых в то время профессоров, которые со всей серьезностью утверждали, что капитал характерен не только для капитализма, но даже и для первобытных племен, которые использовали в качестве средства обмена раковины каури, тем самым подтверждая, что они владели капиталом, – а значит, капитализм ровесник человечества. На самом деле их пример с первобытными людьми был выбран неудачно. Теперь мы знаем даже лучше, чем раньше, что у большинства первобытных народов не было частной собственности, за исключением вещей, которые служили непосредственно их личным нуждам – таких как одежда, украшения, инструменты, сети, оружие. Собственно, в большинстве классических работ о происхождении и функциях частной собственности принимается как само собой разумеющееся то, что по своей природе все вещи являлись общими (взгляды антропологов я представил в книге «Анатомия человеческой деструктивности»). Даже отцы церкви косвенно признали это мнение. Как они считают, собственность была одновременно и следствием, и социальным лекарством от греха алчности, который появился вместе с Грехопадением; иными словами, частная собственность была результатом этого Грехопадения точно так же, как и господство мужчины над женщиной и конфликт между человеком и природой.

Полезно различать различные концепции собственности, которые иногда смешиваются. Первая концепция заключается в понимании собственности как абсолютного права на некий объект (живой или неживой) независимо от того, сделал ли собственник что-нибудь для того, чтобы его произвести, унаследовал его, получил в дар или украл. За исключением последней части этого утверждения, которая требует определенных оговорок с точки зрения как взаимоотношений между государствами, так и законов цивилизованного общества, правовые системы Древнего Рима и современного государства говорят о собственности именно в этом смысле. Право собственности всегда гарантируется национальным или международным правом, то есть, по существу, насилием, которое «обеспечивает исполнение» закона. Вторая концепция, особенно популярная в философии эпохи Просвещения восемнадцатого столетия, подчеркивает, что право владения чем-либо зависит от усилий, которые человек приложил, чтобы его создать. Характерным является взгляд Джона Локка, заключающийся в том, что если человек добавляет свой труд к чему-нибудь, что в данный момент является ничьей собственностью (res nullius), то оно становится его собственностью. Но первоначальный акцент, который делает Локк на роли продуктивного участия в установлении собственности, сразу же в основном утрачивает свое значение дополнительной оговоркой, что право собственности, установленное одним человеком, может свободно передаваться другим, которые для этого не работали. Эта оговорка, очевидно, является необходимой, иначе Локк столкнулся бы с серьезным затруднением – получилось бы, что рабочие могут претендовать на продукты своего труда как на свою собственность[72].

Третий взгляд на собственность, который выходит за рамки изложенных выше, по существу, юридических концепций и основан на метафизическом и духовном значении собственности для человека, вытекает из подходов, провозглашенных Гегелем и Марксом. По Гегелю (в его работе «Философия права», главы 41 и 45), собственность была необходима, поскольку «человек должен был перенести свою свободу во внешнюю сферу, чтобы достичь идеального существования», так как собственность была «первым олицетворением свободы и потому являет собой существенную цель». Хотя при поверхностном чтении можно сказать, что в этом утверждении Гегеля нет ничего, кроме обоснования святости частной собственности, оно существенно глубже, просто здесь не хватит места для изложения философии Гегеля, необходимого для полного понимания. Маркс сформулировал эту проблему полностью на индивидуальной основе (ad personam) и без какой-либо философской мистификации. Как и для Гегеля, собственность для него была олицетворением человеческой воли. Но поскольку собственность, создаваемая человеком, принадлежала не ему, а собственнику средств производства, то до тех пор, пока человек был отчужден от своего собственного труда, собственность не могла стать его собственностью. Только когда общество будет организовано как общее предприятие, где полное развитие личности зависит от полного развития всех, понятия «мое» и «твое» станут бессмысленными. В таком сообществе сам по себе труд, то есть неотчужденный труд[73], станет доставлять удовольствие, а владение чем-либо, кроме объектов, которые человек использовал, – абсурдом. Каждый должен получать не соответственно количеству выполненной работы, а по потребностям (здесь, конечно, под потребностями понимается реальные потребности человека, а не искусственные, вредные потребности, навязанные ему промышленностью).

Существуют радикальные различия между собственностью для использования (функционирующей собственностью) и собственностью для обладания (нефункционирующей), хотя они часто смешиваются. В Германии разница между этими двумя видами собственности выражается путем использования двух различных слов: Besitz и Eigentum. Besitz происходит от слова sitzen, что дословно означает место, где человек сидит; это относится и к тому, чем он управляет, формально и фактически, но не связано с его собственной продуктивной деятельностью. Eigentum – это нечто другое. Хотя aig и является германским корнем слова haben (иметь), за много столетий оно так изменило свое значение, что Майстер Экхарт уже в XIII веке смог перевести его как немецкий эквивалент латинского слова proprietas (собственность). Proper соответствует слову eigen; оно означает нечто характеризующее данного человека (как «имя собственное»). Eigentum = proprietas = собственность относится ко всему, что выделяет человека как личность: к его телу, вещам, которыми он ежедневно пользуется и которым он придает часть своей индивидуальности при ежедневном взаимодействии с ними, даже к его инструментам и жилищу – всему, что составляет его постоянное окружение.

Вероятно, человеку, живущему в современном кибернетическом обществе, в котором все быстро устаревает (а если и нет, то все равно заменяется чем-то более новым), трудно оценить личностный характер вещей повседневного пользования. В процессе их использования человек вкладывает часть своей жизни и свое личное отношение к ним. Это больше не безжизненные, бесплодные и легко заменяемые вещи. То, что это так, ясно продемонстрировал обычай многих ранних культур (и не только первобытных) класть в могилу именно предметы личной собственности, используемые человеком в повседневной жизни. Эквивалентом этого в современном обществе являются последняя воля и завещание человека, которое могут иметь последствия даже через много лет после его смерти. Но это уже не личные вещи человека, а именно его обезличенная частная собственность, которой он владел – например, деньги, земля, права и т. д.

Отсюда можно сделать вывод, что самое фундаментальное различие – это различие между личной и частной собственностью, которое по сути такое же, как между функционирующей и нефункционирующей (мертвой) собственностью.

Это различие является даже более фундаментальным, чем между частной и общественной собственностью, так как многочисленные примеры показывают, что в своей правовой форме государственная или общественная собственность может быть такой же принудительной и отчуждающей, как и частная собственность, если она управляется бюрократами, которые лишь на словах, а не на деле представляют интересы рабочих и служащих.

Функционирующая и мертвая собственность зачастую проявляются в чистом виде, но нередко они смешиваются, что можно видеть на нижеследующих примерах. Самый простой из них – это тело.

Тело – это единственная собственность, которая есть у каждого; оно является, так сказать, «природной собственностью». Для ребенка, как блестяще показал Фрейд, экскременты, вероятно, представляют собой еще более экстремальную форму обладания. Они принадлежат ему, являются продуктом его тела, хотя он освобождается от них, но не очень страдает от этой утраты, потому что каждый день пополняет потери предыдущего. Но с другой стороны, тело не только «собственность», это также инструмент, который мы используем, чтобы удовлетворить наши потребности, и, более того, оно меняется в соответствии с тем, как мы им распоряжаемся. Если мы не пользуемся нашими мышцами, они становятся слабыми, дряблыми, в крайнем варианте даже становятся бесполезными. И напротив, наше тело становится тем сильнее и здоровее, чем больше оно используется (конечно, в определенных пределах).

В случае владения домом или участком земли ситуация иная, потому что здесь мы имеем дело с социальной категорией, а не с «естественной», как в случае с телом. Возьмем племя кочевников: они не владеют землей, они живут на участке земли какое-то время, используют его, строят на нем свои шатры или лачуги, а затем покидают его. Земля не является ни их частной собственностью, ни общественной собственностью, это вообще не собственность, а объект использования, который принадлежал им лишь в том ограниченном смысле, что они ее использовали. Это справедливо и для инструментов, таких как рыболовные сети, копья, топоры и т. п.; они находились в собственности, только когда ими пользовались. Тот же принцип действует сегодня в некоторых сельскохозяйственных кооперативах, где человек не является собственником земли, то есть он не может продать ее и имеет право на эту землю на то время и в той степени, в какой он ее обрабатывает.

Среди многих первобытных культур без частной собственности тот же принцип применим к отношениям между мужчинами и женщинами и к институту брака. Их связь получает общественное признание в качестве брака до тех пор, пока мужчина и женщина любят друг друга, желают друг друга и хотят оставаться вместе. Когда их отношения теряют эти качества, каждый волен уйти, потому что никто никем не владеет[74].

