Альберто Тозо Феи

Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

ОГИ

* * *

О Боже, какую великую милость

сотворили мы где-то

и забыли о ней,

Что ты это чудо даруешь нам,

о Господи вод.

О Боже ночи!

Какая великая скорбь

Движется к нам,

что Ты утешаешь нас

Прежде ее приближенья?

ЭЗРА ПАУНД, «Ночная литания»

(перевод Ольги Седаковой)[1]

Оливии, прекраснейшему из даров, сделанных мне Венецией

Джакомо, наилучшему из даров

* * *

Эта книга появилась на свет благодаря поддержке, участию, страсти и терпению Ольвии Алигьеро, Андреа Бенетти, Марко Вольини, Клаудио Дель Орсо, Леле Зампьери, Алессандры Згарбоссы, Марко Зордана, Карло Лукарелли, Лизы Марры, Джованни Пелиццато, Дениса Питтера, Стефано Росси, Матео Секки, Алессандро Тозо Феи, Симоне Фраска и ребят из Webmaori. Всем вам – моя признательность и дружеские чувства[2].

Карло Лукарелли. Предисловие

Если бы мне довелось выбирать, где родиться в следующей жизни (и при этом я не имел бы права выбрать мою Эмилию-Романью), – то я, разумеется, выбрал бы Венецию.

Не потому, что она прекрасна. Да, она прекрасна; когда нас спрашивают о самом прекрасном городе, мы, итальянцы, называем Венецию и не сильно грешим против истины.

И не потому, что это город с древней историей, благородной и имеющей огромное значение.

И даже не потому, что она такая особенная, уникальная с точки зрения архитектуры, городских панорам и характера своих жителей.

Я бы выбрал Венецию потому, что она полна тайн.

Может быть, дело и в красоте, и в истории, и в уникальности, но меня в Венеции всегда бросает в дрожь от этого упоительного чувства прикосновения к тайне. Здесь всегда возникает неудержимое желание заглянуть за угол и поглядеть, что там. Но не сразу, не быстро, а постепенно, маленькими шажками, бросая взгляды украдкой. Чтобы всякий раз не замирать с открытым от восхищения ртом.

Однажды Альберто провел меня по своему городу, рассказывая о некоторых из тех многочисленных загадок, что прячутся по углам. И со мной происходило как раз это – я замирал с открытым ртом.

Другого такого города нет на свете.

Вот почему, если уж еще раз мне суждено родиться не в Эмилии-Романье (что меня вполне устроило бы) – я бы выбрал Венецию.

Ведь я детективщик по призванию, любитель тайн, – и раз уж вы взялись за эту книгу, вы понимаете, о чем я.

Первая ночь

Призраки, дожи, скупые скелеты, древние надписи и Тинторетто

От Санти-Джованни-э-Паоло до Гетто

Первое путешествие по венецианским тайнам начинается в сестьере Кастелло, самом обширном и густонаселенном районе города, и почти сразу же перемещается в Каннареджо – другой, столь же оживленный район.

Начнем мы с калле[3] де ла Кавалерицца (сalle de la Cavalerizza), позади огромной церкви, освященной в честь Св. Иоанна и Павла – Санти-Джованни-э-Паоло, Заниполо (Zanipolo) по-венециански. На этом месте на рубеже XVII и XVIII веков стояла Кавалерицца деи Нобили (Cavalerizza dei Nobili) – манеж, в котором венецианские патриции упражнялись в искусстве верховой езды. От этого манежа, способного вместить более 70 лошадей кряду, и произошло название калле.

Венецианцы верхом

Общеизвестно, что по Венеции можно перемещаться пешком или на лодке. Но в древности, когда мостки были деревянными и без перил, а на кампи (площадях) густо произрастали зеленые насаждения, по Венеции ездили и верхом… Один из колоколов Сан-Марко носит название «Троттéра» (Trottera), потому что его звук призывал нобилей[4] поспешить в Палаццо Дукале (Дворец Дожей) на Большой совет, для чего им надлежало пустить своих лошадей рысью (al trotto). На пьяцце Сан-Марко их собиралось столько, что дорожное движение пришлось даже регулировать: закон 1287 года запрещал всем, за исключением новоприбывших иностранцев, ездить верхом от Мерчерий до Сан-Марко. Четыре года спустя закон был ужесточен: теперь он предписывал всем, кто прибывает на Риальто, оставлять своих лошадей в роще фиговых деревьев, что произрастали на кампо Сан-Сальватор (campo San Salvator), и продолжать свой путь к пьяцце пешком.

Несмотря на это обыкновение, венецианцы на конях смотрелись препотешно – совсем как в наши дни, когда все смеются над их искусством вождения. Прирожденные моряки, они веками давали щедрую пищу для шуток и карикатур, высмеивающих их манеру ездить верхом. Всадники, лишенные в лагуне должной практики, были излюбленной мишенью для писателей, особенно в XVI веке. Так, Бальдассар Кастильтоне, учитель благородных манер, желая описать дурного наездника, говорит, что он «сидит на лошади, как венецианец». Поджо Браччолини повествует в том же веке о другом венецианце, который, взгромоздившись на коня, держал шпоры в кармане и, поскольку животное передвигалось ленивым шагом, понукал его толчками каблуков и словесными угрозами: «Знал бы ты, чтó у меня в кармане, сразу бы переменил аллюр!» К этим остроумцам прибавим и Ариосто («ворочать лодки руль и удила – занятья мало схожие», – изысканно ехидничал он), и Аретино, и Биббьену. Забавен также приводимый Анри Эстьеном анекдот: некий венецианец, сидя на строптивом коне, вытащил платочек и проверил ветер. После чего заявил, что его конь совершенно прав, пятясь задом, потому что ветер встречный. «Этот венецианец думал, что он в гондоле», – заключил француз.

Но венецианцы, кажется, совсем не заботились о производимом впечатлении. И даже проводили на пьяцце Сан-Марко турниры! О них упоминает еще Франческо Петрарка. В письме 1364 года он с восхищением описывает конные соревнования, которым он был свидетелем. Турнир состоялся по повелению дожа Лоренцо Чельси, чтобы отпраздновать таким образом возвращение под руку венецианцев острова Кандии. «В первый день ристалище начали двадцать четыре молодых нобиля, облаченные в одежды, расшитые серебром и золотом, верхом на великолепных скакунах, – пишет он. – И длилось ристалище это до самой ночи, так что немало копий было сломано. В последующие же два дня билось немало английских баронов, бывших здесь проездом в Святую землю, и множество рыцарей из разных итальянских земель, привлеченных славой сих ристалищ, на которые собираются венецианские нобили». В турнирах участвовали тысячи людей! Например, в 1413 году, на турнире по случаю избрания дожа Томмазо Мочениго («дожа-пророка», о котором поговорим чуть позже), семьдесят тысяч зрителей любовались поединками 460 конных участников, в числе которых были маркизы Мантуи и Феррары.

Лошадей даже раскрашивали! В большой моде у венецианцев были оттенки оранжевого – цвета, который сообщал кавалькадам – и не только им – неповторимую притягательность для глаз. Для этого использовалась краска, получаемая из одного кипрского растения. Венецианские скакуны, знаменитые во времена Римской империи, звались также «лазоревыми», потому что таков был цвет их попон. Римляне покупали их для цирковых ристалищ и считали непобедимыми.

Великолепная готическая церковь, позади которой вы сейчас стоите, – самая большая в Венеции. Она была заложена в 1246 году для братства нищенствующих доминиканцев и освящена в 1430 году во имя Св. Иоанна и Павла. Здесь покоятся останки многих венецианских дожей и героев Республики. Среди них – Маркантонио Брагадин, мученик Фамагусты[5], с которого в 1571 году, незадолго до победы христиан при Лепанто, турки содрали кожу.

Кожа героя была выкрадена из константинопольского Арсенала (где она хранилась как военный трофей), доставлена в Венецию и помещена в урну в правом притворе собора 18 мая 1596 года.

А в нескольких шагах от нее, в стене под левым крестовым сводом, хранятся останки дожа, отомстившего за мученичество Брагадина, – Себастьяно Веньера, победившего турок при Лепанто в знаменитейшем морском сражении, изменившем судьбы современной Европы.

* * *

Но не только упокоившиеся в мире мужи творили историю Яснейшей. Есть и такие, что продолжают бродить, страдая. Вот несколько историй о призраках Венеции.

Дож-предатель, дож-слепец и дож-пророк

Прямо позади церкви Сан-Заниполо каждую ночь происходит нечто, далекое от обыденности. На этом самом месте в 1355 году дож Марин Фальер собрал свой отряд, составленный из спесивых купцов, чтобы привести в исполнение преступный замысел – стать единоличным властителем Венеции.

Раскрытый заблаговременно заговор был сурово пресечен, а сам дож-предатель – обезглавлен. Его голова, отделенная от туловища, в могиле была помещена между ног, как вечное напоминание о позоре, нанесенном самой Республике. И вот теперь Фальер – укороченное туловище, пребывающее в смехотворном неведении о том, где находится его голова, продолжает бродить, ища ее там, где зародился и созрел заговор.

На том свете его вечно преследует, чтобы окончательно расквитаться, другой дож – Энрико Дáндоло, который, восьмидесяти с лишним лет и будучи слепым, возглавил завоевание Константинополя в 1204 году во время Четвертого крестового похода, творя страшные жестокости к вящей славе Божией[6]. С горящими углями вместо глаз и с отточенным клинком, который он вынужден держать за лезвие, постоянно режа руки в память о пролитой по его приказу невинной крови, испуская из разверстого рта никому не слышимый крик, Дандоло тоже осужден бродить, чтобы найти Фальеро и отомстить наконец за нанесенное городу бесчестье. Их встреча еще впереди, пусть даже эти двое, безглазый и безголовый, несколько раз оказывались совсем рядом друг с другом, не ведая об этом.

В глубине этого же канала де ла Кавалерицца, в доме синьора Поццо, 25 июля 1755 года был арестован Джакомо Казанова. Отсюда он был препровожден в тюрьму Пьомби, страшные казематы Палаццо Дукале. Почти не замечая ожесточенной борьбы, разворачивающейся в двух шагах от него, еще один дож бродит вокруг Санти-Джованни-э-Паоло, не в силах обрести покой. Это Томмазо Мочениго, известный как «дож-пророк», потому что в 1423 году на смертном одре он провозгласил, что Венецию постигнет военный и торговый крах, если после него дожем будет избран Франческо Фоскари (Francesco Foscari). «И если вы, оборони Господь, – были последние слова Мочениго, – сделаете его дожем, то вскорости обретете вы войну; и у кого сейчас десять тысяч дукатов, будет только тысяча, и у кого сейчас десять домов, будет только один, и у кого десять перемен платья, мантий и сорочек, с трудом одну найдет…» Выборы состоялись, и все исполнилось. Теперь дож, лишенный речи, бродит кругами, а изо рта у него без конца выползает длинный бумажный свиток, на котором начертано одно только слово – Veritas, Истина. Багровое лицо Мочениго орошено слезами, он задыхается от усилия, мало-помалу свиток закручивается вокруг его ног, из-за чего дож беспрестанно падает. В то время как от первых двух дожей лучше держаться подальше, Мочениго с удовольствием примет помощь того, кто готов распутать ему ноги – но только распутать ноги. Его грустный взор на мгновение озаряется благодарностью, затем он должен подняться и продолжить свой путь.

* * *

Вернемся теперь к переднему фасаду церкви. С левой стороны, на уровне середины площади, находится корте[7] Брессана (сorte Bressana). Зайдите туда, только будьте осторожны: можно легко натолкнуться на…

Скелет звонаря

Легенда (появившаяся относительно недавно) гласит, что здесь вплоть до середины XIX века обитал один из последних звонарей колокольни Сан-Марко, человек более чем двухметрового роста и с непропорционально длинными руками.

Однажды его приметил директор венецианского Научного института[8]. Ученый муж сразу подумал, что скелет этого человека очень украсил бы анатомическую коллекцию. После долгих колебаний звонарь поддался на уговоры профессора и согласился завещать свой скелет институту – в обмен на круглую сумму при жизни.

Звонарь поначалу был немного обескуражен, но потом подумал: «Отчего же не продать? Я уже не молод, но профессор куда старше. Он скоро умрет, и если я отправлюсь в мир иной хотя бы через два-три года после него, об этом договоре уже никто не вспомнит». Заключив сделку, профессор заплатил звонарю и шутя добавил: «Как умрешь, помещу твой скелет в большой стеклянный ларь и дам ему в руку колокольчик. Пусть охраняет коллекцию!»

Звонарь в глубине души был убежден, что этого не случится, и поспешил с деньгами в ближайшую остерию. Поскольку он был любителем хорошего вина и мог теперь себе его позволить, то просиживал в остерии целыми днями. И не вышли у него еще все деньги, как удар хватил его прямо за столом кабачка. Так скелет отошел профессору, который поместил его в ларь в институте с колокольчиком в руке. Теперь скелет звонаря Сан-Марко находится в Музее естественной истории, что в бывшем «Турецком подворье» (Fondaco dei Turchi)[9]. Он стоит на своем месте, пока время не приближается к полуночи. Тогда он взбирается на колокольню Сан-Марко и бьет двенадцать раз в самый большой колокол, Марангону. Потом бредет, пошатываясь, вдоль каналов, ведущих к его бывшему дому, звенит колокольчиком и пристает к прохожим, прося у них милостыню, чтобы выкупиться.

Сестьеры Венеции – это примерно то же самое, что городские кварталы, по три с каждой стороны Каналь Гранде (Большого канала). Кроме Кастелло и Каннареджо это Сан-Марко, Сан-Поло, Санта-Кроче и Дорсодуро[10].

Вернитесь из корте на кампо и остановитесь на минутку, чтобы полюбоваться величественной конной статуей кондотьера Бартоломео Коллеони, отлитой Андреа Верроккьо (конь при этом – работы Алессандро Леопарди) и торжественно открытой 21 марта 1496 года, когда «все на него посмотреть пришли», как писал хронист того времени Марин Санудо. Все началось с того, что Коллеони оставил свое состояние Республике, претендуя, в свою очередь, на то, чтобы ему поставили статую на пьяцце Сан-Марко. Точнее, на площади у Сан-Марко. Rogat ut dignetur facere fieri imaginem… Super equo brondeo et ipsam imaginem super platea S. Marci[11] водрузить, как сказано в его завещании. Культ личности в Яснейшей сыздавна возбранялся, так что и дож едва ли мог претендовать на статую на пьяцце. Но Республика, нуждаясь в средствах, нашла выход. Бартоломео Коллеони получил, как и хотел, статую напротив Святого Марка – то есть около Скуолы Гранде ди Сан-Марко, сбоку от церкви Санти-Джованни-э-Паоло! С другой стороны, он ведь уже умер и не мог предъявить претензий…

Еще один курьез, связанный с Бартоломео Коллеони, – три «сдвоенные капли» на гербе, изображения которого опоясывают пьедестал. Достаточно взглянуть на них, чтобы убедиться: это не что иное, как тот самый мужской атрибут, чье название по-итальянски столь созвучно фамилии кондотьера (Коллеони – «кольони», «яйца»). И действительно: многие до сих пор считают, что у славного Коллеони… их было три!

* * *

Пересеките полностью кампо деи Санти-Джованни-э-Паоло и остановитесь перед церковью. Если встать к ней спиной, невозможно не заметить справа огромный фасад Скуола ди Сан-Марко(Scuola di San Marco), нынче – Оспедале Чивиле (Ospedale Civile), центральной венецианской больницы. Это одна из шести исторических венецианских «Скуоле Гранде», созданных для религиозных и общественных нужд[12]. Открытая в 1260 году, она оказалась почти разрушена пожаром в 1485 году. Ремонтные работы были благополучно завершены под руководством Марио Кодусси в 1495 году. После того как здание было увеличено за счет пристройки задней части, воздвигнутой по проекту Якопо Сансовино между 1533 (дата, выбитая на последней капители со стороны канала) и 1546 годами, оно дошло до наших дней в неизменном виде. И до сих пор на его камнях выцарапаны следы истории, которая произошла прямо здесь, и в которой участвуют…

Нищий и левантинец

Ческо Пиццигани был одним из лучших каменотесов своего времени. Он принимал участие в работе над фасадом Скуолы Гранде ди Сан-Марко, и его умелыми руками сотворены те удивительные игры с перспективой, благодаря которым фасад до сих пор знаменит на всю Европу. Через несколько лет после этого, в 1501 году, неожиданная болезнь подкосила Фьоринду, молодую жену художника. Тщетными оказались все бесконечные заботы, которыми любящий Ческо пытался спасти ее жизнь. Она умерла, оставив безутешным мужа, который даже продал свою мастерскую, чтобы иметь возможность испробовать все средства.

Вконец опустошенный, пораженный неизлечимой печалью об утраченной любви, Ческо через несколько лет превратился в нищего, просящего милостыню у дверей Скуолы Гранде – в возведении которой сам некогда принимал участие. При этом время от времени он упражнялся в прежнем искусстве, выцарапывая старым гвоздем на боках портика профили кораблей, которые каждый день загружались и разгружались у широких ступеней площади.

В эти самые годы по соседству жила одна женщина. Некогда она родила сына от левантинца – еврея, который, став подданным Турции, жил на острове Джудекка, пользуясь правами, дарованными иностранным купцам.

Сын, живший вместе с отцом и тоже одевавшийся по-турецки, часто приходил навещать женщину. Не сосчитать, сколько раз он набрасывался на нее с кулаками, вымещая на ней свой внутренний разлад – недовольство своим шатким положением полувенецианца и полулевантинца, одинаково плохо принятого обеими общинами. Женщина, которая жила одна и никогда не была замужем, кротко переносила вспышки гнева своего сына, которого она любила больше, чем себя самое. Но однажды вечером дело зашло слишком далеко. Обуянный такой яростью, какой он никогда прежде не испытывал, юноша зарезал собственную мать и в буквальном смысле вырвал сердце у нее из груди.

Опомнившись и ужаснувшись содеянному, он тут же убежал, выбросив нож, но продолжая сжимать в руке вырванное сердце. Он хотел взбежать на мост перед Скуолой, но споткнулся на первой же ступеньке и упал, выронив бедное сердце. Оно перевернулось на земле несколько раз, остановилось, и из него послышался голос: «Сынок, ты не ушибся?»

Обезумев, парень побежал к лагуне, в сторону кладбища, и, бросившись в волны, утопился. А Ческо? Тот, как обычно, прикорнул под воротами Скуолы. Он видел эту сцену и решил обессмертить ее, как мог, выцарапав рисунок на мраморе. И теперь еще по бокам портика, рядом с профилями кораблей, можно разглядеть человеческую фигуру с большим тюрбаном на голове, сжимающую в руке человеческое сердце – материнское сердце.

Что же до левантинца, то всей Венеции известно, что в самые холодные зимние ночи, когда мороз сгущает выдыхаемый воздух в облачка пара, на кампо Санти-Джованни-э-Паоло можно услышать скорбные причитания и тяжкие вздохи. Это дух юноши, который в самую холодную пору возвращается, чтобы отыскать ту единственную вещь, которая может согреть его своим теплом: материнское сердце.

Пересеките теперь понте Кавалло (ponte Cavallo, «Лошадиный мост») и, пройдя несколько метров, сверните направо, на калле де ла Теста (calle de la Testa, «улицу Головы»). Несколько шагов – и слева, в небольшом дворике-кампьелетто, откроется вид на большую «голову» из белого камня, и по сей день выступающую достаточно высоко из стены современного дома № 6216[13]. Народное предание гласит, что здесь обитал некогда венецианский палач, и «голова» эта вмонтирована в стену сбоку от двери его дома.

С помощью записочек, вложенных украдкой в отверстие-рот этой головы, палачу сообщали день и час следующей казни, чтобы он мог подготовиться. Но «домом палача», каза ди бойя, в Венеции называют также красный приземистый дом, выходящий на Каналь Гранде, между фондако деи Турки и ривой де Бьязио (riva de Biasio, набережная Св. Власия), а еще – другое здание, одиноко возвышающееся на кампо Маргерита (campo Margherita) с той стороны, что смотрит на Сан-Барнаба (San Barnaba, церковь Св. Варнавы).

* * *

В Венеции казни обычно осуществлялись через повешенье, почти всегда – между колонн на пьяцетте Сан-Марко. Порою имело место и отсечение головы, обычно сопровождаемое четвертованием осужденного. При этом части его тела подвешивали в четырех разных углах города. Тому же, кто запятнал себя особо тяжким злодеянием, отсекали кисть (порою – обе) на месте преступления. С культями, перемотанными, чтобы не дать умереть от потери крови, и с собственными кистями, подвешенными к шее, осужденного доставляли к месту казни по Каналь Гранде на специальном суденышке. Окончательно приговор приводился в исполнение на эшафоте при помощи топора. Для описания участи осужденного в венецианском диалекте существовал специальный глагол descopà, который не так-то просто перевести на итальянский[14]. Теперь ступайте на калле дрио ле Скуоле (calle drio le Scuole, «позади Скуолы»), которая переходит в фондаменту Джачинто Галлина (fondamenta Giacinto Gallina). Потом пересеките понте де ла Панада (ponte de la Panada) и следующий за ним понте дель Пьован (ponte del Piovan). Когда вы сойдете с моста на набережную дель Пьован, у вас будет возможность полюбоваться задним и боковым, выходящим на воду, фасадом церкви Санта-Мария-деи-Мираколи (Santa Maria dei Miracoli, «Дева Мария чудес»). По традиции считается, что она сооружена из плит наилучшего мрамора, оставшихся при строительстве собора Св. Марка. Еще несколько шагов – и вот вы на кампо Санта-Мария-Нуова (campo Santa Maria Nuova), которую следует пересечь по диагонали, чтобы выйти на калле дель Спецьер (calle del Spezier).

Едва войдя на кампьелло Бруно Кровато (campiello Bruno Crovato), вы увидите по левую руку аптеку, занимающую то же место и носящую то же имя, что и древняя венецианская фармакопея – «Две колонны» (Due Colonne). Здесь и еще в нескольких местах в городе готовилось снадобье, пользовавшееся большим спросом, териак (мы о нем еще поговорим), о чем и по сей день извещает старинная табличка над входом. Еще обратите внимание на дыру в брусчатке слева от входа: здесь некогда помещалась огромная ступка, в которой измельчались и перемешивались составные части териака.

Лед на лагуне и счастливый случай

А недалеко отсюда обитает удача. Войдя на кампо Сан-Канциан (campo San Canzian) и пройдя одноименную церковь (chiesa di San Canciano), за единственным мостом, который попадается вам по пути, справа можно разглядеть большой портик. В мощную угловую опору с двух сторон вделаны две лапы, вроде якорных. Не так уж редко случается видеть, как венецианцы, проходя здесь, постукивают сначала по одному, потом по другому кольцу. Считается, что это притягивает удачу.

Пройдите под арочным портиком, следующим вдоль набережной. Это сотопортего[15] дель Трагетто (sotoportego del Traghetto, «Паромный проход»), место самой древней паромной переправы в городе. Она действовала аж с IX века, когда дож Анджело Партечипацио повелел держать здесь парусные лодки для сообщения с Мурано. Как легко можно видеть, все колонны исписаны граффити и надписями. Большинство из из них оставлено паромщиками, они просто сообщают о ценах перевозки на Мурано, Бурано, Мазорбо, Торчелло, Сант-Эразмо и Виньоле[16].

Но некоторые из надписей хранят память об особых происшествиях. Так, в числе наиболее различимых на второй колонне – та, что напоминает об одном из самых крупных «оледенений» лагуны. Последнее из них имело место в 1928 году, но надпись посвящена не ему. Она гласит: Eterna memoria dell’anno 1864 del g(h)iaccio veduto in Venezia, che se sta sulle fundamente Nove a San Cristoforo andava la gente in (pr)usision che formava un liston[17]. Эта надпись сообщает, что лагуна в том году замерзла так, что народ заполонил все водное пространство от Венеции до Сан-Кристофоро, одного из тех двух изначальных островков, что вместе с Сан-Микеле образуют ныне венецианское кладбище.

Из хроник можно извлечь сведения и о других оледенениях лагуны – в 568, 852, 1118, 1122, 1234 годах. Упомянем еще о двух. Первое – 6 января 1432 года. «Лед был столь обширен, – сообщает хронист, – столь велик и тверд, что по всей Венеции, а также из Венеции в Местре можно было ходить как посуху». Другое – в 1491 году. «Числа десятого января стоял холод великий, так что обмерзла вся лагуна накрепко, и пешком от Каннареджо до Маргеры идти можно безвозбранно, и были такие, кто от Маргеры до Каннареджо по льду скотину водили». Как мы видим, в обоих случаях народ мог свободно перемещаться по льду от города до материка и даже перегонять домашних животных.

Раз уж речь зашла о рекордах, связанных с пересечением лагуны пешком по льду, невозможно не упомянуть понте делла Либертá (ponte della Libertà, «мост Свободы»), сооруженный всего лишь за два года во время фашистского двадцатилетия. Если быть точным – с 27 июля 1931 года по 25 апреля 1933 года. Этот автомобильный мост тянется параллельно железнодорожному мосту, сооруженному австрияками в 1841–1846 годах[18]. Его длина – 3623 метра, ширина – 15 метров 75 сантиметров, он до сих пор является самым длинным в Италии. А на момент сооружения – был самым длинным в мире. На рубеже XIX–XX веков, прежде чем этот мост был построен, рассматривались самые невероятные проекты сообщения Венеции с материком. Например, трамвайные пути на стальных фермах между кампо Санти-Апостоли и Кампальто, к северу от Венеции; трамвайная станция на рива дельи Скьявони, от которой должен начинаться подземный тоннель через весь город; станция канатной дороги, ведущей на материк; виадук над железнодорожным мостом и даже туннель под всей лагуной[19]. Взойдите на мост Сан-Канциан (San Canzian) и возьмите правей, на калле де ла Мальвазия (calle de la Malvasia), пока она не выведет вас на кампьелло де ла Казон (campiello de la Cason, «площадка Большого дома»), иными словами – к тюрьме. В каждом сестьере была своя тюрьма, в которую «заметали», как говорили венецианцы (то есть заключали), несостоятельных должников и вообще мелких правонарушителей. И по сей день на углу можно заметить справа два кольца, встроенных в стену. По традиции (не лишенной исторического основания) считается, что сюда приковывали, чтобы выставить на посмешище, людей, совершивших мелкие проступки или оскорбивших общественную мораль. А раз уж мы здесь, можно наконец сказать, для чего, согласно тому же народному мнению, служили те два кольца, которые мы трогали раньше за мостом: ни больше ни меньше – для вывешивания частей тела четвертованных преступников.

* * *

Пересеките кампьелло де ла Казон и, свернув на калле Муаццо (calle Muazzo), сразу поворачивайте налево, на калле дель-Манганер (calle del Manganer – этим словом в Венеции называли суконщиков, занимающихся шерстью и шелком). Зайдя в кампьелло дрио ла Кьеза (campiello drio la Chiesa, «за церковью»), пересеките его по диагонали и проулком выйдите в кампо Санти-Апостоли (campo Santi Apostoli, «Святых апостолов»). И, подойдя к узкой набережной, обращенной к одноименному каналу (rio dei Santi Apostoli), можете полюбоваться возвышающимся прямо перед вами Ка Фальер (Ca’ Falier). Этот дворец, известный также как «дом с колоннами», служил некогда дожу Марину Фальеру, обезглавленному, как мы уже упоминали, 17 апреля 1355 года.

Дож, потерявший голову

Фальер был избран дожем в 1354 году, находясь при этом за пределами Венеции. Прибывши на Сан-Марко, он вышел из гондолы не у Соломенного моста (ponte della Paglia[20]), как полагалось, а на пьяцетте. Так что для того, чтобы вступить во дворец, ему пришлось пройти между двух огромных колонн, со львом и со святым Феодором – то есть по тому месту, где обезглавливали преступников. Присутствующими это было сочтено дурным предзнаменованием. «Хуже начала и не придумаешь», – записал у себя в дневнике Марин Санудо. Даже Франческо Петрарка, который знавал Фальера в Падуе в бытность его там подестой, заметил в одном письме, что новый дож sinistro pede palatium ingressus[21]. Предзнаменованию суждено было сбыться всего через несколько месяцев…

Историки дотошно объясняют, что заговор, задуманный дожем для того, чтобы стать единоличным господином Венеции, не оглядываясь на Сенат и на Большой совет, отвечал амбициозному характеру Фальера; но легенда (или, лучше сказать, романтическая трактовка части исторических фактов) сводит дело к женщине и поруганной чести. Во дворце был организован праздник по случаю избрания дожа. В нем принимал также участие молодой патриций Микеле Стено – но Фальер велел ему удалиться, потому как он докучал камеристке догарессы Лодовики Градениго. Тот подчинился, но в отместку оставил на кресле дожа записочку с двустишием:

Marin Falier da la bela mujer

Altri la galde, lu la mantien[22].

Другая версия забирает еще круче:

La mugièr del doxe Falier

La se fa fotter per so piaxer![23]

Так возник личный конфликт, имевший тяжелейшие политические последствия. Дож затеял заговор против государства, потому что счел, что нанесенное ему оскорбление не было смыто надлежащим образом. (Стено отсидел месяц в тюрьме, а сверх того был приговорен к выплате пени в сто лир и порке лисьим хвостом – то есть речь шла о наказании символическом. Которое к тому же не помешало ему самому стать дожем – через сорок пять лет после этого эпизода, в 1400 году.)

В зале Большого совета Палаццо Дукале, среди портретов первых семидесяти шести дожей, последовательно сменявших друг друга во главе Яснейшей республики[24] (всего между 697 и 1797 годами их набралось сто двадцать), Марин Фальер представлен рамой, задрапированной черной тканью. Под ней подпись: hic est locus Marini Falethri decapitate pro criminibus[25]. Кто-то после казни предлагал выставить изображение quod caput pendeat incisum ad colum[26] – но образ того, кто предал Республику, не заслуживает, чтобы быть сохраненным и подобным образом[27].

«Заземленный канал», rio terà, – канал, засыпанный землей и вошедший в сеть пешеходных улиц Венеции. Сейчас в городе десятки и десятки подобных калле, бывших некогда каналами. В основном они подверглись трансформации в XIX веке. Попробуйте представить эти улочки в их изначальном обличье – с водою, мостками и набережными. А теперь повернитесь и пройдите к церкви. Основанная в VII веке святым Маньо на том месте, где ему явились двенадцать апостолов в образе журавлей и велели ее воздвигнуть, – церковь оказалась ареной необыкновенного происшествия, случившегося в 1672 году. Тогда здесь строили колокольню, и, когда работы уже близились к завершению, старенький священник, Доменико Лонго Бакетин, поднявшись наверх, чтобы проследить за их ходом, поскользнулся и вывалился из звонницы. Но счастливо спасся, зацепившись сутаной за стрелки больших часов. Этого хватило, чтобы спасатели втянули его внутрь.

Пересеките салицаду[28] дель Пистор (salizada del Pistor), потом поверните направо, на рио тера деи Франчески (rio terà dei Franceschi, «засыпанный канал Францисканцев»), потом налево, на рио тера Санти-Апостоли (rio terà Santi Apostoli, «засыпанный канал Святых Апостолов»), и наконец войдите на калле дель-Спецьер (calle del Spezier), миновав рио тера дель Барба Фрутариол (rio terà del Barba Frutariol). Перейдите понте деи Сартори (ponte dei Sartori, «Портняжный мост») и следуйте прямо по салицаде Зериман (salizada Seriman) до понте деи Джезуити (ponte dei Gesuiti, «мост Иезуитов»). Перед вами – кампо деи Джезуити.

Америку открыли венецианцы?

Дворец, возвышающийся слева, – это Ка Зен. Первоначально он был весь покрыт фресками Скьявоне и Якопо Тинторетто. Здесь родились и жили два брата, Антонио и Николó Зен, которые в 1398 году отчалили от Оркнейских островов, что в Великобритании, имея под своей командой двенадцать судов шотландского правителя Генриха Синклера. Путь их лежал к Фарерским островам, Исландии и Гренландии – а далее к Новой Шотландии и Новой Англии. До нас дошли свидетельства об этом походе, осуществленном за девяносто четыре года до знаменитого путешествия Колумба (на корабле которого также присутствовал венецианец, Джованни Везаньо). Венецианская пушка, обнаруженная несколько лет назад в одном из озер Нового Света, подтверждает справедливость предания, оставленного братьями Зен.

Но это еще не все. Семейство Синклер с 1057 года владеет Рослином, где в середине XV века была возведена часовня, знаменитая своей эзотерической символикой. Многие считают ее хранилищем сокровищ тамплиеров – или, по крайней мере, каменной картой, указывающей, где их найти. Другие же подозревают, что в ней хранится Грааль – священный кубок Тайной вечери. Зачем Генрих Синклер повелел венецианцам организовать это путешествие, столь же опасное, сколь бессмысленное в то время? Не для того ли, чтобы спрятать нечто в неизведанном тогда Новом Свете? Трудно сказать, ведь он был убит, едва вернувшись обратно в Шотландию. Но известно, что он оказывал покровительство последним тамплиерам, бежавшим после роспуска ордена в 1307 году из Франции и нашедшим защиту в Португалии и Шотландии.

Но если Рослин может гордиться своей часовней, так тесно связанной с тамплиерами, то уголок Венеции, в котором мы сейчас находимся, имеет отношение к другим крестоносцам, воздвигшим некогда здесь свой Ораторий, а теперь основательно забытым. Речь идет об ордене госпитальеров, появившемся в Иерусалиме и занимавшем эту площадь до иезуитов. Госпитальеры считались нищенствующим орденом, посвятивших себя тому, чтобы подавать помощь бедным, больным, а также вдовам погибших на Святой земле. На практике же они снискали огромное богатство, что позволило им в XVI веке заказывать работы знаменитым художникам – Якопо Пальме-младшему, Веронезе, Тициану. В том же веке ими была основана внутри монастыря школа музыки и математики, из которой частенько выходили органисты собора Святого Марка.

Современный вид Ка Зен – это результат перестройки, осуществленной между 1534 и 1579 годами, в соответствии с тщательно проработанными рисунками и строго продуманными перспективами. У палаццо четыре двери – так пожелал Пьетро Зен (посланник в Константинополе[29]), отец четырех сыновей. Между двумя дверьми виден медальон, приделанный, на первый взгляд, в случайном месте. Это явно фамильный герб. На нем высечены знаки, вроде тайного кода: I…R…Z…M…247.

Но расшифровать их так никто и не сумел…

* * *

Кладбище Сан-Микеле было создано во исполнение указа Наполеона, предписывающего, по соображениям санитарии, хоронить усопших подальше от обитаемых центров. В 1807 году для этих целей был выделен остров Сан-Кристофоро-делла-Паче (Св. Христофора Мирного – название напоминает о щедром даре, полученном теологом фра Симоне да Камерино в качестве награды за мир, заключенный им между Венецией и Миланом в 1454 году). К нему в 1837 году был присоединен соседний островок Сан-Микеле (Св. Михаила), известный в древности как Кавана-де-Муран («Муранская гавань»), потому что здесь пережидали непогоду суденышки, направлявшиеся в Мурано. Канал, разделявший два острова, при этом засыпали. Работы по устройству кладбища возглавил архитектор Антонио Сельва (тот самый, который возводил театр Фениче), но из-за нехватки средств они многажды прерывались и завершились только к 1870 году. Пройдите полностью кампо деи Джезуити, пока не выйдете на фондаменты Нове (fondamente Nove, «Новые набережные»). Здесь, помимо прочего, проходили соревнования по «игре в мяч» – одному из предшественников современного футбола. Игры проходили вплоть до 11 апреля 1711 года – пока их не запретили специальным указом Совета Десяти.

Это самая северная часть Венеции. И перед вашими глазами, немного правее, возникает «остров мертвых» – венецианское кладбище, последнее пристанище не только тысяч венецианцев, но и таких иностранцев, как музыканты Игорь Стравинский и Карл Фильч[30], писатели Эзра Паунд и Иосиф Бродский.

Еще там расположены церковь и монастырь Сан-Микеле-ин-Изола («Св. Михаила на Острове»), дававший в первой половине XV века приют фра Мауро – знаменитому космографу, снискавшему славу своими великолепными картами мира, – считающимися высшим достижением картографического искусства позднего Средневековья (ныне хранятся в библиотеке Марчиана[31]). О нем веками рассказывают такой колоритный анекдот.

В один прекрасный день, пока монах трудился над своей картой полушарий, его навестили несколько патрициев и с ними сенатор. Высокие гости начали задавать вопросы, более-менее связанные с географией, и тут сенатор заявил: «Что это вообще значит – “карта”? Это же просто почеркушки какие-то!» Не теряя спокойствия, фра Мауро принялся объяснять, как на карте обозначаются материки, горы, реки и все города известного мира.

«Сколь велик мир!» – удивился сенатор и тут же пожелал узнать, а где же на карте Венеция. «Вот, эта точечка – это и есть Венеция», – ответил монах, указывая означенное место. Возмущенный аристократ вперил в монаха взгляд и изрек: «Сделай мир поменьше, а Венецию – побольше». После чего удалился со своей свитой. Про этого же монаха рассказывают историю, в которой фигурирует…

Космограф, похитивший сны Люцифера

Известно, что фра Мауро умер в 1459 году в глубокой старости. Известно также, что на острове-монастыре у него была целая картографическая мастерская и несколько помощников.

Из этой-то мастерской и выходили изумительные атласы, среди которых – карта мира, составленная по поручению короля португальского Альфонсо V, и другая великолепная карта, хранящаяся сейчас в Апостольской библиотеке Ватикана. Каким образом церковный служитель, никогда не покидавший монастыря, мог рисовать эти карты – покрыто тайной. Историки объясняют, что он составлял их, опираясь на сведения, доставляемые венецианскими путешественниками, но, по народной легенде, он делал это, опираясь на сны – не свои собственные, а на сны дьявола. Монах был наделен необыкновенным даром собирать над островом сны Люцифера и потом, в самую пасмурную погоду, проецировать их на тучи.

Из истории мира сего известно, что дьявольские создания частенько ускользали из-под контроля своего создателя. Точно также и сны Люцифера – в Средневековье они бушевали в небесах, пугая смертных и указывая дорогу на шабаш ведьмам, духам и нечистой силе. Фра Мауро нашел способ укрощать их и узнавать с их помощью пределы мира, неизвестные прочим. Краски, детали и точность его карт, поражающие до сих пор, суть не что иное, как вихрь образов тогдашнего мира, освобожденных во сне Люцифером и пойманных на карту монахом-космографом, который читал очертания и оттенки на облаках во время предшествующих буре порывов ветра. Эти клубящиеся сны и сейчас можно иногда увидеть высоко над кладбищем, летними ночами, во время самой злой непогоды.