Напротив, в том, что касается узаконенной собственности, закон устанавливает, что мой дом, моя земля, мои орудия труда, моя жена или мои дети являются моей собственностью, что я владею ими, и при этом не важно, забочусь ли я о них. Фактически я имею право уничтожить все, что является моей собственностью. Я могу сжечь свой дом или картину, даже если это уникальное произведение искусства. Я не должен ни перед кем отчитываться насчет того, что я делаю с тем, что мне принадлежит. Это законное право действует потому, что государство своей мощью поддерживает мои претензии.

С течением времени концепция права собственности на жен и детей и соответствующие законы все же изменились. Сегодня убить свою жену считается преступлением и карается как убийство. Убийство своего ребенка также рассматривается как преступление, но бесконечная жестокость и зверство, с которыми родители истязают своих детей, находятся в рамках их законных полномочий (то есть права собственности) до тех пор, пока дело не доходит до крайностей, которые уже нельзя проигнорировать. Тем не менее в отношении мужчины к своей жене и детям всегда были элементы, выходящие за рамки просто собственности. Они были живыми, жили в тесном контакте со своим хозяином, были ему нужны и доставляли удовольствие, следовательно, они также являлись элементом функционирующей собственности, а не только собственностью по закону.

Собственность в форме капитала является крайней формой юридического владения собственностью. Можно сказать, что капитал не отличается от любого инструмента, например, топора, которым пользуется его собственник. Но топор становится ценным, только когда он обслуживает мастерство своего владельца, то есть является функционирующей собственностью. В случае с капиталом собственник владеет им, даже если он с ним ничего не делает. Он остается ценным, даже если никуда не вложен; если же собственник инвестирует капитал, то ему не нужно использовать свое умение или прикладывать какие-либо соразмерные усилия, чтобы получить доход. Это также справедливо по отношению к старейшей форме капитала – земле. Мое законное право, которое делает меня собственником, позволяет мне получать доход от земли без каких-либо усилий, то есть без выполнения какой-либо работы самому. По этой причине такая собственность также может быть названа мертвой собственностью.

Легитимность «мертвой» или нефункционирующей собственности устанавливается завоеваниями или законом. Но и сам закон подкрепляется силой, и в этом смысле разница между завоеванной и законной собственностью достаточно относительна. Кроме того, в случае с законной собственностью сила создает право, потому что государство гарантирует мое право собственности силой, на которую оно имеет монополию.

* * *

Человек не может существовать без «обладания», но может прекрасно существовать без чисто функционирующего обладания и существует так примерно 40 тысяч лет с начала своей истории – с тех пор как стал гомо сапиенс сапиенс. Конечно, как будет показано ниже, он может существовать нормально, только если он имеет в основном функционирующую собственность и минимум мертвой собственности. Функционирующая собственность является жизненно важной и действительной потребностью человека; узаконенная же собственность удовлетворяет патологическую потребность, обусловленную определенными социально-экономическими обстоятельствами. Человек должен иметь тело, кров, орудия труда, оружие, утварь. Это то, что ему необходимо для биологического существования; есть и другие вещи, которые ему нужны для духовного существования, например, орнаменты и предметы украшения – короче, художественные и «сакральные» объекты и средства для их производства. Они могут являться собственностью в том смысле, что находятся в исключительном пользовании того или иного лица, но это функционирующая собственность.

С развитием цивилизации количество предметов функционирующей собственности увеличивается. Человек может иметь несколько костюмов или платьев, дом, бытовые приборы, радиоприемники и телевизоры, проигрыватели и пластинки, книги, теннисные ракетки, коньки… Вся эта собственность вроде не должна отличаться от той функционирующей собственности, которая существовала в древних культурах. Не должна, но зачастую отличается. Изменение функции происходит в тот момент, когда собственность перестает быть инструментом для повышения жизненной активности и продуктивности и превращается в средство пассивно-рецептивного потребления. Когда обладание в первую очередь имеет функцию удовлетворения потребности во все возрастающем потреблении, оно перестает быть условием совершенствования бытия, но по сути не отличается от «сохранения-обладания». Это утверждение выглядит довольно странно, так как понятия «сохранение» и «трата» по смыслу противоположны. Это на самом деле так, но лишь на первый взгляд. Если же взглянуть на это в динамике, то они обладают одним общим фундаментальным качеством: скупец так же, как и транжира, в душе пассивен и непродуктивен. У обоих нет ни активного отношения к чему-либо или к кому-либо, ни изменений и развития в процессе жизни, просто каждый представляет одну из двух различных форм отсутствия жизненной активности. Обсуждая различие между владением-обладанием и пользованием-обладанием, нужно учитывать двойное значение использования: пассивное использование («потребитель») и продуктивное использование (ремесленник, художник, квалифицированный рабочий). Функционирующее обладание связано с продуктивным использованием.

Кроме того, «собственническое обладание» может иметь и еще одну функцию, отличную от обладания без затраты усилий. Прежде всего мертвая собственность дает ее владельцу могущество в обществе, основанному на собственности. Тот, у кого много собственности, обычно политически влиятелен; благодаря своему могуществу он кажется великим человеком; люди восхищаются его величием, поскольку предпочитают восхищаться, а не бояться. Богатый и сильный человек может влиять на других путем запугивания или подкупа; поэтому он приобретает в собственность славу или восхищение.

Маркс дал прекрасный анализ этого последнего положения:

«То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я могу оплатить, т. е. то, что могут купить деньги, это – я сам, владелец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои – их владельца – свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есть и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я – по своей индивидуальности – хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит, я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но деньги в почете, а значит, в почете и их владелец. Деньги являются высшим благом – значит, хорош и их владелец. Деньги, кроме того, избавляют меня от труда быть нечестным – поэтому заранее считается, что я честен. Я скудоумен, но деньги – это реальный ум всех вещей, – как же может быть скудоумен их владелец? К тому же он может купить себе людей блестящего ума, а тот, кто имеет власть над людьми блестящего ума, разве не умнее их? И разве я, который с помощью денег способен получить все, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обладаю всеми человеческими способностями? Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в ее прямую противоположность?

Если деньги являются узами, связывающими меня с человеческою жизнью, обществом, природой и людьми, то разве они не узы всех уз? Разве они не могут завязывать и расторгать любые узы? Не являются ли они поэтому также и всеобщим средством разъединения? Они, поистине, и разъединяющая людей «разменная монета», и подлинно связующее средство; гальванохимическая сила общества…

Так как деньги, в качестве существующего и действующего понятия стоимости, смешивают и обменивают все вещи, то они представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей, следовательно, мир навыворот, смешение и подмену всех природных и человеческих качеств.

Кто может купить храбрость, тот храбр, хотя бы он и был трусом. Так как деньги обмениваются не на какое-нибудь одно определенное качество, не на какую-нибудь одну определенную вещь или определенные сущностные силы человека, а на весь человеческий и природный предметный мир, то, с точки зрения их владельца, они обменивают любое свойство и любой предмет на любое другое свойство или предмет, хотя бы и противоречащие обмениваемому. Деньги осуществляют братание невозможностей; они принуждают к поцелую то, что противоречит друг другу.

Предположи теперь человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье»[75].

Эти рассуждения приводят к выводу, что традиционная классификация собственности на частную и общественную (национализированную или обобществленную) недостаточна и даже вводит в заблуждение. Самое главное – является ли собственность функционирующей и, следовательно, неэксплуататорской, или она является мертвой, эксплуататорской собственностью. Даже если собственность принадлежит государству или даже если она принадлежит всем, кто работает на фабрике, она может через других передавать полномочия бюрократам, которые управляют производством. На самом деле полностью функционирующая собственность, например, предметы для пользования, никогда не рассматривалась Марксом и другими социалистами как частная собственность, которая должна быть обобществлена. Также не имеет значения, является ли функционирующая собственность абсолютно равной для всех. Стремление к равной собственности не имеет отношения к социалистам; в действительности оно связано с самим духом собственности, которая, порождая зависть, стремится избежать всякого неравенства, потому что именно оно будет порождать зависть.

Главное здесь в том, содействует ли владение собственностью жизненной активности личности или она парализует ее активность и усиливает лень, праздность и непродуктивность.

16. О психологии обладания

С этим последним замечанием мы приступаем к обсуждению обладания как психического и эмоционального явления.

Прежде всего, говоря о «функционирующей собственности», ясно, что я могу иметь не больше того, что могу разумно использовать. Эта взаимосвязь владения и использования имеет несколько последствий: (1) моя активность постоянно стимулируется, поскольку обладание лишь тем, что я использую, постоянно побуждает меня к активности; (2) ненасытное стремление к собственности (алчность) вряд ли разовьется, поскольку я могу пожелать лишь то количество вещей, которое соответствует моей способности к их продуктивному использованию; (3) трудно развиться зависти, так как будет бесполезно завидовать другому, если я занят использованием того, что имею сам; (4) меня не волнует страх потерять то, что я имею, так как функционирующая собственность легко заменяется.

Узаконенная собственность – нечто совершенно иное. Это – кроме функционирующего владения и бытия – другой элементарный способ познания мира и самого себя. Эти два способа познания можно найти почти у всех: редко у кого вообще нет опыта владения, гораздо больше тех, для кого это почти единственный опыт, который они приобрели. Для большинства людей характерно специфическое смешение владения и бытия в структуре их характера. Однако, как ни просто выглядит концепция и само слово обладание, описать опыт обладания тяжело, особенно потому, что такое описание может быть успешным, лишь если читатель не просто воспринимает его умственно, но и пытается мобилизовать свой эмоциональный опыт обладания.

Возможно, самый полезный подход к пониманию обладания (в нефункциональном смысле) – вспомнить одну из самых значительных догадок Фрейда. Он обнаружил, что, после того как ребенок прошел через стадию чисто пассивной восприимчивости, наступает пора агрессивной, эксплуататорской восприимчивости; ребенок, прежде чем он достигнет зрелости, проходит через стадию, которую Фрейд назвал стадией анальной эротики, которая часто остается преобладающей в развитии личности и приводит к развитию «анального характера». В данном контексте не столь важно, что Фрейд верил в то, что развитие либидо первично, а формирование характера вторично (тогда как, по моему мнению, а также по мнению авторов, более близких к Фрейду, например, Эрика Эриксона, как раз наоборот); важно то, что преобладающая ориентация на владение рассматривается Фрейдом как период, предшествующий полному созреванию, и является патологией, если сохраняется постоянно. Другими словами, для Фрейда человек, сосредоточенный исключительно на обладании и владении, является неврастеником, душевнобольным человеком.

Эта точка зрения могла бы произвести эффект разорвавшейся бомбы в обществе, основанном на частной собственности и члены которого выражают себя и свое отношение к миру преимущественно с точки зрения собственности. Однако, насколько мне известно, никто не стал протестовать против этой атаки на высшие ценности буржуазного общества, тогда как скромные попытки Фрейда прекратить демонизацию секса были встречены истошными криками всех защитников «приличий». Этот парадокс нелегко объяснить. Не заключалась ли причина в том, практически никто не связал индивидуальную психологию с общественной? Не было ли признание собственности высшей моральной ценностью настолько непререкаемым, что никто не принял этот вызов? Или же атака Фрейда на сексуальную мораль среднего класса была так резко воспринята потому, что она служила защитой против собственного лицемерия, тогда как принятый в обществе взгляд на деньги и собственность был совершенно искренним и не нуждался в агрессивной защите?

Как бы то ни было, нет сомнений в том, что Фрейд верил, что собственническое чувство как таковое, то есть чувство обладания, является нездоровым, если оно доминирует у взрослого человека.

В обоснование своей теории он приводил различные данные, и прежде всего те многочисленные данные, когда экскременты символически приравнивались к деньгам, собственности и грязи. Действительно, этот вывод подтверждается разнообразными лингвистическими, фольклорными и мифологическими данными. Уже в письме к Флиссу от 22 декабря 1897 года[76] Фрейд ассоциировал деньги и скупость с фекалиями. В своей классической работе «Характер и анальная эротика» (1908) он привел много примеров этой символической тождественности:

«Что общего, казалось бы, между комплексом дефекации и денежным комплексом? А между тем оказывается, что между ними очень много точек соприкосновения. Каждый врач, применяющий психоанализ, хорошо знает, что с помощью этого метода можно избавить нервных субъектов от самых упорных, застарелых, так называемых привычных запоров.

Это обстоятельство перестанет особенно удивлять нас, если мы вспомним, что внушение тоже способно хорошо влиять на эту функцию. С помощью психоанализа указанное действие достигается, однако, только в том случае, если мы коснемся денежного комплекса нашего пациента и побудим его отдать себе полный отчет в этом комплексе во всех его отношениях. Людей, слишком боязливо расходующих свои деньги, в просторечии называют «грязными», или «валяными» (schmutzig – грязный, filzig – валяный, английское слово «filthy» тоже значит грязный). Может показаться, что в данном случае психоанализ просто подхватывает намек обыденной речи. Однако подобный взгляд был бы слишком поверхностен.

Архаический способ мышления во всех своих проявлениях постоянно приводит в самую тесную связь деньги и нечистоты: так обстоит дело в древних культурах, в мифах и сказках, в суеверных обычаях, в бессознательном мышлении, в сновидениях и при психоневрозах. Дьявол дарит своим любовницам золото, а после его ухода оно превращается в куски кала: образ дьявола, конечно, не что иное, как олицетворение бессознательной душевной жизни с ее подвергнувшимися вытеснению инстинктивными влечениями. Существует суеверие, приводящее в связь процессы дефекации с находками кладов, а фигура «Dukatenscheissers» (непереводимое выражение – обозначающее человека, испражнения коего состоят из дукатов) известна всем и каждому. Уже по древневавилонскому вероучению «золото только адские извержения – Mammon-ilu man-man». В тех случаях, когда психоневротическое заболевание подражает разговорному языку, оно всегда берет слова в их смысле, там же, где получается впечатление, будто заболевание как бы наглядно изображает перед нами какое-либо слово или выражение, оно в действительности обычно только восстанавливает первичное значение этого слова.

Это условное отождествление золота и кала, может быть, находится в связи с переживанием резкого контраста между самым ценным, что известно человеку, и вовсе лишенным ценности, рассматриваемым как «отбросы»[77].

Стоит добавить несколько слов в качестве комментария. В представлении вавилонян о том, что золото есть «испражнения ада», создается связь между золотом, испражнениями и смертью. В аду, мире мертвых, наиболее ценным объектом являются нечистоты, и это объединяет вместе понятия «деньги», «грязь» и «смерть»[78].

Последний из процитированных здесь параграфов прекрасно демонстрирует степень зависимости Фрейда от современного ему образа мышления. В поисках причины символической идентичности золота и нечистот он предлагает гипотезу о том, что она может базироваться именно на их радикальном контрасте: золото является самым дорогим, а нечистоты – самым бесполезным веществом, известным человеку. Фрейд игнорирует другую возможность – что золото является самой драгоценной субстанцией для цивилизации, чья экономика (в целом) на нем базируется, но это вовсе не так для тех первобытных обществ, в которых золото может и не иметь особого значения. Что гораздо важнее, в то время когда модель его общества предлагает, чтобы человек думал о золоте как о самой драгоценной субстанции, он может бессознательно разделять мысль о том, что золото мертвое, бесплодное (как соль), безжизненное (кроме тех случаев, когда оно используется в ювелирном деле); что это накопленный труд, предназначенный для создания запасов, наиболее яркий пример владения без функционирования. Можно ли есть золото? Может ли из него что-нибудь вырасти (исключая его превращение в капитал)? Эта мертвая, бесплодная сторона золота показана в мифе о царе Мидасе. Он был настолько жаден, что его желанием было, чтобы все, к чему бы он ни прикоснулся, становилось бы золотом. В конце концов, ему пришлось умереть именно потому, что золотом нельзя питаться. В этом мифе ясно видна бесплодность золота, оно ни в коем случае не является наивысшей ценностью, как предполагал Фрейд. Фрейд настолько являлся сыном своего времени, что не мог осознать негативное значение денег и собственности и соответственно критические выводы из его же концепции анального характера, которую я обсуждал выше.