* * *

Позднее кельи монастыря Сан-Микеле превратились в тюрьму для политзаключенных. В 1822 году здесь содержались борцы за свободу Италии Сильвио Пеллико[32] и Пьетро Марочелли, участники многочисленных восстаний против австрийского владычества. Отсюда их перевели в Шпильберг – пользующуюся мрачной славой габсбургскую тюрьму, расположенную в Моравии, недалеко от Брно. Что же до толщи воды, отделяющей вас от острова, – во времена ноябрьских туманов, днем или ночью, присмотритесь к плавучим огонькам, смутно виднеющимся впереди. Возможно, это свечки, горящие в плавучем гробе той, которую зовут…

Непогребенная девочка

Это случилось туманным вечером 29 ноября 1904 года. Уже темнело и видимость упала почти до нуля, но Франческо Квинтавалле, командир вапоретто[33] «Пеллестрина», который должен был от Фондаменте Нове направиться к острову Бурано, все-таки решился отдать швартовы, вняв настойчивым просьбам «арсеналотти», рабочих с Арсенала, которые после долгого рабочего дня мечтали поскорее добраться домой на Бурано. Выждав десять минут, необходимые для того, чтобы кораблик успел зайти на Сан-Микеле[34], следом за ним отправились две пассажирские гондолы, наполненные возвращающимися из Венеции муранцами. Одну гондолу вел Антонио Россо Франа, другую – Андетто Камоццо. Хроники повествуют, что, отчаливая от Сан-Микеле, Квинтавалле скомандовал «малый назад!», не заметив, что гондолы были прямо за ним. Лодочка Россо разломилась пополам, и все ее пассажиры оказались в воде. Четырех удалось тут же вытащить на борт вапоретто, но еще пять женщин скрылись под водой за считаные секунды. Несмотря на густой туман, немедленно начались поиски, которые продолжались всю ночь. Через несколько часов с вапоретто, стоявшего у причала, была замечена Мария Тозо Булла. Ее немедленно вытащили и спешно доставили в Мурано – но она скончалась почти сразу же. Бездыханные тела Лизы Тозо Бореллы и Амалии Падован Вистози были обнаружены наутро внутри кормовой части гондолы. Но Тереза Сандон и Джузеппина Габриэль Кармело, еще девочка, так и остались поглощены пучиной. В сентябре 1905 года, через десять месяцев после разыгравшейся трагедии, Тереза Сандон явилась во сне свой сестре. «Молись за меня, – сказала она, – потому что тело мое все еще томится в плену. Но если ты хорошенько помолишься, я освобожусь от уз, которые приковывают меня ко дну канала, и упокоюсь на освященной земле». Через десять дней после этого вещего сна двое рыбаков в канале делла Бисса, около острова Виньоле, приметили всплывшее изуродованное тело. Скапулярий[35] на шее помог опознать его – это были останки Терезы Сандон.

А вот маленькую Джузеппину Габриэль Кармело так и не нашли. Ее кости по-прежнему лежат на дне лагуны, но дух обрел покой в том освещенном свечами плавучем гробу, что показывается туманными ночами. И к которому не смеют приближаться паромщики.

* * *

Поверните налево и пройдите до конца фондамент Нове. Сейчас здесь располагается одноименный театр (teatro Fondamente Nove), а в первые послевоенные годы это было место темных делишек и кровавых расправ. Старые венецианцы до сих пор вспоминают историю, в которой фигурируют

Каракатицы с глазами женщины

Линда Чиметта была маленькой миловидной женщиной. Вместе с мужем она держала бар в Беллуно, что на севере области Венето, и частенько наведывалась в Венецию, чтобы пополнить запас контрабандных сигарет. В апреле 1947 года, отправившись в город, она, как обычно, остановилась у подруги – и пропала. Высказывалось много предположений: что она, поддавшись минутному порыву, сбежала с американским солдатом; что она долго и тщательно готовила свое исчезновение и скрылась наконец туда, где ее никто не знал; что ее видели входящей в монастырь, чтобы принять постриг.

Полиция, однако, провела расследование и пришла к заключению, что женщина была убита. После чего без проволочек предъявила суду и убийц: Бартоломео Томá и Луиджи Сарди – вдохновитель и исполнитель этого преступления. Женщину завлекли в ловушку, посулив выгодную партию сигарет, убили несколькими ударами топора и засунули в чемодан, предварительно расчленив. Сарди, гондольер по профессии, настаивал на своей невиновности. Он уверял, что выбросил вместе с Тома в лагуну чемодан, будучи уверенным, что тот избавляется от краденого.

Поиски велись несколько дней, но ни к чему не привели. А потом это преступление забылось, потонув в жилищной, продовольственной и прочих проблемах, которых хватало в послевоенные годы. Но через некоторое время мальчишки, ныряющие с фондамент Нове, вытащили на берег большой дорожный чемодан, прибитый волнами. Открыв его, они обнаружили, что он кишит крабами и каракатицами. Придя в себя, ребята радостно кинулись собирать их и побежали домой с полными пригоршнями, чтобы бросить на сковородку: голод в те годы и не на такое толкал.

Но на дне чемодана обнаружилось женское тело. Это все, что осталось от Линды Чиметты. Трудно сказать, все ли ребята вернули обратно свою добычу, но большая часть живности, безусловно, вернулась в море. С того времени рыбаки выбрасывали обратно всех каракатиц, выловленных в этой части набережной: им казалось, что моллюски смотрят на них глазами женщины. Ее убийцы тоже плохо кончили. Пытаясь убежать из тюрьмы в Вентотене, Бартоломео Тома сгинул во время бури в Тирренском море. Луиджи Сардо вышел из тюремной психбольницы в 1973 году. Зимой 1980 года он убил сержанта полиции, ни с того ни с сего ударив его трубой по затылку. При аресте он монотонно твердил два слова: «Я невиновен».

Другой подобный случай произошел в Венеции относительно недавно, в 80-е годы. Расчлененную женщину тоже выловили из воды в чемодане. И на сей раз убийце не удалось уйти от наказания. Квитанция из прачечной, обнаруженная в сумочке, безошибочно вывела на него. Ни жертва, ни убийца не были венецианцами. Он убил ее на материке и привез останки, чтобы выкинуть в лагуну с Сант-Элены, что на западной оконечности Кастелло, за садами Биеннале.

Но и в XVIII веке из венецианских вод как-то раз выловили чемодан с человеческими останками… Никола Фарагоне, родом апулиец, убил двух неаполитанских проституток, мать и дочь Фортунату и Леонору, разрезал на части и засунул в чемодан, который выбросил в канал Джудекку, привязав для верности в качестве груза большой камень на длинной веревке. Веревка, очевидно, оказалась слишком длинной: она всплыла на поверхность, и ее приметили с проплывавшей лодки. 12 сентября 1729 года выслеженный убийца понес примерное наказание – обезглавлен и четвертован (как поступил он сам со своими жертвами), а тело его было выставлено на четырех городских перекрестках.

* * *

Там, где фондаменты Нове заканчиваются небольшой бухтой, известной как «бухта Милосердия» (sacca della Misericordia), прямо перед вами, вдали, на противоположном берегу этого заливчика, виднеется «Домик Духов», Кази́но дельи Спирити (Il Casino degli Spiriti). Такое название прижилось после того, как много поколений лодочников и рыбаков слышали из него по ночам грохот, свист и шум. Одни уверяют, что дом служит притоном для шайки фальшивомонетчиков, которые нарочно шумели, чтобы посторонние не совали нос и не мешали их делишкам. Другие полагают, что «дýхи» в названии суть не кто иные, как изысканные тени художников и писателей, некогда собиравшихся здесь.

Как бы там ни было, здание, входящее в комплекс дворца Контарини даль Заффо (palazzo Contarini dal Zaffo), было сооружено в XVI веке благородным семейством для летних забав и увеселений. Заброшенная со временем, вилла приобрела в последующие века это двусмысленное название и почиталась местом собрания неугомонных призраков. С этим местом связна легенда о художнике XVI века Пьетро Луццо да Фельтре.

Мертвец, убивший себя из-за любви

С самого момента постройки, гласит легенда, летний домик Контарини посещали знаменитейшие художники того времени. Сопровождаемые своими прекрасными натурщицами, здесь посвящали разнообразным удовольствиям вечерние часы Тициан Вечеллио, Якопо Тинторетто, Джорджоне, Пьетро Аретино, Якопо Сансовино, Паоло Веронезе и Пьетро Луццо. Они слушали музыку, декламировали стихи, вкушали яства, предавались любовным утехам. Порою к ним присоединялись иностранцы, как, например, Альбрехт Дюрер.

Пьетро Луццо, однако, выделялся своей угрюмостью. Необщительный, резкий в ответах, мрачный с виду, он получил прозвище «Мертвец из Фельтре» (Morte da Feltre), отражающее как его происхождение, так и неприветливость, а более всего – его бледное лицо с заостренными чертами. Но и его угораздило влюбиться без памяти в Чечилию, любимую модель (и, конечно, любовницу) Джорджоне, которой весьма докучали его беспокойная страсть и настойчивые ухаживания.

Как-то вечером, когда Мертвецу из Фельтре удалось наконец уединиться с Чечилией у окна Казино, он получил от нее полный и решительный отказ. И пригрозил девушке, что убьет себя у нее на глазах. «Как вам будет угодно, – отвечала красавица, – море прямо перед вами!»

«Смотри, Чечилия, мертвецы порой возвращаются…»

Та хотела что-то пошутить в ответ, но безумный блеск в его глазах заставил девушку вскрикнуть и отбежать от окна назад, к ничего не подозревавшим друзьям. И тем же вечером Мертвец из Фельтре сгинул в пучине.

Несколькими днями позже, когда вся честная компания снова собралась в домике с видом на лагуну, призрак Пьетро Луццо неожиданно возник в оконном проеме – молчаливый, осуждающий. Его появление всех переполошило. Окно было решено заложить. Бесполезно: на следующую ночь Мертвец из Фельтре появился в соседнем окне. Его тоже заложили общими усилиями. Но и это не помогло. Вечер за вечером призрак появлялся в одном окне дома за другим, пока все они не оказались замурованы. Лишь тогда привидение оставило виллу в покое и больше не показывалось.

* * *

Поверните теперь налево, на калле Лунга Санта-Катерина (calle Lunga Santa Caterina), и пройдите ее всю до понте Молин (ponte Molin). Пересеките его и ступайте дальше, пока не увидите по правую руку маленький и темный сотопортего деи Прети (sotoportego dei Preti, «проход священников»), который выведет вас прямо на понте де ла Раккетта (ponte de Racchetta, «Мост ракетки»).

Название моста связано с тем, что когда-то эти места отводились для «игры в ракетку» (gioco della racchetta) – древнего предшественника современного тенниса. Среди многочисленных представителей знати и знаменитостей, упражнявшихся здесь в этом развлечении, – ставшие впоследствии императорами Карл VI, Карл VII, а также короли польский и датский.

Сойдя с моста, поверните направо, на фондаменту Сан-Феличе (fondamenta San Felice) и задержите взгляд на единственном мостике, лишенном перил, – понте Кьодо (ponte Chiodo, мост «Гвоздь»). Это последний остающийся в городе мост без ограждений, напоминание о многочисленных подобных мостах, существовавших некогда в Венеции. В отличие от более известного Чертова моста, понте дель Дьяволо (ponte del Diavolo) в Торчелло, что на севере лагуны, этот мостик в историческом центре, соединяющий кварталы жилых домов, не связан ни с какой легендой. Просто заметим, что когда-то мосты с перилами были редкостью. А в еще более стародавние времена каналы преодолевали с помощью простых досок.

Теперь поверните налево на следующую калле и наконец перейдите понте де ла Мизерикордия (ponte de la Misericordia, «мост Милосердия»). С него вы вступите на одноименное кампо, на котором возвышается во всей своей красе (хоть так до сих пор и не завершенное) здание Скуолы Нуова де ла Мизерикордия (Scuola Nuova de la Misericordia), еще одной из шести венецианских Скуоле Гранде. Начатое в 1532 году по проекту Якопо Сансовино, это величественное сооружение было закончено лишь пятьдесят лет спустя – но только изнутри, чтобы дать возможность дожу Николó да Понте провести там пышную церемонию открытия. Эта Скуола и смежное с ней палаццо Лецце оказались первыми зданиями в городе, разграбленными в 1797 году французскими солдатами.

Между иллюминатством и алхимией

Считается, что палаццо Лецце (palazzo Lezze) – одно из мест Венеции, исторически тесно связанных с масонством. «Вольные каменщики» использовали для своих целей символические фигуры и ритуальные формулы, позаимствованные у алхимиков и еретиков. И на боковом фасаде палаццо Лецце, образующем угол с фасадом Скуолы де ла Мизерикордия, на уровне балконов виднеются весьма любопытные барельефы. На нижнем левом балконе – целая композиция, воистину загадочная, из алхимических символов. Ее образуют человеческая фигура на дереве с огненной кроной, поддерживаемая двумя женщинами, вставшими ногами на грудь двух пеликанов, над которыми встают солнце и луна. Не менее примечательна и композиция справа, у самого угла – с двумя гарпиями и странной полуобнаженной – в чем-то вроде накидки – фигурой, держащей две охапки хвороста в руках. Две мраморные фигуры на следующем этаже – ангел и двуглавый орел – завершают квадрат.

Если уж не масонскими, то алхимическими эти барельефы точно являются. Дворец, сооруженный по заказу Джованни да Лецце в начале XVII века, приписывается Бальдассаре Лонгене, чьи каббалистические и эзотерические познания ясно проступили, например, при сооружении базилики де ла Салюте[36]. А сам да Лецце, весьма вероятно, был герметистом.

Трудно сказать, собиралась ли здесь тайная ложа, но косвенным подтверждением существования в Яснейшей республике нескольких лож в первые десятилетия XVIII века является тот факт, что в 1729 году Томас Ховард, герцог Норфолкский и великий мастер лондонской ложи, посетил Виченцу, Верону, Падую и Венецию. Заседание тогда, возможно, прошло «на выезде» – на каком-нибудь судне посреди лагуны. Хроники безусловно свидетельствуют о наличии ложи в палаццо Контарини, в Санта-Кроче – она была выявлена и распущена 6 мая 1785 года.

Обойдите Скуолу по фондаменте Мизерикордия и перейдите по понте дель Абация (ponte de l’Abazia, «мост Аббатства») на одноименное кампо. Прекрасная пустынная площадь дает возможность полюбоваться церковью Аббатства Мизерикордии (chiesa de l’Abbazia de la Misericordia), заложенной в X веке и известной также под названием Санта-Мария-Вальверде («Девы Марии в Зеленой долине»), по названию островка, на котором была изначально построена. Бок о бок с церковью возвышается старая Скуола делла Мизерикордия, в котором это благочестивое общество, основанное в 1303 году, заседало с середины XIV века, а столетие спустя переместилось в соседнее, более величественное здание. Именно здесь, на этой брусчатке, разыгралась история, главным действующим лицом которой стал…

Старый ростовщик

Не смотрите слишком пристально на согнутого старичка, который иной ночью ковыляет туда-сюда по кампо дель Аббация с огромным мешком на плечах, умоляя сердобольных прохожих ему помочь. Стоит вам по неосторожности к нему приблизиться, как старичок на ваших глазах превратится в скелет, объятый пламенем. Это призрак Бартоломео Зенни, старого ростовщика, скупого настолько, что, когда на прилегающей калле вспыхнул пожар – а случилось это 13 мая 1437 года, – он не пожелал помочь соседям спасать детей, потому что тащил из горящего дома мешок со своим добром, чтобы спрятать его от огня в канале. Через несколько ночей он появился снова. За спиной он опять тащил огромный мешок, под тяжестью которого едва мог перевести дыхание, и взывал ко всем о помощи. Знакомые отводили глаза, а тем, кто все-таки решался помочь, приходилось бежать со всех ног, под отчаянные вопли охваченного огнем скелета. Говорят, что душа Бартоломео получит покой, лишь когда кто-нибудь поможет ему донести мешок до соседней церкви Санта-Фоска (Santa Fosca). Но вид обуглившегося мяса и проступивших костей старого ростовщика способен отвратить даже самых стойких.

Покиньте кампо через сотопортего дель Абация (sotoportego de l’Abazia) и ступайте по одноименной калле, пока справа от вас не откроется калле де ла Корте Веккья (calle de la Corte Vecchia, «калле Старого двора»). Пройдите ее целиком, до понте де ла Сакка (ponte de la Sacca, «мост Бухты»). Нетрудно заметить, что вы сейчас на другой стороне бухты Мизерикордия. А прямо перед вами – фасад палаццо Контарини даль Заффо (palazzo Contarini dal Zaffo). Минутная прогулка по фондаменте Гаспаро Контарини (fondamenta Gasparo Contarini) – и вот перед вами церковь Мадонна дель Орто (chiesa Madonna del’Orto, «Богородицы в Садах»).

* * *

Освященная изначально в честь св. Христофора, эта прекрасная церковь была позже переосвящена в честь Богородицы в Садах (или Девы Марии Благоуханной, Santa Maria Odorifera) благодаря перенесенной внутрь древней статуе Девы Марии, обнаруженной в близлежащем саду и почитаемой как чудотворная. Она и сейчас здесь. Художник Якопо Тинторетто, живший неподалеку, создал немало произведений для этого храма. Здесь же покоятся его останки, равно как и останки Доменико и Мариетты, старших из его четверых детей.

Сооруженная в середине XIV века по распоряжению фра Тиберио из Пармы, главы ордена умилиатов[37], эта церковь была перестроена в начале XV века из-за опасности обрушения. И сейчас является одним из типичнейших образчиков венецианской готики. Не менее характерна и колокольня с полукруглым куполом, увенчанным статуей Мадонны.

Обратите также внимание на статуи двенадцати апостолов в фасадных нишах. Это творения XIV века, плоды работы камнерезной мастерской (tajapiera по-венециански, то есть tagliapietra, «резьба по камню») братьев Якобелло и Пьетро Паоло Делле Масенье, которые, вместе с Паоло-младшим, сыном Якобелло, немало потрудились над фасадами Палаццо Дукале, Фрари, базилики Сан-Марко. А еще о младшем из Делле Масенье существует легенда. В которой фигурирует…

Статуя про́клятого апостола

За исключением тех случаев, когда речь идет о Тайной вечере, среди изображений двенадцати апостолов редко встретишь Иуду. Вместо него обычно помещают св. Матфея[38], занявшего это место после смерти Искариота. Но в XIV веке в избытке хватало разнообразных сект и ересей, искавших веру на путях, отличных от католического догмата, а то и прямо поклонявшихся Злу. Вот и юный скульптор Паоло Делле Масенье оказался в рядах демонопоклонников.

Зло проникло в него столь глубоко, что Сатана поручил ему возведение своего земного царства. А церкви Богородицы в Садах, над фасадом которой как раз трудился Паоло, отводилась роль опорной оси Зла, места сбора демонов и злых духов. Для этого юному камнерезу был вручен один из тех тридцати сребреников, что получил апостол-предатель за свое злодеяние.

Паоло Делле Масенье замуровал монету в ту из двенадцати статуй фасада, которой он втихомолку придал черты Иуды. Чтобы воплотить преступный план, осталось только дождаться пышной церемонии освящения церкви, намеченной на Страстную неделю 1366 года. В церемонии принимала участие юная аристократка Изабелла Контарин, известная своим чудесным исцелением от тяжелой болезни. После этого она обрела дар общения с потусторонним миром – дар, за который простой народ считал ее святой.

Неожиданно девочка повернулась к скульптору и заголосила: «Так ты и Господних мест больше не боишься, Сатана? Или то неведомо тебе, что бессилен ты против Божьего суда и людской веры?!» Делле Масенье набросился на маленькую духовидицу, но не успел причинить ей вреда. Стоящий рядом диакон не растерялся и быстро плеснул на одержимого святой водой, и Сатана его оставил. Каменотес, словно очнувшись, ничего не помнил.

Статуя осталась на своем месте, но в ночь на Страстную пятницу она словно бы приподнимается в воздух и поворачивается в сторону Иерусалима, потому что ее притягивает к себе место, известное как акелдамà или Земля Крови – клочок земли, купленный на проклятые деньги.

* * *

Отвлекитесь на минутку, чтобы взойти на понте Мадонна дель Орто (ponte Madonna de l’Orto). Прямо перед вами на той стороне канала – калле и кампо деи Мори (calle e campo dei Mori). Если вы не обратили внимания, подходя к церкви, то можете приглядеться сейчас: на фасаде палаццо слева от вас – большой горельеф, изображающий верблюда, которого ведет купец. Это Ка Мастелли (Ca’ Mastelli), известный также как «дом с верблюдом» (dell Cammello). Много веков этот дом принадлежал семейству Мастелли, потомков четырех братьев-греков, прибывших в Венецию из Мореи[39] в 1112 году. Некоторые хроники пишут, что здесь размещалось «арабское подворье» (fondaco degli Arabi), но более компетентные источники уточняют, что это семья Мастелли принимала у себя богатых и влиятельных купцов, выступая таким образом одним из основных связующих звеньев в торговых делах между Венецией и арабским Востоком.

Среди прочего об этом доме рассказывают, что когда в 1757 году его приобрел нотариус Пьетро Преццато, в течение многих вечеров в одно и то же время во всех пяти комнатах начинали звенеть невидимые колокольчики, вызывая у женщин обмороки и «истечение крови». Хозяин попросил приходского священника освятить помещение, а после того, как это не помогло, вынужден был прибегнуть к услугам экзорциста – после чего предполагаемые злые духи угомонились. Но и до сих пор из палаццо доносятся иногда веселые голоса и звуки музыки: это купцы, как некогда при жизни, собираются вместе, чтобы отпраздновать благополучное окончание долгого и утомительного путешествия.

* * *

Статуями на церкви и на палаццо список необычных скульптур вокруг не исчерпывается. Пройдя немного вперед, на кампо деи Мори, можно увидеть каменные изображения трех братьев Мастелли – Риобы, Санди и Афани. Статуя же четвертого брата, Мамбруна (el Moro Mambrun) – за углом, на фондаменте Мори (fondamenta Mori). Та же статуя, что стоит на углу между кампо и набережной, известна как «сьор Антонио Риоба» (это имя высечено на корзине, которую он несет на плечах). Это и есть знаменитый «Венецианский Пасквино», местный аналог римской статуи, с помощью которого – благодаря анонимным записочкам-«пасквилям», прикрепляемым к его заплечным корзинам – по Венеции распространялась острая критика и злая сатира на властей предержащих. В XIX веке существовала даже сатирическая газета с тем же названием – Pasquino di Venezia. Его «коллегой», то есть другой «говорящей статуей» – распространителем сатирических листков, долгое время выступал «горбун с Риальто» (Gobbo di Rialto). Но те, что на первый взгляд кажутся каменными статуями, согласно народной легенде, суть не что иное, как сами купцы, обращенные в камень собственной жадностью и нечестностью. Так об этом повествует история, герои которой —

Лицемеры, ставшие статуями

Когда речь заходила о старом Риобе, торговце тканями, всякий сразу вспоминал какой-нибудь его грешок: уловку, мошенничество или плутню. И то же самое можно было сказать о любом из трех его братьев. Выходцы из Мореи пользовались славой ловких дельцов, лишенных при этом какого-либо стыда и совести. В короткий срок они пустили по миру множество семейств, обрекая на голод сотни людей.

Как-то вечером у дверей дома Мастелли звякнул колокольчик. Это была женщина, пришедшая закупить оптом ткани для своей лавки. Почуяв выгодное дельце, старик пожелал лично сопроводить покупательницу на склад, где его братья в это время сортировали ткани. «Мой муж умер два месяца назад, – объяснила женщина, – и мне придется самой теперь открывать заново нашу лавку на Сан-Сальвадор. Мессер, эти деньги – все, что осталось у нас с детьми, чтобы спасти наши дела, а значит, и нашу будущность. Продайте нам товар на хороших условиях – и вы получите всегда верного и благодарного клиента».

Риоба не мог упустить возможность прибрать к рукам целую лавку в центре города. Он перемигнулся с братьями и так повел свою речь: «Полюбуйтесь, – сказал он, разворачивая штуку самого дешевого набивного ситца. – С превеликим трудом отрываю я от сердца этот фландрский бархат. Всех ваших денег не хватит, чтобы дать за него истинную цену, но я, так уж и быть, пойду вам навстречу. За эту ткань у вас все покупательницы передерутся. И пусть Господь Вседержитель обратит мою руку в камень, ежели говорю я неправду! Братья, клянитесь вы тоже!» «Да будет так, – сказала женщина, передавая деньги. – Пусть Господь Вседержитель окажется хранителем вашей чести. И поступит с вами, как вы сами его просите». И в то же мгновение монеты сделались каменными, а за ними – ладонь и вся рука недобросовестного купца. Другие Мастелли, замерев от ужаса, глядели друг на друга и убеждались, что члены их тел тоже постепенно обращаются в камень. «Бесчестные лицемеры! Вы при жизни стали бесчувственными каменными статуями – так пребывайте же ими вовеки!» Эта женщина была святой Магдалиной. А предложенная сделка – последней возможностью для братьев спастись. Так торгаши стали статуями – теми самыми статуями, что нынче вмурованы в наружные стены их собственного дома на кампо Мори. Случается порой, что статуя сьёра Антонио Риобы плачет зимними днями, когда воздух делается холоднее камня. А если чистый душой человек возложит руку на грудь статуи, то может порой даже уловить биение сердца.

* * *

Прямо за статуей четвертого из братьев Мастелли к их дому со стороны фондаменты деи Мори примыкает дом № 3399, в котором жил и окончил свои дни 31 мая 1594 года художник Якопо Робусти, прозванный Тинторетто за то, что его отец был красильщиком (tintore) тканей.

Об этом доме чего только не говорят. Будто бы он некогда был частью монастыря и в его заросшем внутреннем дворике обнаруживались детские могилки; что в какой-то момент своей долгой истории он стал детским приютом; вплоть до недавних пор находились люди, уверявшие, что замечали здесь присутствие духов детей и видели, как на снегу ниоткуда появляются отпечатки. Присмотритесь хорошенько к фасаду: вам сразу бросится в глаза большой барельеф, изображающий Геркулеса с палицей. Его поместили сюда по распоряжению самого художника, после того как он, будучи отцом юных дочерей, оказался вовлечен в невероятное происшествие, героиней которого выступила…

Ведьма, прошедшая сквозь стену

Мариетте, старшей дочери художника, пришло время первого причастия. В те времена было принято предоставлять капеллу монастыря Мадонна дель Орто, чтобы дети могли ходить туда причащаться каждое утро втечение десяти дней. И в первое же утро Мариетта повстречала старушку, спросившую, куда она направляется. «Причащаться», – ответила девочка. «Э! А хочешь, сама станешь как Мадонна?» – продолжила старая женщина. «Ах! Но это же невозможно!» – ответила Мариетта. «Еще как возможно, если сделаешь как я скажу. Когда будешь причащаться, не глотай просфору, а держи ее во рту. А когда придешь домой, спрячь в укромном месте. Когда их наберется десять, я вернусь – вот увидишь, какой тебя ждет сюрприз».

Несколько дней девочка так и поступала. А чтобы никто не нашел просфоры, она прятала их в жестяную коробочку и прикапывала в саду за домом, рядом с загончиком, в котором художник, по обыкновению того времени, держал пару свиней и ослицу. Когда же облаток скопилось пять-шесть, животные рухнули на колени перед своей поилкой и отказывались подниматься даже под ударами. Тинторетто, заподозрив неладное, обнаружил жестянку – и дочка, плача, во всем призналась. Тинторетто, хоть и добрый католик, в силу самой своей работы был наслышан о разных каббалистических и магических ухищрениях, и ему было прекрасно известно, что подобным образом старые ведьмы «вербуют» себе молодых помощниц[40]. Так что он решил никому ничего не говорить.

Наутро десятого дня он научил дочку, как себя вести, когда явится ведьма. А та и впрямь не замедлила явиться. Мариетта пошла ей открывать, но не успела гостья взойти на порог залы, как художник обрушил на нее сучковатую палку. После первых же ударов старушонка обратилась в кошку и, увертываясь, начала скакать, носиться по стенам, по мебели и завесям. Наконец, поняв, что она в ловушке, испустила отчаянный крик, превратилась в черную тучку и с такой силой бросилась на стену, что продавила ее насквозь и выскочила наружу, оставив за собой отверстие. Больше ее никто не видел. Но Тинторетто, чтобы ей неповадно было возвращаться туда, откуда сбежала, распорядился поместить на стене своего дома барельеф Геркулеса с палицей – он-то и виден до сих пор.

У Тинторетто были и другие дочери: Оттавия, унаследовавшая отцовский дом, а также Альтурия и Перина, принявшие постриг в монастыре Св. Анны в Кастелло. Там они оказались вовлечены в историю, о которой будет сказано ниже.

Ну и норов у этого Тинторетто!

На рассказы о «художествах» Тинторетто пролиты реки чернил; но чтобы дать представление о храбрости и строптивости этого человека, достаточно привести такую историю.

Как-то раз художника подрядили изобразить Страшный суд в зале Большого совета Палаццо Дукале. Картина такого размера (ныне утерянная из-за пожара, разразившегося несколькими годами позже и разрушившего часть здания) требовала работы in loco («на месте»). Так что он споро трудился прямо на мостках, нанося краску быстрыми и нервными мазками.

Он так увлекся, что не заметил, как в залу вошел сенатор Республики, сопровождаемый свитой помощников и челяди. Он какое-то время наблюдал за художником, а потом изрек: «Изрядно, изрядно… но должен заметить, что есть и такие художники, например, Джамбеллино (то есть Джованни Беллини), что делают свою работу не в пример аккуратнее».

Тинторетто остановился. Потом повернулся, сжимая кисть, перегнулся через перила мостков и, тщательно подбирая слова, чтобы не наговорить лишнего, ответил: «Да, возможно, вы правы, есть художники, что работают в более аккуратной манере, как Джамбеллино. Но Джамбеллино во время работы не хватают за яйца!» И, повернувшись, продолжил работать еще лихорадочнее. Уязвленный сенатор не нашелся что ответить и предпочел удалиться. Такова история, много говорящая не только о человеческой храбрости, но и о самой природе таланта этого художника.

Даже Пьетро Аретино пришлось испытать на себе нрав художника, на чей счет он тоже взял было привычку злословить. Тогда Тинторетто пригласил его в свою мастерскую, чтобы написать портрет. Аретино пришел и уселся позировать; Тинторетто же вытащил нож и решительно направился к литератору, который не на шутку испугался и даже начал кричать, пока не убедился, что художник хотел его просто предупредить: он начал с серьезнейшим видом измерять пропорции модели, используя в качестве мерной линейки свой нож. С того времени у Аретино отпала охота злословить о Тинторетто.

* * *

Теперь от дома Тинторетто через понте деи Мори (ponte dei Mori) по калле Ларга (calle Larga, «Широкой улице») выйдите на фондаменту де ла Мизерикордия (fondamenta de la Misericordia, «набережная Милосердия»), весьма популярную как у туристов, так и у самих венецианцев, особенно летом. Поверните теперь направо и пройдите набережную до конца, пока не пересечете понте деи Лустрафери (ponte dei Lustraferi). Слева при этом окажутся понте и калле дель Азео (calle de l’Aseo), где 1 февраля 1963 года разыгралась необычная драма. Прискорбный случай поколебал благопристойный ménage[41] лагуны, а ее герой – молодой художник, вследствие этого происшествия объявленный через суд душевнобольным, до сих пор вспоминается порой как…

Венецианский вампир

Отчаянные крики и призывы о помощи послышались в три с половиной часа пополудни. Редкие прохожие глядели в нерешительности, не понимая, стоит ли вмешиваться в «частное дело этой парочки», как объясняли они впоследствии. Мужчина и женщина были распростерты на припорошенной снегом брусчатке. Он яростно кусал ее за шею, вылизывая и высасывая раны. Кровь была повсюду: на одежде, на снегу, на камнях. Женщина кричала и пыталась вырваться, но мужчина крепко держал ее за руки.

Наконец один полицейский, находящийся не при исполнении, по имени Элио Бердоццо, вмешался, схватил маньяка за волосы и оторвал его от несчастной, которая, не помня себя от страха, с лицом, залитым кровью, как маска, укрылась в ближайшей остерии. Нападавший же тем временем вступил в жестокую схватку со стражем порядка. Присутствующие, уважая частную жизнь, по свидетельству очевидца, «не желали вмешиваться, поскольку полицейский был в штатском, и происходящее напоминало выяснение отношений» – между мужем и любовником или что-то в этом роде.

Собрав все силы, полицейский стряхнул с себя противника; тот убежал с окровавленным ртом. Но, перейдя мост и углубившись в калле дель Азео, столкнулся там еще с одной женщиной и попытался повторить нападение. Присутствующие и на этот раз не знали, на что решиться; но, побуждаемые подоспевшим Бердоццо, наконец вмешались. Молодой человек отчаянно сопротивлялся; но, будучи наконец обездвижен, неожиданно успокоился, впал в бесчувственное состояние и на все расспросы лишь едва слышно прошептал одно имя: «Мария».

Личность его была тем не менее установлена. Он оказался художником, тридцати одного года, родом с одного из островов лагуны. Из комиссариата полиции его спешно доставили в Оспедале (центральную венецианскую больницу) на предмет психиатрического освидетельствования. Которое показало, что, несмотря на «подавленное состояние», задержанный находится в «здравом уме». После чего ему было предъявлено обвинение в покушении на убийство.

Согласно показаниям знакомого, художник переживал личную драму: он был безнадежно влюблен в одну девушку, Марию К., которая даже не подозревала о его чувствах. Из-за чего он надолго впадал в депрессию. Вот и на этот раз, охваченный отчаянием, он вышел из дому с намерением броситься под поезд. Но, почти дойдя до станции, потерял сознание. Придя в себя, обнаружил, что распростерт на земле, а несколько неизвестных пытаются его связать. Несколько свидетелей подтвердили, что такой инцидент действительно имел место рядом со станцией.

Впрочем, его показания были путаными, невнятными и противоречивыми. Так, в один день он заявил: «Да, вот что я помню: двух женщин, похожих на Марию, а потом они превратились в чудовищ, которые пытались меня убить. И внутренний голос велел мне на них напасть». В другой раз он попросил отпустить его, потому что у него назначено свидание с Марией, но тут же поправился – речь идет не о женщине, с которой он должен встретиться на пьяцце Сан-Марко, а о дьяволе… Любопытно, что первую из женщин, подвергшихся его нападению, тоже звали Марией и она была родом с того же островка, что и художник.

* * *

Пройдите несколько шагов по фондаменте деи Ормезини (fondamenta dei Ormesini), сверните направо на калле дель Форно (calle del Forno, «Печная улица»), и дойдите по ней до одноименного моста (ponte del Forno), который выведет вас на фондаменту де ла Сенса (fondamenta de la Sensa). Ступайте по ней налево, перейдите через понте Россо (ponte Rosso, «Красный мост»), после чего перед вами справа откроется калле де ле Мунеге (calle de le Muneghe, «улица Монашек»).

Бедный Христос

На калле де ле Мунеге, в доме № 3281, в начале XIX века обитал один сапожник, Маттео Ловат, на которого временами нападала мания страстотерпчества. Во время одного из таких припадков религиозного самомучительства он оскопил себя, а во время другого – попытался распять сам себя на калле де ла Кроче (calle de la Croce, «канал Креста»), что в приходе Сан-Канчиано.

Бедный сапожник изыскал способ тихо-спокойно воплотить в жизнь свои намерения в собственном доме. Полностью раздевшись, водрузив на голову терновый венец и нанеся себе в подбрюшье рану ножом, Ловато умудрился прибить себя к кресту, прикрепленному веревками к балке дома, и выставиться в таком виде из окна, предлагая прохожим «насладиться» жутким зрелищем собственного распятия. Это случилось 19 июля 1805 года. Его сняли с креста и подлечили, но на следующий год он умер на острове Сан-Серволо, в сумасшедшем доме.

* * *

Ступайте дальше по фондаменте де ла Сенса. Слева откроются понте де ла Мальвазия (ponte de la Malvasia, «мост Мальвазин») и одноименная калле. Взойдите на мост и пройдите калле до конца. Она снова выведет вас на фондаменту деи Ормезини. Пересеките ее, чтобы подняться на одноименный мост. А спустившись с него, остановитесь перед большими воротами из истрийского камня, возвышающимися справа. Вы перед входом в «Новейшее гетто», Ghetto novissimo. В 1516 году по распоряжению Синьории, последовавшему за массовым переселением в Венецию евреев, изгнанных из Испании в 1492 году, все еврейское население города, веками располагавшееся преимущественно на острове Джудекка, было заключено на двух островках – Старое гетто и Новое гетто. А в XVII веке к ним прибавилось еще и Новейшее гетто.

Войдите в ворота и приглядитесь к местам, в которые некогда были вмонтированы петли их створок. Нетрудно заметить, что они выворочены из камней грубо, «с мясом». Это следы французского нашествия 1797 года: наряду с кражами и насилием завоеватели проделали и этот символический жест, обозначающий равенство всех граждан империи.

Впрочем, стоит заметить, что уже ко времени учреждения в Венеции Новейшего гетто отношения между евреями и неевреями были довольно тесными, несмотря на официальное разделение. В первой половине XVII века поэтесса Сара Копио Зуллам устроила в своем доме в этой части Гетто литературный салон, охотно посещаемый далеко не одними евреями. Красавица-блондинка Сара была одной из образованнейших женщин своего времени. Она сочиняла музыку и стихи, толковала Ветхий Завет, хорошо разбиралась в иудаизме и еврейской истории, изучала философию, теологию, астрологию, античную литературу; умела читать по-испански, по-еврейски, по-латыни, по-французски и, разумеется, по-итальянски.

Слово «Гетто» (Ghetto), вероятно, происходит от «джетто», getto, то есть «отливка»[42], потому что в этом районе, задолго до вселения сюда евреев, размещались мастерские по отливу пушек, полностью перемещенные в Арсенал к 1390 году. Менее заметны отзвуки халдейского слова ghet (что соответствует итальянскому gregge – стадо, табун), древнееврейского nghedad или сирийского nghetto (конгрегация, синагога). Как бы там ни было, это Гетто в венецианской лагуне оказалось первым гетто во всей Европе (и в мире), и название этого квартала распространилось на любой еврейский квартал, а потом – на любой район замкнутого проживания определенной группы. В то же самое время на территории Старого гетто обрел свой «мидраш»[43] (помещение, в котором он поучал своих многочисленных учеников) Леон да Мóдена – вероятно, самый известный представитель древней иудаистической культуры Венеции, раввин, ученый и теолог, выдающийся проповедник и незаурядный писатель. Он тоже входил в число друзей (и наставников) поэтессы, а кроме того, заслуживает упоминания как первый еврей, написавший книгу на народном итальянском языке. Эта книга предназначалась для того, чтобы объяснить христианам смысл иудаистских обрядов, и носила название Historia de’ Riti ebraici («История еврейских обрядов»). Родившись в 1571 году, Леон де Модена умер в 1648 году и был похоронен на живописном старом еврейском кладбище на Лидо. Когда пришла пора делать надгробье, выяснилось, что у него не осталось ни гроша (он был заядлым игроком), так что мраморную стелу сделали из обломка старого балкона, на котором высекли эпитафию: «Слова покойника: / четыре локтя земли внутри этой ограды / во имя вечности / были ниспосланы свыше для Иуды Леона из Модены. / Смилуйся над ним (Господь) и даруй мир. / Умер в субботу 27 адара 5408».