Независимо от достоинств разработанной Фрейдом схемы развития либидо в его открытиях стадий восприимчивости и собственничества как самых ранних стадий развития человека гораздо больше смысла. Первые годы жизни ребенка неизбежно являются тем периодом, когда он не способен заботиться о себе и формировать окружающий мир по своим желаниям и собственными силами. Его усилия направлены на то, чтобы получить, схватить или завладеть, так как он еще не может ничего произвести. Таким образом, обладание есть необходимая промежуточная стадия развития ребенка. Но если чувство собственности остается доминирующим и во взрослом состоянии, то это означает, что человек не достиг цели нормального развития по направлению к продуктивности, а застрял на опыте обладания из-за этого провала в своем развитии. Здесь, как и в других случаях, то, что нормально на ранней стадии эволюции, становится патологией, если сохраняется на более поздней стадии. Собственническое обладание базируется на снижении способности к продуктивной деятельности. Это снижение может быть следствием многих факторов. Под продуктивной деятельностью я понимаю активное выражение человеческих способностей, а не действия под влиянием инстинктов или настоятельной потребности что-то сделать. Здесь не то место, чтобы продолжать это обсуждение. Достаточно сказать, что нужно учитывать и такие факторы, как запугивание в детстве, отсутствие стимулов, избалованность как в индивидуальном, так и в социальном плане. Но можно сделать и другой вывод: ориентация на обладание и ее удовлетворение ослабляют усилия и в конечном счете способность осуществлять продуктивные усилия. Чем больше человек имеет, тем меньше его привлекают активные усилия[79]. Владение и внутренняя леность в итоге формируют порочный круг, усиливая друг друга.

* * *

В качестве примера посмотрим на человека, чья общая ориентация заключается в обладании: на скрягу. Для него самым очевидным объектом обладания являются деньги и их материальные эквиваленты, такие как земля, дома, движимое имущество и т. д. Большая часть его энергии направлена на владение всем этим, причем скорее на сохранение и неиспользование, чем на коммерческую деятельность и спекуляцию. Он чувствует себя как в крепости; из нее ничего не должно выйти, а следовательно, ничего не должно быть истрачено, за исключением абсолютно необходимого. А что значит «абсолютно необходимое», зависит от степени его скупости.

В исключительном случае, хотя это и не редкость, такой человек будет лишать себя всех жизненных благ – вкусной еды, красивой одежды и достойного жилья, чтобы уменьшить свои расходы почти до нуля. Среднему человеку не понять, к чему лишать себя всех удовольствий. Но не следует забывать, что это как раз не так; скряга находит наибольшее удовлетворение именно в своей собственности; «иметь» – для него большее удовольствие, чем красота, любовь и любое чувственное или интеллектуальное наслаждение. Богатый скряга иногда представляет собой менее очевидную картину. Он может даже тратить миллионы на благотворительность или искусство, поскольку эти траты (помимо обеспечения налоговых льгот) необходимы для поддержания его социального статуса и получения рекламного эффекта от благоприятного имиджа. Но он может приложить огромные усилия, чтобы установить систему контроля, которая избавит его от любых излишних почтовых расходов, или предпринять драконовские меры, чтобы предотвратить потерю его рабочими хоть одной минуты их рабочего времени. (Беннет даже рассказывал, что Генри Форд, основатель автомобильной династии, носил носки до тех пор, пока их еще можно было штопать, и, боясь своей жены, тайно покупал новые носки в магазине, менял их в машине, а старые выбрасывал по дороге.)

Скрягу не только одолевает мания сохранения вещей, но также и желание сэкономить энергию, чувства, мысли и вообще все, что он может «иметь». Он считает, что располагает фиксированным количеством энергии, которое невозможно восполнить. Следовательно, нужно избегать любых затрат энергии, которые не являются абсолютной необходимостью, так как это уменьшает ее запас. Он избегает необязательных физических усилий, все делает как можно скорее. Обычно он работает педантично, используя методы, которые максимально уменьшают потребление энергии. Такой подход часто проявляется и в его сексуальном поведении (очевидно, это проявление в основном можно найти среди мужчин). Для него сперма является самым драгоценным продуктом, количество которого ограничено; использованное будет утрачено навсегда. (Хотя умом он понимает, что это не так, это слабо влияет на его чувства.) Следовательно, он должен сократить половые сношения до минимума, чтобы терять только минимум спермы. Я знал немалое количество людей, которые разработали целую систему, чтобы достигнуть оптимального компромисса между требованием сбережения спермы и сохранения «здоровья», которое, как они думали, требует определенного объема сексуальной активности. (Этот комплекс иногда является причиной мужской импотенции.)

По той же логике скряга стремится сберечь слова, чувства и мысли. Он не хочет тратить энергию на мышление или чувствование; ведь эта энергия нужна ему для решения необходимых и неизбежных жизненных задач. Он остается холодным и безразличным к радостям и горестям других – даже к своим собственным. Жизненный опыт ему заменяет память прошлых переживаний. Эти воспоминания являются его драгоценностью, и часто он мысленно их перебирает, словно считает свои деньги, свой скот или акции. Фактически память о прошлых чувствах или эпизодах является единственной формой, в которой он соприкасается со своим собственным опытом. Он мало чувствует, но сентиментален; сентиментальность используется здесь в смысле «бесчувственное чувство», это мысль или мечта о чувстве, а не чувство, которое реально испытывают. Хорошо известным фактом является то, что многие собственнически настроенные, холодные и даже жестокие люди (и все они, вместе взятые), которых не трогает реальное человеческое страдание, могут лить слезы, когда увидят в кино созвездия, которые помнят из собственного детства или о которых мечтают.

* * *

До сих пор мы игнорировали различия между объектами собственности вместе с соответствующей разницей в опыте владения ими. Возможно, наиболее важное различие существует между неживыми и живыми объектами. Неживые объекты – деньги, земля, украшения – не противостоят их владельцам. Противодействие может исходить только от общественных и политических сил, которые угрожают надежному и безопасному владению собственностью. Наиболее важной гарантией такого рода безопасности являются закон и использование государством силы, которое придает ему эффективность. Те, чье внутреннее ощущение безопасности в целом опирается на собственность, с неизбежностью консервативны и являются страстными оппонентами движений, которые хотят сократить монополию государства на применение силы.

Для тех, чья безопасность зависит от владения живыми существами, в особенности людьми, ситуация более сложная. Они тоже зависят от способности государства «обеспечивать выполнение» законов, но также сталкиваются с сопротивлением людей тому, что ими владеют, превращают в вещь, которую можно иметь и контролировать. Это утверждение некоторые могут поставить под вопрос, указав на тот факт, что миллионы людей удовлетворены тем, что ими правят, в сущности предпочитая контроль свободе. В своей работе «Бегство от свободы» (1941) я сам попытался указать на этот «страх свободы» и притягательность несвободы. Но это кажущееся противоречие не является неразрешимым. Быть свободным за счет безопасности – подобная идея пугает любого, кто не набрался смелости для авантюры бытия. Он желает отказаться от своей свободы, если принуждение над ним выглядит не-принуждением, если контролер похож на великодушного отца, если человек чувствует, что он не вещь, а любимое дитя. Но там, где эта маскировка не используется и объект собственности осознает, что с ним происходит, его первая реакция состоит в сопротивлении во всех формах и всеми средствами. Ребенок сопротивляется оружием беспомощных: саботажем и обструкцией, его специфическое оружие состоит в ночном недержании мочи, запорах, вспышках агрессии и т. д. Беспомощные классы тоже иногда отвечают саботажем или работой спустя рукава, но, как показывает история, зачастую сопротивление переходит в открытые восстания и революции, которые являются родовыми схватками нового развития.

Какую бы форму ни принимала борьба против господства, она оказывает сильное влияние и на того, кто хочет властвовать. У него должно быть развито страстное стремление к власти над другими, и это стремление становится манией, всепоглощающей страстью. Попытка владеть людьми («иметь» их) неизбежно ведет к развитию садизма, одной из самых уродливых и наиболее извращенных страстей.

Последним объектом обладания является обладание самим собой. «Я обладаю собой» означает, что я наполнен собой, я являюсь тем, что имею, и имею то, чем являюсь. Правильное представление об этом типе личности заключено в том, что он – полнейший нарцисс. Он наполнен только собой, он трансформирует весь мир в нечто такое, чем он владеет. Его ничто и никто, кроме себя, не интересует, за исключением объектов, которые можно включить в сферу его собственности.

* * *

Способ познания, который фундаментально подобен обладанию, – это потребление. И здесь мы также можем с легкостью различить функциональное (рациональное) и нефункциональное (нерациональное) потребление.