* * *

Проследуйте теперь по калле дель Гетто Новиссимо (calle del Ghetto Novissimo), не пропустив при этом желобки в мраморных косяках ворот – некогда здесь были вмонтированы полукружья «мезуз», выйдите из сотопортего направо, на фондаменту дель Гетто Новиссимо. Само зрелище окруженных каналом многоэтажных домов Нового гетто (Ghetto Nuovo), открывающееся перед вами, дает живейшее представление о той невероятной скученности, в которой приходилось жить тысячам евреев. Дома достигают здесь высоты восьми этажей, а лестницы порой встроены между двумя рядом стоящими зданиями, чтобы служить жильцам сразу с обеих сторон.

От заката до восхода ворота Гетто оставались закрытыми, и за соблюдением этого «комендантского часа» следили солдаты и вооруженные лодки – чьи «услуги» должны были оплачивать сами отделяемые. И несмотря на то, что евреям не разрешалось владеть никакой недвижимостью, им приходилось платить государству арендную плату.

Пересеките теперь понте дель Гетто Новиссимо (ponte del Ghetto Novissimo) – и перед вами открывается кампо де Гетто Ново (campo de Ghetto Novo) – сердце еврейского квартала Венеции.

С венецианским Гетто связан еще один любопытный факт. Дело в том, что Новое гетто (Ghetto Nuovo) на самом деле является более старым, а Старое гетто (Ghetto Vecchio) возникло рядом с ним уже позже. Так вышло благодаря тому, что первое еврейское поселение возникло на том острове, где находились более новые литейные мастерские. Так что для венецианцев это всегда было просто «Новое гетто». Правда, так и остается неясным – немецкие ли это литейщики или же новоприбывшие немецкие евреи «виноваты» в том, что буква G в слове getto стала произноситься не по-итальянски, как «дж», а по-немецки, как «г». Определив евреям точное место жительства, венецианцы не стали при этом ограничивать им свободу вероисповедания. Более того: они приветствовали возвращение групп марранов (насильно крещеных евреев) в лоно их изначальной религии, к великому возмущению европейских властителей того времени. Евреям было дозволено возводить новые синагоги (которые в Венеции называли Скуоле – так же, как и места собраний христианских общин) – с тем условием, чтобы они не бросались в глаза и оставались неприметными, по крайней мере снаружи. Так что евреи сооружали свои синагоги в жилых домах, но всегда – на последних этажах, чтобы никто не топтал их святилища. На кампо дель Гетто Ново их три: Скуола Тедеска (немецкая), Скуола Итальяна (итальянская) и Скуола дель Кантон, известная также как «французская». Очевидно, что эти названия указывают на территории, откуда прибыли основатели этих синагог. В Гетто Веккьо (Старом гетто) есть также Скуола Левантина (левантинская, то есть ближневосточная) и Скуола Спаньола (испанская). Они более заметны, так как возводились в позднейшую эпоху, когда ограничения были уже не столь суровы. Но попробуйте лучше поискать в домах те, что спрятаны. По крайней мере парочку из них можно идентифицировать по пяти большим окнам на фасаде, выходящим на площадь: они символизируют первые пять книг Ветхого Завета, то есть Пятикнижие. Но если не сможете «вычислить» их все – просто спросите.

* * *

В Венеции евреи могли практиковаться лишь в медицинском искусстве. Им не дозволялось владеть недвижимостью, но зато разрешалось менять и ссужать деньги. На дверях дома № 2912 на кампо дель Гетто Ново до сих пор видна вывеска банка, существующего по наше время, – «Россо», то есть «красный». В эпоху, когда мало кто умел читать и писать, цвет выданной расписки оставался единственным надежным способом удостовериться, что у тебя в руке необходимый документ.

Завершим мы нашу первую прогулку старинной легендой, речь в которой идет о том, как в еврейском Гетто, через несколько десятилетий после его учреждения, разразилась…

Детская чума

Великая чума 1575 года нагрянула в Венецию неожиданно. И пока она выкашивала тысячи жертв, в Гетто умирали одни только дети. Удрученные этой странной, пугающей избирательностью, имевшей место лишь в еврейском квартале, все раввины во главе с духовным лидером общины ребе Якобом Стеркелем собрались, чтобы сотворить особые молитвы об избавлении от чумы.

Но ничто не помогало. Напрасно ребе Стеркель искал в своих книгах рецепт избавления от мора, пока наконец однажды ночью к нему не явился во сне пророк Илия и не провозгласил: «Встань и следуй за мной». Раввин повиновался и, трепеща, последовал за пророком прямо по водам лагуны до острова Лидо, где располагалось еврейское кладбище. Там он увидел призраков умерших детей, которые носились, играя, туда-сюда среди могил. Только он собрался спросить у пророка, что это значит, как видение исчезло, и он проснулся. Полагая тем не менее, что это явление – знак божественного вмешательства, он призвал ученика и объявил: «Если хочешь помочь справиться с чумой, ступай в полночь на кладбище. Увидишь там играющих мертвых детей. Сорви с одного из них погребальный плат и принеси мне немедля». Ученик так и сделал. Он отправился на кладбище и спрятался между плит. Когда пробила полночь, духи детей выскочили из могил и принялись скакать и веселиться. Ученик раввина дождался, пока один из них пробежал достаточно близко, сорвал с него погребальный плат и помчался обратно к раввину. Но в ту же ночь ребе Стеркель услышал, как кто-то тихонько стучится в его окошко. Снаружи стоял ребенок и умолял его: «Ребе, отдай мой плат. Без него я не могу возвратиться». «Не отдам, – возразил раввин, – пока не объяснишь, почему в Гетто чума поражает одних только детей». Поначалу малыш отказывался отвечать, но, видя непреклонность раввина, дал подробные объяснения. Всему виной была одна мать, убившая своего новорожденного ребенка. И с этими словами, получив обратно свое покрывало, отправился на кладбище. Наутро ребе Стеркель повелел привести к нему женщину, указанную мертвым ребенком, и ее мужа, который тоже не стоял в стороне от совершенного преступления. Изобличенные, они во всем признались, и понесли наказание по закону. И с того момента детские смерти прекратились, и за все время эпидемии от чумы в Гетто никто больше не пострадал.

Похоже, что название острова Джудекка происходит как раз от многочисленной еврейской (иудаической) общины, населявшей его с отдаленнейших времен до 1516 года, когда все евреи были перемещены в городское Гетто.

* * *

Вторая ночь

ТУРКИ, КУПЦЫ, КОРОЛЕВЫ, СУЛТАНЫ, НАПОЛЕОН И БЛИСТАТЕЛЬНЫЕ ПУТАНЫ

От Риальто до Сан-Кассиана

Наше второе свидание с таинственной и диковинной Венецией – в сестьере Сан-Поло. Одно из древнейших мест города (именно здесь находятся рынок Риальто и церковь, заложенная, согласно легенде, в день основания города), в то же время один из его оживленнейших и характернейших кварталов. На калле, которое мы посетим, во все времена непрестанно совершались обмены – самого разного свойства, как нам предстоит выяснить.

Отправной точкой послужит внушительный понте ди Риальто (ponte di Rialto). Это место – единственное и неповторимое, подумаете вы, перегнувшись через его перила. И будете, безусловно, правы. Но с небольшой оговоркой: в мире существует множество «риальто» – там, где пытаются воссоздать Венецию.

Тысяча Венеций по всему миру

Соединенных Штатах три города называются Rialto. Еще двадцать восемь носят имена Venice, Venetia, Venetian, Venezia; даже в Бразилии есть городок под названием Риальто и двадцать две Венеции. В Колумбии их двадцать три. Яснейшей республике обязано своим названием целое государство Южной Америки – Венесуэла. Считается, что это произошло благодаря Америго Веспуччи, увидевшему, что индейцы живут в домах, возведенных на сваях. В его глазах это была настоящая «маленькая Венеция», и он стал называть всю область «Венециола» или «Венецуола». Таков этот город – самый неповторимый в мире и в силу этого самый повторяемый, сравниваемый, воспроизводимый. На американском континенте в его честь получили имена девяносто восемь населенных пунктов. В Европе десяток городов гордится званием «Северной Венеции»: Брюссель, Амстердам, Страсбург, Стокгольм, Санкт-Петербург…

В Праге, Сплите и Бамберге есть свои «маленькие Венеции», то есть кварталы на воде. (В самой Италии городом с «маленькой Венецией» считается Ливорно.) Даже в Лондоне есть своя Little Venice, а в Берлине целый окраинный квартал носит название Neue Venedig, в котором даже есть свой Rialto Brücke – самый обыкновенный автомобильный мост, на который, однако, возложена почетная обязанность напоминать о своем знаменитом венецианском предшественнике. Что касается Азии – даже китайцы упоминают о «маленьких Венециях», говоря о своих городках, прилепившихся к Янцзы.

И это если только говорить о настоящих городах и кварталах, старинных и современных, названных в честь Венеции и сравниваемых с ней. А еще же существуют десятки рукотворных Венеций, специально созданных для того, чтобы взимать с посетителей плату за право полюбоваться на воспроизведение (с той или иной степенью достоверности) оригинала. Прежде всего вспоминают казино-гостиницу в Макао, где есть и мосты, и набережные, и гондолы беззвучно скользят по лагуне-бассейну под искусственными голубыми небесами. В Лас-Вегасе тоже есть казино-гостиница под названием The Venetian («Венецианское») – невероятная «уменьшенная копия» Яснейшей, весьма эффектная, хоть и немного картонная. И чем чаще Венецию воспроизводят, тем надежнее она ускользает от попыток уловить ее суть. И более того: это лишь умножает ее более чем тысячелетнее очарование. Миллионы людей столетиями стремятся ее посетить, если получится – узнать, и если очень повезет – породниться с ней.

* * *

Прежде чем спуститься с моста Риальто, задержитесь на последнем марше и взгляните направо, в сторону Ka деи Камерленги (Ca’ dei Camerlenghi, «дом службы налогов и сборов»). Стоит освежить в памяти историю моста – или, точнее, мостов, веками сменявших друг друга на этом месте.

Первый из них – деревянный, как и два последующие, – оказался разрушен в 1310 году в ходе восстания, поднятого Байамонте Тьеполо (о котором мы еще поговорим). Второй рухнул в 1444 году под тяжестью зевак, собравшихся посмотреть на свадебный кортеж маркиза Феррары. Третий, разводной, оказался запечатлен на картине Карпаччо, находящейся сейчас в Галерее Академии.

Нужен был каменный мост. Поэтому в 1524 году объявили конкурс, в котором приняли участие крупнейшие архитекторы того времени – Микеланджело, Сансовино, Палладио. Но вспыхнувшие среди горожан горячие споры не давали возможности приступить к постройке еще около семидесяти лет – срок, достаточный для того, чтобы эти мастера успели скончаться. В конце концов мост, торжественно открытый в 1592 году, был возведен по дерзкому проекту Андреа да Понте, который задумал его с центральным пролетом такой высоты, что под ним могла пройти галера без парусов. Строительные расходы также оказались столь высоки, что для их возмещения за проход по мосту начали взимать плату. Но многие венецианцы выражали сомнения, что подобный проект удастся воплотить в камне.

Странные предзнаменования

Прямо пред вами возвышается великолепный дворец Камерленгов, обладающий двумя необычными особенностями. Во-первых, это единственный дворец на «Каналаццо», как называют свою «главную улицу» венецианцы, из которого воды Каналь Гранде видны со стороны всех фасадов. Их – курьез из курьезов! – у него не четыре, как обычно, а пять. Возведенный в 1525 году Гульельмо Бергамаско, он служил пристанищем для консулов, старших консулов, камерленгов и других магистратур. Цокольный этаж до сих пор несет на себе отчетливые следы тюремных камер, в которых содержались несостоятельные должники и мелкие воришки. Среди венецианцев дворец известен в первую очередь благодаря двум капителям, следующим непосредственно за угловой, со стороны, глядящей на мост. Они изображают две человеческие фигуры, мужскую и женскую. Одна – со странным предметом между ног, другая – с полыхающим на том же месте огнем. Эти статуи были высечены во время возведения каменного моста Риальто: когда проект только обсуждался, какой-то злоязыкий человек заявил во всеуслышание в толпе на рынке Риальто: «Да у меня скорее копыто между ног отрастет, чем этот мост построят!» На что какая-то бабенка тут же ответила: «А у меня – огонь из дыры пойдет!» Чтобы посрамить недоверчивых (а также продемонстрировать, что у нее повсюду глаза и уши), Яснейшая республика повелела высечь соответствующие изображения заодно с мостом, ставшим красивейшим на Каналь Гранде, а со временем – и древнейшим.

* * *

Спуститесь с понте ди Риальто и пройдите несколько шагов, пока перед вами справа не откроется кампо ди Сан-Джакомо-ди-Риальто (campo di San Giacomo di Rialto, «площадь Св. Иакова на Риальто»). Маленькая церковь по правую руку – Сан-Джакомо; она перестраивалась в течение веков, но сохранила свои изначальные объемы и считается древнейшей церковью Венеции, заложенной в день основания города, 25 марта 421 года. Чтобы напомнить, как это было, достаточно перечитать «Альтинскую Хронику» (Chronaca Altinate), в которой соответствующие факты излагаются следующим образом:

Рождение Венеции

«В вышеуказанный год 421 в день 25 месяца марта в полдень страстного понедельника, сему великолепнейшему и превосходнейшему христианскому граду дано было начало, в тот час, коему небо благоприятствовало. И произошло это в год от сотворения мира 5601; от воплощения Христа 421; от возведения Аквилеи и Падуи 1583; и от первого появления Энетов в лагуне минуло 13 лет, пошел четырнадцатый… Время, пора, месяц, неделя, день и час – все это и многое другое достигло самого своего благоприятного значения, дарованного Всеблагим… Солнце стояло во днях равноденствия. Престол Святого Петра верховного понтифика занимал папа Целестин II[44]. В Империи обретались Феодосий-младший, и Валентин, объявившие именованную Ванетию небесной, и Ванетов, обитателей ея, добродетель, богатство, и прочие достоинства снискавшими».

Таким образом, Венеция была основана через тринадцать лет после переселения венетов, и дата основания – Страстной понедельник в марте – была выбрана посредством астрологических расчетов.

* * *

Во все последующие века, вплоть до падения Республики в мае 1797 года, Новый год праздновался 1 марта (как то было во времена Римской империи – и при таком счислении сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь возвращались на свои места седьмого, восьмого, девятого и десятого месяцев года, соответствующие их названиям), и в официальных документах, чтобы избежать путаницы в сношениях с сопредельными государствами, где был в ходу григорианский календарь, дата всегда указывалась с примечанием MV, more veneto, то есть «по венецианскому обычаю». Например, 17 февраля 1607 года MV соответствует общеевропейскому 17 февраля 1608 года, поскольку 1608 год в Венеции начинается только в следующем месяце, и таким образом, в документах Республики февраль оказывается последним месяцем 1607 года.

Риальто всегда оставался экономическим, финансовым и торговым центром города. Само это название знаменито настолько, что оказалось одним из тех двух местных слов, которые использовал Шекспир в своих венецианских пьесах (второе слово – «гóндола»). Некогда здесь сходились почтенные купцы, банкиры, священники и их паства, не говоря уж о торговцах всех типов, менялы – бок о бок с продавцами фруктов; и минимальный размер рыбешки, дозволенной к продаже… был выбит прямо на мраморе церкви! Поднимите глаза на вторую колонну наружного портика Сан-Джакомо (Сан-Джакометто, как говорят венецианцы). Видите два небольших силуэта, высеченных на мраморе достаточно высоко? Один из них явно имеет форму рыбы. Так вот, это и есть минимальные размеры рыбины и устрицы, которых разрешено выкладывать на торговые прилавки.

* * *

А теперь пересеките кампо и двигайтесь вперед, пока не увидите невысокую колонну, которая стоит вплотную к небольшой лестнице, поддерживаемой статуей, согнувшейся под ее тяжестью. Во времена Яснейшей здесь вывешивались государственные указы. А сами венецианцы называли статую не иначе как…

Горбун с Риальто

Если верить легенде, статуя изображает горбуна, некогда существовавшего в действительности. И приговоренного поддерживать подобную лестницу, пока не умрет от натуги. Но если приглядеться получше к Горбуну с Риальто, то становится понятно, что не так уж он и горбат – а просто согнулся под большим весом. Изваянная в 1541 году Пьетро да Салó, статуя почти сразу же получила неожиданное применение. Воры и злодеи, приговоренные к розгам в течение всего пути от Сан-Марко к Риальто, отмечали окончание наказания тем, что припадали к статуе и лобызали ее – к чему их быстро стали принуждать зеваки. Некоторыми рьяными блюстителями нравственности этот обычай был сочтен оскорбительным для Республики и достойным пресечения. И уже 13 марта 1545 года на колонне, что на углу с руга деи Орези (ruga[45] dei Oresi) (крайняя слева, если глядеть на статую), поместили крест со львом Св. Марка – дескать, если кого и пристало благодарить и целовать, так это покровителя города. Крест и символ Св. Марка, известные с тех пор как «крест поротых», и сегодня хорошо различимы.

Горбун, как и Антонио Риоба на кампо деи Мори, был «говорящей статуей», то есть пристанищем народных сатирических листков, подобно римским Пасквино и Марфорио.

* * *

Сотопортего и калле позади Горбуна – это, соответственно, сотопортего дель Банко Джиро (sotoportego del Banco Giro, «проход Расчетного банка») и калле де ла Сикуритá (calle de la Sicurità, «улица Страховщиков»). Нет никаких сомнений, что эти названия прямо связаны с теми видами деятельности, что веками разворачивались на этих улицах, – то есть банковским обслуживанием (частные ссудные лавки работали здесь с 1157 года, а в 1584 году государство стало поощрять развитие настоящих ссудно-заемных банков, чтобы уменьшить риск банкротств частных предприятий) и страхованием судов – осуществляемым под 6—12 процентов комиссионных в зависимости от длительности плавания, направления, его условий и типа судна. Но бывали и другие «сделки»: в 1587 году богадельня Обращенных на Джудекке предложила Торговым старейшинам (Savi alla Mercanzia, фактически – Торговая палата, государственный регулятор) молиться за успешное окончание каждого путешествия – в обмен на 0,08 процента стоимости застрахованного груза. Палата отклонила предложение, сочтя его слишком корыстным.

* * *

Как мы уже убедились, широкая калле, уходящая от понте ди Риальто вглубь Сан-Поло, носит название руга деи Орези, то есть «Ювелирная» – потому что закон 1331 года предписывал селиться здесь представителям этой профессии.

Мастера золотых и серебряных дел, огранщики и резчики камней оставались здесь и после того, как ограничение было снято. Даже их Скуола, возвышающаяся на кампо Риальто Ново (campo Rialto Novo), – ныне это здание известно под номером 554 – украшена буквами S. O. (что значит Scuola degli Oresi) над портиком входной двери. А под портиком, среди прочих фресок, до сих пор видно изображение святого Антония Пустынника, покровителя мастеров.

Шлем султана

Под этими арками в 1532 году в лавке Каорлини было изготовлено одно из прекраснейших ювелирных украшений, известных в Европе. «Шлем из наилучшего золота, – описывает его хронист Марин Санудо, – усыпанный каменьями, о четырех коронах, все – в камнях ценности великой, и с золотой подвеской предивнейшей работы <…> стоящий гору денег». Помимо рубинов, огромных бриллиантов, жемчуга, изумрудов и топазов, этот шлем был украшен пером индийской птицы, в ту пору еще неизвестной в Венеции. Сулейман Великолепный купил его за колоссальную сумму в сто пятнадцать тысяч дукатов, и прежде чем отправить в Константинополь, его принесли в Палаццо Дукале, чтобы дож Андреа Гритти мог на него полюбоваться. Вместе со шлемом были отправлены также седло и попона, расшитые жемчугами и каменьями, трон и скипетр. Общая сумма сделки равнялась половине всего годового венецианского экспорта! Остается только догадываться, как смотрелся этот шлем на голове Сулеймана.

Когда руга деи Орези закончится, сверните налево, на руга веккья Сан-Джованни (ruga vecchia San Giovanni, «Старая улица Св. Иоанна»). И, пройдя по ней несколько метров, обратите внимание слева на изукрашенные фресками ворота между домами. Поднимите глаза – и полюбуйтесь на колокольню церкви Сан-Джованни-Элемозинарио (Св. Иоанна Милостивца). Это название, как и название соседней церкви Сан-Джакомо, было некогда для купцов «говорящим». Церковь считалась государственной – в том смысле, что принадлежала государству и помимо религиозного имела также гражданское назначение: с ее колокольни в третьем часу ночи разносился сигнал колокола, предписывающий погасить все огни в городе.

Но в первую очередь церковь интересна тем, что здесь проходили уроки теологии, философии, работы с абаком[46] (преимущественно – применительно к навигации) и, разумеется, алхимии – на которых слушателям преподносились те основополагающие элементы, из которых в последующие века сложилась современная химическая наука. Венецианская республика оказалась первым государством в Италии, дозволившим публичные лекции по алгебре и даже учредившим кафедры математики. Публичная школа для обучения гуманитарным (а не церковным) наукам для молодых людей из администрации дожа была учреждена Сенатом в 1446 году. Лекторы вслух зачитывали латинские тексты, переводя ключевые места. Синьория давала стипендии успешным, но неимущим студентам для поездки в Париж и в другие университетские центры.

Легенда гласит, что у входа в церковь Сан-Джованни-Элемозинарио, прямо под воротами, лежал на цепи экземпляр «Миллиона» Марко Поло. В эпоху, когда путеводителей не существовало, эта книга, описывающая нравы и обычаи разных народов вдоль Великого шелкового пути, использовалась в качестве справочника.

* * *

Еще несколько шагов по переулку в сторону от Риальто – и справа от вас открывается маленький переулок, рамо[47] дель Окьялер (ramo de l’Ochialer, «переулок Очешников»). Традиция приписывает жившему здесь стекольщику изобретение во второй половине XIII века roidi da ogli – предков современных очков. В «Справочнике хрустальщиков» (Capitolare dei Cristallieri), выпущенном официальной регулирующей инстанцией («Старым судом», Giustizia Vecchia) в ноябре 1284 года, объясняется, что «оглариос» надлежит изготовлять не из стекла, а из наилучшего хрусталя. В последующие века стали различать линзы для зрения (это и есть roidi da ogli) и увеличительные линзы (lapides ad legendum), и властями было авторизовано создание корпорации стекольщиков-оптиков – Vitreos ab oculus ad legendum. При этом на них возлагалось обязательство под страхом строгого наказания не раскрывать своих секретов никому за пределами венецианской лагуны. Хотя неизвестный изобретатель набрел на этот секрет случайно – обратив внимание, что при поднесении кусочка стекла к глазу он видит предметы более отчетливо.

* * *

Пройдите дальше, до калле и сотопортего дель Поццетто (calle e sotoportego del Pozzetto, «Маленького колодца») и сверните направо, на калле Сан-Матио (calle San Matio). Здесь, при остерии «У Ангела» (osteria all’Angelo), около 1575 года было основано первое Турецкое подворье. (Под «турками» тогда, разумеется, понимались все подданные Оттоманской Порты.)

Яснейшая республика и Блистательная Порта

Венеция всегда поддерживала самые тесные отношения с турецкой державой, причем даже войны не мешали гостеприимству. В 1571 году, накануне битвы при Лепанто, знаменовавшей триумф европейских стран над Османской империей (что не помешало ей два года спустя отвоевать Кипр обратно), турки продолжали жить в городе. Известие о поражении их флота понудило семьдесят пять человек укрыться в доме дипломатического представителя Маркантонио Барбаро, из опасения быть убитыми возбужденной толпой. Немудрено, что после этого случая много турецкоподданных, в первую очередь выходцы с Балкан и из Греции, задумались о создании в Венеции такого места, где они могли бы жить сообща, на манер Гетто. И действительно: несмотря на мирный договор, подписанный Яснейшей республикой и Блистательной Портой[48] в 1573 году, уже в следующем году двоим поверенным в делах, которых звали Хасан и Хаши Мустафа, пришлось спешно съехать из остерии у Соломенного моста (ponte della Paglia), бок о бок с Палаццо Дукале, потому что толпа выкрикивала оскорбления в их адрес и солдаты даже пытались на них напасть, пока Хаши не выхватил свою кривую саблю и не обратил нападавших в бегство.

В качестве решения проблемы было предложено разместить всех турок в остерии «У ангела», на Сан-Матио. Вокруг Риальто лепилось множество таверн и гостиничек, дающих приют иностранцам простого звания, и район, таким образом, снискал очень дурную репутацию. Его так и называли, inhonestissimo, то есть «бесчестнейший». После почти полувекового обсуждения разнообразных альтернатив, в 1621 году, Сенат избрал в качестве нового Турецкого подворья старинное палаццо Пальмьери да Пезаро (Palmieri da Pesaro, то есть семейства Пальмьери из города Пезаро), на Каналь Гранде. Любопытно заметить, что концепция «подворья», «фондако» (само это слово – международное: оно восходит к арабскому слову «фундук», получившемуся, в свою очередь, из греческого слова «пандакейон», «гостиница») – места, не только дающего приют, но и также вместительного склада товаров, есть воспроизведение исламской модели закрытого этнического квартала, где представители определенной группы могут не просто рассчитывать на безопасность, но и следовать привычному образу жизни. Так, в Фондако деи Турки находился хаммам (турецкая баня), поражающий венецианцев своей чистотой и опрятностью. Это, впрочем, не избавляло от подозрений, будто мусульмане приводят сюда не только проституток-христианок (что было строжайше запрещено законом), но и похищенных мальчиков.

* * *

Пройдите по калле Сан-Матео до перекрестка с отходящей налево калле де ле До Спаде (calle de le Do Spade, «улица Двух шпаг»), с одноименным сотопортего. Здесь размещалась остерия, носившая то же имя, и ее существование зафиксировано по меньшей мере с 1488 года. Как следует из мемуаров Казановы, здесь разворачивалось одно из его бесчисленных приключений.

На Карнавале и не такое видали

Как-то вечером во время карнавала 1745 года некий дворянин из дома Бальби и его друг, неисправимый бабник, заприметили в винной лавке на Кроче хорошенькую простолюдинку с мужем и еще двумя друзьями. Подойдя к ним, наши приятели отрекомендовались государственными служащими и велели, именем Совета Десяти, мужу и всем остальным следовать за ними на остров Сан-Джорджо[49]. Повод? Все трое мужчин одеты в костюмы занни («предка» Арлекина), а в этот день произошло убийство, причем убийца носил именно этот костюм, так что все одетые подобным образом должны быть допрошены. Добравшись до Сан-Джорджо, Бальби и Казанова (а это был, разумеется, он) высадили бедняг и поспешили обратно к женщине, остававшейся в той же винной лавке с другими приятелями. Они увлекли ее за собой в остерию делле Спаде, где вместе отужинали, напоили ее и потом «пользовали» ее хорошенько по очереди всю ночь, прежде чем отпустить домой.

Казанова уверяет, что в конце концов женщина была вполне довольна и сама их благодарила. И уж конечно никто ее ни к чему не принуждал и не подвергал насилию. Как бы там ни было, эпизод этот Казанову не красит, но последствий он не имел – полиция предпочла в данном случае не вмешиваться. Лишь много лет спустя Казанова узнал, что сбирам (венецианским сыщикам) были прекрасно известны имена всей его развеселой компании и все их проделки, от самой невинной до самой тяжкой. Но они до поры до времени ничего не предпринимали, несмотря на имеющиеся доказательства, благодаря дружбе Казановы с влиятельным лицом – сенатором Маттео Джованни Брагадином, которому он спас жизнь и который наряду с Марко Дандоло и Марко Барбаро выступал в качестве одного из самых щедрых покровителей Казановы.

* * *

Продолжайте идти по этому переулку, пока не пересечете понте де ле До Спаде (ponte de le Do Spade) и начинающиеся за ним калле и сотопортего дель Капелер (calle e sotoportego del Capeler). Затем сверните налево на калле деи Боттери (calle dei Botteri) и следуйте по ней прямо, пока не дойдете до развилки. На ней возьмите направо – и короткий проулок выведет вас на маленькое кампьелло с занятным названием Карампане (campiello Carampane).

Венеция красных фонарей

Вообще-то это название не одной только площади, оно распространяется на всю прилегающую территорию. Здесь в 1360 году Яснейшая республика учредила особое «Кастеллетто» – несколько домов, специально отведенных для проституток. Название, буквально значащее «крепостца», намекало на то, что новое учреждение охранялось шестью стражниками и вообще походило по своему внутреннему распорядку на крепость. Но поскольку в ту пору гулящие женщины в Венеции пользовались достаточной свободой, как социальной, так и религиозной, а ограничения носили скорее внешний характер – например, им запрещалось носить ювелирные украшения и предписывалось надевать желтое, их отличительный признак, – проститутки начали выбираться из своей крепости и селиться вокруг Кастеллетто, в домах, принадлежащих семье Рампани. Их собственное фамильное палаццо размещалось здесь же и было известно под названием Ка Рампани (Ca’ Rampani), с использованием обычного венецианского сокращения Ca’ – от casa, «дом».

Таким образом, девка, обретающаяся под сенью Ка Рампани, стала зваться «карампана», во множественном числе – «карампане», и само это слово на много веков стало в Венеции синонимом проституции. Вплоть до последнего времени это слово считалось оскорбительным, обозначая или легкодоступную женщину, или, что еще хуже, сводню. Сейчас его значение немного поменялось – этим словом стали обозначать дамочку, давно перешагнувшую за «средний возраст», но продолжающую краситься, одеваться и вести себя как молоденькая.

* * *

А теперь пройдите калле и сотопортего де ле Карампане и сверните направо на рио терá де ле Карампане (rio terà de le Carampane). Пройдя ее насквозь, еще раз сверните направо, на фондаменту де ле Тетте, к которой примыкает понте де ле Тетте. Сами эти названия – недвусмысленное напоминание о том, что мы по-прежнему находимся в квартале красных фонарей (ponte de le Tette – буквально «мост Сисек»).

Дело в том, что венецианское правительство, обеспокоенное распространением содомского греха, предписало проституткам выставляться напоказ перед окнами или дверями в соблазнительном виде – полураздетыми и освещенными масляными лампами. О чем нам и напоминают названия моста и набережной.

Трудно, правда, сказать, помогло ли это ухищрение. Потому что 27 марта 1511 года венецианские проститутки подали жалобу ни больше ни меньше – патриарху[50] Антонио Контарини, умоляя его помочь им в связи с нагрянувшей безработицей. «Не могут прожить, никто к ним не ходит, столь велика содомия», – докладывал иерарх Совету Десяти. За несколько лет до этого случая иные проститутки пытались привлечь подобных клиентов, «грешащих против природы», особыми стрижками, получившими название «грибочек» – волосы зачесывались на лоб, образуя чубчик, как у мальчишек. Но подобная инновация не понравилась Совету Десяти, который запретил ее особым указом 11 марта 1470 года.

В эти же самые десятилетия проституция, продолжая распространяться в беднейших классах, оказалась приемлемой также в богатых и знатных кругах, которые начали пользоваться услугами куртизанок. Так стали называть выделившихся в отдельное привилегированное сословие проституток – одаренных не только привлекательностью, но и изысканными манерами, а прежде всего – элегантностью, умением угодить изысканным запросам, что подразумевало глубокие познания в искусстве, музыке, литературе (зачастую куда более глубокие, чем у нобилей), проистекающие, в свою очередь, из постоянного общения с художниками, архитекторами, писателями, а также учеными и государственными мужами. Речь идет о своего рода «аристократии» внутри определенного круга, когорте женщин, ведших независимую, роскошную и интеллектуальную жизнь (хотя и не всегда безоблачную) – и часто определявших вкусы эпохи. По свидетельству историка и хрониста Марина Санудо, в начале XVI века в городе было общим счетом 11 654 официально признанных куртизанок. Подсчет производился среди всех жителей, за обычным исключением из городского ценза монахов и монашек. Те же современники Санудо, кто учитывал и монашек, получали общее число, превосходящее тринадцать тысяч… Появился даже особый печатный каталог самых знаменитых куртизанок, с указанием адреса и цены. У многих в качестве «агента» (pieza) выступали собственные матери. Напротив же имен тех, кто победнéе, указывалось pieza lei madama или pieza el bataor de la porta, то есть сама куртизанка выступала собственным агентом и сделка заключалась прямо при входе. Мало того: в 1535 году вышел рифмованный «каталог» в терцинах, порождение неуемного темперамента (и знания предмета) Аретино и его юного ученика, Лоренцо Веньера.

Тридцать один мужчина Заффетты

Анджела дель Моро по прозвищу Заффетта (потому что ее отец служил «заффо», то есть полицейским) была знаменитой венецианской куртизанкой XVI века, прославившейся благодаря своей красоте. Среди ее обожателей числился и Лоренцо Веньер, которому она, неизвестно по какой причине, как-то раз не открыла дверь. Нобиль жестоко отомстил. 6 апреля 1531 года он пригласил ее провести с ним день в Маламокко[51], между лагуной и морем. Та согласилась, с условием, что вечером они вернутся обратно в Венецию. Но вместо этого Заффетта направилась в Кьоджу[52], где пришлось остаться на ночь. И подвергнуться там страшному насилию. После самого Лоренцо женщину по очереди попользовали еще тридцать мужчин: рыбаки, носильщики, огородники, монахи, собравшиеся специально или оказавшиеся там случайно. Последним был какой-то сельский священник. На рассвете истерзанную куртизанку оттащили на «лодку с дынями», на которой она и вернулась в Венецию. Веньер не только не поплатился, но и растрезвонил об этом случае в стишке «Тридцать один Заффетты». Тот же Аретино, приятель Веньера, вложил в уста одного из персонажей своей «Куртизанки»[53] такие слова: «Не хотел бы я, чтобы тебя отодрали втридцатером и еще один, как отодрали Анджелу дель Моро!» Женщина – по отзывам современников, одна из первейших красавиц своего времени – представлена в виде обнаженной Венеры на хранящейся в римской галерее Боргезе знаменитой картине Тициана «Любовь земная и любовь небесная». При этом другая женская фигура – Прозерпина – несет на себе черты Виоланты, дочери художника Якопо Пальмы-старшего, умолившего Тициана запечатлеть ее на какой-нибудь из его картин.

Вероника Франко

O самая известная куртизанка, чья слава пережила века и стала архетипической, – Вероника Франко. Она родилась в Венеции около 1546 года, была очень рано выдана замуж, но быстро выбрала жизнь куртизанки. Привлекательная, решительная, лишенная предрассудков, она писала стихи и прозу, музицировала – и дарила свои ласки среди прочих писателям и музыкантам, которые постоянно посещали ее дом, ведя блестящие беседы о литературе и философии. В ее гостиной устраивались концерты, и нередко в них участвовал Джироламо Парабоско, прославленный органист собора Сан-Марко.

Слава Вероники вышла за границы Венецианского государства: в 1574 году король Франции Генрих III, будучи проездом в Венеции и нанеся ей визит, пожелал увезти с собой портрет куртизанки, настолько он был сражен ее телесной красотой, которую Вероника оказалась в состоянии сочетать с умом и изысканностью. Некоторые ее поэтические и литературные произведения, особенно «Терцины» и «Дружеские письма различным людям», не только восхищали современников, но и в наши дни входят во все антологии, посвященные той эпохе.

Не достигнув сорокалетнего возраста, она круто переменила свою жизнь, основав в 1580 году, при содействии нескольких патрициев, на Кармини (то есть в районе кампо деи Кармини, campo dei Carmini, в сестьере Дорсодуро), «Дом призрения» (casa del Soccorso) для куртизанок, желающих удалиться от дел. В его стенах женщины находили товарок, проживших сходную жизнь и прекрасно понимающих их чувства и чаяния. Многие выходили замуж, иные уходили в монастыри или работать в семьи. После смерти основательницы, последовавшей 22 июля 1591 года, заведение еще расширилось.

В том же самом 1580 году она писала в одном из «дружеских писем», обращенных к некоей матери, мечтающей о судьбе куртизанки для своей дочери, пытаясь отговорить ее от таких намерений: «Сколь несчастна и сколь противна человеческому разумению обязанность предавать тело ремеслу, о коем и сама мысль дрожь вызывает. Сделаться всеобщей добычей, рискуя быть обобранной, обворованной, убитой, в единый день лишиться всего, собранного долгими трудами, подвергаться постоянно опасностям неправедного суда и тяжких болезней; есть с чужими устами, спать с чужими очами, двигаться чужими восхотениями, переходя от одного крушения дел своих и самой жизни к другому».

* * *

За понте де ле Тетте пролегает фондамента де ла Стуа (fondamenta de la Stua). Этим венецианским словом (которому в итальянском соответствует stufa – «каменная печь») во множественном числе – Stue – в Венеции обозначались турецкие бани, в которых также правили мозоли, стригли ногти и тому подобное. Возвращаясь в 1670 году после дипломатической миссии в Константинополь, Альвизе Молин писал Сенату: «На обратном пути заглянули мы в одну из их бань, кои в Турции весьма многочисленны и охотно посещаемы и служат для того, чтобы совершать омовения перед тем, как творить свои поклонения, и кои суть не что иное, как каменки, во всем и полностью с нашими схожие». Но в длинном пассаже, посвященном сексуальной жизни, не мог также не упомянуть «каменки» в качестве «веселого дома».

Вообще-то с 1460 года действовал закон, запрещающий «плотские сношения» в подобных местах, но на запрет этот почти везде смотрели сквозь пальцы, как и на запрет оказывать иное лечение, кроме заранее предписанного. Этот последний был провозглашен специальным указом 1516 года, в котором объяснялось, что «стуйери», то есть содержатели бань, «по собственному разумению прописывали (#больным#) древесные декокты, что <…> многим вредили, иные же делали мази с живым серебром и по крупицам им давали, есть же и такие, кто, предаваясь колдовству, вкладывали им в рот лекарствия столь ядреные, что они, вместо того чтобы изгонять из больного духов болезни, вышибали душу».

* * *

Вернитесь теперь назад и, снова перейдя рио терá де ла Карампане, остановитесь перед калиткой, ведущей в маленький садик справа.

Изабелла и Уго, страсть и дружба

Этот небольшой клочок зелени – всё, что осталось от сада при палаццо Альбрицци. Моделью для двух кариатид истрийского камня, украшающих ограду, говорят, послужила графиня Изабелла Теотоки, родившаяся на Корфу в 1760 году. Выданная замуж пятнадцати лет за венецианского патриция, она разъехалась с ним почти сразу, после рождения их единственного сына.

После чего открыла в Венеции художественно-литературный салон, в который хаживали Антонио Канова, Витторио Альфьери, лорд Байрон, Ипполито Пиндемонте – и молодой в то время поэт Уго Фóсколо, по слухам, вступивший с ней в плотскую связь. Но красивая и, очевидно, прагматичная «венецианская мадам де Сталь» предпочла выйти замуж за другого своего обожателя – сенатора Джузеппе Альбрицци.

Любовь Изабеллы и Уго Фосколо (уроженец пелопоннесского острова Закинфа, он тоже был, таким образом, греко-венецианцем[54]), поначалу страстная, с ходом лет преобразовалась в прочные товарищеские отношения. «Изнемогая от солнца и от пыли, я проскакал эти пятьдесят миль, неотступно думая о вас, – писал поэт в июне 1806 года. – Объятый желанием увидеть мою родину и удрученный невзгодами моих близких – сколь недостаточно для них моих вина и масла! – о, как велико было искушение отложить мою поездку и вернуться в Венецию! И вы, искусительница, вы всегда передо мной <…> нет такого часа, когда в душе я бы не беседовал с вами, нет такого общества, которое могло бы отвлечь меня от воспоминаний о беседах прошлых дней, о роскоши тех дней, что я надеюсь всегда хранить в укромном уголке моей памяти…»

Ответ не уступает в изысканности. «И я навсегда сохраню их! Пусть даже эта заноза больно саднит в моем сердце. О, сколь сладостно было бы мне снова видеть вас, и сколько вещей, переполняющих мое сердце, хоть перо и отказывается о них писать, хотелось бы мне вам сказать! Живите же, мой сладчайший друг, живите ради Муз, ради литературы, ради ваших друзей, и любите всегда Изабеллу».

* * *

Обогните теперь садик по рамо Альбрицци (ramo Albrizzi) и сверните налево на калле дель Тамосси (calle del Tamossi), пока не доберетесь до рио де ле Беккарие (rio de le Beccarie). Слева окажется понте Сторто (ponte Storto, «Кривой мост»), а за ним – палаццо Капелло (palazzo Capello). Здесь в 1548 году родилась женщина с самой необычной судьбой, какую только помнит Венеция. Это Бьянка Капелло – та, что в считаные годы, благодаря капризному политическому жребию, из позора семьи сделалась «идеальной дочерью» всего города.

Великая герцогиня – лишенка

Бьянке было пятнадцать, когда она, влюбившись без памяти во флорентинца Пьетро Бонавентури (который долго строил ей куры из окошка дома с противоположной стороны канала), решила бежать с ним – оставив, естественно, семью в неведении относительно своих планов. И осуществила свое намерение 28 ноября 1563 года. Уже через несколько часов ее отец Бартоломео решил – он отказывается от бесчестной дочери. И подал соответствующее заявление в Совет Десяти. Решением Государственных адвокатов (Avogadori di Comun) оба беглеца были объявлены вне закона. Мало того: заранее выносилась благодарность тому, кто приведет в суд или просто убьет «насильника». Который, хоть таковым и не являлся, все-таки поступил с девушкой не совсем честно, уверяя ее, что располагает гораздо бóльшими средствами, чем на самом деле.

Как бы там ни было, во Флоренции они поженились. У Бьянки родилась дочь, Пеллегрина, и ей пришлось привыкать к новой жизни – с мужем и в гораздо более стесненных условиях, чем дома. И в это время Франческо де Медичи, сын великого герцога Козимо, заметил Бьянку и влюбился в нее насмерть. Он взял ее мужа ко двору, поручив распоряжаться своим гардеробом, а взойдя по смерти батюшки в 1574 году на тосканский престол, ввел Бьянку во дворец, открыто выступая с ней на всех празднествах, предоставляя своей супруге, великой герцогине Иоанне Австрийской, язвительно шутить и горько жаловаться.

Пьетро Бонавентури был, по слухам, убит стараниями семьи одной из его любовниц, Кассандры Риччи Бонджованни (убитой вместе с ним), и отношения венецианки и великого герцога более ничем не сдерживались. Бьянка в глазах всего народа выполняла функции его жены. А в 1578 году, когда великая герцогиня Иоанна скончалась, венецианка сумела распорядиться так, чтобы и вправду сделаться женой Франческо. Он направил властям Венеции официальный запрос (существенно подкрепленный неофициальными политическими обещаниями), и указ о лишении ее прав чудесно преобразовался в пышное провозглашение ее «истинной и возлюбленной дщерью Республики»[55]. Это случилось в 1579 году.

Но это только на первый взгляд все складывалось для нее как нельзя лучше. На самом деле Бьянка жила, окруженная ненавистью флорентийцев, которым она пыталась подарить наследника при помощи крестьянки – выдав ее ребенка за собственного сына от герцога. Чувства простого народа как нельзя лучше передает короткая песенка:

Il Granduca di Toscana

ha sposato una puttana

Gentildonna Veneziana.

Великий герцог Тосканы

женился на путане —

оне в Венеции дворяне!

Умерла она в Поццо ди Кайяно, резиденции Медичи, в 1587 году, спустя несколько часов после смерти Франческо, возможно – от рук его брата, кардинала Фердинандо де Медичи, предложившего им, после удачной охоты, пирог с мышьяком. Их агония продолжалась одиннадцать дней, они скончались, ничего не зная друг о друге. В захоронении в склепе флорентийских нобилей ей было отказано. Траур в Венеции по ее смерти объявлять запретили[56].

* * *

Проследуйте теперь от кривого моста по калле, которая выведет вас на кампо Сант-Апонал (campo Sant’Aponal). Сразу по правую руку – сотопортего де ла Мадона (sotoportego de la Madona). Здесь, согласно легенде, произошло необыкновенное историческое событие. Иные считают его не более чем сказкой, но то, что ее герой действительно прибыл в Венецию в указанное время – сомнению не подлежит.

Случайная гостиница

Прохожим этот закутанный в плащ мужчина, бродивший без видимой цели вдоль калле вокруг кампо Сант-Апонал, казался обычным странником – из тех, которых немало стекалось в Венецию в те времена, в 1177 году. Однако широкое одеяние скрывало под собой человека, действительно не уверенного в завтрашнем дне, но уж никак не обыкновенного. Это был не кто иной, как папа Александр III, инкогнито прибывший в Венецию, спасаясь от Фридриха Барбароссы. С наступлением темноты понтифик прилег под сводами сотопортего де ла Мадона и так, на голой земле, провел свою первую ночь в Венеции. На следующее утро он явился в монастырь Санта-Мария-делла-Каритá (располагавшийся на месте нынешней Галереи Академии) и был оставлен в качестве помощника на кухне. Как уверяет легенда, понтифик по меньшей мере шесть месяцев провел в монастыре, прежде чем был опознан неким французом по имени Комодо, после чего с большими почестями препровожден в Палаццо Дукале, к дожу Себастьяно Дзиани.

Так неизвестный снова стал папой Александром III и в этом качестве все остальное время, проведенное им в Венеции, гостил во дворце патриарха Градо[57], что на Сан-Сильвестро. Тем временем дож направил к Барбароссе двух послов с предложениями мира – которые были с негодованием отвергнуты. Швабский император вынашивал свой план разрешения конфликта с папой, включавший в себя снаряжение (при помощи Генуи) мощного флота из шестидесяти пяти вооруженных галер под командованием сына Оттона, в ту пору восемнадцатилетнего. Но Дзиани в свою очередь собрал кулак из тридцати галер (все, чем располагал на тот момент венецианский флот), атаковал генуэзсцев в водах Истрии и захватил сорок восемь вражеских галер, а также самого Оттона. По легенде, именно он, благородно отпущенный венецианцем, убедил отца заключить наконец мир с папой. Как бы там ни было, исторически достоверно, что в том же году папа и император встретились в соборе Сан-Марко.

В качестве постоянного напоминания об импровизированном убежище, обретенном под этими сводами, понтифик «выписал» постоянную индульгенцию для тех, кто прочитает перед расположенным там алтарем Мадонны «Отче наш…» и «Богородице, Дево…» В окруженном капителями углублении за решеткой до сих пор можно увидеть статуэтку, изображающую спящего священнослужителя. Рука его подложена под голову, как восемьсот лет назад. А над входом в сотопортего прикреплена большая деревянная табличка, объясняющая эту сцену.

В память об индульгенции, на веки вечные выписанной папой, на соседней калле, которая так и называется – калле дель Пердон (calle del Perdon, «улица Прощения»), с двух сторон – выходящей на кампо Сант-Апонал и на кампьелло деи Мелони (campiello dei Meloni, «Дынная площадка») выбиты каменные кресты в нишах-тондо. Впрочем, славу первого венецианского приюта папы Александра III у сотопортего де ла Мадона оспаривает расположенная недалеко от Риальто церковь Сан-Сальвадор. В ней, под боковым притвором, смотрящим в сторону Мерчерии, лежит мраморная плита с вырезанной надписью, объясняющей, что понтифик на самом деле заночевал именно здесь.

Внутри собора Сан-Марко, сразу за порогом центральных ворот, можно заметить маленький белый ромбик, вставленный в большую плиту красного мрамора. По легенде, именно здесь 24 июля того же года Барбаросса преклонил колени перед Александром (который поставил ему ногу на шею), признавая в нем святого отца и положив таким образом конец расколу, приведшему к появлению антипап. Впрочем, Фридрих даже в этот момент не преминул заметить, что склоняется не перед папой Александром, а перед наследником св. Петра. «Я и есть Петр», – тут же ответил папа и еще глубже вдавил свой каблук в шею императора. Об этом эпизоде напоминает вырезанная краткая надпись:

ALEX P. P. III FRID. I. IMP

XXIIII VII MCLXXVII[58]

По традиции считается, что как раз после морской победы над Оттоном папа в Сан-Николо на Лидо, подарил дожу кольцо, положив, таким образом, начало обряду обручения дожа с Адриатикой в день Вознесения, в знак вечного над ней владычества. При этом папа якобы сказал: «Прими, о дож, это кольцо как узы, привязывающие море к Венецианской империи». И в нашу пору, в день, известный в Венеции как «Сенса» (Sensa, от Ascensione, Вознесение), мэр города выходит из порта в сопровождении целого кортежа судов и бросает в море обручальное кольцо.

* * *

Пройдите калле дель Пердон, пока она не выведет вас на кампьелло деи Мелони. По одной из отходящих направо калле через кампьело Брузá (campiello Brusà) выйдите на древнюю набережную кампьелло трагетто де ла Мадонета (campiello traghetto de la Madoneta, «переправа у маленькой Мадонны»). Она-то и послужила некогда подмостками – по крайней мере отчасти – для происшествия, перенесенного в 1936 году на бумагу американским писателем Эрлтоном Иди (Arlton Eadie) в виде рассказа под названием «Сын Сатаны». Но старики рассказывали его к тому времени уже десятилетиями…

Венецианский Голем

Некий юноша из знатной венецианской семьи влюбился в прекрасную венецианскую аристократку, которая, будучи заносчивой и уверенной в своей красоте, отвергла его предложение руки и сердца, заявив при этом, что он ее не устраивает и что она готова снизойти лишь к тому, кто будет соответствовать идеалам красоты, изящества, ума и верности, которые сложились у нее в голове. А пуще всего – посвящать себя всего ей одной. Надо признать – не самые обычные требования, выдвигаемые жениху в образованных семьях того времени, то есть начала XVIII века.

Оскорбленный, жаждущий мести юноша бродил по венецианским калле, пытаясь забыться в безумствах карнавала, проходившего о ту пору. И случайно столкнулся с колдуньей, которая покорила его тем, что рассказала его историю в мельчайших подробностях, так что юноша уверовал в ее способность читать мысли. Ведьма его убедила, что может разрешить его вопрос, и велела прийти той же ночью на набережную трагетто де ла Мадонета.

Оттуда она повезла его в свое логово – на старую сторожевую башню на самом краю лагуны и, объяснив, что ее могущество дадено ей силами Зла, которым она служит всю жизнь, слепила большую восковую куклу и вдохнула в нее дьявольское дыхание. Голем немедленно ожил: это оказался статный и пригожий юноша с притягивающим взглядом, а ведьма объяснила, что его совершенства недосягаемы, потому что вложены в него самим Сатаной. Голем должен влюбить в себя прекрасную строптивицу, а в подходящий момент, в присутствии юноши, снова стать восковой куклой, так что юноша сможет наглядно показать красавице всю смехотворность ее мечтаний о совершенстве.

Юноша согласился – в обмен на то неопределенное обещание, что кудесница однажды вернется и получит свою плату. Но в последующие недели не все пошло как задумано. Манекен, предоставленный девушке самим же юношей, стал мало-помалу выходить из-под его контроля, пока однажды, на приеме по случаю последнего дня карнавала, не сумел вырвать у девушки клятву, что всегда она будет его, телом и душой.

Вместе с похищенной красавицей голем направился в гондоле в открытое море, но юноша, присутствовавший при этом, бросился за ними вдогонку в другой гондоле, ведомой двумя гребцами. Погоня шла много часов, пока наконец перед двумя лодками не возник пугающий силуэт тысячевесельного корабля. На скамьях гребцов сидели погубленные души, а подгоняли ударами их ужасные демоны. Это была галера самого Князя Тьмы! Казалось – все погибло, но в этот момент юноша вспомнил о реликвии, упрятанной в кольцо, и зарядил этой необычной пулей свой пистолет. Пусть восковая кукла нечувствительна к свинцу, святость Божья восторжествует!

Выстрел раздался и попал в цель; пока корабль погружался в кровавую пучину под вопли чертей и погибших душ, голем на гондоле стал обмякать и превратился снова в простую куклу из воска. И юноша с девушкой, мешая слова благодарности и раскаяния, бросились в объятия друг другу.

* * *

Вернитесь на калле де ла Мадонета и пройдите еще несколько метров, пока не выйдете на кампо Сан-Поло (campo San Polo). На той стороне кампо, где вы оказались, и сейчас видна аптека, занимающая те же помещения, что и древняя «специерия» (spezieria, «травница»). Уверяют, что вывеска этой специерии, Colonna e Mezza («Колонна и половина»), была снята в период австрийского владычества, потому что за нее задевали штыки солдат, направлявшихся упражняться на Марсово поле. После этого с других венецианских фармакопей тоже на всякий случай сняли вывески. Но об этой конкретной специерии и ее вывеске известен еще и другой анекдот.

Укорачивающее предписание

По закону вывеска, позволяющая отличить данную аптеку от прочих, должна была помещаться над входной дверью и быть четко различимой. Нарушителям грозил штраф в пять дукатов. Названия аптек могли происходить от профессий, от исторических фактов, от имен святых и религиозных символов. Но две аптеки не могли носить одинаковые названия. И, говорится в анекдоте, вышло так, что две открывшиеся одновременно аптеки претендовали на одинаковые названия – «Две колонны», потому что и ту и другую отличала эта архитектурная особенность.

Магистрат, которому пришлось разбираться с подобной закавыкой, недолго думая послал к одной из аптек рабочего, который просто отбил от одной из колонн верхнюю половину. Так что одна аптека сохранила название «Две колонны» (и носит его до сих пор, мы видели ее на Сан-Канчиано, во время нашей первой прогулки), а вторая, перед которой вы сейчас находитесь, получила название «Колонна и половина». Посмотрите повнимательнее на фасад дома № 2012, и сохранившийся герб отгонит от вас все сомнения.

* * *

А теперь подойдите к дверям колокольни. Их охраняют два каменных льва. Один борется со змеей. А другой держит между лап человеческую голову. Это голова не кого иного, как…

Франческо Буссоне из Карманьолы

Некоторым кажется, что каменная голова – это намек на наказание, понесенное дожем-предателем Марином Фальером. Но чаще считается, что это голова кондотьера Франческо Буссоне, прозванного по месту рождения Карманьолой – того самого, о котором упоминает писатель Алессандро Мандзони. Впрочем, надо сказать, что кондотьеру «принадлежит» еще и другая голова – на фасаде базилики Сан-Марко.

Заподозренный в предательстве венецианцев, нанявших его для войны с герцогом Миланским, он был хитростью вызван в город и брошен в тюрьму. После трех дней без пищи «был взят в путы на мучения; и, имея руку поврежденну, был подтянут ненадолго над землей и немедленно опущен; после чего подпустили ему огня в ноги, и все, в чем он признался, немедленно занесли на бумагу». Проведя 29 дней в темнице, он был обезглавлен 5 мая 1432 года. Сразу после этого последнее жилище генерала-контрактника[59], Львиный дворец (palazzo Lion) на Каналь Гранде, сравняли с землей.

Но на самом деле эти львы относятся к гораздо более раннему времени, чем обе казни, и Буссоне, и Фальера. Дыры, проделанные морской живностью, во льве с головой между лап, ясно показывают, что раньше он находился где-то, где соприкасался с водой. Они служили (и служат до сих пор?) для того, чтобы отгонять злых духов и плохую энергию от колоколов – основного средства оповещения и сбора горожан. Кроме этих львов Сан-Поло знаменита также «оберегающая» маска на колокольне Санта-Мария-Формоза, а еще такие же на церкви Сан-Тровазо, что на Дорсодуро, и на церкви Сан-Бартоломео, на калле деи Бомбазери (calle dei Bombaseri).

Пересеките теперь кампо Сан-Поло полностью. Слева невозможно не обратить внимания на глыбу дворца Ка Мочениго-Корнер (Ca’ Mocenigo-Corner), веками служившего пристанищем другим кондотьерам на службе Венецианской республики, таким как Джакомо даль Верме и Эразмо даль Нарни по прозвищу Гаттамелата (Gattamelata[60]). В книге XVI века De magistratibus et republica venetorum («О магистратах и устройстве Венецианской республики»[61]) Гаспаро Контарини пишет, что «некоторые чужестранцы оказываются приняты в число граждан <…> во главе наших войск всегда стоит чужестранец». И впрямь: венецианцы не желали, чтобы их согражданин, занимаясь политикой, мог предъявлять такие аргументы, как военные успехи.

* * *

У Ка Мочениго два входа (№ 2128 и 2128В), выходящие в один общий вестибюль. Странность, обусловленная причудой последнего представителя семейства Корнер – Джованни, обитавшего здесь до самой смерти в 1799 году. Говорят, этот патриций повелел переделать один вход в нынешние два, потому что не желал проходить через двери, через которые выносили на кладбище мертвецов. В этом самом палаццо во второй половине XVI века произошел случай, наглядно показывающий, какой властью над мужчинами обладают женщины…

Укрощение строптивых

О том, что случилось, «по горячим следам» подробно рассказывает венецианец по имени Франческо Молена в письме без даты, направленным Бьянке Капелло, незадолго перед этим сделавшейся великой герцогиней Тосканской. На балу в зале на господском этаже палаццо молодой нобиль Джованни Бернардо в пылу танца с такой силой врезался в другого патриция, Приамо Трона, что тот грянулся оземь.

Немедленно вскочив, Трон выхватил кинжал и, бросившись на Бернардо, ранил его в руку. Поднялся переполох. В свете факелов сверкнуло более трехсот кинжалов, в то время как женщины (и те мужчины, которым недоставало оружия или храбрости, отмечает корреспондент) в поисках убежища бросились в соседние комнаты.

Противоборствующие стороны стояли друг напротив друга, ожидая сигнала, чтобы броситься «стенка на стенку», как вдруг на середину залы выпорхнула со стулом в руке одна знатная дама – Элизабетта Малипьеро, жена Джероламо Кокко. И уверенным тоном повела свою речь так: «Стыдно вам, господа мои – вы уговорили нас, ваших дам, прийти сюда, чтобы танцевать, а сами единым махом хотите разрушить праздник? Так вот что я вам скажу от лица всех женщин: ежели вы сию секунду не вложите мечи в ножны, то мы немедленно удалимся и впредь будем отвергать все приглашения с вашей стороны».

Эти слова решительной патрицианки «показались столь весомыми», пишет Молена, что мгновенно смогли охладить страсти. Кинжалы вернулись на свои места, группа дам-отказниц, а их было «более пятидесяти шести, и это всё были первейшие красавицы города», поступила так же, и танцы возобновились. Даже сам Бернардо, чья рана оказалась очень легкой, примирился со своим обидчиком.

* * *

Пройдите теперь к правому углу площади, в рио тера Сант-Антонио (rio terá Sant’Antonio), и из нее – в рамо и калле де Ка Бернардо (ramo e calle de Ca’ Bernardo). Здесь, за «одинокой дверью с колокольчиком» размещалась «Газзетта Венета» Гаспаро Гоцци – которой эта книга обязана немалым количеством анекдотов.

Гаспаро и Карло Гоцци

Гаспаро Гоцци оказался первым в Италии, кто своими изданиями «Газзетта Венета», «Мондо Морале» и «Оссерваторе Венето»[62] создал то, что можно назвать «газетой» в современном смысле этого слова. «Газзетта», запущенная 6 февраля 1760 года, выходила в типографии Пьетро Маркуцци, два раза в неделю, по средам и субботам; годовая подписка стоила цехин, каждый выпуск – 5 сольди. Таким образом в Италии появилось периодическое издание, в котором находилось место городским происшествиям и сплетням, театральным и книжным рецензиям и полемике вокруг них; в нем также можно было справиться о новостях (в том числе коммерческих), узнать результаты лотереи. Словом – это была самая что ни на есть современная городская газета.

На шапке издания, под девизом Ipse Alimento Sibi («сам себе нахожу пропитание»), был изображен медвежонок, который, положив одну лапу на пень, облизывал другую. Это означало, что «Газзетта» пользовалась только своими ближними источниками и не искала их где-то далеко. Продавалась она в книжных лавках и кафе, в том числе в кафе «Флориан», которое оказалось первой «точкой распространения».

Младший брат Гаспаро – Карло Гоцци, знаменитый комедиограф, наделенный талантом оригинальным и неожиданным. В противоположность своему современнику Карло Гольдони, выводившему на сцену живых людей, мужчин и женщин своего времени, Гоцци рисовал фантастический мир рыцарей и героев, колдунов и волшебниц. Самые известные его «фьябы», театральные сказки, пользовавшиеся успехом не только у зрителей, но и у писателей и музыкантов последующих эпох – «Турандот», «Женщина-змея», «Зеленая птичка», «Любовь к трем апельсинам».

* * *

В конце калле – понте де Ка Бернардо (ponte de Ca’ Bernardo), над которым стоит старинное палаццо, принадлежавшее одноименной семье. Среди ее представителей – Пьетро Бернардо, который в 1515 году составил весьма необычное завещание. Он пожелал, чтобы в момент смерти его тело было «вымыто наилучшим уксусом и смазано мускусом», для чего надлежало обратиться к трем наилучшим врачам. После чего – положить его с алоэ и другими ароматическими веществами в свинцовый ларь, «где оно может лежать свободно», который, в свою очередь, поместить в другой ларь, кипарисовый, и запереть его таким образом, чтобы его невозможно было снова открыть, не сломав. За все это он готов был щедро платить.

Мало того: он повелевал построить мраморную арку стоимостью в 600 дукатов, на которой надлежало выбить его деяния буквами такого размера, чтобы их можно было прочесть с расстояния в 25 шагов. В арке следовало установить его статую, коленопреклоненную перед Богом, – такого размера, чтобы с указанного расстояния она выглядела «человеком высокого роста». Наконец, он распорядился написать поэму не менее чем в восемьсот строк, прославляющую его семью, а каждое первое воскресенье месяца двадцать монахов должны были петь семь псалмов перед его могилой… Бернардо умер в 1538 году, и через двадцать лет над его могилой в церкви деи Фрари возвели элегантный монумент. Но нельзя сказать, что его указания были выполнены в точности…

* * *

Сойдите на калле дель Скалетер (calle del Scaleter) и сразу поверните направо, на калле дель Кристо (calle del Cristo, «Христова улица»). Ступайте по ней, пока не пересечете понте дель Форнер (ponte del Forner), и пройдите целиком калле Лонга (calle Longa, «Длинная улица»). Она приведет вас на кампо Санта-Мария-Матер-Домини (campo Santa Maria Mater Domini, «святой Марии матери Божьей»), где обитал Гоцци. Слева, в дальнем углу кампо (если смотреть от моста) – палаццо Вьяро-Зано (palazzo Viaro Zano, № 2121/2123). Присмотритесь хорошенько к фасаду: на высоте окон господского этажа, среди фризов, можно различить следы сколотого крылатого льва.

Наполеон и венецианские львы

В считаные дни после падения Республики, в 1797 году, по распоряжению Наполеона Бонапарта все львы Св. Марка были сбиты со своих мест (впрочем, многие из них впоследствии оказались возвращены или восстановлены). Выполнение этой работы, гласит традиция, оказалось возложено на трех случайных людей. Которые, в силу своей исключительной лени, не добрались до Маламокко, что на Лидо, так что тамошние львы – оригинальные. Но лев на Санта-Мария-Матер-Домини – не из числа пострадавших при Наполеоне. Согласно некоторым письменным свидетельствам, речь идет о «позорной отметке» – знаке того, что проживающее здесь семейство в 1310 году запятнало себя предательством, участвуя в антигосударственном заговоре Байамонте Тьеполо, о котором будет сказано далее.

Что же касается Бонапарта и его печально известной «любви» к произведениям искусства, на эту тему существует такой анекдот. Как известно, император объявил множество венецианских сокровищ «военными трофеями» и распорядился перевезти их в Париж. В их числе не только лев с колонны на пьяцетте Св. Марка и знаменитая квадрига с базилики, некогда ввезенные в город, но и произведения искусства, заказанные и созданные непосредственно в Венеции. Некоторые удалось вернуть в Венецию благодаря настойчивости Антонио Кановы[63], но большинство из них оказались потеряны навсегда. И вот в один прекрасный день, в период первого французского владычества (с 12 мая 1797 года по 18 января 1798-го, когда Венецию взяли под контроль австрийцы), Наполеон, прогуливаясь по городу, в котором он только что установил временный муниципалитет, позволил себе отпустить шутку, что все эти исторические реликвии были, безусловно, украдены и, следовательно, все венецианцы – воры. «Ну, не сказать, чтобы все, ваше величество, – сухо ответил венецианец, исполнявший при императоре роль провожатого, – разве что… добрая часть! (buona parte)».

* * *

Покиньте теперь площадь со стороны, противоположной той, с которой вы пришли, и пройдите через сотопортего и калле дель Фенестрер (sotoportego e calle del Fenestrer, «улица Оконщиков»). Затем – через корте, рамо и калле дель Тьоцци (corte, ramo e calle del Tiozzi). Затем, свернув направо, пересеките понте и калле дель Равано (ponte e calle del Ravano). За ними начинается калле де Ка Корнер (calle de Ca’ Corner). Сверните за ней направо, сделайте несколько шагов – и вот перед вами калле де ла Реджина (calle de la Regina, «улица Королевы»). История не одарила нас ни одной женщиной, которая стояла бы во главе Яснейшей, зато венецианки становились королевами других стран. Так, Катерина Корнаро, в честь которой эта калле и получила свое имя, носила титул королевы Кипра, Иерусалима и Армении с 1468 по 1489 год. А еще венецианки становились королевами Венгрии и Сербии (это, соответственно, Томмазина и Констанца Морозини, жившие на рубеже XIII–XIV веков) и Рашки – королевства на юго-западе Сербии (Дандола Дандоло, вторая половина XIII века). О великой герцогине Тосканской Бьянке Капелло мы уже упоминали. Но мало кто помнит о Чечилии Веньер Баффо, известной как…

Венецианка-султан

Похищенная Хайруддином Барбароссой в возрасте двенадцати лет по пути из Венеции на Корфу, куда она направлялась, чтобы навестить отца, Чечилия Веньер Баффо попала в гарем Сулеймана Великолепного и стала впоследствии любимой женой его сына (будущего Селима II) под именем Нур-Банý, что означает «роскошная женщина», «сияющая женщина». Прославленная своей красотой венецианка известна также под именем Селифé, «Незапятнанная».

Двоюродная сестра знаменитого флотоводца Себастьяно Веньера, победителя турок при Лепанто в 1571 году (и впоследствии – дожа), она тоже, как ни странно, достигла командных высот. Потому что стала… султаном. Она родилась в 1525 году на острове Парос, где ее отец Николо Веньер служил подестой. После смерти Селима она стала «валиде-султан», «султаншей-матерью» при сыне Мурате III, и в этом качестве сосредоточила в своих руках огромную власть. И использовала ее во благо венецианцам. Она даже склоняла сына к тому, чтобы отказаться от претензий на Кандию (современный Крит), – потому что не желала продолжения войны со своей родиной, с которой она поддерживала постоянные связи. В венецианских архивах сохранились ее многочисленные послания. В одном из них, адресованном в 1582 году дожу Николо да Понте, султанша признается: она хранит о родине столь нежные воспоминания, что готова пойти ради нее на любую уступку.

Другие записочки содержат забавные и даже нелепые запросы – которые, однако, Республика охотно удовлетворяет. Франческо Морозини, венецианскому поверенному в Константинополе, она пишет, что получила из Венеции двух собак. «Но в таких собаках мне нужды нет, – упрекает она. – На что мне большие да свирепые? Мне чтоб были малы да белы…» В другой раз она просит известное количество «подушек золотого шитья, плотного да гладкого <…> да чтоб чехлы из дамасского атласа или шелковой полупарчи» и еще – из шерсти «двойной доброты». Поверенный снесся с Сенатом, который 4 июня 1583 года выделил две тысячи цехинов на закупку подарков для матери-султанши. И это последнее упоминание в документах Яснейшей республики о Чечилии Верньер: венецианка-султан умерла 7 декабря того же года.

* * *

А теперь сверните налево, на калле деи Мори (calle dei Mori). Завершающий ее понте де ла Кьеза (ponte de la Chiesa, «Церковный мост») обозначает границу между сестьерами Сан-Поло и Санта-Кроче. Сойдя с моста, обратите внимание на мраморный пилястр слева. На нем вырезано:

1686

ADI 18 ZUGO

BUDA

FU ASEDIATA

ET ADI 2 SET

TEMBRE FU

PRESA

1686

ADI 27 LU

G[64]

Вечная борьба с турками (и не только с ними)

Отношения Венеции с Османской империей всегда оставались двойственными: страх и уважение, ненависть и в то же время экономическое сотрудничество и торговля. И надпись на венецианской стене до сих пор свидетельствует об этом повышенном внимании к «турецкому вопросу».

В 1686 году начался поход австрийской армии на Буду (вместе с Пештом образующую нынче столицу Венгрии), находящуюся в то время во власти турок. Осада завершилась побоищем, стоившим жизни трем тысячам человек. Вместе с ненавистными «неверными» под горячую руку захватчиков, обозленных постоянной турецкой угрозой и жестокостями, творимыми турками по отношению к мирному населению, попались также и евреи. Через три дня еврейская община Буды практически перестала существовать.

* * *

Пересеките теперь кампо Сан-Кассан (campo San Cassan), заверните налево за церковь и ступите на калле дель Кампаниель (calle del Campaniel). Слева от нее отходят калле и корте де Ка Микьель (calle e corte di Ca’ Michiel, «Михайлов двор»), которые, в свою очередь, выводят на калле и корте дель Театро Веккьо (calle e corte del Teatro Vecchio, «Старого театра»).

Театры в Венеции

Первое театральное здание в Венеции соорудил из дерева во дворе (атриуме) монастыря делла Каритá в 1565 году Андреа Палладио. До этого момента театральная жизнь – весьма богатая и насыщенная – разворачивалась на временных площадках в залах дворцов, во дворах палаццо и монастырей. Через несколько лет на том же месте было возведено каменное театральное здание эллиптической формы, предназначенное для постановки комедий. А когда неподалеку оказался возведен еще один театр, калле, примыкающая к первому, получила название «Старой комедии» (Commedia Vecchia) или «Старого театра». Сам театр просуществовал почти до середины XVIII века, после чего оказался закрыт и заброшен.

Существование театров в XVI веке трудно назвать легким. После первого запретительного указа 1508 года Совет Десяти полностью закрыл театры в 1581 году под давлением пекущихся о нравственности иезуитов, прямо заявляющих о распущенности мест, подобных Сан-Кассиано. Затем последовала длинная череда условных разрешений и частичных запретов, пока наконец полноценная театральная деятельность не возобновилась в 1607 году, после отмены интердикта[65] папы Павла V. Что привело к расцвету театральной жизни.

Во время представлений в ложах ужинали и наносили друг другу визиты, а партер оставался освещенным. Тишина, соблюдаемая ныне в театрах, в те времена была редкостью. В 1680 году французский путешественник с изумлением описывал скверные манеры венецианской «золотой молодежи», развлекавшейся плевками и швырянием огарков из лож на головы сидящих в партере. Другие очевидцы упоминают о коридорах за ложами, «пропахших испражнениями и мочой». В какой-то момент возникло предписание оставлять двери лож широко открытыми – чтобы у находившихся внутри не возникало соблазна использовать эти укромные каморки для занятий сексом. Сексуальные нравы вообще были настолько вольными, особенно в театрах, что правительство Яснейшей прямо запретило незамужним девушкам появляться в них, будучи маскированными. Замужним же дамам прямо предписывалось ношение масок…

Именно в театре Сан-Кассиано во время карнавала 1637 года впервые в мире была поставлена музыкальная опера для зрителей, купивших билеты, а не для придворных или посетителей великосветского салона. Это была «Андромеда» Франческо Манелли. Это событие, несмотря на кажущуюся простоту, имело колоссальное значение – потому что полностью изменило само бытовавшее со времен Ренессанса представление о том, как надлежит сочинять и преподносить музыкальные произведения, навсегда превратив музыку в «зрелище» – которым она остается и до сих пор.

Девственная Челлини

Некий патриций, Томмазо Занди, влюбился в балерину театра Сан-Кассиано, по имени Стелла Челлини, и попытался соблазнить ее – но получил решительный отказ. Уязвленный нобиль – который, среди прочего, был еще и судьей «полиции нравов», – желая отомстить, обвинил балерину в том, что она «выставляет напоказ» свою связь с турком (и здесь турки!), и приговорил ее к высылке 29 января 1780 года. Но девушка прошла медицинское освидетельствование, которое подтвердило ее непорочность, и опротестовала высылку. Протест был удовлетворен, и «Девственная Челлини», как стали ее звать после этого случая, смогла снова танцевать под рукоплескания публики. А венецианские гондольеры долго еще, желая доказать свою честность, взывали не к Деве Марии, а к «нашей девственной Челлини».

* * *

Третья ночь

ДЬЯВОЛЫ, СТАТУИ И СИРЕНЫ, ВИВАЛЬДИ И СЛОН, УБЕЖАВШИЙ ИЗ ПЛЕНА

От кампо де ла Брагора до Сан-Пьетро-ди-Кастелло

Наша третья встреча с притягательными тайнами загадочных и малоизвестных мест Венеции целиком пройдет в сестьере Кастелло. А отправной точкой выступит кампо де ла Барагора (campo de la Baragora), известное также как кампо Бандьера э Моро (campo Bandiera e Moro). До него легко добраться по калле дель Дозе (calle del Dose), отходящей от рива дельи Скьявони (riva degli Schiavoni, «набережная Рабов»). Именно здесь, в палаццо Содерини (дом № 3611), жили некогда два венецианских героя – Атилло и Эмилио Бандьера.

Два брата погибли в Козенце в июне 1844 года, чтобы дать жизнь итальянской нации. Вместе с ними после неудачного восстания был расстрелян их друг и согражданин Доменико Моро. Тела их перенесли в Пантеон Дожей, как называют порой венецианцы собор Св. Иоанна и Павла (chiesa dei Santi Giovanni e Paolo).

Недалеко оттуда, слева от палаццо Гритти Бадоэр (palazzo Gritti Badoer, № 3608) расположена калле де ла Морте (calle de la Morte, «улица Смерти»). Если верить легендам, на ее темных закоулках втихаря расправлялись с теми, кого признавал «неудобными» Совет Десяти.

Невидимая смерть

По легенде, смертельным оружием наемных убийц Яснейшей был «венецианский стилет» – тонкое, острое как бритва лезвие из муранского стекла. Вонзив его в тело, убийца переламывал клинок у основания быстрым движением кисти, делая едва заметный порез – и не оставляя никакой возможности извлечь страшное оружие. Удушение считалось более быстрым способом, а яд – более изысканным.

В канале Орфано (canal Orfano, «Сиротский канал») – водной дороге, ведущей от Маламокко до самой Венеции (хоть и меняющей у острова Санто-Спирито название), под покровом ночи осуществляли казни через утопление. Рыбная ловля здесь запрещена, и все понимают, с чем это связано. Среди прочих здесь лишился жизни Джироламо Вано да Салó, в 1622 году безосновательно обвинивший Антонио Фоскарини в государственной измене (между тем как нобиль исчезал из виду не потому, что уезжал из города, чтобы сноситься с врагом, как утверждал обвинитель, а просто потому, что уединялся в палаццо Мочениго для любовных утех с англичанкой Анни д’Арундель). «Желаем, чтобы завтра вечером, – читаем в Криминальном Регистре, – был отправлен на утопление, и чтобы все было проделано в великой тайне». Упоминается канал и в мрачной песне, сочиненной либреттистом Арриго Бойто для оперы «Джоконда» Амилькаре Понкьелли:

Гондола, кто и с чем тебя послал?

Везу я мертвых в Си́ротский канал.

Бывшие офицеры австрийского флота братья Бандьера в 1842 году примкнули к «Молодой Италии» Джузеппе Мадзини и основали в Венеции тайное общество «Эсперия»[66]. Но присмотритесь к церкви Сан-Джованни-ин-Брагора (chiesa di San Giovanni in Bragora). Основанная в начале VIII века святым Маньо-епископом и освященная в честь Иоанна Крестителя (чьи мощи, доставленные в Венецию в IX веке, как уверяют, находятся здесь), она была перестроена в 1475 году. Доделки и усовершенствования продолжались до начала XVIII века.

Весь этот район носит название «Брагора», но этимология его непонятна. Оно может происходить от старинного диалектного слова bragola, обозначающего «рыночную площадь», происходящего в свою очередь от глагола bragolare («рыбачить») или от греческого άγορά (агора, площадь). И, наконец, последнее толкование исходит из того, что некогда этот район представлял собой сдвоенный остров, на котором существовал культ Кастора и Поллукса. Восточное слово б’рагал («два человека») может относиться к этим двум мифологическим героям[67]. Район Брагоры неразрывно связан с личностью знаменитого музыканта, композитора Антонио Вивальди, известного также как «рыжий священник». Согласно метрикам, он появился на свет 4 марта 1678 года и, «будучи близок к смерти», немедленно окрещен прямо в доме повитухи. Двумя месяцами позже младенца принесли в церковь для «изгнания злых духов и миропомазания» (esorcismi et olii). Музыкальный руководитель соседней Пьеты, то есть сиротского приюта для девочек, он сочинил свыше четырехсот пятидесяти концертов, причем некоторые из них до такой степени восхитили Иоганна Себастьяна Баха, что он изумительно переложил их для органа. Гений Вивальди одарил мир одним из наиболее слушаемых музыкальных произведений – «Временами года». Мало кому известно, однако, что великий музыкант сочинил еще более прекрасное произведение – которое нам никогда не удастся послушать. Потому что про Вивальди рассказывают историю, озаглавленную…

Музыка, записанная на воде

Слишком поздно решились родители маленького Антонио позвать экзорциста. За те первые два месяца его жизни, хорошо зная, чтó может вырасти из этого ребенка, дьявол уже решил непременно использовать музыкальный дар Антонио для своих дурных целей. Святое миропомазание, конечно, возымело действие, но не до конца. В Вивальди до последних его дней оставалось что-то вроде «второго я», с которым он постоянно вел борьбу – вплоть до того, что сам решил стать священником.

16 ноября 1737 года Вивальди написал маркизу Гвидо Бентивольо из Феррары: «Вот уже двадцать пять лет, как я не служу мессу, и никогда больше не буду. И не потому, что мне так приказали или запретили, как могли доложить Вашей светлости, а по моему собственному выбору, по причине недуга, коим страдаю и коему противостою от самого моего рождения. Вскорости после моего рукоположения во священники, через год или около того, я служил мессу и был принужден оставить ее, три раза сходя с алтаря и так и не завершив ее по упомянутой причине».