Если я ем потому, что голод указывает на потребность моего тела в пище, или потому, что я хочу насладиться едой, тогда прием пищи является для меня функциональным и рациональным[80] в том смысле, что он обслуживает здоровое функционирование моего организма, включая мой развитой вкус. Но если я объедаюсь от жадности, из-за депрессии или чувства тревоги, такой прием пищи нерационален. Он вреден и не способствует мне ни в физиологическом, ни в умственном отношении. Это справедливо для всех видов потребления, корни которых лежат в алчности и которые имеют навязчивый характер: скупости, наркомании, сегодняшнего потребительства, в том числе сексуального. То, что сегодня кажется доставляющей величайшее удовольствие сексуальной страстью, на самом деле лишь проявление алчности, попытка сожрать друг друга. Это попытка двух людей или одного из них полностью завладеть другим. Люди иногда описывают свой наиболее страстный сексуальный опыт словами типа «мы набросились друг на друга». Это действительно так – они набрасываются друг на друга словно голодные волки, и здесь преобладает агрессивный собственнический инстинкт, а не радость, не говоря уже о любви.

Наполнение себя людьми, пищей или чем-то еще является более архаичной формой собственности и обладания. В последнем случае объект, которым я владею, все же можно отнять у меня превосходящей силой, обманом и т. д. Соответственно мне нужна такая общественная ситуация, которая гарантирует мое право собственности.

Если я интроецирую объект, который хочу сохранить, ему не грозит никакое вмешательство. Никто не может отнять у меня то, что я проглотил. Этот первый тип владения можно ясно увидеть, наблюдая за детскими попытками тянуть все в рот. Для младенца это первый способ безопасного обладания. Но, конечно, если говорить о физических объектах, то метод интроекции чрезвычайно ограничен; строго говоря, его можно применять только к объектам, которые съедобны и не вредят организму. Возможно, в этом заключается один из корней каннибализма: если я верю, что тело человека, особенно сильного и храброго мужчины, дает мне силу, то поедание его будет древним эквивалентом покупки раба.

Но существует и другой вид потребления, для которого не нужен рот. Лучший пример – это личный автомобиль. Можно возразить, что он является функционирующей собственностью и по этой причине не эквивалентен собственности мертвой. Это будет справедливо, если личный автомобиль действительно является функционирующей собственностью, но это не так. Он не стимулирует и не активизирует какие-либо силы человека. Это – развлечение, которое позволяет человеку убежать от самого себя, создает ложное ощущение силы, помогает формировать чувство идентичности на основе марки автомобиля, на котором человек ездит; он не дает человеку ходить пешком и размышлять, достаточно требователен, чтобы сделать невозможной сосредоточенную беседу, и стимулирует конкуренцию. Кому-нибудь стоило бы написать книгу, чтобы дать полное описание иррационального и патогенного влияния на человека того типа потребления, который представляет собой личный автомобиль.

Подведем итог. Нефункциональное, а следовательно, патогенное потребление аналогично владению. Оба типа опыта ослабляют – или даже разрушают – развитие продуктивности человека, лишают жизненной активности и превращают в вещь. Надеюсь, что опыт обладания и нефункционального потребления станет еще яснее, если мы сравним его с его противоположностью – опытом бытия.

Часть VI

17. От обладания к благополучному существованию

Если «благополучное существование» (в смысле, определенном в начале этой книги) – полноценная деятельность в качестве личности, а не инструмента – является высшей целью ваших усилий, у человека есть два пути, ведущих к достижению этой цели: прорыв через свой нарциссизм и прорыв через структуру собственности своего существования.

Нарциссизм – это ориентация, при которой все интересы и желания человека направлены на него же: на тело, разум, чувства, интересы и так далее. Действительно, подобно Нарциссу, нарциссическая личность, можно сказать, влюблена в самого себя, если безрассудную страсть можно назвать любовью. Для нарциссической личности полностью реальны лишь она сама и то, что ее касается; то, что снаружи, что касается других людей, реально лишь на поверхностном уровне восприятия; то есть реально для ощущений и интеллекта. Но оно нереально в более глубоком смысле, для наших чувств и понимания. Нарцисс фактически осознает лишь наружную сторону в той мере, в какой это его касается. Таким образом, у него нет ни любви, ни сострадания, ни рационального, объективного суждения. Самовлюбленный человек построил вокруг себя невидимую стену. Он – все, мир вокруг – ничто. Или, скорее, он сам – это мир.

Крайними примерами почти тотального нарциссизма являются новорожденный младенец и душевнобольной; они оба не способны общаться с миром. (На самом деле безумец не полностью оторван от внешнего мира, как полагали Фрейд и другие, – он отстранен от него. Новорожденный не может отстраниться, так как еще не вышел за пределы солипсистской ориентации – когда собственное сознание кажется единственной реальностью. Фрейд описал эту разницу, проводя грань между «первичным» и «вторичным» нарциссизмом.) Тем не менее остался незамеченным тот факт, что нормальный взрослый человек тоже может быть самовлюбленным, хотя и не в той степени, что в приведенных примерах. Часто он демонстрирует свой нарциссизм вполне открыто, хотя сам этого не осознает. Он думает, говорит и действует, только когда дело касается его самого, не проявляя подлинного интереса к внешнему миру. Напротив, «великий» человек находит самого себя настолько интересным, что для него вполне логично желание насладиться проявлениями своего величия. Если он умен, остроумен, очарователен, влиятелен, богат или знаменит, обычный человек станет объектом его нарциссического эксгибиционизма. Тем не менее многие люди зачастую пытаются скрыть свой нарциссизм, стараясь выглядеть исключительно сдержанными и скромными или в умеренной форме интересуясь религиозными, оккультными или политическими проблемами, которые как будто выходят за пределы личного интереса.

Нарциссизм может скрываться под столь многими масками; что, пожалуй, из всех психических качеств его труднее всего обнаружить – и то лишь в результате упорной и напряженной работы. Если же его не выявить и серьезно не сократить, дальнейший путь к самосовершенствованию будет заблокирован.

Похожими, но все же отличающимися от нарциссизма качествами являются эгоизм и себялюбие, ставшие результатом способа существования по принципу собственности или обладания. Человек, живущий таким образом, не обязательно очень нарциссичен. Он может пробиваться сквозь скорлупу своего нарциссизма, адекватно воспринимать внешний мир, ему не обязательно быть «влюбленным в самого себя»; он знает, кто он и кто другие люди, и может хорошо различать субъективный опыт и реальность. Тем не менее он хочет всего только для себя; он не находит удовольствия, отдавая или делясь, не находит удовольствия в солидарности, в сотрудничестве, в любви. Это закрытая крепость, он подозрителен по отношению к другим, стремится брать и с большой неохотой дает. В целом он представляет анально-накопительский характер. Он одинок, не имеет семьи, и его сила заключается в том, что он имеет, и в надежном сохранении этого. С другой стороны, очень самовлюбленный человек совсем не обязательно должен быть эгоистичен, эгоцентричен или собственнически ориентирован. Он может быть щедрым и внимательным, но все эти качества должны оцениваться с той оговоркой, что другие люди ему не представляются вполне реальными. Тем не менее часто можно видеть и очень самовлюбленных людей, спонтанные порывы которых скорее демонстрируют щедрость и отдачу, чем жадность и накопительство. Так как эти два качества – нарциссизм и эгоизм – редко можно полностью разделить, мы должны признать, что для собственного роста необходимо совершить двойной прорыв – через нарциссизм и через ориентацию на обладание.

Первое условие преодоления эгоизма состоит в способности осознать его. Это задача полегче, чем осознание нарциссизма, потому что разобраться в этом проще, признать факты легче и его труднее скрыть. Бесспорно, признание эгоизма является необходимым условием его преодоления, но ни в коей мере не достаточным. Вторым шагом является осознание корней собственнической ориентации, таких как чувство беспомощности, страх перед жизнью, боязнь неопределенности, неверие в людей и множество других едва заметных корней, которые так плотно срослись, что зачастую их невозможно выкорчевать.