Таким образом, поскольку в глубине своей его душа оставалась доброй, злой дух, в нем обитавший, несмотря на целый ряд проявлений, не смог запретить ему думать, писать и сочинять вещи воистину ангельские. Демону это стало наконец непереносимо. И, зная, что, будучи бессильным перед Божьим всевластием и перед твердой волей этого человека, он должен будет в конце концов покинуть эту душу, дьявол разыграл свою последнюю карту: навсегда запретил Вивальди записать ту музыку, что уже сложилась у него в сердце, противящемся Сатане. Эта музыка, стань она известной, изумила бы потомков. К своему смертному часу Вивальди сделался созданием уже совсем небесным. Лишь одно тяготило его душу: невозможность подарить миру свою самую красивую мелодию. И даже сейчас, неспокойными ночами, когда ветер вздымает волну, дух музыканта носится над валами, ища успокоения в том, чтобы записать на воде ноты той дивной музыки, что всегда носил он в себе – но которую никто никогда не мог услышать.

Самая прекрасная музыка Вивальди утеряна; но некоторые уверяют, что иные благоприятные порывы ветра над пеной морской доносят до берега дуновения небесной симфонии.

* * *

Приюты для малюток

На самом деле с «рыжим священником» тесно связана вся эта территория. Потому что здесь неподалеку – Оспедале делла Пьета (Ospedale della Pietá), где он наставлял десятки и десятки «малюток», putte. Само по себе слово ospedale означает «больница»[68], но в Венеции под такими «Оспедале» понимают созданные на рубеже XVI и XVII веков приюты для девочек-сирот или девочек из бедных семей, где из них делали putte del coro, «хористочек», обучая пению, сольфеджио, игре на разных музыкальных инструментах.

Оспедале делла Пьета был основан указом Сената в 1346 году, но еще с 1335 года францисканец Пьетро Ассизский, прозванный «фра Петруччо», собирал брошенных венецианских детей в палатах, предоставляемых знатными горожанами. Рассказывают, что монах собирал подаяния, взывая к милосердию: «Пьетá, пьета!» Что и дало на веки вечные имя созданному им учреждению. Дети попадали в Пьету совсем крохотными: их украдкой подкладывали в специальный «ящичек» – нишу, выдолбленную в плите у входа и впоследствии превратившуюся в деревянный цилиндр.

Их появление фиксировалось с указанием даты и времени и описанием примет и вещей, оставленных вместе с ребенком. Часто среди этих вещей оказывалась половинка какого-нибудь предмета, позволяющего, предъявив вторую половинку, опознать оставленного ребенка и забрать его. Это, впрочем, случалось редко.

И по сей день на калле де ла Пьета (calle de la Pietà), на доме № 3706, что бок о бок с одноименной церковью, красуется плита с надписью: «Да поразит Господь Бог проклятьями и отлучит тех, кто оставляет или позволяет оставлять своих законнорожденных сыночков и дочурок, словно безродных в сем Оспедале делла Пьета». Остатки оригинального «окошка жизни», куда подкладывали младенцев, здесь же, почти по центру. Они стали боковым входом гостиницы «Метрополь», возведенной на месте древнего монастыря, и в его вестибюле сохранились две подлинные колонны той самой церкви, где Вивальди учил пению своих «малюток». Мраморное изваяние Мадонны с прорезью для пожертвований подкидышам, до сих пор стоящее недалеко от входа, снимает последние сомнения в том.

Тихие богоугодные заведения на практике оказывались живыми культурными центрами, прекраснейшим образом вписанными в общественную жизнь города, который любил и ценил духовную музыку, здесь исполняемую. Оспедале делла Пьета был самым знаменитым, но не единственным. Оспедале дельи Инкурабили (degli Incurabili, «Неисцелимых») возник в 1522 году как пристанище для страдающих заразными и венерическими болезнями, но уже в следующем веке тоже стал музыкальной школой для девочек. Во второй половине XVIII века «музыкальным руководителем» Пьеты стал еще один великий венецианский (более того – буранский[69]) композитор, Бальдассаре Галуппи. Однажды некий высокопоставленный чиновник, увидев, как тот работает со столькими красивыми девушками, пошутил: «Счастливый маэстро, в таком цветнике!» На что Галуппи ответил: «Ваше сиятельство, столько платочков – безносому!»

Прямо противоположные впечатления сложились в 1774 году у Жан-Жака Руссо, который, сраженный красотой голосов девушек из Оспедале деи Мендиканти (Ospedale dei Mendicanti, «Приют нищих») («Я не могу представить себе ничего более упоительного, более трогательного, чем эта музыка»), сумел добиться приглашения на ужин с «малютками» – и оказался поначалу поражен уродливостью девиц («Почти ни одной не было без какого-нибудь заметного недостатка»[70]), но затем вынужден был признать в них наличие собственного, особенного обаяния. Стапятьюдесятью годами раньше Пьеро Колетти, книготорговец «у Сан-Пьетро, что у моста Риальто», назначил в своем завещании, подписанном 1 августа 1630 года, 1240 лир в пользу Оспедале деи Дерелитти (Ospedale dei Derelitti, «Приют бездомных»), сопроводив это распоряжение словами благодарности в адрес хористок, которых «слушал я поющими <…> и чрез то избегнул множества компаний, кои могли бы мне нанести немалый вред»).

На «малюток» налагался пожизненный запрет петь в театре; те, кто это делал (и становились знаменитыми), были не сиротки, а «девочки на обучении», присылаемые ради получения музыкального образования, в том числе из-за границы. В тех же «Мендиканти» 28 марта 1775 года император Иосиф II присутствовал на концерте. Сраженный красотой музыки, он послал за партитурой, и – единственный случай за всю историю приютов! – спел вместе с хористками. В XVII и XVIII веках приюты оставались единственными в Европе учреждениями, где женщины могли играть на любых инструментах, преподавать и даже дирижировать оркестром. Первые европейские консерватории – парижская, лондонская, берлинская – родились из прямого подражания этим приютам.

«Салицадами» (или «салиццадами») в Венеции называются первые замощенные калле. На литературном итальянском они назывались бы, таким образом, «сельчатами» (от selciato, «брусчатка»). В наши дни типичная венецианская брусчатка выложена из «мазеньи», больших блоков камня трахита, добываемого в Эвганейских холмах. Но районы, посещенные нами во время первой прогулки, замощены более древним способом: кирпичами, уложенными «елочкой». Но вернемся к церкви Сан-Джованни-ин-Брагора. Не спуская с нее глаз, дойдите налево до угла площади, откуда начинается салицада дель Пиньятер (salizada del Pignater, «мостовая Горшечника»). Несколько метров – и справа от вас откроется арка низенького сотопортего деи Прети (sotoportego dei Preti, «проход Священника»). Нырните в него, обернувшись, найдите сердечко, прикрепленное под потолком на стене арки: оно приносит удачу. По легенде, если двое влюбленных дотронутся до него одновременно, любовь их не будет знать конца. Тот же, кто одинок, может выразить здесь свою любовную мечту. И если он настроится правильным образом, в течение года она непременно сбудется. Сердечко это появилось здесь не случайно. Этот странное украшение находится здесь с тех давних времен, когда…

Рыбак женился на сирене

Жил на Брагоре рыбак по имени Орио. Забросил он однажды ночью сети у Маламокко, а когда стал тянуть, оказалось, что они тяжелее, чем обычно. «Отпусти меня, молю… Отпусти, не пожалеешь». Нежный, но испуганный голос, шедший прямо из воды, поразил молодого рыбака. Но дальше – больше: он увидел, что в сети запутались две женские руки, а за ними показалось прекрасное лицо. Очарованный, Орио принялся высвобождать незнакомку, спросив при этом: «Ты случайно не ведьма, свалившаяся с метлы»? «Нет, нет, мой юный друг, я сирена. Мое имя Мелюзина». И точно: над водой появился рыбий хвост, не менее прекрасный. Но Орио был уже сражен наповал красотой женщины-рыбы. Они начали встречаться по ночам на пляже, пока наконец рыбак не попросил ее руки, и сирена объявила, что рада будет променять морскую свободу на пару ног. Единственное условие: отныне и до самого дня свадьбы они не должны встречаться по субботам.

Две недели все шло хорошо, но на третью субботу Орио все-таки пришел на обычное место. Никого там не застав, он совсем уже собрался уходить, как вдруг из-за соседних камней показалась морская змейка и подползла к его ногам. Отпрянув, рыбак бросился бежать, и тут услышал знакомый голос: «Дурачок, по субботам я вынуждена оборачиваться змеей, такое на меня наложено проклятье. Но если ты на мне женишься, то оно пройдет». Свадьба состоялась, брак оказался удачным, и в нем родились трое детей. Как вдруг Мелюзина тяжело заболела – и перед смертью попросила быть похороненной в море. Так и сделали. Муж был в отчаянии. Мало того, что он потерял свою любимую, теперь на его плечи легли еще и все заботы о доме и детях. Но уже на второй день, вернувшись с лова, он заметил, что дом и дети в полном порядке, и решил, что это соседка, движимая сочувствием, взялась ему тайком помогать.

Но однажды в субботу он вернулся раньше обычного и обнаружил на кухне большую змею; недолго думая он схватил топор и отрубил ей голову. И с того дня и дом, и дети лишись заботы. Тогда лишь он понял, что тем самым лишил сирену возможности возвращаться домой в том единственном обличье, которое ей оставалось доступно. Об этой истории и напоминает каменное сердечко под сводом сотопортего деи Прети на Брагоре.

В Сант-Антонине хранятся мощи Сан-Сабо (св. Саввы Освященного), каппадокийского архимандрита и затворника. Тело святого перевез из Константинополя купец Пьетро Барболано Чентарнико, будущий дож, в 1026 году, чтобы разместить в своем палаццо, относящемся к приходу этой же церкви. Транспортировка прошла успешно, но благочестивому купцу пришлось подкорректировать свои планы: едва реликвия была спущена с корабля, колокола церкви сами по себе принялись звонить без остановки. Потом сам св. Савва восстал из гроба и изъявил ясное желание, чтобы его мощи были помещены за алтарем церкви Св. Антония. Только после того, как это было исполнено, колокола перестали звонить и с колокольни вспорхнула белая голубка[71].

* * *

Вернитесь теперь к началу салицады Пиньятер, поверните направо и пройдите до конца салицаду Сант-Антонин (salizada Sant’Antonin). Справа от вас окажется церковь Сант-Антонин. Где произошло когда-то нечто, мягко говоря, необычное.

Отчаянное бегство слона

Это случилось в 1819 году, вскоре после начала второго австрийского владычества. Незадолго перед этим, в 1797 году, Яснейшая республика прекратила свое существование мановением руки Наполеона и, впервые после более чем тысячелетия, в течение которого она сама выбирала правителя-дожа, оказалась в подданстве чужеземного императора. Французы хозяйничали в городе до конца следующего года, после чего их сменили австрийцы. Франция вернула себе контроль над Венецией в 1806 году. Но еще через девять лет австрийцы снова установили свою власть, которая продолжалась до 1866 года (за исключением революционных лет 1848–1849), когда Венеция вошла, теперь уже окончательно, в состав объединенного итальянского государства.

А причем здесь церковь? При том, что в том же году в ней нашел убежище огромный африканский слон, удравший из клетки на рива дельи Скьявони после неудачной попытки загрузить его на корабль. Разнервничавшись от страха (и убив своего смотрителя), животное не нашло ничего лучше, как проломить дверь какого-то дома, обрушить ограждение колодца и сломать деревянную лестницу, по которой оно пыталось забраться. Прибывший на место происшествия взвод австрийских солдат применил оружие – но их пули, не причинив слону никакого вреда, проникли вместо этого в соседний маленький домик, в котором жила молодая вдова с четырьмя детьми. К счастью, не пострадавшими. Что же до толстокожего гиганта, то он понесся дальше, пока не увидел дверь, в которую смог пролезть. А это оказалась дверь церкви.

Мало того: одна из могильных плит, не выдержав веса бедняги, проломилась, и обезумевший слон оказался в ловушке. После чего подоспевшие австрияки навсегда успокоили его двумя выстрелами из пушки. Это дало патриотически настроенному поэту Пьетро Буратти повод написать «Слониаду» (L’Elefanteide) – небольшую сатирическую поэму в октавах, проклинающую оккупантов. Она была с восторгом встречена публикой и вызвала такое раздражение у австрийских властей, что автор на месяц угодил в тюрьму.

* * *

Пересеките теперь понте Сант-Антонин и, пройдя всю салицаду деи Гречи (salizada dei Greci, «мостовая Греков») до кампьелло де ла Фратерна (campiello de la Fraterna), возьмите чуть правей, чтобы свернуть на калле де ла Мадонна (calle de la Madonna), которая выведет вас к понте деи Гречи (ponte dei Greci, «Греческому мосту»). В этой части города веками проживала греческая община. Впрочем, Венеция, благодаря своим торговым связям, давала приют представителям самых разных народов, включая восточные. Так что, можно сказать, Яснейшая была настоящей Вавилонской башней – смешением языков, одежд, лиц.

«Фондук», большое торговое здание, распространенное на Востоке, прекрасно встроилось и в венецианские палаццо. Торговые подворья чужеземных купцов, известные как «фондако» (fondaco), – доказательство того, как глубоко укоренились в Венеции представители других народов. Это отражается даже на городской топонимике. Здесь есть и калле дельи Албанези (calle degli Albanesi, «Албанская улица», на Санти-Филиппо-э-Джакомо), калле дельи Армени (calle degli Armeni, «Армянская улица», на Сан-Джулиано), корте дель Мальтезе (corte del Maltese, «Мальтийский дворик», на Сан-Патениано), кампо деи Мори (campo dei Mori, «площадь Морейцев», у Мадонны дель Орто). Арабские и греческие влияния можно проследить даже в некоторых словах венецианского диалекта.

Нечасто вспоминают, что общеизвестное «чао!» (ciao) появилось впервые здесь, в Венеции. Это словечко происходит от выражения s’ciavo vostro, чему в итальянском соответствует schiavo vostro, «ваш покорный слуга» – старинная форма вежливого приветствия. Со временем учтивое обращение сжалось до одного слова s’ciavo, а от него уже произошло современное краткое приветствие. Сойдите с понте деи Гречи и пройдите фондаментину дель Озмарин (fondamentina de l’Osmarin, «Розмариновая набережная») до следующего моста, понте дель Дьяволо (ponte del Diavolo). Откуда могло взяться столь запоминающееся имя? Этот мост известен также как «мост искушения».

Дьявол в платье

Легенда XVI века гласит, что именно на этом мосту молодой послушник Тонио, готовящийся принять постриг, повстречал пылкую красотку, которая стала расписывать ему прелести жизни с ней, а не в монастыре. Но присутствовавший при этом каноник-экзорцист дон Марко Форнаро, родной дядя юноши, взмахнул перед женщиной рукой с зажатым в ней крестом, вынудив ее замолчать и в одно мгновение показать свою истинную сущность, сущность дьяволицы.

Впрочем, существует и более реалистическая версия. В которой речь идет о «более естественном» искушении, возникающем между монахами Сан-Северо и монашками Сан-Закарии – сообщению между которыми и служил этот мост. Не случайно ведь, как вы сами сейчас убедитесь, калле дель Дьяволо ведет прямо на калле деи Прети (calle dei Preti, «улица Священников»)!

* * *

Итак, пересеките калле дель Дьяволо и сверните налево на калле деи Прети, пока она не выведет вас на кампо Сан-Северо (campo San Severo), где в 1829 году австро-венгерские власти разломали старую церковь, чтобы возвести тюрьму для политзаключенных. Пройдите целиком всю фондаменту Сан-Северо. За рио ди Сан-Северо (rio di San Severo) возвышается громада Ка Гримани (Са’ Grimani). Сейчас это музей, но в течение веков здесь жили члены семьи, различные ветви которой дали Республике трех дожей. Некогда, в XVIII веке в этом дворце чувствовал себя как дома Джакомо Казанова, товарищ по проделкам братьев Гримани – матушка которых решительно не одобряла их знакомства с авантюристом. И в конце того же столетия особняк выступил ареной необыкновенного происшествия.

Статуя, не пожелавшая путешествовать

С середины XVI века перистиль[72] дворца украшала величественная статуя Марка Агриппы, флотоводца императора Августа, находившаяся изначально в римском Пантеоне (который он сам и возвел). В конце XVIII века Гримани, соблазненные чрезвычайно щедрым предложением, пришедшим из Франции, решили продать статую, стоящую к тому времени в небрежении в вестибюле дворца, – но их решение возбудило жаркую полемику о допустимости передачи в руки иностранцев столь ценного произведения искусства. Утром, назначенным для перевозки, все было готово. Баржа ждала у водяных ворот палаццо, носильщики и такелажники приготовились выполнять нелегкую задачу по погрузке мраморного колосса. Несмотря на всеобщую нервозность и суматоху, от слуг не укрылось появление на скамейке в передней, там, где обычно принимали сборщиков подаяния (готовых ждать часами), Кристофоло Кристофоли собственной персоной – служащего Государственной инквизиции, одетого самым официальным образом.

В передней повисла напряженная тишина. Кто-то из слуг побежал наверх, на господский этаж, позвать кого-нибудь из хозяев. Но чиновник секретной службы Совета Десяти не удостоил ответом Гримани, спускающегося по широкой лестнице с извинениями, что заставил, ввиду некоторой неожиданности визита, себя ждать. Вместо этого он встал, подошел к статуе, и, со шляпой в руке, провозгласил: «Высокий Трибунал инквизиторов, заслышав, что вы, сьёр Марко, возымели намерение покинуть город, послал меня пожелать вам доброго пути и того же – его светлости Гримани».

Гримани замер. Слова Кристофоли не оставляли места для сомнений: Синьория не хотела допускать передачи в руки иностранцев прославленных произведений искусства, обретающихся на территории Яснейшей, и недвусмысленно обещала покарать нарушителей изгнанием. Благородной семье с Санта-Марии-Формозы ничего не оставалось, кроме как отпустить баржу, разорвать пополам купчую, а саму статую Агриппы вернуть на место. О том, чтобы такого искушения не возникло и в дальнейшем, распорядился Микеле Гримани в 1862 году, завещав статую венецианскому муниципалитету. Теперь ею можно полюбоваться в наружном дворе археологического музея на пьяцце Сан-Марко.

Теперь пройдите борголоко Caн-Лоренцо (borgoloco San Lorenzo) во всю его длину. «Борголоко» – еще одно название венецианской улицы, и название очень редкое. Во всем городе оно встречается лишь дважды. И оба раза – в местах скопления гостиниц и постоялых дворов. Так что, вероятно, название происходит от старинного венецианского выражения tegnir uno a loco e foco, «усадить кого-то на место к огню», то есть приютить человека в собственном доме. Потом поверните направо на фондаменту Сан-Лоренцо (fondamenta San Lorenzo) и пройдите по ней до близлежащего понте Сан-Лоренцо (ponte San Lorenzo), под которым произошло чудо креста, о котором мы еще расскажем. Перейдя через мост, вы окажетесь на кампо Сан-Лоренцо (campo San Lorenzo), перед фасадом одноименной церкви и остатками древнего монастыря, ныне – дома престарелых.

Затерявшаяся могила Марко Поло

Много веков считалось, что останки Марко Поло покоятся в церкви Сан-Лоренцо. В своем завещании от 9 января 1323 года (хранится ныне в Национальной библиотеке Марчиана) он выражает последнее желание (meam eligo sepulturam) упокоиться именно в этом месте.

Завещание не подписано, но скреплено signum manus: завещатель касанием собственной руки к документу удостоверяет его подлинность. В нем написано, что, чувствуя «с каждым днем упадок сил из-за телесной болезни, но, милостью божьей, здравый умом», Марко Поло назначает своими наследниками дочерей – Фантину, Беллелу и Морету, – и устанавливает содержание, восемь дукатов в год, своей жене, которой он также возвращает ее приданое и отписывает свое платье и домашнюю мебель. Память о путешествиях – упоминание раба-татарина, Пьетро, которого венецианец освобождает и дарует сто лир мелкой монетой.

Могилу искали дважды: в 1908 и в 1923 годах, и оба раза безрезультатно, потому что поиски велись внутри церкви Сан-Лоренцо. Но следы ее обнаружились позднее, у подножья алтаря Сан-Себастьяно в фундаменте церквушки, посвященный этому святому, рядом с церковью Сан-Лоренцо. Это маленькое здание оказалось включено в старый монастырь Сан-Лоренцо, ставший нынче домом престарелых. Но все попытки найти останки самого Марко Поло и после этого остаются безуспешными. Среди последних предположений – что один из потомков через несколько десятилетий после смерти перезахоронил тело в наружной арке фасада церкви Сан-Лоренцо, тоже ныне утраченной.

До нас не дошло ни одного достоверного изображения Марко Поло. Любопытно, однако, что в храме Предков в Кантоне есть статуя человека, не очень похожего на китайца: усатого, в странном головном уборе. Возможно, это и есть знаменитый путешественник – каким его увидели китайцы. Копия этой статуи стоит в музее Коррер, на пьяцце Сан-Марко.

(Слишком) веселые венецианские монашки

Что же касается монастыря Сан-Лоренцо и его монашек-насельниц – похоже, они входили в число самых веселых и раскрепощенных жителей города. В таком известном своими вольными нравами месте, как Венеция, это что-то да значило. В XVII веке это был богатейший монастырь Венеции, и Козимо, наследный принц Тосканы (будущий Козимо III), рассказывая о своем путешествии на север Италии, особо подчеркивал, как поражали его элегантность и кокетство этих монашек, которые носили «наилегчайшие одеяния по французской моде», лифы с оборками из виссона, завитые и тщательно убранные волосы, «с полуобнаженной грудью, и вообще более походили на нимф, чем на монашек».

Анонимный памфлетист того же века писал: «Одеваются иные монашки весьма вольно, с драгоценностями, с открытыми грудями, почти как мирянки, и частенько имеют возлюбленных, которые их посещают… На Карнавал многие маскируются и со своими возлюбленными катаются на гондолах и пешком по всему городу гуляют и празднуют, а возвращаются когда им вздумается; и через год, проведенный в монастыре, весьма многие оказываются в положении…» С 1349 года Совет вынужден был принимать меры против тех, кто предавался в монастырях fornicationes (блудодеяниям). Но, похоже, без особого успеха. Так, 14 июля 1643 года английскому дворянину Джону Берну, секретарю английского посольства, не удалось умыкнуть хорошенькую монашенку из обители Обращенных на Джудекке – но лишь потому, что ее товарки, завидуя, помешали побегу. И в XVIII веке положение вещей точно не улучшилось. В некоторых донесениях, направляемых агентами секретной службы Государственным инквизиторам, в октябре 1705 года читаем: «монашек Сан-Лоренцо после двадцати трех часов наблюдал в приемных, как их навещали маски и оставались там более часа, и в Св. Катерине наблюдал в этих же приемных возмутительные вещи, творимые открыто до четырех часов ночи».

В 1739 году, когда Шарль де Бросс прибыл в Венецию в качестве папского нунция, три монастыря боролись, по его собственному свидетельству, за честь предоставить ему компаньонку в постель. А вот что пишет Франческо Берни в рифмованном письме мессеру Франческо да Милано, о монашках Челесты:

Мы в контраде, и на рио тоже,

И у Троицы, и у Арсенала

Встретили таких монашек божьих —

У них Пасха вроде карнавала!

А в конце XVII века памфлетист Бартоломео Дотти писал о венецианских «сестрах» (пока его за злые сатиры не зарезали посреди улицы):

Достойные восхищения

Небесные ангелицы

Доступны не только зрению:

Живая кровь – не водица.

* * *

Теперь идите по калле Сан-Лоренцо, которая, загибаясь коленом, выведет вас на фондаменту Сан-Джорджо дельи Скьявони (fondamenta San Giorgio degli Schiavoni). Там поверните налево и дойдите до понте де ла Корте Нова (ponte de la Corte Nova, «мост Нового двора»). Войдя в этот самый корте Нова (сorte Nova), сделайте несколько шагов, пока слева не откроется вход в сотопортего. Невозможно не обратить внимания на то, как богато он украшен: изысканный кессонный свод, два обетных алтаря один напротив другого, четыре огромные «рамы», явно предназначавшиеся некогда для картин. Это одно из тех мест Венеции, что хранят память о чуме. Но память особую…

Защита от всех несчастий

«Черная смерть» пришла в Венецию большими шагами в 1348 году, погубив тысячи человек, и возвращалась потом не раз, как, например, в 1478, 1570 и 1630 годах. Яснейшая республика, чтобы уберечь город от ужасной эпидемии, которая в иные годы выкашивала половину Европы, учредила на островах карантинные зоны, где люди и разнообразные товары выжидали срок, установленный в сорок дней (от слова «сорок», quaranta, и возникло само слово «карантин»), прежде чем получали право беспрепятственного въезда в Венецию. Из Венеции же происходило и другое общеизвестное слово – «лазарет». Первое подобное место, Старый Лазарет (Lazzaretto Vecchio), в котором собирали зараженных с 1423 года, получил свое название благодаря искажению изначального названия острова – Санта-Мария-ди-Назарет. Сначала оно превратилось в «Назаретум», а потом уже приобрело нынешнюю форму. С чумой связано и то место, где вы сейчас находитесь. Лучшее объяснение – большая надпись над входом в сотопортего. В ней подчеркивается, что ни война, ни чума не задели никого из жителей этого корте в течение веков, столь сильна позитивная энергия, собирающаяся над немногими домами длинного корте. Или же, как объясняет надпись, сама Мадонна даровала корте Ново спасительное благословение из своих милосердных рук.

Рассказывают также, что во время чумы 1630 года некая Джованна, одна из жительниц этого двора, призывала соседей ничего не бояться, а поручить себя Мадонне. А потом собственноручно нарисовала на холсте изображения Девы Марии со святыми Рохом, Себастьяном и Иустиной и повесила это полотно под портиком. И перед святым ликом Богородицы чума вынуждена была остановиться.

Внутри портика, обращенного в небольшую часовенку, открытую для прохожих, можно видеть красный камень, выделяющийся на фоне серой брусчатки-масеньи. Это то самое место, где чума пала перед ликом Богородицы. Сотопортего, таким образом, – видимая граница невидимого глазами. И наступать на этот камень считается плохой приметой.

* * *

Оставьте сотопортего за спиной и проследуйте по калле Зорци (calle Zorzi), повернув в конце направо, в салицаду Санта-Джустина (salizada Santa Giustina), а потом – налево, в рамо аль понте Сан-Франческо (ramo al ponte San Francesco). Взойдите на мост и остановитесь. Если верить легенде, именно здесь евангелист Марк, прибыв в Венецию в первый раз (еще живым), проповедовал слово Божье.

Помимо необычной колоннады отсюда можно также полюбоваться церковью Сан-Франческо-делла-Винья (chiesa San Francesco della Vigna), построенной в 1534 году монахом Франческо Зорци по эскизу Якопо Сансовино. Здание возведено с соблюдением тайных принципов, восходящих к пифагорейской музыке: в основе всех пропорций лежат число 3 и его производные, а все размеры связаны с числом 27 – идеальным числом Мадонны.

Мир тебе, Марк, евангелист мой

Буря оторвала его от товарищей по путешествию и вынесла на берег того, что в те времена было не более чем группкой разрозненных островков. Но той же ночью евангелисту явился ангел и провозгласил те самые знаменитые слова, что крылатый лев несет в веках на странице каменной книги: Pax tibi Marce Evangelista Meus. И добавил: «Грядет день, когда вернешься на эти острова» (Hic requiescet corpus tuum – здесь упокоится твое тело).

Тело св. Марка прибыло в Венецию из Александрии Египетской несколькими веками позже, в 828 году. Два купца, Буоно да Маламокко и Рустико да Торчелло[73], сумели перевезти мощи благодаря содействию его хранителей – Ставратия Монаха (это, несомненно, и есть тот самый «мессер Стаурацио», что, по некоторым свидетельствам, позднее перебрался в Венецию) и Феодора Священника.

К чести двух последних надо сказать, что христианская община Египта, вынужденная сосуществовать с мусульманами, переживала тогда не самые спокойные времена. Давно уже высказывались опасения, что мусульмане разорят христианские соборы ради украшения своих мечетей. Так что хранители, не желая допустить кощунства, поддались на уговоры венецианцев переправить святыню. Под покровом ночи тело евангелиста было заменено мощами блаженной Клавдии, так что обман не сразу мог раскрыться. Но оставалась проблема доставки до порта и прохождения таможенного досмотра.

Буоно и Рустико разобрались и с этим. Они поместили тело в большую корзину, покрыв мощи четвертинами свиных туш – мяса, запретного для сарацин столь строго, что они не желали осквернять себя даже его видом. Расчет оправдался: узнав, что в корзине находится свинина, таможенники пришли в ужас и поскорее отвернулись.

Первое же чудо св. Марк совершил прямо во время путешествия. Темной ночью поднялся внезапный ураган, готовый опрокинуть судно. Но евангелист явился во сне возвращавшемуся из паломничества в Святую землю монаху, брату Доменико, и велел ему разбудить моряков, чтобы те немедленно убрали паруса, пока не окажется слишком поздно.

Тело св. Марка, повествуют хроники, прибыло в город 31 января, и дож Джустиниано Партечипацио, при горячем одобрении народа, объявил его покровителем города, взамен св. Феодора. И по сей день небольшая капелла в часовне позади церкви Сан-Франческо-делла-Винья отмечает то место, к которому причалил некогда св. Марк и где было ему видение.

* * *

Спуститесь с моста назад и идите дальше прямо по салицаде Сан-Франческо, до салицады де ле Гате (salizada de le Gate, «мостовая Кошек»), пока она не выведет вас на одноименное кампо (campo de le Gate).

Кампо де ле Гате обязано своим именем тому обстоятельству, что здесь размещался дом папских легатов. Но венецианское просторечье «заменило» дипломатов Святого престола (legati) на котов, точнее – на кошек (le gate[74])! В середине XVI века здесь жил, как раз в качестве папского посла, монсиньор Джованни делла Каза – автор трактата «Галатео», и по сей день остающегося бесценным справочником хороших манер – от него-то и происходит само слово «галантность» (правда, непохоже, что в него часто заглядывают…). Позже, в 1796 году, здесь поселился, перебравшись с острова Занте, молодой Уго Фосколо – со своими братом, сестрой и овдовевшей матерью. Пересеките это кампо с двусмысленным названием – и продолжение той же калле выведет вас на понте деи Скуди (ponte dei Scudi, «мост Монет»). Перейдите его и, двигаясь дальше, поверните налево, на калле дель Мандолин (calle del Mandolin, «улица Мандолины»), которая выведет вас на кампо До Поцци (campo Do Pozzi, «площадь Двух колодцев»). Колодец там на самом деле только один, но если вы приглядитесь хорошенько, то увидите, что барельеф на парапете изображает два колодца, некогда действительно украшавших это кампо. Здесь в XVI веке произошло отвратительное преступление…

Ритуальное убийство?

Пруденция Фолли проживала на кампо До Поцци со своим отцом Николо, плотником Арсенала. Хотя вольность ее поведения граничила с проституцией, она постоянно хаживала к одному немцу, с которым сговорилась о свадьбе. Но тот по своей работе на долгие недели отъезжал из Венеции. Ночью 9 марта 1570 года отца разбудили страшные вопли дочки. Вбежав в комнату, он увидел ее распростертой на полу и успел заметить в полутьме силуэт мужчины, открывавшего балкон, чтобы на него выскочить.

Падая, тот сломал себе ногу. И, опасаясь, что его будет преследовать настоящий убийца (такие показания он давал впоследствии), прыгнул в один из колодцев на площади. Местные жители и прочие прохожие вытащили его оттуда и отнесли в дом папского легата, при котором мужчина состоял слугою. Но Джованни да Римини – так звали предполагаемого убийцу – потребовал, чтобы к нему привели врача; да не любого лекаря, а Леонардо де Габриэлиса Фьораванти, прославленного последователя Парацельса, знатока каббалы и волшбы, личного врача посланника Святого престола. Джованни настаивал, что обвинение в убийстве надлежит предъявить немцу – хоть он и оказался в отъезде.

На первый взгляд казалось, что женщина убита несколькими ударами ножа в горло; при этом она защищалась, потому что порезы оказались также на руках, ладонях, бедрах. Но когда тело было освидетельствовано двумя монашками в соседней больнице Девы Марии, выяснилось еще кое-что: четыре глубокие раны во влагалище («в естестве», как написала в своем отчете сестра Инноченца). Это настолько ошеломило «государственного адвоката», которому было поручено это дело, что он велел провести полномасштабное расследование.

Среди мужчин, помогавших убийце выбраться из колодца, оказались гребцы с триремы Агостино Веньера, видного венецианского патриция. В этом самом году его брат Себастьяно Веньер получил должность «главного морского капитана», то есть командира флота Венеции, вступившего в новую войну с турками. Битва при Лепанто была уже не за горами. Случайно ли носители этих звучных имен – Веньер, Фьораванти – оказались замешаны в убийство девушки, которая, хоть и жила почти что уличным ремеслом, была при этом дочкой одного из самых квалифицированных плотников Арсенала? Фьораванти, не обинуясь, признавал, что владеет секретом строительства несокрушимых кораблей, и в то же время отстаивал идею об очистительной и возрождающей силе крови – источнике и носителе жизненной энергии, которая может быть применена где угодно.

Не оказалась ли в таком случае Пруденция жертвой ритуального убийства с сексуальной подоплекой? Разве не является сексуальный акт самым жизнеутверждающим? И не выступает ли женское «естество» тем самым местом, где зарождается жизнь? И в таком случае – не была ли девушка выбрана, потому что кровно связана с не последним из создателей венецианских кораблей и при этом так легко доступна?

Версия историка Лары Паванетто, которая и раскопала это дело, состоит в том, что Джованни да Римини (который уже несколько недель пользовался милостями Пруденции) действительно было поручено убийство, но он выполнил поручение наихудшим возможным образом, потому что не ожидал яростного сопротивления девушки. Но все улики красноречиво свидетельствуют в пользу того предположения, что убийство действительно носило ритуальный характер. Как бы там ни было, наказания за убийство Пруденции Фолли никто не понес.

* * *

Идите теперь по калле де ле Мунегете (calle de le Muneghete) – этим словом как раз и именовались «сестренки», описанные выше, и сверните на следующую калле дель Бастион (calle del Bastion), которая выведет вас на кампо де ле Горне (campo de le Gorne). Ступайте теперь вдоль фондаменты деи Пенини (fondamenta dei Penini) – и не забывайте при этом обращать внимание на надписи над воротами (которые и по сей день свидетельствуют о том, что здесь некогда жили старшие мастера Арсенала), пока не дойдете до понте деи Пенини (ponte dei Penini). Слово это указывает на булки с ягнячьими и бараньими ножками, которые варили и продавали здесь в большом количестве. Отсюда вам ничего больше не остается, кроме как спуститься на кампо Сан-Мартин (campo San Martin), раскинувшееся перед одноименной церковью, освященной в честь святого из Тура. Ее начали возводить в середине XVI века по проекту Якопо Сансовино.

Название «Бастион» никак не связано с боковыми бастионами Арсенала, хоть они и легко различимы отсюда. «Бастионами» называли большие трактиры, хозяева которых, «бастионщики», продавали вино в розлив. Полюбуйтесь еще немного на эту прекрасную панораму. Потому что столетия назад в нее была вписана некая история, главным действующим лицом которой оказался…

Некромант, который шутил с дьяволом

Жил здесь некогда, на рубеже XV и XVI веков, один человек, столь скверный, что нимало не делал секрета из своих занятий некромантией и прочими злоухищрениями. Поговаривали даже, что он и саму свою душу продал дьяволу. Однажды, выйдя из дому, оказался он в кромешной тьме. Выходил-то он при полной луне, но тучи внезапно заволокли все небо. Что прикажешь делать? Вместо того чтобы звать на помощь смиренную душу из Чистилища, как было принято в ту эпоху, наш герой стал выкликивать по имени Дьявола собственной персоной: «Азазель, Азазель, подай факел!» И что же? Откуда ни возьмись, у него в руке появился зажженный факел, с которым он как ни в чем не бывало дошел до дому, потушил и бросил в дровяной ящик, чтобы использовать еще раз. Но на следующее утро, когда служанка открыла этот ящик, обнаружила там отрубленную руку, всю обугленную. На крик прибежал хозяин, поглядел, в чем дело, и рассмеялся – не первый раз дьявол шутил с ним такие шутки…

* * *

Теперь обойдите церковь Св. Мартина слева и войдите в кампьелло де ла Сакрестия (campiello de la Sacrestia), проследуйте прямо вдоль всей калле дель Арсенал (calle de l’Arsenal) до крохотного сотопортего, просматриваемого насквозь. Он выведет вас прямо на кампо дель Арсенал – напротив ворот того, что в течение столетий Яснейшая республика берегла как зеницу ока.

Сам Данте Алигьери, неоднократно посещавший Венецию и видавший Арсенал в период его наибольшего расцвета, отозвался о нем в самом известном своем произведении, «Божественной комедии». А именно – в XXI песне Ада:

И как в венецианском арсенале

Кипит зимой тягучая смола,

Чтоб мазать струги, те, что обветшали,

И все справляют зимние дела:

Тот ладит весла, этот забивает

Щель в кузове, которая текла;

Кто чинит нос, а кто корму клепает;

Кто трудится, чтоб сделать новый струг;

Кто снасти вьет, кто паруса платает…[75]

Величественные ворота, воздвигнутые в 1460 году, были дополнительно украшены в 1571 году монументом в память о морской победе над турками при Лепанто. А еще – двумя крылатыми Победами и статуей св. Иустины на навершии. Еще через сто с лишним лет вокруг ворот возвели ограду с восемью аллегорическими статуями на балюстраде, а под коньком крыши встал огромный лев св. Марка. Обычно лев придерживает лапой раскрытое Евангелие; но в Арсенале он сжимает обнаженный меч, прихлопнув другой лапой книгу: слова мира неуместны во время войны! Что же до львов, украшающих площадь, – два из них, самые большие, по бокам от ограды, прибыли из Афин, как военный трофей, после того как Франческо Морозини, прозванный Пелопоннесцем, в 1687 году отвоевал Морею.

Название «Арсенал» – это испорченное арабское слово «дарсина’а» – «промышленное здание». От него же происходит и слово «дарсена», искусственная акватория порта[76]. Традиционно датой основания Арсенала считается 1104 год. И с того времени из его стен вышла обширнейшая флотилия торговых и военных судов, принесших Венеции славу и величие. В периоды наибольшей активности за его высокими зубчатыми стенами могли трудиться одновременно более шестнадцати тысяч человек, и хроники уверяют, что боевой корабль мог быть полностью собран и снаряжен в течение двенадцати часов. В последние годы XVI века из Арсенала вышла сотня кораблей всего за два месяца, настолько впечатлив всю Европу, что слово «арсенал» вошло в четырнадцать языков. Когда Генрих III Французский прибыл в Венецию, времени, ушедшего на его торжественную встречу, хватило на то, чтобы в Арсенале выстроили и снарядили многопушечную венецианскую галеру. Похоже, что Яснейшая республика посылала таким образом четкий сигнал о своем военном потенциале и способности быстро развернуть его в случае необходимости.

Эти львы до сих пор несут на себе памятные надписи, выбитые по распоряжению Сената пятью годами позже. А еще у того, что слева, сидящего на задних лапах, на груди, на спине и на боках видны рунические надписи. Похоже, это напоминание о вернигах (варягах) – скандинавских наемниках, призванных в 1040 году Византией в Грецию для подавления восстания. Что до двух других львов справа от входа, тот, что ближе ко входу, – память о завоевании Корфу в 1716 году. Изначально он находился на Делосе, еще одном греческом острове. Вместе с другими львами, изваянными мастерами Наксосской школы (VI век до н. э.), он украшал там обширную террасу.

Но уже стоя здесь, эти львы оказались свидетелями события исключительной важности, которое 22 марта 1848 года привело к изгнанию австрийцев и учреждению временного правительства Венеции, которое возглавили Даниэле Мани́н и Никколó Томмазео, – захвата Арсенала рабочими.

«Арсеналотти», работники Арсенала, ценились столь высоко, что им одним (из числа не принадлежащих к сословию нобилей) дозволялось не вставать на колени в присутствии дожа – он доверял им как личной гвардии. Эта прочная связь между Сан-Марко и Арсеналом сохраняется и по наши дни: венецианским пожарным, располагающимся в Арсенале, предоставляется честь поднимать и опускать флаг на пьяцце Сан-Марко. Да и о самом флаге Яснейшей, красно-золотом гонфалоне (штандарте) с идущим львом, стоит сказать пару слов. Сегодня это не просто общеизвестный символ Венеции, но и официальный флаг Венето – итальянского региона[77], столицей которого она является. Когда эти флаги учреждали, в 70-е годы XX века, Венето оказался единственным итальянским регионом, которому не пришлось выбирать или изобретать себе флаг – он уже был давно известен. Излишне добавлять, что легенд вокруг Арсенала тоже предостаточно: кажется, сами камни здесь говорят. О камне-то и пойдет речь в нашей следующей истории. Точнее, о том, как жил некогда…

Волшебник с каменным сердцем

В ноябре 1719 года, после того как два дня и две ночи бушевала особенно злая непогода, рядом с воротами Арсенала были обнаружены бездыханные тела двух матросов, греческого – некоего Спиропулоса – и мальтийского. Они ходили на разных судах, никогда не были знакомы и помыслить не могли о том, что смерть объединит их. Охрана Арсенала ничего подозрительного не заметила. Но больше всего поразило дознавателей состояние тел несчастных моряков: их словно рвали на куски дикие звери.

Власти безрезультатно пытались выяснить, не сбежал ли из зверинца какой-нибудь хищник; народ толковал, что тут замешаны, благодаря бог весть какой волшбе, львы Арсенала. Но не прошло и шести дней, как наутро после еще одной бурной ночи на площади был найден новый изуродованный труп. Его сразу опознали: это оказался Якопо Занки, молодой венецианец, живший неподалеку со своей женой Джованной.

Поскольку все это происходило на территории, находящейся в юрисдикции военно-морских сил Республики, к расследованию подключился молодой морской капитан, Энрико Джустиниани. Через пару дней после второго убийства, подходя к Арсеналу, он услышал громкие крики и яростные ругательства, доносящиеся из соседней калле; свернув туда, он увидел не кого иного, как Джованну, жену Занки, пользующуюся не лучшей репутацией (говорили, что ее любовь продается), которая, в окружении кучки зевак, стояла перед домом старичка, известного как Фоско или Фоскаро, – купца и, пожалуй, ростовщика, и изрыгала ругательства и угрозы в его окна. «Убивец, ублюдок! – вопила женщина. – Придет день, поплатишься ты за свои злодейства!» Хозяин дома не оставался в долгу. «Говори, женщина, говори, – отвечал он, высунувшись в окно. – Посмотрим, что с тобой станется после первой же бурной ночки!» Молодой офицер не мог не связать эту угрозу с тем, что произошло недавно, – но непонятно оставалось, как именно старик сумел расправиться с тремя сильными мужчинами.

Поскольку ростовщик носу не показывал из дому, Джустиниани решил лично проследить за перемещениями женщины. Тем более что с исчезновением мужа она еще усерднее стала «гулять» с подружкой, чтобы подцепить морячка или арсенальца. Не прошло и десяти дней, как снова наметилась ночная гроза. Выйдя из Арсенала после ужина, офицер укрылся в одной из лодок, откуда все кампо прекрасно просматривалось. Вскоре после часа ночи сквозь пелену дождя он увидел, как со стороны жилых домов приближается огненная дуга – и возле сидящего на задних лапах льва превращается в того самого старичка. Зачаровав каким-то волшебством стражей Арсенала, так что они замерли как стояли, он обошел вокруг льва и, проводя высохшим пальцем по выбитым на его боках письменам, стал читать их громким голосом. На навершии ворот возник светящийся шар, из него вырвалась молния и поразила сидящего льва. Капитан насилу верил своим глазам: огромное каменное изваяние постепенно начало превращаться в живого и к тому же разъяренного льва. И тут из-за угла донеслись веселые голоса, и на площади появились Джованна и ее подруга Иоланда.

Еще одна молния, вырвавшаяся из светящегося шара, поразила второго льва. Первый же, соскочив с пьедестала, набросился на одну из женщин. Ее товарка, парализованная страхом, не могла и пикнуть. Старик, стоя рядом, безучастно наблюдал за происходящим. Джустиниани, собрав все свое мужество и сжав шпагу, выскочил из убежища. Третья молния поразила третьего льва. Ее вспышка осветила страшную сцену: один зверь уже растерзал свою жертву, ее кровь залила все вокруг, второй изготовился сделать то же. Старик повернулся – и в то же мгновение капитан поразил его шпагой в грудь. Страшный хрип, ослепительная вспышка света, и все погрузилось в молчание, нарушаемое только стуком дождя: бездушные, неподвижные львы, растерзанное тело на мостовой, Джованна, обеспамятевшая от ужаса, и шпага капитана, вогнанная в землю. Никаких следов старика; только рядом с клинком лежало каменное сердце того, кто умел превращать камень в живую плоть. Сбросив колдовские чары, стражники поспешили на помощь офицеру, в то время как голова третьего льва, по-прежнему живая, вертелась и рычала, прикованная к каменному телу. Недолго думая Джустиниани выдернул свое оружие и отхватил статуе голову. Но вместо того, чтобы упасть на землю, она подлетела на пару метров и, испустив последний рык, взорвалась, осыпав все вокруг черной пылью. Потом все смолкло.

Дальнейшие расследования, в том числе в доме старика, ясно показали, что он был не просто ростовщиком, а еще и колдуном. Сердясь на Занки, который задолжал ему круглую сумму, он решил отомстить юноше таким жестоким и дьявольским образом. Несчастные же моряки просто подвернулись под руку и были убиты лишь для того, чтобы увести следствие с правильного пути. Хотя Джованна и спаслась, это необыкновенное происшествие не прошло для нее даром, и смерть ненавистного колдуна не принесла ей счастья. Она так и не вернулась в полный рассудок и через считаные годы скончалась в скорбном доме, куда пришлось ее поместить. Что же касается потерявшего голову льва – то его голову быстро заменили. В чем сейчас каждый может убедиться.

* * *

Теперь пересеките понте дель Арсенал (ponte de l’Arsenal), именуемый также дель Парадизо (del Paradiso, «Райский»), и ступайте направо по фондаменте дель Арсенал. Сразу за большой площадью поверните налево и идите вдоль постепенно сужающегося кампо де ла Тана (campo de la Tana). В конце концов кампо сузится настолько, что вам некуда будет деваться, кроме как свернуть направо и перейти по понте де ла Тана, за которым начинается фондамента де ла Тана. Прежде чем зашагать по ней налево, обратите внимание: почти у самого моста, в доме № 2077, мемориальная доска в память о проживавшем здесь борце за независимость Италии Доменико Моро, с которого мы начали эту главу.

Настойчивое повторение слова «Тана» в этом месте не случайно. Начиная с 1303 года здесь размещались торговый центр и исследовательская лаборатория, посвященные одному-единственному продукту: пеньке, столь необходимой для изготовления швартовых и прочего такелажа. И торговые, и военные суда Республики могли запасаться необходимыми снастями только здесь – в «Кордерие» («Канатной лавке»). Само слово tana в современном итальянском языке значит «нора, берлога», но, согласно наиболее надежным хроникам, в данном случае название происходит от имени города, расположенного в низовьях реки Танай, или Танаис (современный Дон), из которого и поступала пенька и в котором поэтому венецианцы с 1281 года держали свои торговые представительства. Продолжайте идти по фондаменте де ла Тана вдоль тянущихся слева канала и высокой стены Арсенала, пока, вскоре после плавного изгиба канала, справа не откроется вход в сотопортего Кольтрера (sotoportego Coltrera), который выведет в одноименное корте. Пересеките его по диагонали и сверните на калле Контарина (calle Contarina). Это далеко не единственное место в городе, связанное с семьей Контарини – одной из самых древних и уважаемых фамилий Венеции, давшей ни много ни мало – восемь дожей Республики.

Об одном из них – Андреа (занимал эту должность с 1368 по 1382 год) рассказывают, что в молодости, на любовном свидании с монашкой из монастыря делла Челеста, в самый решительный момент он поинтересовался, что значит кольцо, которое монашка, как и ее товарки, носила на пальце. Услышав в ответ, что это знак их обручения с Христом, он искренне устыдился своих намерений, отказался от того, что совсем уже собрался осуществить, и с извинениями оставил девушку. Пока он плыл обратно в гондоле, крест на крыше монастыря поклонился ему в знак признательности. В этот самый момент Контарини ясно увидел, что ему суждено быть дожем.

В конце калле Контарина ее пересекает калле Сан-Франческо да Паула (calle San Francesco da Paula). Сверните на нее направо. Еще несколько метров – и вот вы на виа Гарибальди (via Garibaldi), одной из самых оживленных улиц сестьера. Поверните налево и пройдите по ней еще несколько десятков метров. Справа улица расширяется, образуя обсаженную деревьями площадь. Посреди нее стоит внушительная статуя – монумент, которым Венеция решила почтить Джузеппе Гарибальди, с оружием в руках объединившего итальянский народ.

Обойдите памятник кругом. Фигура часового с ружьем, которую вы видите, была добавлена позднее. После необыкновенной истории, герой которой —

Солдат, верный за гробом

В сентябре 1921 года один гражданин, некто Виничо Сальви, заявил, что, когда он находился рядом с памятником Гарибальди в Кастелло, на него напал призрак – что-то вроде быстро промелькнувшей красной тени. Через пару дней это странное сообщение отошло на второй план, но неделю спустя супружеская чета, прогуливавшаяся возле монумента, была поражена «красной тенью, похожей на вспышку молнии», а на следующий день некий рыбак пострадал от «сверхъестественного создания, вроде красной тени» – он схлопотал огромную шишку на голове, слишком близко подойдя к статуе генерала.

Районными властями была быстро собрана экспертная комиссия. И на следующий вечер по меньшей мере пятнадцать человек расположились на аллее в непосредственной близости от монумента. Все было спокойно до часу ночи, когда двое экспертов решили обследовать статую. Красная молния поразила их быстрее, чем они успели ойкнуть. Пока остальные хлопотали над пострадавшими, тень замерла на месте и стала приобретать человеческие очертания. Она была в полном одеянии краснорубашечника и насторожено глядела на собравшихся, не говоря ни слова. Все с изумлением поняли, что перед ними призрак Джузеппе Золли, «Бепи-гарибальдийца», только заметно помолодевшего. До самой своей смерти, приключившейся несколькими неделями ранее, старый солдат говорил во всеуслышание, что всегда прикрывал спину своего генерала, а когда его не станет, не оставит его и в раю.

Родившийся в Венеции в июле 1838 года, он десятилетним ребенком застал революционные бури, всколыхнувшие Европу и пробудившие в нем сильные патриотические чувства, а уже юношей сделался одним из легендарной тысячи участников гарибальдийского броска на юг[78]. И пронес верность итальянскому герою через всю свою жизнь.

Эксперты удалились, сохраняя спокойствие. И через несколько недель, со всеобщего одобрения, к величественному монументу был добавлен еще один элемент: статуя гарибальдийца, который, стоя за плечами генерала, казалось, обеспечивает его безопасность. И лицу этого солдата были приданы черты юного Золли, венецианского гарибальдийца.

Что же касается его бренных останков – они до сих пор покоятся на кладбище Сан-Микеле. «Верный идеям Мадзини, – гласит эпитафия, – и вдохновленный своим вождем Гарибальди, он умом и сердцем был предан родине». Рядом с его урной – урны его сыновей, Эуклиде и Мамели[79].

* * *

Вернитесь от памятника на виа Гарибальди и пройдите ее до конца. Там, где начинается канал, она переходит по правую сторону в фондаменту Санта-Ана (fondamenta Santa Ana). Пройдите по ней до второго моста, носящего то же имя (ponte Santa Ana). Перейдите его и повернитесь, чтобы осмотреть то, что осталось от древней церкви и монастыря Святой Анны.

Здесь провели свою монашескую жизнь две дочери Тинторетто, Альтурия и Перина. Которые, чтобы украсить алтарь своей церкви, долгие годы вышивали гобелен с изображением распятия – точно таким же, какое их отец создал для Скуолы Сан-Рокко. Рассказывают также, что, едва закончив работу, одна из женщин окончательно ослепла. В этих же стенах жила молодая девушка Арканджела Таработти, монашка по принуждению. Желая выразить свое несогласие с правилами монастырской жизни, установленными священником, она написала два сочинения: «Об отцовской тирании» (вышло посмертно со смягченным названием «Обманутая простота») и «Монастырский ад». Почувствовав наконец вкус к религии благодаря увещеваниям Федерико Корнера (ставшего патриархом Венеции в 1631 году), эта монахиня завершила свой жизненный путь сочинениями, посвященными аскезе.

Но задолго до нее жила еще одна девушка, по несчастью вынужденная принять монашеские обеты против своей воли. Но ее жизнь сложилась печальнее. И потому вот уже шесть веков по этим местам бродит привидение. Это призрак Кьяретты Лоредан, известной также как…

Несчастная монахиня

Одна юная девушка, дочка Лоренцо Лоредана, влюбилась в бедного плотника с Арсенала и решила во что бы то ни стало с ним обвенчаться, хотя бы против отцовской воли. Придя в ярость, патриций силой доставил ее в монастырь Святой Анны в Кастелло. «Если уж вам непременно хочется выйти за плотника, – заявил он, – то это может быть только Иисус Христос». Но девушка не успокоилась и, снесясь тайком со своим возлюбленным, решилась бежать. Не зная о том, что сестры, сжалившись, уже послали за отцом, чтобы уговорить его изменить свое суровое решение и забрать девушку домой.

Подплывая вечером к монастырю в гондоле, отец как раз застал свою дочь перебирающейся через боковую стену монастыря, чтобы спрыгнуть в объятья возлюбленного, поджидающего ее в маленькой лодочке. Выхватив шпагу, разъяренный отец пресек жизнь собственной дочери, произнеся над ней проклятье: «Блуждай по этой обители, пока она не сравняется с землей». С того-то момента и начались скитания призрака девушки по садам, коридорам и ближайшим окрестностям монастыря. А через несколько десятилетий в этом же районе произошел подобный случай. Неподалеку от монастыря жила красивая, но бедная девушка, которая любила и была любима сыном богатого ремесленника. Отец мечтал о блестящей партии для сына и твердо запрещал ему жениться на этой девушке.

Доведенная до отчаяния, она решила наложить на себя руки и как-то вечером собралась выпить яду. Но не успела она донести до рта склянку с отравой, как рядом с ней возникла тонкая бесплотная фигура. Это была Кьяретта Лоредан. Она вырвала из рук у самоубийцы склянку и бросила ей под ноги какую-то сумку. Придя в себя от изумления, девушка раскрыла сумку и обнаружила, что она полна золотых монет. И в этот самый момент в комнату ворвался возлюбленный девушки. «Что бы там себе ни думал мой отец, – заявил он, – а мне без тебя жизнь не мила». Та в ответ просто показала сокровища монашки. В скором времени молодые обручились и благодаря внезапному дару зажили в свое удовольствие. А призрак несчастной монашки так и продолжает бродить среди древних стен, оплакивая свою судьбу.

* * *

Сойдите теперь с моста и, пройдя улицу под названием Крозера (Crosera), выйдите на кампо Руга (campo Ruga). Пересеките его по диагонали, слева направо, но, прежде чем углубиться в салицаду Стрета (salizada Streta, «Узкая мостовая»), загляните в сотопортего Зурлин (sotoportego Zurlin), открывающийся по правую руку, и пройдите его целиком. Проход ведет на небольшой одноименный корте, с него открывается вид на канал Сан-Пьетро (canal de San Pietro), а за ним виднеются большой мост и колокольня, к которой мы скоро придем, завершая прогулку.

Полутемный проход, где вы находитесь, назван по фамилии богатой семьи, с 1713 года владевшей здесь множеством домов. В начале XX века этот мрачный уголок оказался свидетелем необъяснимого происшествия, которое сохранилось в памяти местных жителей как история про…

Шаль покойницы

Ноябрьской ночью 1919 года множеству бедняков, ютящихся в окрестных домах, было еще тяжелее, чем обычно. Мало того, что мировая война (воспоминания о которой были еще слишком свежи) разорила их, теперь еще и валил снег. По каналу, в крытой гондоле патриарха Венеции, плыл доктор Антонио Сальватичи, личный врач архиепископа. Он припозднился в курии, пользуя пожилого монсиньора, и, возвращаясь домой, позаимствовал его персональное транспортное средство с гребцом. «Помогите! Помогите!» – вдруг услышал он. Доктор огляделся и сообразил, что они как раз проплывают мимо устья канала, ведущего на корте Зурлин. Услышав снова призывы о помощи, он велел гребцу причалить. На берегу, дрожа от холода, вымокшая от снега, облепившего ей лицо, стояла тоненькая девчушка, обвязанная истертой шалью. «Доктор, умоляю вас, моей маме очень плохо. Пожалуйста, осмотрите ее». Придя в себя от изумления – незнакомая девочка сразу опознала в нем врача! – старый доктор немедленно взял свой медицинский саквояж и проследовал за ней в один из домов внутри двора. Взобравшись по лестнице и войдя в холодную квартиру, он подошел к больной женщине и сразу узнал в ней свою бывшую служанку. У бедняжки было тяжелое воспаление легких. Сальватричи облегчил, сколько мог, ее страдания и, чтобы сделать приятное, поздравил с тем, какая у нее любящая дочь: «Не всякий отправился бы искать врача в такое время и в такую погоду. А между тем промедление для вас было бы смерти подобно». Но больная посмотрела на него с недоумением. «Моя девочка умерла месяц назад…» – пробормотала она. Доктор отказывался верить, тогда женщина указала ему на шкаф: «Здесь до сих пор лежат ее башмачки и шаль». Сальватричи открыл шкаф и убедился – это была та самая шаль, что укутывала плечи девчушки, умолявшей его о помощи. Только аккуратно сложенная и совершенно сухая. И речи не могло идти о том, что в ней кто-то выходил сейчас на улицу. Дальнейшее расследование так ни к чему и не привело: доктор так и не разыскал ту, что привела его к больной.

Вернитесь теперь на кампо Руга и углубитесь в салицаду Стрета. Через несколько десятков метров сверните направо, на калле Ларга Сан-Пьетро-ди-Кастелло (calle Larga San Pietro di Castello), которая выведет вас к понте де Сан-Пьетро. За ним возвышается впечатляющая одноименная церковь, до 1807 года исполнявшая функцию кафедрального собора Венеции, после чего это звание перешло к собору Сан-Марко[80].

Внутри собора находится внушительный престол св. Петра – считается, что сам апостол восседал на нем во время своего продолжительного пребывания в Антиохии. Кроме того, легенда утверждает, что этот престол использовался также как секретное хранилище святого Грааля (чаши Тайной вечери), когда его перевозили в Европу из иранской крепости Тахт-И-Сулайман («Престол Соломона»[81]). Большое кресло, содержащее драгоценнейшую реликвию, было доверено Фридриху II Гогенштауфену суфиями (исламскими мистиками) во время одного из крестовых походов. Позднее император спрятал священный кубок в восьмиугольном замке Кастельдельмонте, в Апулии. Что же касается самого трона, про него известно, что он прибыл в Венецию несколько позже и что узор с двумя звездами на его спинке – это мусульманский погребальный знак, украшенный изречениями из Корана.

На этом самом островке, известном некогда как Оли́воло (Olìvolo), благодаря произраставшим здесь оливковым деревьям или же благодаря его форме, напоминающей оливку, поселились первые группки жителей, объединившихся впоследствии в островную конфедерацию, с которой и началась история Яснейшей. Считается, что первые венеты обнаружили здесь остатки того самого древнего замка, возведенного Антенором, мудрейшим из троянских вождей и впоследствии – вождем генетов, на краю Адриатики, о котором упоминал Тит Ливий; но более вероятно, что «замок» (castello), о котором идет речь и который дал название сестьеру Кастелло, есть не что иное, как крепостная стена, возведенная гораздо позже, в 906 году, при доже Пьетро Трибуно, для защиты города от возможного нападения осевших в Венгрии татар. Она тянулась отсюда и до нынешней церкви Санта-Мария Зобениго (Santa Maria Zobenigo), далеко за нынешней пьяццей Сан-Марко. Каналы, прерывающие стену, перекрывались цепями, чтобы преградить дорогу возможным вражеским судам.

Когда патриархи перебрались отсюда в Сан-Марко, священники, занявшие их место, незамедлительно избрали местом своего жительства один из домов, расположенных слева от церкви. И один из этих священников оказался свидетелем чрезвычайного происшествия, случившегося в начале XIX века. Он своими глазами видел новобрачную, известную как…

Невеста, потерявшая палец

Эннио и Тóска встречались уже несколько лет. Парень из Кастелло приметил девушку в ее родном Тревизо[82] во время одной из своих частых рабочих поездок. Они поклялись друг другу в вечной любви и твердо решили пожениться, живыми или мертвыми.

Однажды молодой человек, возвращаясь из очередной поездки, погиб в результате несчастного случая, о чем его возлюбленной никто не сообщил. На следующую ночь, уже в кровати, девушка услышала, как Эннио зовет ее со двора: «Выходи, никому ничего не говори. Поедем в Венецию, жениться». Влюбленная Тоска не стала задавать лишних вопросов и через несколько минут была уже рядом с ним. Проделав большую часть пути, девушка вытащила кусок хлеба и предложила Эннио: «Хочешь куснуть?» «Нет, – отвечал он. – Мертвым еда ни к чему». И в мгновение ока они оказались у Сан-Пьетро-ди-Кастелло.

Тут-то девушка все поняла. Но у нее не было сил даже закричать. Эннио сказал ей: «Подожди, пойду за свидетелями». Лишь тогда Тоска стала громко звать приходского священника. «Что случилось, почему вы беспокоите меня в такой час?» – отвечал тот из-за двери.

«Ради бога, отоприте скорей!» – умоляла Тоска. Выслушав ее рассказ, добрый священник, не поверив, решил, что бедняжка просто сошла с ума. Но выглянул в окошко и побледнел: к дому подходил тот самый парень, которого он лично похоронил! И вел с собой музыкантов – явно погибшие души! «Отдавай мою невесту! – закричал Эннио. – Мы поклялись пожениться живыми или мертвыми!» «Прочь отсюда, несчастный!» – закричал священник в ответ. «Ну тогда отдай хотя бы палец, чтобы надеть кольцо! А то не оставлю в покое!» Священник повернулся к девушке: «Ну, нам ничего не остается…» И с этими словами взял нож, отрубил ей безымянный палец и выкинул в окошко. Эннио поймал его на лету и исчез. Разум Тоски не выдержал. Она с того дня отказалась выходить из дому. Но однажды неожиданно вышла и больше не вернулась. По ночам она бродит перед церковью в своем изящном подвенечном наряде. Бродит, горько жалуется и ищет свой безымянный палец – потому что без него ей нельзя войти в церковь, чтобы обвенчаться.

Посреди аллеи, ведущей от набережной к церкви, лежит большой белый камень. Считается, что им отмечено место встреч дожа и патриарха. И впрямь, для властителя Венеции было унизительно, чтобы его встречали у ворот церкви, «по низшему разряду». И точно так же церковный владыка не мог себе позволить встречать гостя у набережной. Камень, уложенный точно на середине дороги, решал это дипломатическое затруднение. Много веков назад, когда Венеция была еще на пороге своего могущества, в Сан-Пьетро-ди-Кастелло возник обычай, соблюдаемый и по сей день. Одна из возрожденных венецианских традиций – «праздник Марий», в ходе которого выбираются двенадцать самых красивых девушек города для парада открытия и закрытия карнавала. Но в былые годы праздник отмечался куда пышнее и имел несколько иное значение.

Двенадцать венецианских невест

Легенда гласит, что во времена дожа Пьетро Кандиано (годы правления – 942–959) было принято играть все свадьбы в один день в году, 31 января. Новобрачные водным кортежем отправлялись от Арсенала по каналу вдоль набережной, не случайно получившей название рио делле Вéрджини (rio delle Vergini, «набережная Девственниц»), а женихи и гости ожидали их у церкви Сан-Пьетро-ди-Кастелло.

Однако в 944 году триестские пираты совершили дерзкий набег на процессию и умыкнули всех невест, со всем их приданым. Но, уверенные в своей безнаказанности, не стали отплывать далеко, а расположились пировать и делить добычу в заливе Каорле[83] (который и по сей день носит название «Девичьего порта»), где их и настигла погоня, снаряженная взбешенными венецианцами немедленно. Всех пиратов перебили, а невест вернули в город.

Чтобы сохранить память об этой молниеносной победе, было решено, что двенадцать патрицианских фамилий должны отныне ежегодно давать приданое двенадцати бедным венецианским девушкам, выбранным из числа самых красивых и умелых. Они символически получали имя Мария, потому что торжествующая флотилия вернулась в Венецию 2 февраля, день Очищения Марии[84].

И с того момента ежегодно в этот в день девушки приходили в Сан-Пьетро-ди-Кастелло, где архиепископ благословлял их, а затем сопровождал на Сан-Марко для встречи с дожем в базилике. После чего процессия всходила на «Бучинторо» и направлялась через Каналь Гранде в сторону Риальто, приветствуемая толпами народа с набережных, балконов и из окон. Завершалась церемония у церкви Санта-Мария Формоза – единственного в то время собора, освященного в честь Богородицы, под покровительством которой и была одержана победа над пиратами.

Марионы и марионетки

Со временем праздник выродился. Новоиспеченные Марии оказывались буквально усыпаны драгоценностями, в некоторых случаях, по свидетельству хроник, речь шла ни больше ни меньше как о государственной сокровищнице. Это никому не нравилось – еще и потому, что выбирать двенадцать счастливиц становилось все сложнее: назначить кого-то Марией значило обеспечить ее на всю жизнь! Праздник пропитался злобой и местью.

Пытаясь улучшить ситуацию, Яснейшая прежде всего уменьшила число девушек, сначала до четырех (в 1272 году), а потом и до трех. В конце концов стали делать двенадцать деревянных манекенов (максимально похожих на девушек, в том числе размерами) и торжественно проносить их в качестве невест. Ростовые куклы были тогда большой редкостью, и поэтому их называли «Марионами», буквально – «Большими Мариями» (Mariona) или же «Мариями-столешницами» (Maria de tola на диалекте, что соответствует итальянскому di tavola). Это последнее наименование вошло в обыденный язык – им стали обозначать любую холодную женщину.

Но дух предпринимательства быстро использует все представившиеся возможности. Кто-то быстро смекнул, что уменьшенные копии этих Марион можно пустить в продажу. Так и появилась куколка, известная нам сейчас как «марионетка» (marionettа), то есть буквально «маленькая Мариона». Конечно, теперь эти фигурки бывают не только женскими, но и мужскими, их снабжают шарнирами и веревочками, позволяющими им двигаться. Но теперь, глядя на забавных марионеток, вспомните о жестокой схватке с пиратами в Девичьем порту, случившейся более тысячи лет назад. Ведь именно там все началось.

* * *

Четвертая ночь

КОФЕ, ОТЕЛЛО И ПАНТАЛОНЕ, КОТ, ТАБАКЕРКА… И ЩЕДРАЯ ТРОНА

От кампо Сан-Стае к кампо деи Кармини

Наша четвертая прогулка по Венеции тайн и легенд пересекает три сестьера: Сан-Поло, Санта-Кроче, Дорсодуро. Начнем мы с одного из редких кампо, развернутых в сторону Каналь Гранде, – кампо Сан-Стае (campo San Stae), на котором возвышается одноименная церковь с фасадом 1709 года Доменико Росси.

В этой церкви похоронен Антонио Фоскарини – венецианский сенатор, до того бывший послом в Лондоне, а в 1622 году обвиненный в «тайном и неоднократном посещении министров иностранных держав <…> ночью и днем, переодетым и нет, и в раскрытии им, за денежное вознаграждение, наиболее <…> сокровенных тайн Республики». Фоскарини был арестован и немедленно осужден. Его задушили в камере и подвесили за ногу между колонн на пьяцетте Сан-Марко. Леди Анну д’Арундель, жену британского посла и крестницу королевы Елизаветы Английской, сочли соучастницей заговора и вынудили покинуть город. Похоже, она объяснила лично дожу Антонио Приули, что Фоскарини уединялся в палаццо Мочениго с одной-единственной целью: заняться с ней любовью.

Неудивительно, что на людях женщина категорически отвергала все обвинения и настаивала, что ни в чем не виновна. Но шесть месяцев спустя был оправдан и Фоскарини. Власти во всеуслышание признали свою ошибку, выкопали тело Фоскарини и устроили ему пышные государственные похороны, а потом воздвигли бюст в церкви Сан-Стае. Очевидно, никакого заговора не было или же все предпочли сделать вид, что его не было. Вообще по поводу международных политических интриг Венеции существует немало увлекательных теорий. Например, о так называемой «черной знати Венеции»[85], якобы вот уже тысячу лет контролирующей судьбы мира…

В Венеции принято переиначивать на свой лад имена святых. Сан-Стае – это венецианский вариант имени святого Сан-Эустакио (св. Евстахий). На берегу напротив мы находим церковь Сан-Маркуола (Эрмагора и Фортунато, св. Гермагор и Фортунат). В Дорсодуро – Сан-Тровазо (Джервазио и Протазио, св. Гервасий и Протасий). А еще в городе есть Сан-Заниполо (Джованни и Паоло, св. Иоанн и Павел), Сан-Поло (Паоло, апостол Павел), Сант-Апонал (Аполлинаре, св. Аполлинарий), Сант-Альвизе (Лодовико, св. Людовик) – вот только некоторые примеры.

Тайная власть Яснейшей

Королева Елизавета II Английская, а с ней и весь Виндзорский дом, возможно, состоит в родстве с одним из первоначальных семейств «черной знати Венеции», связанных со всеми королевскими домами Европы: Гогенцоллернами и Ганноверами в Германии, Бурбонами во Франции, Оранским домом в Голландии, монакскими Гримальди, австрийскими Габсбургами, итальянским Савойским домом и многими другими. Своего рода «мировое тайное общество», определяющее в том числе и деятельность ООН.

Рассуждать об этом обществе, зародившемся в Венеции и столетиями воздействовавшем на весь мир благодаря череде тщательно продуманных преступлений, взялся в 1985 году Джон Коулман, шестидесятилетний экс-агент MI-6, британской службы внешней разведки. Согласно его построениям, венецианская «черная знать» внедрилась не только в королевские дома, но и в наиболее влиятельные мировые корпорации, основные тайные общества и масонские ложи, контролируя таким образом направления развития мирового рынка.

«Первый из трех крестовых походов, осуществленных в период с 1063 по 1123 год, – пишет Коулман, – установил власть черной знати и упрочил власть богатого правящего класса. Власть аристократов черной знати в Венеции стала абсолютной к 1171 году, когда право выбирать дожа перешло к органу, известному под названием Большого Совета, члены которого принадлежат к коммерческой элите. С того времени Венеция оставалась в их руках, но власть и влияние венецианской черной знати далеко выходили за границы самой Венеции, сказываясь в любом уголке земного шара».

В наши дни потомки тех первых венецианцев держат власть через контроль рынка полезных ископаемых. Например – устанавливая цену на золото и контролируя цены на медь, цинк, свинец и олово, не говоря уж про нефть. В соответствии с этой теорией, поддержанной через несколько десятилетий другим политологом, Яном ван Хельсингом, среди компаний, подчиняющихся семействам из числа венецианской черной знати – British Petroleum, Oppenheimer, Lonrho, Philbro и десятки других…

* * *

Пройдите салицаду Сан-Стае, пока не увидите справа калле Ка Трон (calle Ca’ Tron), в глубине которой – то, что осталось от сада дворца, то есть самого Ка Трон. За много веков с семьей Трон случалось всякое, но на долю одного из Тронов – Пьеро – выпало совсем уж необыкновенное происшествие. Когда у него родилась дочь, он, по обычаям того времени, взял ей кормилицу из простого народа. Когда же пришло время, он выдал свою дочку за дворянина, а дочке кормилицы, сверстнице своей дочки, подыскал в мужья сапожника. И все бы ничего, но на смертном одре кормилица, в несколько запоздалом приступе раскаяния, призналась: еще в колыбельке она поменяла двух малюток. Так что ее собственная дочь вышла за дворянина, а сапожницей стала урожденная Трон.

Семейству Трон Яснейшая обязана только одним дожем, Николо, правившем в 1471–1473 годах. Мог быть и еще один, Филиппо, чья кандидатура на высший пост выдвигалась в 1501 году – не будь он таким жирным, что сердце его лопнуло за несколько дней до голосования. Среди Тронов – десятки доблестных воинов, защищавших Республику от турок, но есть и один предатель: Джироламо Трон, казненный в 1504 году между колонн Палаццо Дукале за то, что он, будучи губернатором, уступил туркам скалу Лепанто.

Щедрый дар Чечилии Зен Трон

Другие представители семейства Трон, часто упоминаемые в хрониках, – две невестки, Чечилия Зен Трон и Катерина Дольфин Трон (они были замужем за родными братьями Трон и друг друга терпеть не могли). Первая из них царила в венецианских салонах XVIII века. Любовница – среди прочих – графа Калиостро, она прямо-таки прославилась своим более чем легкомысленным отношением к вопросам морали. И невозмутимо несла свою двусмысленную славу. В 1782 году, перед вызывавшим ажиотаж спектаклем в театре Сан-Бенето, благородную даму уговорили сдать свою ложу графу и графине Северным (то есть путешествующим инкогнито русскому престолонаследнику Павлу Петровичу, сыну Екатерины II, и его супруге Марии Федоровне). Она содрала с высочайших гостей неслыханную по тем временам сумму – 80 цехинов. Что породило эпиграмму, которая прямо во время спектакля пошла гулять среди публики:

Молодчина Трона!

Ложу ввечеру

продает дороже,

чем свою дыру.

Дама ничуть не смутилась. Ее ответ оказался коротким и хлестким:

La Trona

la mona

la dona.

То есть: «Трона дыру дарит!»

* * *

Выйдите из корте Дандоло (corte Dandolo) и ступайте прямо по калле дель Форно (calle del Forno, «Печная улица»). Потом поверните направо на калле дель Тентор (calle del Tentor, «улица Красильщиков») и двигайтесь по ней, пока не доберетесь до понте и рамо с тем же названием. Во многих районах Венеции «низолети» (nizoleti – особые венецианские уличные таблички) указывают связь этих мест с красками. Законы Яснейшей республики четко определяли оттенки, которые должны иметь краски. И все прекрасно различали «алый» (scarlatto) и, скажем, «кошенилевый» (chermesino).

Красильщики и призраки

Секреты красок охранялись столь ревностно, что это породило обычай, подобного которому не сыскать в истории: в дни, непосредственно предшествовавшие составлению смесей (которое всегда происходило открыто, зачастую – прямо посреди корте), запускалась, чтобы отпугнуть любопытных, сказочка о белом призраке, якобы незримо присутствующем среди красильщиков, об убийце в колпаке, о великане с фонариком и тому подобном.

И пока красильщики трудились (а происходило это всегда по ночам), кто-нибудь из учеников, переодевшись в соответствии с распущенным слухом, ходил по соседним дворам, запугивая тех, кто из любопытства или, чтобы действительно выведать секреты, пытался подсматривать. Поэтому слово scarlatto, помимо обозначения цвета, приобрело еще и другое значение – безотчетный страх[86].

* * *

Выйдя из рамо дель Тентор, поверните налево, идите по калле дель Меджо (calle del Megio), а потом направо, к рамо и к понте дель Меджо. Сойдя с моста, ступайте по калле Ларга (calle Larga). И в конце ее перед вами откроется кампо Сан-Джакомо-даль-Орио (campo San Giacomo da l’Orio).

Когда Венеция была еще группкой островов, на этом острове обитало множество волков, откуда и выводят название кампо: лупарио (lupario, «волчатник») – лорио – орио. Но существуют и другие версии. По одной из них название происходит от фамилии кого-то из местных жителей, по другой – от искаженного выражения dal rio, на набережной, подчеркивающего расположение церкви.

Некогда кампо использовали для игры, ставшей предшественницей современного футбола. «Благородной Игре в мяч, – читаем в одном из томов старинного архива, известного как Собрания Чиконьи, – дали начало наши патриции на кампо Сан-Джакомо-даль-Орио в минувшие века. Тогда играли не так часто, как ныне. Но поскольку добрых игроков становилось все больше, решено было оную площадь в 1711 году замостить».

Косяки входной двери и рамы всех окон палаццо Пемма (№ 1624) обладают интересной особенностью: они обтесаны не прямо, как положено, а косо, – так, чтобы окна смотрели на калле Ларга, в сторону, противоположную абсиде (алтарной части) церкви. Такая странность, очевидно, возникла по воле одного из хозяев здания – иудея, не желавшего, чтобы из его окон открывался вид прямо на церковь. Обойдите церковь по часовой стрелке. Здание, заметное только в углу площади, между двух мостов, – это старый Анатомический театр. В Венеции с 1368 года специальный закон признавал полезным – в строго определенные сезоны – рассечение трупов с научными целями. Но лишь в 1671 году город обзавелся для этого специальным помещением. Прежде подобные изыскания проводились в церквях, монастырях или скуолах. Выбор последних объяснялся двойным назначением этих зданий – не только места для общей молитвы, но и места для профессиональных собраний. Венеция, наравне с Падуей, университетским городом, издавна была в авангарде медицины и фармакологии. Она может гордиться такими выдающимися фигурами, как, например, Никколо Масса, который в 1536 году составил один из первых анатомических атласов – Anatomiae Libri Introductorius[87] – и первым описал простату, мускулатуру языка и спинномозговую жидкость.

Никколо Масса и венецианская анатомическая школа

С детства окруженный гуманитариями, а потом – и медиками-хирургами, но вынужденный прервать обучение после смерти отца (погибшего от чумы), Никколо Масса в считаные годы выдвинулся на первые роли в Коллегии венецианских врачей. Этому способствовала как его компетентность при проведении хирургических операций, так и решительность, с которой он отказывался от лестных предложений мирских владык и князей церкви.

Будучи экспертом в диагностировании и лечении сифилиса, в 1527 году он опубликовал в Венеции Liber de Morbo Gallico[88], один из наиболее заметных и цитируемых трактатов XVI века. В нем рассматривались вещи, о которых, по признанию самого автора, «никто до меня ранее не писал». Масса вводит в научный оборот множество новых наблюдений, собранных им как в ходе врачебной практики, так и в результате многочисленных вскрытий: анатомия, в особенности патологоанатомия, была одним из тех предметов, которые его горячо интересовали.