Осознание этих корней также не является достаточным условием. Оно должно сопровождаться изменениями в практике, прежде всего путем ослабления хватки эгоизма на человеке, для чего нужно начать понемногу расслабляться. Вы должны в чем-то уступить, поделиться и пройти через беспокойство, порожденное этими первыми шагами. Потом вы почувствуете страх потерять себя, когда осознаете утрату каких-то вещей, служивших опорой вашего ощущения самого себя. Это подразумевает отказ не только от какой-то собственности, но, что даже более важно, от привычек, привычных мыслей, свидетельств вашего статуса, даже фраз, к которым вы привыкли, а также вашего образа, который может сложиться в сознании других людей (или который, как вы надеетесь, у них сложился); короче, вы пытаетесь изменить рутинное поведение во всех сферах вашей жизни: от привычного завтрака до привычного секса. В ходе попыток осуществить все это ваше беспокойство будет возрастать, но если вы не поддадитесь ему, будет расти уверенность в том, что может быть сделано казавшееся невозможным – и ваша склонность к авантюризму. Этот процесс должен сопровождаться попытками выйти за рамки собственного «я» и повернуться к другим. Что это означает? Если выразить это словами, нечто очень простое. Например, направить наше внимание на других людей, на мир природы, идей, искусства, социальных и политических событий. Нам станет «интересен» мир вне нашего «эго» в буквальном значении слова «интерес», которое происходит от латинского inter esse, то есть «быть среди» или «быть там», а не быть запертым внутри себя. Это развитие «интереса» можно сравнить с ситуацией, когда человек видел и может описать плавательный бассейн. Он говорит о нем отстраненно; его описание правильное, но без «интереса». Когда же он прыгнет в бассейн, намокнет и уже потом заговорит о нем, то будет говорить как другой человек о другом бассейне. Теперь он и бассейн не противостоят друг другу (хотя и не стали идентичны). Развитие интереса означает прыгнуть, а не остаться сторонним наблюдателем, человеком, отделенным от того, что он видит. Если у человека есть воля и решимость ослабить решетки своей тюрьмы нарциссизма и эгоизма, когда у него есть смелость выдержать приступы беспокойства, он ощущает первые проблески радости и силы, которые иногда проявляются. И тогда в динамику процесса вмешивается новый решающий фактор. Этот новый опыт становится для человека решающей мотивацией идти вперед и следовать по запланированному пути. До этого момента его вели собственная неудовлетворенность и различные рациональные доводы. Но эти соображения могут увлечь лишь ненадолго. Они потеряют свою силу, если не появится новый элемент – опыт благополучного существования, пусть мимолетный и небольшой, – который по ощущениям настолько превосходит все испытанное ранее, что становится самой мощной мотивацией для дальнейшего прогресса.

Еще раз подведем итоги. Осознание, воля, практика, способность не поддаваться страху и усваивать новый опыт – все это необходимо для успешной трансформации человека. В определенный момент энергия и направленность внутренних сил изменяются настолько, что чувство идентичности человека тоже изменится. Девиз собственнического способа существования «Я то, что я имею». После прорыва он превратится в «Я то, что я делаю» (в смысле неотчужденной деятельности) или просто в «Я то, что я есть».

Библиография

Bern, S. I. Property, in P. Edwards (ed.), The Encyclopedia of Philosophy. New York: Macmillan Comp. and the Free Press, 1967.

Brooks, C. V. W. Sensory Awareness: The Rediscovery of Experiencing. New York: Viking, 1974.

Eckhart, Meister. Meister Eckhart, tr. C. de B. Evans, ed. Franz Pfeiffer. London: John M. Watkins, 1950.

Eckhart, Meister. Meister Eckhart: A Modern Translation, tr. R. B. Blakney. New York: Harper Torchbooks, Harper and Row, 1941.

Edwards, Paul, ed. The Encyclopedia of Philosophy. New York: Macmillan and The Free Press, 1967.

FišScher, Z. Buddha. Prague: Orbis, 1968.

Freud, S. Character and Analeroticism, S. E. Vol. 9, 1908.

Freud, S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud (S.E.), 24 Vols., ed. J. Strachey. London: Hogarth Press, 1953–74.

– The Origins of Psycho Analysis, S. E. Vol. 1 (1954).

– Character and Analeroticism, S. E. Vol. 9 (1908).

Fromm, E. The Anatomy of Human Destructiveness. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1973.

– Escape from Freedom. New York: Farrar and Rinehart, 1941.

– The Forgotten Language: An Introduction to the Understanding of Dreams, Fairy Tales and Myths. New York: Rinehart and Comp., 1951.

– Greatness and Limitations of Freud’s Thought. New York: Harper and Row, 1980.

– Man for Himself. An Inquiry into the Psychology of Ethics. New York: Rinehart and Comp., 1947.

– The Sane Society. New York: Rinehart and Winston, 1955.

– Sigmund Freud’s Mission: An Analysis of His Personality and lnfluente. Vol. 21, ed. R. N. Anshen. New York: World Perspectives, Harper and Row, 1959.

– To Have or to Be? Vol. 50, ed. R. N. Anshen. New York: World Perspectives, Harper and Row, 1976.

Hegel, G. F. W. Philosophy of Right, Secs. 41, 45.

Horney, K. Self-Analysis. New York: W. W. Norton and Comp., 1942.

Illich, I. Deschooling Society. New York: Harper and Row, 1970.

– Medical Nemesis: The Expropriation of Health New York: Pantheon, 1976.

Kierkegaard, S.: Purity of Heart and to Will One Thing: Spiritual Preparation for the Office of Confession. New York: Harper and Brothers, 1938.

Lazetto, M. C. The Path of the Just Man, 2nd ed., tr. S. Silverstein. Jerusalem and New York: Feldheim, 1974.

McGuire, W., ed. The Freud/Jung Letters. Princeton: Princeton University Press, 1974.

Marx, K. Philosophical-Economical Manuscripts 1844, in E. Fromm, Marx’s Concept of Man. New York: Frederick Ungar, 1961.

Mumford, L. The Myth of the Machine: Techniques and Human Development. New York: Harcourt, Brace and World, 1967.

Nyanaponika, M. The Heart of Buddhist Meditation. New York: Samuel Weiser, 1973.

Spinoza, B. de. Ethics. New York: Oxford University Press, 1927.

Grundlagen des Fortschritts bestätigt durch wissenschaftliche Untersuchungen in die Transzendentale Meditation. Los Angeles: Maharishi International University, 1974.

Turnbull, C. M. Wayward Servants: The Two Worlds of the African Pygmies. London: Eyre and Spottiswoode, 1965.

Примечания

1

В силу самого факта. – Примеч. пер.

2

К человеку. – Примеч. пер.

3

К сожалению, лишь очень немногие авторы пытались приложить пересмотренный психоанализ к проблемам марксизма и социализма; поэтому мне приходится в основном ссылаться на собственные работы, начиная с 1930-х годов, в частности, на «Догмат о Христе» (The Dogma of Christ. N.Y.: Rinehart and Winston, 1963), «Психоаналитическая характерология и ее важность для социальной психологии» (Psychoanalytic Characterology and Its Relevance for Social Psychology // The Crisis of Psychoanalysis. N.Y.: Rinehart and Winston, 1970), «Бегство от свободы» (Escape from Freedom. N.Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1941), «Здоровое общество» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955), «Концепция человека у Карла Маркса» (Marx’s Concept of Man. N.Y.: Frederick Ungar & Co., 1961), «По ту сторону порабощающих нас иллюзий» (Beyond the Chains of Illusion. N.Y.: Pocket Books: Credo Series, ed. R. N. Anshen, 1962), в которых исследуется связь между теориями Маркса и Фрейда. Среди других авторов, пишущих с марксистско-психоаналитических позиций, наиболее значимым является В. Райх, даже если между его и моими теориями есть мало общего. Попытки Сартра разработать марксистски ориентированный гуманистический анализ страдают от того, что он обладает малым клиническим опытом и в целом подходит к психологии поверхностно, пусть и излагает свои взгляды блестящим языком.

4

См. подробное обсуждение этого в моей работе «Сердце человека, его гениальность в добре и зле» (The Heart of Man, Its Genius for Good and Evil. N.Y.: Harper and Row, 1964).

5

Человек потребляющий. – Примеч. пер.

6

Так, например, деструктивность, присущая немецкой мелкой буржуазии, проявилась, только когда Гитлер предоставил ей возможность найти себе выражение.