Также он был известен своим умением определять чуму не только «у тех, кто умер от чумы, не имея видимых признаков», но и у тех, кто «не жалуется ни на что и не имеет на своем теле никаких отметин». В 1535 году власти Яснейшей возложили на него обязанность расследовать, что за эпидемия распространилась по городу. Так он начал выделять из бывшего в ходу в XVI веке общего обозначения «мор» отдельные заболевания – чуму, сыпной тиф и другие страшные болезни, а также составлять рекомендации, позволяющие ограничить распространение эпидемии, – правильное питание, физические упражнения, гигиена и недопущение скученности, а прежде всего – строгий карантин зараженных территорий.

Скончался он 27 августа 1569 года. В завещании, составленном 28 июля, он, страшась быть похороненным заживо, наказывает своим домашним выждать двое суток, прежде чем нести его в церковь, «дабы не вышло какой ошибки».

* * *

Сверните налево, на калле дель Тентор и пройдите ее насквозь до понте дель Парукета (ponte del Parucheta, «мост Парика»). Налево от нее начинается одноименная фондамента.

Рассказывают, что на фондаменте дель Парукета действительно некогда держал зерновую лавку некий купец, постоянно щеголявший в столь необыкновенном парике (увы – до нас не дошло ни одного его описания или изображения), что эта особенность перешла в прозвище, а оно, в свою очередь, дало название фондаменте. Название, полученное по имени одного из жителей, в Венеции совсем не редкость. Достаточно вспомнить, например, сотопортего де Сьора Беттина (sotoportego de Siora Bettina, «монашки Беттины»). За понте Сан-Больдо (ponte San Boldo) открывается одноименное кампо Сан-Больдо (это название тоже «венециезировано», вообще-то речь идет о св. Убальдо), со сразу узнаваемой «обрубленной» колокольней, встроенной в соседнее палаццо Гримани. Это все, что осталось от церкви, обрушившейся в 1826 году. Бок о бок с палаццо и колокольней до сих пор стоит маленький изящный домик с садиком. Здесь в начале 1920-х годов был зафиксирован единственный в Венеции известный случай полтергейста.

Дом с камнями

Все началось в конце июля, с маленьких камешков, обративших в осколки стекла некоторых окон. Это сочли дурацкой выходкой местных сорванцов. Но через несколько дней камнепад возобновился, причем на сей раз вместе с камнями на дом падали с неба настоящие обломки скалы. Туллио Джоппо, лишь в марте переселившийся сюда с женой, сыном и дочкой, терпел это безобразие, не прекращающееся и по ночам, двадцать дней, а потом обратился к властям.

Два дня и две ночи у дома дежурили королевские полицейские, а потом еще три дня и три ночи – фашистские «дружинники»[89]. К досаде бдительной стражи, камни продолжали бить окна, портить ставни и даже залетать внутрь дома. Мало того: один из чернорубашечников схлопотал шишку, когда, пытаясь устроиться поудобнее, залез на фиговое дерево в саду. «Похоже, что камни падают прямо с неба, как метеориты», – описывал ситуацию анонимный хроникер в «Газзетта ди Венеция». Феномен получил известность, полиции пришлось удерживать толпу любопытных, которые стекались со всего города, чтобы поглазеть на необычное зрелище, разворачивающееся в «доме с камнями». Но это еще не все: камни начали сами по себе залетать в жилище, где вместе с семьей обитала и молоденькая служанка. Пролетев мимо нее, один такой камень обрушил картины на стене – никого, по счастью, при этом не задев.

Одна местная старушка заявила, что все это – месть священника, некогда служившего здесь. Дом, объяснила она, возведен на том самом месте, где раньше стояла церковь Сан-Больдо. В ней-то и служил священник. И в ней был убит, прямо у алтаря. И теперь таким образом тень невинно убиенного просит совершить по нему молитвы, которые дадут ему обрести покой. Так это или нет – сказать трудно. Но феномен прекратился, когда служанка оставила место. Это-то и дало возможность говорить о полтергейсте. Ведь, как неоднократно подтверждалось, это необъяснимое явление возникает только там, где живут один или несколько подростков. Как бы там ни было, после удаления девушки, новостей о «доме с камнями» больше не появлялось.

* * *

В приходе Сант-Агостин возвышалось палаццо Морозини, в фасад которого было вмонтировано копыто одного из бронзовых коней собора Св. Марка. Это копыто случайно было отбито при перевозке их из Константинополя на галере Доменико Морозини в 1205 году. Когда было решено водрузить квадригу на базилику, недостающий элемент изготовили заново, а оригинальное копыто так и осталось в распоряжении Морозини, которые вделали его в фасад своего дома. Копыто украшало собой его до XVI века. А потом исчезло без следа. Зайдите теперь на калле Сан-Больдо и, пройдя ее, возьмите направо, в странно изогнутую калле дель Каличе (calle del Calice, «улица Кубка»). За углом окажется маленькое кампьелло де Ка Гримани (campiello de Ca’ Grimani). Затем выйдите на широкую рио тера Секондо (rio terà Secondo). Повернитесь направо и взгляните наверх. На доме № 2311 висит табличка:

Manucia Gens Eruditor

Nem Ignota Hoc Loci

Arte Tipographica Excelluit[90]

Альд Мануций, изобретатель курсива

Печатники в Венеции появились уже через несколько лет после изобретения Гутенбергом «подвижных литер» (впервые пущенных в ход в Майнце около 1440 года). Один из первых венецианских печатников – Джованни Да Спира, получивший привилегию на печать в 1468 году. Этим годом датирована первая известная нам книга, отпечатанная в Венеции, – «Письма Цицерона». До него в городе работал священник Клементе да Падова (Клемент из Падуи). Но издатель-печатник, которым город может гордиться прежде всего, – Альдо Мануцио, или Альд Мануций, – тот самый, которому посвящена памятная табличка. Именно он внедрил в 1501 году (заказав его болонцу Франческо Гриффо) шрифт, которым мы все нынче пользуемся. Это курсив – изящно наклоненная версия римского шрифта (roman), который на компьютерах всего мира обозначается сейчас не иначе как italic[91]! Но новаторство типографа этим не ограничилось. Именно ему мы обязаны изобретением «карманных книг», формата в ⅛ долю листа. Первым «покетбуком» оказалась «Книга песен» Петрарки, выпущенная на рубеже XV–XVI веков[92].

Многозначительный факт, свидетельствующий об открытости Венеции не только в торговых делах: в 1530 году здесь впервые был напечатан при помощи подвижных литер Коран. И не только: до сих пор во всем мире Талмуд издается с той же пагинацией, что была в первом издании Даниэля Бомберга, напечатанном в Венеции[93] в 1520 году. Самостоятельно печатать книги евреям не дозволялось, но их привлекали в качестве «консультантов» в христианские типографии, пока наконец в 1533 году между ними не вспыхнула распря, за которой последовали взаимные обвинения в «кощунстве». После чего Совет Десяти повелел сжечь все еврейские книги на пьяцце Сан-Марко.

* * *

Продолжайте идти по рио тера Секондо, пока справа не откроется кампо Сант-Агостин (campo Sant’Agostin, «кампо Святого Августина»[94]). Здесь стоял некогда дом Байамонте Тьеполо – нобиля, попытавшегося в 1310 году перевернуть систему управления, подняв заговор, вошедший в историю Венеции. На углу между кампо и калле обратите внимание на мраморную плиту с надписью:

LOC. COL.

BAI. THE.

MCCCX

Эта краткая надпись напоминает о стоящей здесь в течение многих веков позорной колонне. Воздвигнутой, в свою очередь, на том самом месте, где стоял дом Тьеполо, – как напоминание всем, какая участь ждет врагов Республики. Через некоторое время после разрушения Ка Тьеполо кто-то из верных друзей Байамонте попытался разбить колонну – но был схвачен и ослеплен.

Пройдите теперь коротенькую калле де ла Кьеза (calle de la Chiesa, «Церковную улицу»), возьмите направо и пересеките небольшое кампьелло Сант-Агостин, затем перейдите понте Сант-Агостин и следующие за ним калле и кампьелло дель Поццо Лунго (calle e campiello del Pozzo Lungo, «Длинного колодца»), пока не ступите на калле де ла Вида (calle de la Vida). С нее поверните направо на калле Колальто (calle Colalto) и сразу налево, на калле Зане (calle Zane). Впереди покажется прекрасный фасад. Мы подойдем к нему чуть позже, а пока сверните направо, на калле дель Оджо (calle de l’Ogio, «улица Масла»), известную также как калле Кафетьер (calle Cafetier, «улица Кафе»).

Венеция и ее кафе

Кафе, некогда называемые «водяными лавками», веками оставались для венецианцев местами встреч, литературных дискуссий (например, здесь продавалась «Газзетта» Гаспаро Гоцци), а также – оппозиционных собраний, как в 1848 году. Первым итальянцем, вообще обратившим внимание на кофе как продукт и на кафе как общественный институт, также оказался венецианец, Джанфранческо Морозини, поверенный в делах в Константинополе, который в своем донесении в 1585 году отмечал обыкновение турков «прилюдно пить, как в лавках, так и прямо на улице, и не только людям подлого звания, но и самым благородным, черную воду, столь крутого кипятка, сколько можно вытерпеть, что варится на зерне, именуемом кахвэ, которое, сказывают, такую доброту имеет, что побуждает человека проснуться».

С начала XVII века кофе продается как лекарственное средство, а уже в 1683 году на пьяцце Сан-Марко, под сводами Прокураций открылась кофейная лавка «У Араба» (dell’Arabo) – потому что держал ее и впрямь некий араб. Вскоре на одной только пьяцце Сан-Марко насчитывалось не менее тридцати кофеен, среди них и та, что открылась под названием «Ликующая Венеция» (Venezia Trionfante) и существует до сих пор, хотя сменила название и известна нам сейчас как «Флориан», по имени своего первого владельца, Флориано Франческони.

Любители кофе уверяют, что своим распространением и популярностью в начале XVII века этот напиток обязан Клименту VIII. Приближенные добивались от него заявления, осуждающего кофе как «дьявольский напиток» ввиду его распространенности среди мусульман, – но он вместо этого заявил: «Этот дьявольский напиток столь хорош… давайте-ка обманем дьявола и покрестим его!»

* * *

Пройдите по этой калле до конца, пока она не выведет вас на фондаменту де ла Латте (fondamenta de la Latte, «Молочная набережная»), и взойдите на мост де ла Латте. В течение веков это место оказалось театром по меньшей мере пары необыкновенных происшествий.

Призраки Молочного моста

1844 году на этом мосту много вечеров подряд собиралась большая толпа, чтобы своими глазами увидеть необъяснимый феномен: с девяти до полуночи в одном из огромных окон Скуолы Гранде ди Сан-Джованни-Эванджелиста, возвышающейся на изгибе канала, показывался яркий огонек, мерцающий лучик, возбуждая среди зрителей самые разные предположения. Толковали о колдовстве, о чертовщине, о духах покойников. А поскольку недалеко отсюда недавно была убита молочница, естественно, разговоры крутились вокруг ее неупокоенной души. Находились и те, кто уверял, что слышит стоны и вздохи. Наконец вмешалась полиция. Она очистила мост и попыталась разобраться в происходящем. Но розыски оказались тщетными – до тех пор, пока полицейские не сообразили наконец пройтись в лодке по близлежащим каналам. Тогда-то и обнаружился маленький лучик внутри одного бедного жилища, жители которого допоздна засиживались с работой и таким образом зарабатывали лишний грош. Этот лучик отражался в одной из стекляшек огромной люстры Скуолы – о чем с моста невозможно было догадаться. Так блистательно разрешилась загадка призрака Молочного моста.

Но это место помнит и происшествие воистину жестокое. Как рассказывает хроника, 31 мая 1505 года здесь отрезали руки некоему албанцу, уличенному в убийстве капитана гвардии Зуана Марко. После того как ему отрезали кисти рук и прежде чем быть четвертованным, злоумышленник, увидевший в толпе свою жену, заявил, что хочет ее поцеловать. А когда женщина приблизилась, откусил ей кусок носа. Объяснив после этого, что она была истинной вдохновительницей преступления.

Для итальянца, но не венецианца, название моста – де ла Латте – звучит довольно странно: слово latte в современном итальянском – мужского рода, и требует артикля il, то есть мост должен называться del Latte. Но несогласованность объясняется просто: в старину в венецианском диалекте слово «молоко» имело женский род.

* * *

Вернитесь теперь назад по калле дель Оджо и подойдите к кампьелло Сан-Джованни (campiello San Giovanni), на которое выходит величественный фасад Скуолы Гранде ди Сан-Джованни-Эванджелиста (San Giovanni Evangelista, «Евангелиста Иоанна»). Среди хранящихся в этой Скуоле реликвий – частица Святого Креста, доставленная в Венецию в 1369 году Филиппо Массером, канцлером Иерусалимским и Кипрским. С этой достопримечательностью, хранящейся ныне в большом красивом реликварии, связаны по меньшей мере две легенды, возникшие в разные эпохи.

Частица Святого Креста

Первая из них относится к печальным временам падения Республики, когда Наполеон Бонапарт издал эдикт о закрытии церквей и монастырей. Все сокровища и драгоценности, обнаруженные в зданиях, подлежавших закрытию, свезли в Скуолу для инвентаризации и последующей переправки во Францию. Или переплавки в слитки для пополнения французской казны. Французский комиссар, ответственный за эту операцию, проходя между сваленными предметами, довольно неаккуратно пододвинул ногой реликварий Святого Креста – и при этом слегка поранил ногу. Из пустячной раны за несколько дней развилась гангрена, быстро спровадившая нечестивца на тот свет. Рассказывают, что он перед самой смертью настоял, чтобы ему принесли реликвию, и попросил у нее прощения.

Другое чудо детально воспроизведено Джентиле Беллини на одной из его картин, изображающей также кипрскую королеву Катерину Корнаро со своим двором, а еще – самого художника со своей семьей. Само чудо произошло в конце XIV века. Процессия братства Св. Иоанна Евангелиста переходила через понте Сан-Лоренцо, что в Кастелло, на большое кампо с тем же названием. Вдруг огромный реликварий, весь в золоте и каменьях, свалился с моста – но не утонул, а чудом остался на поверхности воды. Множество братьев немедленно попрыгали в воду, чтобы спасти реликвию, но она не давалась в руки ни одному из них. Лишь престарелый Андреа Вендрамин, старший смотритель Скуолы, сумел доставить частицу Св. Креста на берег.

* * *

Вернитесь к перекрестку с калле дель Оджо и сверните на ее продолжение, носящее название калле дель Магазен (calle del Magazen, «Складская улица»), а с нее сверните налево, на калле дель Табакко (calle del Tabacco), которая выведет вас на кампо Сан-Стин (campo San Stin) – то есть Санто-Стефано, Св. Стефана Первомученика, или Сан-Стефанино (вот вам еще одно венецианское сокращение). В Венеции табак стал распространяться в начале XVII века. Поначалу он использовался в терапевтических целях и даже продавался в специериях, вместе с другими лекарственными травами, но быстро сделался всеобщим пороком. Но Яснейшая и здесь не теряла головы: она оказалась первым государством, внедрившим государственную монополию на табак.

С табаком в Венеции связано еще несколько курьезов. В частности, именно венецианцам, возможно, принадлежит честь (впрочем, несколько сомнительная по нынешним временам) изобретения сигарет. Считается, что сигареты впервые появились в 1831 году, когда турецкие солдаты осаждали город Акру (современный израильский Акко) и, мучаясь без своих чубуков, стали сворачивать для курения табака бумажные трубочки. Но венецианская комиссия по табаку еще в 1784 году запрещала «продавать табак в открытках». Этот запрет кажется странным, но дело в том, что в тогдашнем венецианском диалекте слово «сartolina» значило не «открытка», как в современном итальянском, а «пачка» или просто «оберточная бумажка», «фунтик».

Хорошие манеры табакерки

К концу XVIII века нюхать табак сделалось для многих первейшей жизненной потребностью. Существовали и справочные пособия, подробно объясняющие, как надлежит обращаться с табаком и табакеркой благовоспитанному человеку. Первый номер «Газзетта Венета» Гаспаро Гоцци, вышедший 6 февраля 1760 года, перепечатывает, не без юмора именуя их «табакерочными учениями», извлечения из книги, озаглавленной L’art de désoppiler la rate[95]:

1. Возьми табакерку правой рукой.

2. Переложи табакерку в левую руку.

3. Постучи по табакерке.

4. Открой табакерку.

5. Предложи табакерку компании.

6. Верни табакерку себе.

7. Растряси табак, постучи по ободку табакерки.

8. Возьми понюшку правой рукой.

9. Подержи ее немного между пальцев, прежде чем поднести к носу.

10. Поднеси табак к носу.

11. Как следует втяни обеими ноздрями.

12. Не морщись.

13. Захлопни табакерку. Чихни, сплюнь, прочисти нос.

В центре кампо Сан-Стин возвышается прекрасный колодец с большой надписью, выбитой по кругу. Ее нетрудно прочитать: Iacobus Barbaro. Многие считают, что подразумевается не кто иной, как Якопо де Барбари, выдающийся урбанист, создатель знаменитой «Венецианской ведуты» (карты Венеции) 1500 года. Это гравюра шириной 3 метра и высотой 1 метр 30 сантиметров, воссоздающая план города в мельчайших подробностях на шести панелях из грушевого дерева. Необыкновенное произведение сразу было встречено с величайшим восхищением и изумлением. Оригинальные матрицы до сих пор сохраняются в музее Коррер. С кампо Сан-Стин связана еще одна история. В одной из соседних калле 22 марта 1506 года прибывший из Венгрии студент-еврей Исаак был остановлен, и ему предъявили нелепое обвинение – будто он прячет под одеждой христианского ребенка двух с половиной лет, чтобы убить его. Преследуемый разъяренной толпой, он спрыгнул в канал и был арестован – чтобы не быть растерзанным на месте. Инцидент получил продолжение наутро, когда несколько евреев на Риальто подверглись преследованиям и чуть не оказались побиты камнями. Но бедный (и ни в чем не повинный) Исаак 24 марта вышел на свободу. Никакого расследования в его отношении не проводилось.

* * *

Пройдите теперь широкую калле де ла Кьеза (calle de la Chiesa, «Церковную улицу») до понте Сан-Стин и сойдите на фондаменту деи Фрари. Пройдите по ней, и почти у подножия следующего моста увидите заведение под названием «Кафе Топпо» (Caffé Toppo) или же «деи-Фрари». Вид у него вполне современный, хоть «разбавленный» на первом этаже росписями художника XIX века Джанлучано Сормани, но история его таит много неожиданного.

Кот Нинни

Кота синьора Топпо, вместе с дочерьми управлявшегося в кафе, звали Нинни. Наверно, это был выдающийся кот, раз ему удалось стать главной туристической достопримечательностью округи. В кафе существовала «книга почетных посетителей», пришедших взглянуть на кота. В ней сохранился даже автограф русского царя Александра III, который, в ходе своего венецианского визита, выйдя из государственного архива, зашел в кафе, чтобы освежиться.

Нинни умер в феврале 1894 года; через месяц завсегдатаи заведения устроили что-то вроде пышных поминок по нему и даже заказали отчеканить памятную медаль в его честь. Из стихов, продекламированных в тот день в память об усопшем коте, до наших дней дошел сонет с такими строками:

Умер кот кафе деи Фрари,

Кот чудесный, кот прекрасный,

Мышьих полчищ враг опасный,

Мы скорбим о сем ударе.

* * *

Почти от дверей заведения отходит понте деи Фрари (ponte dei Frari), перекинутый через канал, за которым возвышается одноименная церковь – величественный готический собор деи Фрари, то есть «Братьев» – так обычно называли монахов-францисканцев. Братья-францисканцы впервые возвели его в 1428 году. А мост перед ним монахи считали священным местом, в котором нельзя арестовывать преступников. Эта святость, как объяснялось в документе, направленном в соответствующую канцелярию Яснейшей, проистекала из того, что предыдущая церковь на площади была сориентирована в прямо противоположную сторону, так что ее главный алтарь приходился ровно над каналом, и таким образом «церковь братьев была именно там, и там была капелла великая, где ныне арка (моста)». Обычай размещать святое место над водой был достаточно распространен в изначальной Венеции, как мы увидим в дальнейшем. Но Яснейшая скептически отнеслась к утверждению, что на мост может быть перенесен иммунитет алтаря.

Обойдите церковь по часовой стрелке, пройдя таким образом насквозь одноименное кампо, и, вступив на салицаду Сан-Рокко (salizada San Rocco), выйдете на кампо Сан-Рокко, на котором возвышаются Скуола Гранде Сан-Рокко и церковь, посвященная этому же святому, – Св. Роху из Монпелье, в которой он нынче и покоится. Каждый год 16 августа, в день св. Роха, дож в сопровождении всей знати отправлялся сюда, чтобы поблагодарить таким образом святого за избавление города от чумы 1575 года. И сейчас тоже в этот день перед церковью натягивают длинный балдахин над проходом, предназначенным для дожа. Если вы приглядитесь к двум мраморным панелям по обе стороны от входа, то увидите дыры, в которые вставляются шесты, чтобы удержать эту тяжелую конструкцию.

«Уловка» Тинторетто

Скуола Гранде была возведена в 1549 году, на что, как оказалось, было потрачено 47 тысяч дукатов. По завершении строительства был объявлен «тендер», чтобы выбрать художника, который возьмется выполнить цикл картин для главного зала. В конкурсе приняли участие лучшие венецианские художники того времени: Паоло Веронезе, Джузеппе Сальвати, Андреа Скьявоне, Федерико Цуккаро и Якопо Тинторетто. Этот последний, подкупив служителей, тайком снял точную мерку с овального потолка Скуолы и, пока его конкуренты готовили эскизы, написал (как всегда, чрезвычайно быстро) ту самую картину, которой мы любуемся и по сей день, и укрепил ее на месте.

В день конкурса он с уважением оглядел представленные эскизы, а потом снял покрывало со своего холста. Уточнив при этом, что, если его работа не победит на конкурсе, он просто подарит ее св. Роху – «из благодарности». Недобросовестно обратив тем самым в свою пользу старинный закон венецианских скуол, запрещающий отвергать дар, приносимый святому. И получив таким образом заказ на весь цикл.

Вернитесь, однако, на угол, обозначающий границу между двумя кампо. И обратите внимание на узкую щель между домами, которая открывает проход на калле ди Ка Липоли (calle di Ca’ Lipoli). Это ее изначальное название, обусловленное наличием на этой калле дома семейства Липоли. Но долгое время, однако, эта калле были известна под немного измененным названием «Галлиполи». Таким образом венецианцы шутливо намекали на чрезвычайную узость прохода между домами, сравнимую с узостью Дарданелльского пролива, ограниченного полуостровом Галлиполи[96]. В глубине этой калле до 1531 года жил Тициан – после чего переселился в Бири (Biri), около фондамент Нове. Пересеките эту калле и сверните налево, на фондаменту де Донна Онеста (fondamenta de Donna Onesta, «набережная Честной женщины»), которая заканчивается одноименным понте.

Столь необычное название, возможно, связано с одной старинной историей о женской добродетели. У истории существует две версии.

В радости и в горе

Жила в этом районе прекрасная простолюдинка, Сантина, уроженка Мурано, жена оружейника по имени Баттиста. И вышло так, что ею увлекся молодой патриций, Маркетто Риццо. Чтобы войти в дом и обольстить женщину, он заказал ее мужу маленький кинжал, в ту пору называемый мизерикордия, «кинжал милосердия».

Раз за разом молодой человек заходил в лавку, справиться, готов ли заказанный кинжал, – и всякий раз выбирая момент, когда мужа не окажется дома. Но Сантина не поддавалась на льстивые слова Риццо. Наконец кинжал милосердия был готов, и, не имея больше поводов видеться с женщиной, Риццо просто набросился на нее и изнасиловал. Прекрасная Сантина, не желающая жить с этим позором, схватила в отчаянии кинжал, сделанный ее мужем, и убила себя.

Совсем иначе заканчивается эта история в другой версии (представленной в старинной хронике Чиконья-э-Карольдо). Согласно этой версии, честь Сантины спас друг оружейника, бартер (шляпник) Зуан, который, обеспокоенный подозрительно частыми визитами Маркетто Риццо, вошел в лавку в тот самый момент, когда патриций собрался приступить к задуманному, но Зуан поразил его все тем же кинжалом. Но, вероятно, не убил, поскольку наказание оказалось довольно мягким – Зуан был изгнан из города сроком на шесть месяцев. Это случилось 14 октября 1490 года.

В поддержку этой версии (вкупе с мягкостью наказания) можно добавить, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Сан-Томá, расположена калле дель Амор дельи Амичи (calle de l’Amor degli Amici, «улица Любви к друзьям»), и здесь же находился некогда одноименный мост – признак того, что Зуан вернулся из ссылки и держал здесь шляпную лавку.

Необычное название породило еще несколько легенд. По одной, двое друзей, проходя по этому мосту, рассуждали о женской верности, и тот, кто имел более трезвое суждение по данному вопросу, спросил другого: «Знаешь ли, кто самая честная женщина на свете? Вот эта!» И с этими словами указал на каменную женскую головку, вмонтированную в стену дома напротив. Но, по правде сказать, есть и другая легенда: что здесь обитала проститутка, к которой можно было подняться по маленькой потайной лестнице и чьи цены казались клиентам весьма умеренными – то есть «честными». Пройдите калле, отходящую от понте де Донна Онеста, она выведет вас на Крозеру Дорсодуро (calle Crosera Dorsoduro), и поверните направо. В 1760 году это место оказалось сценой примечательного спектакля. 5 мая два лодочника в расположенном здесь кабачке затеяли жаркий спор. Один уверял, что его лодка может пролезть в двери заведения, в котором они сидели, другой отрицал эту возможность. Наконец первый, разгоряченный целым чаном вина (а это около 17 литров), кликнул артель грузчиков, чтобы те вытащили его суденышко на берег и занесли в заведение. Времени это заняло порядочно, но лодка в двери так и не прошла.

Пройдите по Крозере направо до пересечения ее у дома № 3805 с калле Сан-Панталон (calle San Pantalon, «улица Св. Пантелеймона») и, подняв глаза, найдите маленькую обетную часовенку Мадонны. В ней изображены Мадонна с младенцем на горе Кармель и верующий человек, получающий от монаха-кармелита «утешение» (особую рубашку, которую монахи, в знак посвящения, носили под рясой). Считается, что стеклянная витрина, закрывающая изображение, наделена чудесной способностью выстоять под самым грубым ударом. Сейчас уже невозможно проверить, то ли это самое чудесное стекло или другое, вставленное значительно позже, но как бы там ни было, оно действительно не тронуто.

Поверните налево и пройдите калле Сан-Панталон до конца. Она выведет вас на одноименное кампо. После стекла поговорим о камнях. А точнее, об одном камне. Известном как…

Камень крепости Монджойя

В углу между церковью и палаццо, принадлежавшим некогда семье Синьоло, давным-давно возвышалась большая арка, под которой лежал камень – ранее являвшийся частью генуэзской крепости Монджойя в Акре и привезенный в лагуну Лоренцо Тьеполо. Он стоял во главе венецианского флота, в 1256 году разгромившего генуэзцев в Акре при помощи военной хитрости (о которой будет рассказано позже). Но многим казалось, что он не слишком годится для отправления возложенных на него обязанностей, имея, по свидетельству хронистов, вид человека дряблого и мало подходящего для битв.

В частности, в Ка Синьоло его проводили с издевкой: «Коли победишь генуэзцев в Акре, привези камень из их крепости!» Сказано – сделано. Победив лигурийский флот и разрушив крепость Монджойю, Тьеполо прихватил с собой в обратный путь большой камень и сгрузил его на кампо Сан-Панталон, между церковью и палаццо. «Так что тот, кто имел здесь свой дом, – пишет Даниэль Барбаро, – всякий раз, идя в церковь, не мог не видеть его и всякий раз, проходя, пинал».

Одни хронисты уверяют, что Тьеполо повелел выбить на верхушке камня изображение бомбарды, другие – себя самого на флагманском судне, но со второй половины XVI века упоминания об этом камне исчезают. По преданию, камень крепости Монджойя – это не что иное, как прекрасное византийское тондо (круглый барельеф), изображающее императора Исаака II Ангела или же его брата Алексия, которые правили в Константинополе между 1195 и 1203 годами. Этот барельеф находится в нескольких шагах отсюда – в корте де Ка Ангаран (corte de Ca’ Angaran). Некоторые утверждают, что на самом деле он несколько старше, X века, и что фигура на нем – это Лев VI, известный как Лев Мудрый или Лев Философ. Кто бы ни был изображен на барельефе, трудно представить, чтобы это оказался тот самый камень, что Тьеполо привез из Акры. Но взглянуть на него все равно стоит: в мире не так много образчиков византийских барельефов такого размера и такого качества. Один находится в музее Дамбартон Оукс, в американском штате Вашингтон. Другой – встроен в стену на венецианской калле.

В церкви Сан-Панталон размещена – на потолке – самая большая картина, когда-либо написанная на холсте. Это произведение Джованни Антонио Фумьяни (Giovanni Antonio Fumiani) «Мученичество и слава святого Пантелеймона». Его площадь – 443 квадратных метра. Художник трудился над ним безостановочно с 1680 по 1704 год, и легенда уверяет, что, нанеся последний мазок, художник свалился с мостков и умер. Но это не более чем легенда. В действительности Фумьяни прожил после окончания работ еще семь лет.

Панталоне и панталоны

В месте с бергамасцем Арлекином (болтающим, однако, по-венециански) и недотрогой Коломбиной самая распространенная и любимая венецианцами маска комедии дель арте – это, без сомнения, Панталоне – достопочтенный и добропорядочный (хоть и несколько занудный) купец. Известный также под именами «Влиятельный» (Magnifico) или просто «Венецианец», Панталоне, по отношению к которому Арлекин выступает «занни», слугой, обычно носит малиновый жилет-куртку, узкие алые штаны, бабуши (остроносые туфли без задников), длинный черный плащ, колпак, маску с длинным орлиным носом и козлиную бородку.

Считается, что его имя действительно происходит от св. Пантелеймона и воспринималось как вполне обычное в Венеции в былые века. Но есть и такие, кто возводит имя к выражению pianta leone – «высаживай льва», намекающему на обычай водружать флаг с крылатым львом над завоеванными землями или городами.

Но, конечно, слово pantaloni более известно нам как современное общеупотребительное обозначение нижней части костюма. Что тут скажешь… Когда в Венеции распространилась мода на длинные узкие брюки, Панталоне, как и все жители Венеции, тоже стал носить их – не мог же он выделяться из толпы. Эту моду подхватили французы, и поскольку, пишет Жюль Кишера, венецианцев во Франции часто называли просто «Панталони», это название закрепилось и за одеждой по новой моде.

* * *

Пересеките теперь понте Санта-Маргерита (ponte Santa Margherita) и, сойдя с него на кампьелло дель Трагетто (campiello del Traghetto, «Паромная площадь»), посмотрите налево, под следующий мост через канал. Если вам повезет (и если не будет слишком темно), вы заметите секретный проход, один из семи знаменитых секретных проходов города. Потом пройдите короткую калле де ла Кьеза, которая выведет вас на кампо Санта-Маргерита (campo Santa Margherita). Пересеките эту обширную площадь, где утром продают рыбу и овощи, а вечером собирается молодежь, и, забирая направо, сверните на калле де ла Скуола (calle de la Scuola), проходящую перед Скуолой деи Кармини, знаменитой, в частности, великолепным потолком, расписанным Джамбаттистой Тьеполо. И вот перед вами – кампо деи Кармини, последняя точка нашего нынешнего маршрута. Это место обитания одного из самых знаменитых вымышленных персонажей в истории. Который, может статься, и вправду существовал.

Венецианский мавр – кто он?

Сбоку кампо, под номером 2615, до сих пор стоит то, что осталось от древнего палаццо. Некогда в нем обитало семейство Моро (фамилия, буквально означающая «мавр»), и поэтому за домом закрепилось название «Дом Отелло». Но в действительности крайне рискованно считать «венецианским мавром» Кристофоро Моро, венецианского патриция, посланного на Кипр в 1505 году в звании лейтенанта и вернувшегося три года спустя уже капитаном, начальником четырнадцати галер, но потерявшего за это время жену.

Уильям Шекспир мог почерпнуть в 1604 году фабулу для своей знаменитой трагедии из «Ста сказаний» феррарского трагедиографа Джамбаттисты Джиральди Чинтио, опубликованных в 1565 году. Оба они, из уважения к венецианской аристократии, сделали своего героя мавром по цвету кожи, а не по фамилии.

Стоит добавить, что в 1515 году Кристофоро Моро женился второй раз, на дочке Донато да Леццо по прозвищу «белокурый дьяволенок» (demonio bianco) – из которого могло и образоваться имя Дезедемона. Что же касается фамилии Моро – то это, возможно, искажение от «Гуоро» – фамилии семьи, владевшей в тот период палаццо Чивран.

По второй версии, Отелло мог быть Никола Контарини, героический защитник Яснейшей в битвах с турками. Говорят, что он отличался смуглостью (вследствие постоянных контактов венецианцев с Востоком в жилах многих из них текла мавританская кровь). Правда, история этого Контарини отличается от той, что изложена английским драматургом. Его супруга, Пальма Кверини, вернулась в родительскую семью, чтобы избежать его вспышек необоснованной ревности – доходившей до того, что он пытался ее душить, а сам он в конце концов был убит. Они поженились в 1535 году, разница в возрасте между ними составляла тринадцать лет – такая же, как, по подсчетам шекспироведов, у Отелло и Дездемоны.

* * *

Пятая ночь

МАСКИ, ИНТРИГИ, ЖЕНА-КИТАЯНКА, ЗВОН И ВЕСЕЛАЯ ВЕНЕЦИАНКА

От корте Секонда дель Мильон до пьяццы Сан-Марко

Пятое путешествие берет начало в сестьере Каннареджо, а именно – в корте Секондо дель Мильон (corte Secondo del Milion, «Второй двор Мильона»), а завершается в самом сердце сестьере Сан-Марко, на пьяцце Сан-Марко, «парадной гостиной» города. Замрите на секундочку, чтобы насладиться чашами-потирами, пилястрами и арками – прекрасно различимыми элементами венецианско-византийского стиля XI века, украшающими дом в углу корте. Считается, что это единственный дом, оставшийся от некогда многочисленных здесь владений семейства Поло, и что именно здесь жил сам прославленный путешественник. Если выйти на понте дель Театро (ponte del Teatro), известный также как понте Марко Поло, легко различить памятную табличку в его честь, прикрепленную к стене другого дома – которая есть не что иное, как задняя стена театра Малибран, помнящая самого Марко.

И здесь, среди калле, связанных с этим именем, нашла завершение одна история, начавшаяся далеко на Востоке. О ней ничего не сказано в официальных хрониках, но венецианцы много поколений передают из уст в уста горестное сказание, героиня которого…

Царевна без царства

Марко Поло провел на Востоке почти двадцать пять лет. И добрые восемнадцать из них – объезжая по поручению китайского императора различные уголки его обширнейшего царства в качестве личного посланника. И с первых же лет своего длительного пребывания при дворе молодой венецианец влюбился в самую юную и прекрасную дочь императора, услышав, как она поет в саду, влюбился столь крепко, что попросил ее руки. Нежная и безропотная китаянка долгие годы была его верной спутницей жизни, деля его путешествия по государственным делам или же терпеливо ожидая его возвращения. Но наконец венецианцу дали понять, что его служба больше не так необходима, как раньше, и он засобирался домой. И женщина без колебаний разделила жребий мужа. Но жизнь ее в Венеции обернулась сплошным страданием.

Встреченная в штыки мужниной родней и нездоровым любопытством уличных зевак за свою красоту, резко отличающуюся от привычной для них, царевна без царства предпочла навсегда затвориться в доме, чтобы не создавать неприятности себе и мужу. Единственной отдушиной, которую она себе позволяла в долгие дни добровольного заточения, оставалось пение. И не так уж редко под окнами дома Поло собиралось множество людей, пораженных красотой этих странных и мучительных песен, в которых женщина изливала свою тоску по тем временам, когда вся империя носила ее на руках, а она жила себе с мужем беззаботно в далеком Китае.

Через несколько месяцев неприязнь семьи дошла до того, что, когда генуэзцы посадили Марко в тюрьму, одна из его сестер, войдя в его высокий дом, чтобы побольнее уколоть невестку, сказала ей о его смерти. Царевна ничего на это не ответила, но той же ночью выбросилась из высокого окна в канал и так окончила свою жизнь. С того времени чудесными летними вечерами, когда солнце снижается над горизонтом и вот-вот закатится за него, в окрестностях дома Поло можно услышать слабое пение. И хотя его происхождение невозможно установить, его красота завораживает. Это китайская принцесса, изливающая свою вечную любовь к Марко – и знающая, что эта любовь не безответна.

Весь этот район носит название «миллион», потому что таково название того самого сочинения Марко Поло, в котором он поведал миру о своих путешествиях, совершенных в период между 1271 и 1295 годами по землям Дальнего Востока, где он находился на положении почетного гостя при дворе Кубла-Хана, императора Китая. Марко наговорил эту книгу Рустикелло да Пиза, своему сокамернику, когда оба они попали в плен к генуэзцам после сражения у Курцолари в 1298 году.

Спуститесь теперь с моста и сверните на калле Скалета (calle Scaleta, «улица Лесенки»). С нее сверните на первую калле по правую руку, которая выведет вас на корте Спекьера (corte Spechiera, «улица Зеркальной лавки»). А теперь небольшой слалом: сначала налево, на калле дель Форнер (calle del Forner), потом сразу направо, на калле дель Пистор (calle del Pistor). «Пистори» – это продавцы хлеба, а «форнери» – те, кто его пек. Потом перейдите понте дель-Пистор и следуйте по калле Карминати (calle Carminati). Выйдя по ней на кампо Сан-Лио (campo San Lio, «площадь Св. Льва»), ступайте дальше в том же направлении по калле де ла Фава (calle de la Fava). За ней, после небольшого поворота направо – одноименная площадь, а на ней возвышается церковь Санта-Мария-делла-Консолационе (Богоматери Утешительницы), или просто де ла Фава. Она была перестроена в 1711 году. При этом она сильно увеличилась и была отодвинута немного назад по сравнению с предыдущим собором XV века, который был возведен на берегу канала специально для того, чтобы хранить в нем образ Мадонны, считающийся чудотворным. Но о святом лике, внесенном внутрь изначальной церкви, а также о пустующих нишах фасада церкви современной существует другая история…

Жена-покойница

Много лет тому назад ниши на фасаде церкви де ла Фава занимали статуи двух влюбленных, от которых сейчас сохранились только имена: Мария и Грегорио. Она – дочь богатого купца, он – художник-богомаз. Они любили друг друга втайне и по-настоящему. Но однажды Марии объявили, что она выйдет замуж за другого. Девушка не стала противиться родительской воле, но с того дня жизнь потеряла для нее всякую прелесть, и тоска от невозможности соединиться со своим истинным возлюбленным сжала ее сердце ледяной хваткой.