7

Этот метод впервые был использован мной совместно с Э. Шехтелем, П. Лазарфельдом и другими в Институте социальных исследований Франкфуртского университета в 1931 году, а позднее – в Колумбийском университете. Целью исследования было определение частоты авторитарных/неавторитарных характеров среди немецких рабочих и служащих. Результаты довольно точно совпали с фактами, показанными последующим историческим развитием. Тот же метод был использован при психологическом исследовании, поддержанном Фондом психиатрических исследований и проводившемся под моим руководством и с участием Т. и Л. Шварц и М. Маккоби, в маленькой мексиканской деревушке. Статистические методы, разработанные Л. Макквитти, сделали возможной обработку с помощью компьютера сотен тысяч отдельных ответов таким образом, что ясно выявлялись синдромы типичных, связанных характерологических черт. См. Фромм Э., Маккоби М. Социальный характер в мексиканской деревне. Социо-психоаналитическое исследование. Энглвуд Клиффс: Прентис Холл, 1970 (E. Fromm and M. Maccoby, Social Character in a Mexican Village. A Sociopsychoanalytic Study (Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1970); Фромм Э. Немецкие рабочие и служащие в канун возникновения Третьего рейха. Социо-психоаналитическое исследование. Штуттгарт: Дойче Верлаг Анштальт, 1980 (E. Fromm, Deutsche Arbeiter und Angestellte am Vorabend des Dritten Reiches. Eine sozialpsychologische Untersuchung, edited by W. Bonss. (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1980).

8

Интересно отметить, что Маркс использовал термин «вытеснение» – Verdrangung – в «Немецкой идеологии». Роза Люксембург говорила о бессознательном (в логике исторического процесса) как возникающем раньше сознания (в субъективной логике человеческого существа) в работе «Ленинизм или марксизм» (издание на английском языке: The Russian Revolution and Leninism or Marxism? Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961).

9

Для сравнения: моя концепция «универсальной гарантии средств к существованию» в «Здоровом обществе» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955).

10

См. Мэйо Э. Человеческая проблема индустриальной цивилизации (The Human Problem of an Industrial Civilization. N.Y.: The Macmillan Co., 1946).

11

Человек потребляющий. – Примеч. пер.

12

Проблему еще более усложняет тот факт, что по крайней мере 20 % американского населения живет в условиях нехватки, как и население некоторых стран Европы, в особенности социалистических стран, которые еще не достигли удовлетворительного уровня жизни, и что большинство жителей Латинской Америки, Азии и Африки все еще страдает от недоедания. Любой аргумент в пользу ограничения потребления встречает другой аргумент: для большинства человечества требуется увеличение потребления. Это совершенно верно, но существует опасность того, что даже в странах, которые сейчас бедны, идеал максимального потребления будет направлять усилия и формировать мировоззрение, даже когда будет достигнут уровень оптимального (а не максимального) потребления.

13

Необходимые ограничения рекламы и, более того, изменения производства в направлении большего предоставления общественных услуг, на мой взгляд, едва ли мыслимы без значительного вмешательства государства.

14

В этом тоже тоталитарная бюрократизация потребления в странах советского блока сослужила плохую службу любому регулированию потребления.

15

См. Фромм Э. «Здоровое общество».

16

Осгуд Ч. Э. Предложения о том, как выиграть настоящую войну с коммунизмом (Suggestions for Winning the Real War with Communism // Conflict Resolution, December 1959. V. III, № 4, p. 131); В пользу постепенного одностороннего разоружения (A Case for Graduated Unilateral Disarmament, // Bulletin of Atomic Scientists, V. XVI, № 4, p. 127 ff).

17

Это условие, на мой взгляд, следует рассматривать только как оптимально желаемое, поскольку любое ослабление агрессивного потенциала одной стороны означает стратегическое увеличение агрессивного потенциала оппонента.

18

Осгуд Ч. Э. Предложения о том, как выиграть настоящую войну с коммунизмом (Suggestions for Winning the Real War with Communism // Conflict Resolution, December 1959. V. III. № 4. Р. 316).

19

Голланц Виктор – британский общественный деятель, книгоиздатель, публицист, правозащитник. Мамфорд Льюис – американский философ, социолог, культуролог. Труды Мамфорда оказали большое влияние на решение социологических и культурологических проблем. Рассел Бертран – выдающийся английский философ, логик, математик, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии. Кинг-Холл Стивен – английский писатель и драматург. Миллс Чарльз Райт – американский социолог и публицист, один из основоположников леворадикального направления в социологии. – Примеч. пер.

20

Рассел Б. Здравый смысл и ядерная война (Russell  B. Common Sense and Nuclear Warfare. London: G. Allen & Unwin, Ltd., 1959). Кинг-Холл С. Оборона в ядерный век (King-Hall S. Defense in the Nuclear Age. Nyack, N.Y.: Fellowship Publications, 1959). Мамфорд Л. Человеческий выход (Mumford L. The Human Way Out. Pendell Hill Pamphlet no. 97, 1958). Миллс Ч. Причины третьей мировой войны (Mills, The Causes of World War Three. New York: Seeker & Warburg, 1959). Кеннан Дж. Ф. Международная политика и христианская совесть (Kennan G. F. Foreign Policy and Christian Conscience, The Atlantic Monthly, May 1959). Грегг Р. Б. Сила ненасилия (Gregg R. B. The Power of Nonviolence, Nyack, N.Y.: Fellowship Publications, 1959). Служба Американского комитета друзей. Говори правду власти: квакеры в поиске уравновешивающей альтернативы (American Friends Service Committee. Speak Truth to Power, Quaker Search for an Alternative to Balance. 1955).

21

Кеннан Дж. Ф. Международная политика и христианская совесть (Kennan G. F. Foreign Policy and Christian Conscience, The Atlantic Monthly, May 1959. P. 44).

22

Эта предпосылка разделяется Национальной американской плановой ассоциацией: «1970 год без контроля над вооружениями: приложения современных военных технологий» (1970 Without Arms Control; Implications of Modern Weapons Technology (by NPA Special Project Committee on Security through Arms Control; Planning Pamphlet no. 104, May 1958, Washington, D.C.); в ее отчете говорится: «Не только опасность войны остается возможной, но ее вероятность с течением времени растет и становится неизбежной, если за определенный период времени не будет найдено альтернативы». Э. Ф. Картер, президент Стенфордского исследовательского института, пишет: «В поиске безопасности через использование технологий для производства оружия советский блок и западные союзники создали общего смертельного врага – угрозу случайного начала ядерной войны» (SRI Journal, Stanford Research Institute, Fourth Quarter, 1959, vol. 3, Р. 198). Г. Кан также заключает: «Вероятность того, что мир сможет выжить в условиях длящейся несколько десятилетий неконтролируемой гонки вооружений, чрезвычайно мала» (там же, с. 139). Он подчеркивает нереалистичность веры в то, что война станет невозможной в силу своего чрезвычайно разрушительного характера. Советник по науке и технологии Демократического совета 27 декабря 1959 года утверждал: «Всеобщая ядерная война представляется не только возможной, но и вероятной до тех пор, пока мы придерживаемся нынешней военной политики и не способны достичь широкого международного соглашения, которое разрешило бы теперешнюю неустойчивую ситуацию. Начало ядерной войны по ошибке, в силу несчастного случая или случайности представляет собой постоянную опасность». Следует подчеркнуть, что опасность кроется не только в технической ошибке, но в равной мере в заблуждениях принимающих решения политических и военных лидеров. Если вспомнить политические и военные ошибки, совершенные многими лидерами и приведшие к началу войн в 1914 и 1939 годах, нетрудно себе представить, что при современном уровне вооружений лидеры такого же типа взорвут мир, несмотря на добрые намерения.

23

По поводу детального анализа современного общества см. мою работу «Здоровое общество» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955).

24

SRI Journal. 1959. Vl. 3. P. 140.

25

По тем же причинам существует реальный шанс на отказ от войн в будущем, шанс, которого в прошлом никогда не существовало. На протяжении большей части истории человечества улучшение материального положения требовало роста человеческой энергии (рабов), новых земель для выпаса скота или земледелия или новых источников сырья. Техника современности и будущего позволит достичь роста материального благосостояния за счет роста промышленного и – косвенно – сельскохозяйственного производства без порабощения или ограбления других. В настоящем и в будущем единственным «рациональным» объяснением войн станет человеческое стремление к власти и завоеваниям.

26

Разумность или неразумность политических лидеров – это не вопрос исторической случайности. Любое правительство, поставившее себе целью достичь невозможного, например, добиться равенства и справедливости, когда материальные условия для этого отсутствуют, приведет к власти фанатиков и безумцев. Так случилось с Робеспьером, так случилось со Сталиным. Правительство, которое попытается сочетать интересы наиболее отсталого общественного класса (мелкой буржуазии) с интересами экономически прогрессивных классов (рабочих и предпринимателей), как сделало нацистское правительство в Германии, также приведет к власти фанатиков и безумцев. Современный Советский Союз находится на пути к успешному разрешению своих экономических проблем, поэтому неудивительно, что его лидеры – реалисты, обладающие здравым смыслом.

27

Служба Американского комитета друзей. Говори правду власти: квакеры в поиске уравновешивающей альтернативы (American Friends Service Committee. Speak Truth to Power, Quaker Search for an Alternative to Balance. 1955), С. 52 и 65.

28

Янг П. Б. Добровольно отрекшиеся // Воздушные силы. Исторический фонд воздушных сил. Т. VII. № 1. С. 33. (Young P. B. «The Renunciationists», Airpower, the Air Force Historical Foundation, vol. VII, no. 1. Р. 33).

29

Там же.

30

Кан Г. Отчет об изучении невоенной защиты (Kahn H. Report on a Study of Non-Military Defense, Rand Corporation, 1958. Р. 13).

31

Кан Г. Отчет об изучении невоенной защиты (Kahn H. Report on a Study of Non-Military Defense, Rand Corporation, 1958. Р. 13)

32

Речь генерала де Голля в апреле 1960 г.

33

Meister Eckhart: A Modern Translation, tr. R. B. Blakney (New York: Harper Torchbooks, Harper & Row, 1941). С. 242.

34

См. обсуждение этих взглядов в книге Э. Фромм. «Анатомия человеческой деструктивности».

35

См. этот же том и Э. Фромм. «Человек для себя».

36

Здесь я говорю о популярных концепциях и представлениях. Если мы обратимся к философам Возрождения, их девизу sapere aude (дерзай знать) и к их озабоченности проблемой внутренней свободы, то увидим, что у них концепция свободы, разумеется, не связана в основном с политикой.

37

Д-р Герберт Бенсон, заведующий отделением гипертонии больницы Бет-Изрэйел, сообщает о значительном понижении кровяного давления у пациентов с гипертензией («Ньюсуик», 5 мая 1975 г.).

38

Transcendental Meditation (Трансцендентальная медитация) (Maharishi International University Press, март 1975 (курсив мой).

39

Transcendental Meditation (Трансцендентальная медитация) (Maharishi International University Press, март 1975 (курсив мой).

40

Проповедь XXX, «Христос сидел в храме и проповедовал». Работы Майстера Экхарта, пер. Эванса (курсив мой).

41

Майшима-Никайя, 122, цит. по Nyanaponika Thera, The Heart of Buddhist Meditation (Ньянапоника Тера. Сердце буддистской медитации) (New York: Samuel Weiser, 1973). С. 172.

42

См. Kierkegaard S. Purity of the Heart and to Will One Thing: Spiritual Preparation for the Office of Confession. (New York: Harper and Brothers, 1938).

43

Более подробное обсуждение этого тезиса см. в книге «Э. Фромм. Здоровое общество» (Fromm E. The Sane Sosiety. N. Y.: Rinehart & Co,1955).

44

См. более подробный анализ в книге: Э. Фромм. Забытый язык (E. Fromm, The Forgotten Language (N. Y.: Rinehart & Co,1951).

45

Этот пример заимствован из методики «чувственного осознания» и описан (в концепции Шарлотты Селвер) Чарльзом Бруком в книге Sensory Awareness: The Rediscovery of Experiencing (N. Y.: Viking, 1974).

46

Я глубоко признателен Шарлотте Селвер за обучение «чувственному осознанию» в 1940-х годах и Кате Делаковой за обучение «искусству движения» и особенно системе тайцзи-цюань в последние десять лет.

47

Буддизм также был критической теорией, которая, подобно марксизму, мобилизовала активность миллионов людей, как это сделали теории Маркса в XIX веке (я признателен З. Фишеру, который указал мне на эту параллель).

48

Мы с женой занимались с профессором Шульцем, но без большого успеха из-за внутреннего сопротивления суггестивному характеру этого метода.

49

Nyanaponika Mahathera, The Heart of Buddhist Meditation (New York: Samuel Weiser, 1973 [впервые опубликовано 1962 by Rider & Co., London]).

50

См. главы 2–5 о внимательности в книге Moshe Chavim Lazetto, The Path of the Just, Feldheim Publ.Jerusalem and New York, 1974 (sec. edition) tr. by S. Silverstein.

51

The Heart of Buddist Meditation. С. 7, 8.

52

Там же. С. 57.

53

The Heart of Buddist Meditation. С. 61.

54

The Heart of Buddist Meditation. С. 26.

55

Там же. С. 82. Термин «подсознательное» был выбран этим автором по его собственным соображениям, я же предпочитаю термин «бессознательное», потому что он не подразумевает расположение ниже сознания.

56

The Heart of Buddist Meditation. С. 82.

57

Там же.

58

The Heart of Buddist Meditation. С. 82.

59

Переход от старой к новой теории и не совсем удачные попытки Фрейда их примирить подробно обсуждаются в приложении к книге «Э. Фромм. Анатомия человеческой деструктивности».

60

См. обсуждение этого вопроса в моей книге «Анатомия человеческой деструктивности».

61

См. E. Fromm, Sigmund Freud’s Mission (New York: Harper & Bros., 1959); а также письма Фрейда к Юнгу, которые иногда могут шокировать из-за преобладания политики над научными и человеческими интересами: The Freud/Jung Letter, ed. W. McGuire (Princeton: Princeton University Press, 1974).

62

Эти теоретические взгляды разбираются во многих моих работах; наиболее четкую формулировку можно найти в «Анатомии человеческой деструктивности».

63

См. мое обсуждение этого утверждения в «Анатомии человеческой деструктивности».

64

Этот процесс соответствует описанному в терминологии Гегеля и Манданы как «экстериоризация» (Entausserung), поскольку это слово имеет дело с чувствами, приводящими к отчуждению (Entfremdung), когда слово зависит от чувства.

65

Horhey К. Self-Analysis. (New York.: W. W. Norton, 1942).

66

См. критику этой ситуации у Ивана Иллича в книге Medical Nemesis: The Expropriation of Helth (N. Y.: Pantheon, 1976).

67

Цит. по Э. Фромм. «Человек для себя. Исследование психологических проблем этики».

68

Радикальную критику школьной системы см. в книге: Illich I. Deschooling Society. (New York: Harper and Row, 1970).

69

Эти цифры лишь символически выражают количественное соотношение между этими двумя сферами.

70

Этот термин ввел в обиход Льюис Мамфорд; см. его книгу The Myth of the Machine: Technigues and Human Development (New York: Harcourt, Brace and World, 1967).

71

Я все еще хорошо помню тот шок, который испытал от фантастического сообщения «Франкфуртер Рундшау» (во многом эквивалентного публикации в «Нью-Йорк таймс») из Мюнхена в 1919 году о том, что Густав Ландауэр, один из самых утонченных немецких гуманистов, занимавший в то время пост министра культуры недолго просуществовавшей Баварской Советской Республики, якобы приказал национализировать женщин!

72

См. Stanley I. Bern, статья о собственности («Property») в книге Paul Edwards (ed.), The Encyclopedia of Philosophy (New York: Macmillan Comp. and the Free Press, 1967).

73

Подход Маркса к неотчужденному труду остается противоречивым. Иногда он вроде бы рассматривает неотчужденный труд как наивысшее достижение жизни, но его окончательный вывод заключается в том, что высшей целью жизни является свободное время и его неотчужденное использование.

74

Примером тому является брак у африканских пигмеев мбути. См. C. Turnbull, Wayward Servants, or The Two Worlds of the African Pygmies (London: Eyre and Spottiswoode, 1965).

75

Экономическо-философские рукописи 1844 года.

76

Письмо 79, Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud (S.E.), vol. 1 (London: Hogarth Press, 1966). С. 272–273.

77

Freud’s Collected Papers, S.E. vol. 9 (1908). Такое сочетание имеет важное значение в связи с явлением некрофилии. См. Э. Фромм. «Анатомия человеческой деструктивности».

78

Там же.

79

Подробное обсуждение см. в книге Э. Фромм. «Анатомия человеческой деструктивности».

80

Обсуждение рациональности см. в книге Э. Фромм. «Анатомия человеческой деструктивности».

Content

Эрих Фромм
Искусство быть
Сборник

О неповиновении и другие эссе

Предисловие

I. Ценности, психология и человеческое существование

II. Неповиновение как психологическая и моральная проблема

III. Приложение гуманистического психоанализа к марксистской теории

IV. Пророки и жрецы

V. Пусть человек восторжествует

VI. Гуманистический социализм

VII. Психологические аспекты гарантированного дохода

VIII. Доводы в пользу одностороннего разоружения

IX. Психологические проблемы старения

Искусство быть

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Часть VI

Библиография

Примечания