Три года прожила она с нелюбимым мужем, но наконец не выдержала горечи нежеланного союза и умерла. Но однажды ночью вышла из могилы и направилась в свой дом. Муж Себастьяно пришел в ужас от ее появления и отказался пускать. Тогда она отправилась к родителям. Но и те, смущенные, не отперли ей. И женщина осталась одна, в холоде и темноте.

«Пойду-ка я к Грегорио, моей первой и единственной любви, – подумала она. – Уж он-то меня примет». Молодой человек, сидя за рабочим столом, рисовал лик Мадонны. Увидев свою возлюбленную, он онемел. Но тут же обнял ее, потому что их любовь оказалась сильнее смерти. Он приютил ее в доме, дал красивые одежды, изысканные яства и всю свою любовь. И прятал от посторонних взглядов, пока в один прекрасный день не отправился с ней под руку к мессе. Конечно, появление Марии в церкви не прошло незамеченным. Муж и родители сверлили их взглядами. Да и прочие прихожане, пришедшие к рождественской службе в немалом количестве, сначала поразились, увидев восставшую из гроба, а потом пришли в волнение. Кто-то начал кричать: «Чудо! Чудо!»

Мария подошла к родителям: «Да, это я, ваша дочь, – подтвердила она. – Помните, как я стучалась к вам той ночью? Тогда я пошла к моему любимому, и он принял меня». Тут ее все признали и на этот раз, чтобы не разрушать чудо, решили соединить ее с Грегорио браком. На фасаде церкви укрепили статуи двух влюбленных, чтобы история эта служила назиданием. Но в начале XVIII века, при строительстве новой церкви, статуи бесследно исчезли.

Название церкви «де ла Фава» (от fava – «боб, стручок») может происходить от того, что собор некогда стоял вплотную к одноименному мосту. Мост же получил такое название благодаря тому, что, как уверяют некоторые хроники, здесь действительно в ту эпоху держал склады и лавку некий торговец зерновыми. Этот оборотистый человек, несмотря на строжайшую монополию государства, контрабандой ввозил соль, пряча ее под мешками с бобовыми – что сурово каралось. Однажды, слишком поздно упрежденный о проверке и не имея возможности спрятать незаконный товар, купец не нашел ничего лучшего, как упасть на колени перед образом Мадонны и воззвать к ее заступничеству. И случилось чудо! В лавке, несмотря на тщательную проверку, не обнаружили ничего, кроме мешков с бобами. Но есть и другое объяснение названия: на мосту стояла будочка, в которой на День всех святых продавали сладкий кондитерский «горох», который тоже назывался «фава».

* * *

Обогните теперь собор, поверните налево и, перейдя через мост де ла Фава, выйдите на калле деи Станьери (calle dei Stagneri, «улица Жестянщиков»). В глубине ее, где открывается марцария[97] Сан-Сальвадор (marzaria San Salvador), поверните еще раз налево, а потом сразу направо, пока не доберетесь до марцарии дель Капителло (marzaria del Capitello). Откуда взялось такое название, понять несложно: вы на задах церкви Сан-Сальвадор, и прямо на вас смотрит большая обетная часовня, которая в Венеции так и зовется – капителло. О ее истории стоит рассказать отдельно.

Чудо Мадоннины

Представленное в ней изображение Мадонны с младенцем нынче считается чудотворным. Этот образ возник в 1492 году, после сильного пожара, вспыхнувшего между церковью Санта-Мария-Формоза и Спадарией. Огонь быстро двигался в сторону Риальто, и сила его была такова, что, казалось, остановить пожар невозможно.

Все шло к тому, что повторится катастрофа 1105 года, когда треть города обратилась в золу. И тут случилось нечто, заставившее вспомнить о чуде: яростное высоченное пламя, полыхавшее перед церковью Сан-Сальвадор, добравшись до часовенки, моментально уменьшилось, и, едва лизнув, вовсе погасло. Это объяснили божественным вмешательством, и с того момента окрестный люд стал относиться к наружной часовне с особым почтением.

В 1509 году, уверяет нас все тот же Марин Санудо, чудо повторилось: «(30 марта) вспыхнул пожар в Марцарии у Сан-Зулиана, в доме причта <…> и спалил новые дома, там, где 25 лет назад спалил тако же. Был огонь великий, и диво случилось, что весь сказанный кантон, где Скуола Сан-Зуане, на коей изображена Матерь Божья, и образ тот весьма почитаемый, а высокий пламень спалил убранство вокруг него, но сам образ не тронул, хоть и был он от огня весьма близехонько».

* * *

Пройдите вдоль марцарии дель Капителло, но остановитесь на минуточку перед первой калле, отходящей направо, калле де ла Балоте (calle de la Balote). Название это, скорее всего, происходит от того, что здесь – по крайней мере, какое-то время – изготовляли те самые балоты, шары для голосования, что большую часть истории Яснейшей служили для выборов дожа.

Конха («раковина»), замыкающая портал собора де ла Фава, присутствовала и в предыдущей церкви. Это одна из самых знаменитых архитектурных «раковин» в мире, хоть мало кто об этом и догадывается. Легенда гласит, что живописец Сандро Филипепи по прозвищу Боттичелли, будучи в Венеции и проходя мимо этой церкви, увидел, как из дверей выходит прекрасная Личиния из знатного дома Градениго – и оказался настолько поражен ее нежностью и изяществом, что решил обессмертить ее черты на всем известной картине в виде Венеры, выходящей из пены морской. А в память об этом миге запечатлел ее на той самой раковине, что возвышается над воротами церкви де ла Фава. И, раз уж мы заговорили о художниках Возрождения, напомним, что современнику Боттичелли, венецианцу Джорджо да Кастельфранко по прозвищу Джорджоне приписывается изобретение мольберта.

Выборы дожа

Процедуру выборов венецианского дожа можно считать какой угодно – но только не простой. Собирается Большой совет. Потом из него удаляются члены, не достигшие тридцатилетнего возраста. В урну кладутся балоты по числу присутствующих, причем тридцать из них выкрашены золотом. Оставшиеся члены вызываются по одному, каждому вручается балота, извлекаемая у всех на глазах мальчиком, называемым balotin del doxe. Его приводит самый молодой член Большого совета или же член Совета Сорока (Квартантии), выбирая первого попавшегося в базилике Сан-Марко, причем по достижении 15 лет этот мальчик сам войдет в Большой совет. Тридцать членов совета, которым выпадают золотые шары, становятся первыми выборщиками. Когда кто-то вытягивает золотой шар, его родственники обязаны покинуть зал Совета, так что среди выборщиков нет представителей одного семейства.

Сложнейшая система была, однако, совершенно прозрачной. В урне оставляли девять золотых шаров и двадцать один серебряный; те девять человек, кто вытаскивал золотые, назначали сорок человек; из них жребием отбирались двенадцать, которые назначали двадцать пять; новая жеребьевка отбирала из них девять, которые тайным голосованием выбирали сорок пять, из которых жребием отбиралось одиннадцать, которые сорок одного – и этот-то сорок один человек уже и выбирал дожа (который начиная с 1553 года должен был после быть одобрен лично каждым членом Большого совета). Когда процедура выборов завешена, нового дожа представляют народу со словами: Questo xe missier lo Doxe, se ve piaxe, что на венецианском диалекте значит: «Вот мессер Дож, если вам угодно».

Чтобы запомнить эту сложнейшую процедуру, венецианцы придумали «считалочку»:

Trenta elege il consiglio

di quei nove hanno il meglio

questi eleggono quaranta

ma chi di lor si vanta

son doddici, che fanno

venticinque, ma stanno

di questi solo nove

che fan con le lor prove

quarantacinque a ponto

de’ quali undici in conto

eleggon quarantuno

che chiusi tutti in uno

con venticinque almeno

voti, fanno il sereno

principe che correge

statuti, ordini e legge.

Тридцатку выбирает Совет,

из которых девять лучших

эти выбирают сорок,

но кто из них гордится,

так это двенадцать, что назначают

двадцать пять, но остаются

из них только девять,

которые делают своим выбором

сорок пять точно,

из которых ровно одиннадцать

выбирают сорока одного,

которые сходятся на одном

хотя бы с двадцатью пятью

голосами, и делают тихо

князя, что исправляет

должность и законы назначает.

Мало кто знает, что, когда в конце XVIII века юные демократии в США и Франции нуждались в собственной системе выборов, они обратили свои взгляды на единственную существовавшую тогда, пусть и не совершенную, но действующую систему. Вот почему выборы президента Соединенных Штатов несут на себе такие следы венецианских выборов, как «праймериз». Да и сама урна для голосования называется в США ballot box – то есть «ящик для бюллетеня», или, если угодно, «для балоты». Французский термин ballotage (как и итальянский термин balotaggio) имеет то же происхождение.

* * *

Идите теперь вперед, пока не дойдете до понте деи Баретери (ponte dei Bareteri). Пройдя несколько первых ступенек, посмотрите: слева сверху выступает веранда из дерева и кованого железа. Это часть Казино Веньер (Casino Venier), одного из многочисленных игорных домов для дам, распространенных в Венеции в XVIII веке.

Веселые карнавалы Элены Приули

Игорные дома (ridotti, то есть «малые залы»), известные также в Венеции под названием «кази́но» (casino, буквально – «домик»), были своего рода закрытыми частными клубами, в которых избранные гости собирались для того, чтобы поболтать, посплетничать, перекинуться в карты и… почему бы и нет? Заняться любовью подальше от помпезного брачного ложа и нескромных взглядов.

Народная молва уверяет, что Элена Приули (Elena Priuli), жена прокуратора Федерико Веньера, устраивалась во время карнавала на этой веранде (в то время она была застеклена и скрывала от взглядов снаружи того, кто находился внутри) и всматривалась в проходящие внизу маски. Выбрав достаточно аппетитную «жертву», благородная дама набрасывала накидку, надвигала треуголку и, надежно скрытая своей баутой (белой карнавальной маской), спархивала вниз, чтобы соблазнить того, кого она наметила, и пригласить его последовать за собой через дверцу в доме № 4939 в сотопортего де ле Акуэ (sotoportego de le Aque, «проход Вод») в альков, наполненный звуками скрипок, играющих в соседней отгороженной комнатке.

Разумеется, Приули позаботилась о том, чтобы обезопасить себя от несвоевременных гостей. Стоя перед входной дверью, поднимите глаза и обратите внимание, что через дыру в полу салона, по сей день существующую, просто приподняв плитку, можно было легко увидеть докучливого визитера. По легенде, из Казино Веньер был тайный выход прямо на мост. Сейчас этих секретных «водяных дверей» (считается, что в городе их было всего семь) больше не существует. Но зато хорошо видны другие, прямо перед вами, тоже под понте деи-Баретери.

В последние годы Республики в Венеции насчитывалось по меньшей мере сто тридцать шесть казино: общедоступных и частных, для знати и для рядовых граждан. Существовали даже специализированные казино для секретарей и поваров. Но хотя некоторые из них действительно были настоящими вертепами, неправильно считать казино только «гнездом порока» и ничем больше: многие из них выступали в роли музыкальных, литературных и поэтических академий, проводили совершенно невинные танцевальные вечера. Среди дошедших до нас названий таких казино «в хорошем смысле слова» – Казино Филармоников, Казино Дам, Казино Согласных, Казино Ослов, Казино Медведей и многие другие. Одно из таких казино даже дало название месту, где оно размещалось, – сотопортего Казин деи Нобили (sotoportego Casin dei Nobili) в Дорсодуро. Дом № 2767 оборудован такими же «противоподсматривающими приспособлениями», как и казино Веньер. Главными вдохновителями древних венецианских карнавалов были молодые нобили, образовавшие несколько «Товариществ Чулка» (Compagnie della Calza) – объединений, занятых организацией венецианского «общества спектакля» в XV–XVI веках. По словам Галличоли, в их задачу входило «придавать наибольшую пышность празднествам, гуляньям и другим увеселением, до коих в Городе все были так охочи».

“Товарищества Чулка” и банкеты по-венециански

Среди прочих нововведений, предложенных «Товариществами Чулка» при проведении банкетов, в основном в период Возрождения, – особые пироги или паштеты, известные как pastelli и предназначенные не столько для насыщения сотрапезников, сколько для их развлечения. Когда такие пироги разрезали, из них выпархивали щебечущие птички, выпрыгивали кролики, выползали ежики, а порою даже крабы, как вспоминает Марин Санудо, описывая банкет в палаццо Тревизан на Джудекке, устроенный в феврале 1526 года: «Было подано множество блюд, в том числе и некое число пастелли: из них вышли крабы, и маленькие конфетки, и птицы, и петух, весь ощипанный и без гребешка. Он вскочил на стол, расплескивая стаканы и опрокидывая бутылки».

В 1542 году на банкете, устроенном на Джудекке Марко Гримани в честь патриарха, одна из девяноста (!) перемен была весьма зрелищной: когда запеканку взрезали, из нее выпорхнули птички. Традиция эта очень древняя. В «Сатириконе» Петрония описывается, как на пиру у Тримальхиона на стол подали кабана (очевидно, запеченного), из которого вылетела целая стая дроздов. Их тут же поймали и раздарили гостям.

Не все банкеты, однако, оканчивались удачно. Молодые люди из «Товарищества Вечных», разочарованные скудным обедом по случаю бракосочетания Альвизе Морозини, своего сотоварища, не придумали ничего лучше, как затеять потасовку в доме невесты (из семьи Гримани) и в этой суете утянуть два серебряных умывальных таза. «Добычу» продали на Риальто и вырученные деньги спустили на роскошный ужин в остерии делла Кампана. По уверениям молодых людей – за здоровье новобрачных.

«Товарищества Чулка» придумывали себе имена, подчеркивающие различные добродетели, например «Процветающие», «Единые» или «Согласные». Или же как бы производимые от рода деятельности: «Огородники», «Садовники». Друг от друга товарищества отличались цветами тех самых длинных чулок, что дали им общее название.

* * *

Если, стоя на мосту, повернуться теперь спиной к Казино Веньер, справа окажется маленький портик, который может привести вас в корте Лукателло (corte Lucatello). Посреди него – колодец, с которым связана одна старая история. Она называется…

Женщина в белом

Однажды, повествуют хроники, когда стояла сильная засуха, колодец в корте Лукателло начал истощаться, что породило сильнейшее беспокойство у местных жителей. Они стали вычерпывать воду тайком друг от друга, и обстановка быстро накалилась.

Однажды поздно вечером местный лодочник отправился с ведром за водой и обнаружил у колодца женщину в белом. Бедняга похолодел: в те времена ходили рассказы о том, что в определенный ночной час, в самую темень, на улицы выходят злые ведьмы. Женщина, заметив испуг, произнесла: «Не меня ты должен бояться, а того, что может произойти этой ночью. Ибо если ты не вернешься домой до зари, то земля окропится твоей кровью». Смущенный еще больше, лодочник попросил женщину уйти, но она вместо этого стала молиться. Когда же он наклонился над колодцем, откуда-то из темноты выскочил мужчина, вооруженный ножом, и мгновенно поразил его в руку. Лодочник упал на землю с глубокой раной, а нападавший, словно осознав, чтó он натворил, вдруг начал горько жаловаться и взывать ко всем святым на небе. Женщина в белом взяла нож, и с его перепачканного лезвия в колодец упали три капельки крови. И в тот же миг колодец наполнился до краев, начав даже переливаться. Потом она намочила в этой воде свой платок и протерла рану, которая тут же чудесным образом затянулась. И наконец сказала обоим мужчинам разойтись по домам, заверив, что отныне воды в колодце хватит на всех. Удаляясь, они обернулись, чтоб поблагодарить загадочную даму, – но она уже исчезла. И по нашу пору, в темные ночи новолуния, женщина в белом порой появляется у коло дца. Говорят, что ее тело покоится здесь – при возведении колодца его замуровали между стен, чтобы утаить таким образом убийство, совершенное ее знатным любовником.

Колодцы в городе рыли особые мастера – pozzeri, передающие свои секреты от отца к сыну. Начиная с XIIII века они входят в Скуолу деи Муратори (каменщиков).

Бóльшая часть венецианских колодцев сейчас засыпана, но некогда они представляли собой довольно сложные конструкции двойного назначения – накопительных цистерн и очистных сооружений для дождевой воды. Вокруг наружной «горловины», единственной выступающей части, выкапывался котлован глубиной не более пяти метров, стены которого обмазывались глиной. Этот котлован заполнялся промытым песком, всегда остающимся мокрым. Большая каменная плита образовывала основание шахты-цистерны – той самой, чья горловина и выступала над землей. Обычно ее делали из мрамора или из известняка, добываемого на Искье. Несколько люков, размещенных по окружности вокруг горловины, служили для сбора дождевой воды (чему способствовал наклон брусчатки в сторону этих люков). Под ними стояли баки-отстойники – из них вода проходила через песок и поступала в цистерну уже очищенной. Хотя почти все колодцы находились в частном владении, их постройка и эксплуатация оставались под неусыпным контролем городских властей, а именно – проведиторов (главных инспекторов) соли и коммунальных служб, а также магистратур санитарии и воды. Общественные колодцы открывались дважды в день, по сигналу колокола приходской церкви. Их отпирал лично приходской староста (глава контрады). На него же была возложена обязанность следить за количеством и качеством воды.

* * *

Теперь пройдите сотопортего Примо Лукатело (sotoportego Primo Lucatelo). Едва выйдя из него, сразу сверните направо, на кампьелло Сан-Зулиан (campiello San Zulian, «Св. Юлиана»). А перейдя его по диагонали, обойдите справа одноименную церковь, пока не окажетесь перед главным фасадом, обращенным на кампо Сан-Зулиан. Фасад церкви Св. Юлиана – один из тех церковных фасадов Венеции, что наряду с фасадами соборов Санта-Мария-дель-Джильо (Св. Марии с лилией) и Санта-Мария-Маддалена (Св. Марии Магдалины) несут на себе мирскую и гражданскую символику. Если не эзотерическую и масонскую.

Работы над фасадом церкви Сан-Зулиан были полностью оплачены в 1553 году медиком и философом из Равенны Томмазо Рангоне. Он запечатлен над входом сидящим на каменном гробе. В одной руке у него раскрытая книга, в другой – ветка открытого им южноамериканского растения, позволяющего лечить сифилис. Его фигуру окружают многочисленные символы – открытые и закрытые книги, геометрические фигуры, небесные и земные сферы, а также надписи по-латыни, по-гречески и по-еврейски. Эта последняя возвещает возможность продлить человеческую жизнь до ста двадцати лет. Сам ученый муж, очевидно, так и не сумел ею воспользоваться, скончавшись в 1577 году в возрасте 84 лет.

Обойдите теперь церковь справа, по часовой стрелке, по калле деи Сегретари (calle dei Segretari, «улица Секретарей»), и выйдите на кампо де ла Гуэрра (campo de la Guerra, «площадь Войны»), открывающееся позади фасада собора. Грозное название восходит, однако, не к бесчисленным войнам Республики, а к кулачным боям (guerre dei pugni), проводившимся здесь – как, впрочем, и во многих других местах города. Пройдя это кампо, пересеките одноименный мост и следующую за ним калле аль Понте де ла Гуэрра, потом поверните направо, на Кассалерию. Это название (Cassaleria, «Сундучная») возникло оттого, что здесь располагались изготовители сундуков – в частности, тех парадных, богато украшенных сундуков с полукруглыми крышками, которые носили название «арчелла» (arcella) и предназначались для хранения приданого невесты. И которые, кстати, сыграли такую большую роль в сражении с пиратами в 944 году, приведшему к появлению праздника Марий. Еще один поворот направо, на калле делла Кассалерия – и она введет вас на калле аль Понте дель Анцоло (calle al Ponte de l’Anzolo, «улица Ангелова моста»), которая выводит на фондаменту дель-Анцоло. Ступайте по ней налево, до одноименного моста. Повернитесь к нему лицом – и прямо перед вами, покоясь в тиши канала, возвышается Ка Соранцо (Ca’ Soranzo), приметный большим барельефом с изображением ангела – который и дал имена всей округе. Это не просто ангел. Справа над его головой можно разглядеть отверстие в стене. Ангел и эта дырка неразлучны уже почти пятьсот лет. Об этом повествует история, в которой действуют…

Святые ангелы и падшие ангелы

Жил в 1552 году в Ка Соранцо некий адвокат, сколотивший большое состояние на нечестных делах, разоряющих простых людей. И пригласил он однажды на обед отца Маттео да Башо, генерального магистра ордена капуцинов. Перед которым хотел, прежде чем сесть за стол, похвастаться диковинкой: ручной обезьянкой, да такой умной, что ей можно было поручать домашние дела. Но, увидев монаха, обезьянка забилась под стол. Бог вразумил падре Маттео увидеть, что под обезьяньей шкурой скрывается не кто иной, как сам дьявол, и тогда святой отец решительно сказал: «Именем Господа всемогущего приказываю тебе объяснить, кто ты есть и что ты делаешь в этом доме».

«Я дьявол, – ответила обезьяна человеческим голосом. – Я явился, чтобы забрать душу этого адвоката, которая по делам его мне давно принадлежит». «Но почему же, – продолжал магистр, – столь страстно желая заполучить душу этого человека, ты до сих пор не убил его и не утащил его душу в ад?» «А потому, – отвечал дьявол, – что всякий раз, ложась в кровать, он вверяет свою душу Господу и Мадонне; а если он хоть раз забудет помолиться – тут-то у меня и достанет времени утащить его на вечные муки». Заслышав это, капуцин повелел врагу рода человеческого незамедлительно покинуть этот дом. Но тот воспротивился, ссылаясь на полученное свыше дозволение не уходить отсюда, не причинив сначала какого-либо ущерба.

«Так, значит, ты должен причинить дому какой-то ущерб? Ну что ж, причиняй – но только тот, который я тебе скажу. Проделай отверстие в этой стене и вылети через него. А дырка останется здесь навсегда, как напоминание о том, что случилось». Дьяволу ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Адвокат обливался горючими слезами, клялся возместить все зло, что он причинил беднякам, чтобы разбогатеть, и благодарил священнослужителя за оказанную милость. Одно только его смущало: дыра в стене, через которую Вельзевул мог войти с такой же легкостью, с которой он вышел. Но падре Маттео и здесь подсказал решение: дырку следует защитить изображением ангела, потому что один вид святых ангелов обращает в бегство ангелов падших. С тех самых пор ангел Ка Соранцо и охраняет дыру в стене.

* * *

Зайдите на калле ва аль понте дель Анцоло (calle va al ponte de l’Anzolo) и дойдите прямо до рамо ва ин Каноника (ramo va in Canonica), потом – до калле де-ла-Каноника и, повернув направо, выйдите по ней на пьяцетту деи Леони (piazetta dei Leoni, «Львиная площадка»). Как видите, вы уже практически на пьяцце Сан-Марко, но потерпите еще несколько минут, прежде чем зайти в «самую прекрасную гостиную в мире». Присмотритесь лучше к ограде перед боковой стеной базилики Сан-Марко. За ней выставлен саркофаг Даниеле Манина, который в 1848 году возглавил Временное правительство Республики Святого Марка – это была первая попытка создания единого итальянского государства. Он умер в 1857 году в парижском изгнании, а прах его был доставлен в Венецию в 1868 году, через семь лет после провозглашения единого итальянского государства и через два года после того, как Венеция вошла в его состав.

В древности пьяцца Сан-Марко была разделена каналом, рио Батарио (rio Batario), и на ней стояли, одна напротив другой, две небольшие церкви, Сан-Джеминьяно – на ее месте сейчас расположилось Наполеоновское крыло Прокураций – и Сан-Теодоро, освященная в честь первого святого покровителя венецианцев. Эти церкви возвел Нарсес, победивший с помощью жителей лагуны вождя готов Тотилу. Там, где стояла церковь Сан-Теодоро, на брусчатке имеются отметки, указывающие место нахождения древних фундаментов. Поищите их рядом с могилой Манина, перед дворцом патриарха.

* * *

Если же встать спиной ко дворцу патриарха, то справа от вас окажется древняя церковь Сан-Бассо. Впрочем, она почти неразличима, будучи поглощенной окружившими ее внушительными постройками. В ней похоронен знаменитый архитектор Якопо Сансовино, скончавшийся в 1570 году в почтенном возрасте 91 года. О священниках, служивших в этой церкви начиная с 1076 года, известна по меньшей мере одна забавная история.

Колокольчик догарессы

В 1780 году священник Сан-Бассо, дон Бенедетто Скьявини, стал упрашивать Маргариту Дальмац, вторую жену предпоследнего дожа Паола Реньера, рекомендовать его на пост каноника Сан-Марко[98]. «Нет проблем», – ответила Маргарита, константинопольская гречанка, бывшая в молодости танцовщицей и познакомившаяся со своим мужем в бытность его послом в Оттоманской Порте. И в качестве ответной любезности попросила священника срезать с фасада его церкви колокольчик, которым он созывал прихожан к мессе и который догарессе очень докучал.

Сказано – сделано. Священник «укоротил язык» своему колокольчику, но не получил назначения: желанный пост отошел другому. Дон Бенедетто немедленно вернул колокольчик на место и принялся звонить с еще большим усердием, а на жалобы догарессы и ее упреки в том, что он не сдержал слова, давал понять, что и она не очень-то держит свое. Новое обещание – новое молчание колокола. Но на сей раз догаресса серьезнее отнеслась к своему слову, и священник получил желанное назначение.

* * *

Сверните с пьяцетты направо, на маленькую калле де ла Рисса (calle de la Rissa), а потом – налево, на калле Ларга Сан-Марко (calle Larga San Marco). Еще раз налево, и перед вами откроется Спадария (Spadaria), где, как можно догадаться, в древности размещались многочисленные оружейные лавки.

Во времена оные на одном из булыжников, которыми замощена Спадария, были вырезаны четыре шарика, наподобие тех, которыми играли дети. Это породило розыгрыш, ставшый обычаем: того, кого хотели разыграть, посылали забрать эти шарики, объяснив, перед какой лавкой они лежат. Если же тот останавливался в недоумении, из соседних лавок высыпали приказчики и наглядно ему объясняли, о каких шариках идет речь, – если сможет, пусть унесет их с собой! Веселье кончилось в 1815 году, когда булыжник-обманку убрали по распоряжению австрийской полиции.

Проследуйте по калле Ларга Сан-Марко, пока она не выведет вас на марцарию дель Оролоджо (marzaria de l’Orologio). С нее снова открывается вид на пьяццу Сан-Марко. И чтобы выйти на нее, теперь достаточно пройти под башней с часами, которые и дали этой улице название, хотя она больше известна как «Башня мавров» (Torre dei Mori), благодаря двум внушительным мужским фигурам (отлитым в 1497 году Амброджо да ле Анкоре), которые, стоя на приступочке под циферблатом, отбивают часы на большом колоколе.

Пройдя под этой башней, обернитесь на минутку, чтобы полюбоваться всей композицией. К самой башне, сооруженной в 1496–1499 годах Мауро Кодусси, в 1500–1506 годах пристроили два боковых крыла, надстроенных во второй половине XVIII века. За прекрасным циферблатом из голубой смальты с позолоченными фигурами скрывается хитроумный механизм работы Джан Паоло и Джан Карло Раньери да Реджо, который показывает фазы луны и движение солнца по зодиакальным созвездиям. Этажом выше – великолепный лев св. Марка, тоже на голубом фоне с золотыми звездами. По первоначальному плану перед ним стояла коленопреклоненная фигура дожа Агостино Барбариго (правил в 1468–1501), но она исчезла в 1797 году, вместе с падением Республики. В течение недели, предшествующей Вознесению – венецианцы называют ее «Сенса», очередное сокращение от итальянского Ascensione, – во время которого до сих пор совершается старинный обряд обручения Венеции с морем, из боковой створки каждый час появляются волхвы, ведомые ангелом, проходят по балкончику и скрываются в другой створке, по пути вставая на колени перед Мадонной.

* * *

Но прежде чем проходить под часовой башней, задержитесь со стороны марцарии, чтобы поднять глаза вверх, на балкончик, возвышающийся над отходящим вправо сотопортего дель Каппелло (sotoportego del Caрpello). Потому что под этим балконом, прямо на том месте, где вы сейчас находитесь, разворачивалась одна из самых необыкновенных историй за все время существования Яснейшей. Это история про то, как…

Заговор расплющило ступкой

15 июня 1310 года Байамонте Тьеполо, стакнувшись с еще двумя нобилями, Марко Кверини и Бадоэро Бадоэром, затеял заговор против дожа Пьетро Градениго. План состоял в следующем: всем собраться ночью на Риальто и на заре двинуться в сторону Сан-Марко, причем на подходе к площади разделиться на две колонны. Одна, возглавляемая Кверини, должна была выйти на пьяццу через калле деи Фаббри (calle dei Fabbri, «Кузнечная улица»), а другая, предводительствуемая Тьеполо, – через Мерчерие (последним отрезком которых и является марцария дель Оролоджо). Со стороны лагуны пьяццу Сан-Марко должен был замкнуть отряд Бадоэра. Но Градениго узнал о заговоре заранее, потому что, вербуя сторонников, заговорщики доверились по меньшей мере одному простолюдину, который потом передумал и стал доносчиком. И в ту же самую ночь дож призвал в свой дворец всех членов Большого совета и глав благородных семейств, которым мог довериться, послал упредить Арсенал и приказал подесте Кьоджи перехватить отряд Бадоэра.

Заговорщикам не удалось согласовать свои действия и выступить одновременно. Отряд Тьеполо задержался, опустошая государственную казну на Риальто и разрушая за собой мост, а Бадоэр не смог вовремя отчалить из-за разыгравшейся бури. Отряд Кверини прибыл на пьяццу в одиночестве и тут же был вынужден вступить в схватку с правительственными войсками, в которой погиб сам предводитель отряда. Отряд же Тьеполо, когда он наконец добрался до места, был атакован прежде, чем успел выбраться на площадь, – в тесноте Мерчерии.

В самый яростный момент схватки некая женщина, Джустина Росси, подошла к окну взглянуть, что там за шум и лязг. И случайно уронила стоящую на балконе ступку прямо на голову знаменосца Тьеполо, скакавшего рядом с командиром. Знамя упало, и заговорщики, лишившись ориентира, пустились наутек. Победа дожа оказалась полной. Кверини был убит; Бадоэр схвачен и немедленно казнен. Байамонте Тьеполо и другие нобили, замешанные в заговоре, укрылись в своих палаццо, но приняли предложенное им условие – отправиться в изгнание.

* * *

Чтобы увековечить это достопамятное событие, над аркой сотопортего вмонтировали барельеф, который так и называется «Старушка со ступкой», а в мостовую – поместили камень с датой, хорошо различимый и по сей день. Женщина, чьей ступки хватило, чтобы пресечь заговор, получила то вознаграждение, о котором она сама попросила: право вывешивать из своего окна в праздничные дни флаг Святого Марка и гарантию, что аренда ее жилища, владельцами которого являлись прокураторы Святого Марка, никогда не будет прекращена. Прокураторы нарушили это обещание только в 1436 году, когда правнук «старушки со ступкой» ушел служить во флот. Но, вернувшись в 1468 году, он потребовал возобновления старого договора, что и было выполнено.

А теперь пройдите наконец под башней с часами. Итак, вы вошли на пьяццу Сан-Марко, площадь Святого Марка, одну из известнейших туристических достопримечательностей мира и, конечно, самую дорогую для венецианцев. Это единственная пьяцца, «площадь», а не кампо, «поле», что уже самим названием выделяет ее из прочих площадей города[99]. И, конечно, в течение столетий она оказывалась подмостками для торжественных церемоний, празднеств, ярмарок, турниров, скачек и, в редчайших случаях, древнейшего обычая Охоты на быка (Caccia al Toro), учрежденной в 1162 году.

Уже в начале IX века первые жители выстроили на площади замок для вождя (дука) и базилику Святого Марка – конечно, очень отличные от тех, что известны нам сейчас. Да и сама площадь была куда меньше: ее, как уже было сказано, пересекал канал. Веками на ней находились Старые и Новые Прокурации (справа и слева, если стоять спиной к базилике). Выстроенные в разные эпохи, они носят эти названия потому, что в них действительно располагались прокураторы Святого Марка – высшие, после дожа, должностные лица Республики.

Между прокурациями, в глубине – так называемое Новое крыло, или Наполеоновское крыло (Ala Napoleonica), ныне – музей Коррер. Ради ее возведения французский император повелел сломать стоявшее на этом месте административное здание и, увы, церковь XVI века, ту самую Сан-Джеминьяно, о которой мы уже упоминали. Она была возведена по проекту Якопо Сансовино и служила местом его первого захоронения.

* * *

А теперь повернитесь. Перед вами главная венецианская достопримечательность, ни в каких представлениях и объяснениях не нуждающаяся: базилика Святого Евангелиста Марка. Прежде чем стать в 1807 году кафедрой патриарха Венеции (до того роль кафедрального собора выполнял Сан-Пьетро на Кастелло), он всегда был домовой церковью дожа и в этом качестве – храмом, в котором вершились наиболее торжественные церемонии венецианского правительства и народа. Здесь дож провозглашался и принимал присягу; здесь морские капитаны и кондотьеры – командующие венецианскими войсками, прежде чем отравиться в далекие походы, получали свои полномочия; здесь папы, императоры и князья в течение многих веков присутствовали при тех решительных и переломных моментах, что определяли судьбы всего тогдашнего мира. В этих самых позолоченных стенах в 1177 году, благодаря дипломатическим усилиям дожа Себастьяно Дзиани, произошло примирение папы Александра III и императора Фридриха Барбароссы; а в 1201 году, прежде чем отправиться в IV крестовый поход, приведший к взятию Константинополя и широкой экспансии Венеции на Восток, рыцарство всей Европы собралось вокруг старого дожа Энрико Дандоло. И к Святому Марку собрался венецианский народ 12 мая 1797 года, когда правительство, передав всю полноту власти в руки Наполеона, объявило о падении Республики.

* * *

Посмотрите поверх огромной арки центрального портала. Четверка коней позолоченной меди – это единственная дошедшая до наших дней квадрига античной эпохи. В Венецию они попали прямиком с высоких башен ипподрома Константинополя после все того же IV крестового похода в 1204 году. Наполеон был ими очарован и увез с собой в 1807 году в Париж. Но, по счастью, в 1815 году кони вернулись обратно и с того времени остаются на своем месте (за исключением кратких периодов двух мировых войн, когда их прятали из соображений безопасности).

Народная легенда гласит, что в глазницы коней испокон веков были вставлены крупные рубины – бесследно пропавшие при путешествии через Альпы. И с того времени, в период самых темных ночей, можно было услышать, как древние кони ржут и скачут по площади вдоль и поперек, ища свои прекрасные глаза. Но с тех пор, как электрические фонари заменили плошки и факелы, кони замерли в тех величественных позах, что неизвестный скульптор придал им более двух тысяч лет назад. Что же касается самой базилики – говорят, что венецианцы поручили ее возведение зодчему, который обещал здание, остающееся «совершенным», откуда на него ни взгляни. Но вскоре после начала работ Сенат обратил внимание на неустранимые недостатки, и бедняга-архитектор оказался в трудном положении. Легенда не сообщает, какая кара его постигла, – но обратите внимание на фигуру, высеченную слева в «арке ремесел» центрального входа: она изображает самонадеянного архитектора, опирающегося на костыли и кусающего пальцы…

Теперь ступайте в сторону пьяцетты, но не доходите до нее, а заверните за угол базилики и посмотрите вверх. Два фонаря со стороны храма обращены туда, где в древности находилась пристань, от которой веками суда Республики отправлялись в дальние моря. Фонари много лет зажигались каждый вечер по обе стороны от Мадонны Морей, мозаики XIII века в византийском стиле. Таким образом соблюдался обет одного мореплавателя, чудом спасшегося в ужасной буре. Еще легенда гласит, что рядом с византийской Мадонной во время казней на пьяцетте зажигали черные свечи.

Но народное поверье уверяет нас, что эти светильники на самом деле символизируют раскаяние трибунала Яснейшей за несправедливость, допущенную по отношению к Пьетро Фаччоли – бедняге Форнаретто, приговоренному к смертной казни по ошибке, о чем еще будет рассказано. В этой же связи – здесь же, на углу базилики, обратите внимание на короткий столб, до сих пор видимый, на котором и потерял голову несчастный юноша, облыжно обвиненный в убийстве венецианского нобиля. Этот невысокий подиум, обломок порфировой колонны, привезенный из Акры, часто служил для оглашения с него указов Яснейшей. Но с момента смерти Форнаретто, в туманные ночи, когда влажные клубы окутывают столб, в них нетрудно разглядеть капельки ярчайшей крови: это знак вечного негодования юноши, обращенного к Республике, пресекшей его жизнь во цвете лет.

А теперь обратите внимание на две четырехугольные колонны, возвышающиеся сбоку от базилики. Они тоже доставлены из Акры и установлены здесь в 1256 году – как постоянное напоминание тем, кто дерзнет перейти дорогу венецианцам и посягнет на их неоспоримое преимущество в торговле с Востоком. В первую очередь – генуэзцам. В ту эпоху множество стран и народов торговали с древней Киренаикой (Северной Африкой). В том числе и Венеция с Генуей, вечные соперники.

Призрачный флот, побеждающий настоящий

Из истории известно, что генуэзский консул Лука Гримальди постановил, что в порту Акры венецианцы не имеют права входить в церковь Сан-Саба (Св. Саввы), поскольку она предназначена исключительно для генуэзцев. Разумеется, для венецианцев это было неприемлемо, но, несмотря на апелляции венецианского консула Марко Джустиниани к самому папе, это решение осталось неизменным.

Запрет породил напряженность в отношениях между моряками двух республик, а там дело дошло и до оружия. Филипп де Монфор, губернатор Тира и Акры, публично изгнал венецианцев, которые, однако, быстро вернулись на четырнадцати галерах под началом Лоренцо Тьеполо. Генуэзцы, запершись в монастыре Св. Саввы, превращенном в крепость, мало что смогли противопоставить такой силе. Они были разбиты, а монастырь превращен в руины.

Генуэзцы предложили двухмесячное перемирие, изъявив готовность заплатить за него звонкой монетой. Тем временем из Генуи в Сирию, чтобы сделать венецианцев сговорчивее, были отправлены сорок четыре галеры под командованием Гульельмо Бокканегро. Тогда и дож Реньер Зен быстро направил Тьеполо подмогу: пятнадцать галер и еще шестнадцать маленьких суденышек, известных как «тареды» (taredi).

И вот настал вечер, когда венецианский командир понял, что генуэзский флот весь в сборе и ждет только сумерек, чтобы внезапно напасть и завязать сражение. И венецианцам придется встретиться лицом к лицу с намного превосходящими их силами противника. Но Тьеполо не потерял присутствия духа. Он распустил слухи, что вот-вот должен прибыть большой флот из Кандии (с Кипра), и велел изготовить множество «пустышек» – простых плавучих буев с фонариками.

Спустилась ночь, мнимый флот «вышел на боевой рубеж», и при взгляде на него воинственный пыл, с которым генуэзский командир двинулся на венецианцев, поутих, уступая место испугу, что «новоприбывшая» армада атакует его с тыла. В одно мгновение он решил разделить свою флотилию на две части, чтобы атаковать сразу на два фронта. Но корабли, посланные вдаль, обнаружили только буи – а за это время венецианцы разгромили половину генуэзского флота. А потом проделали это со второй половиной.

С того момента лигурийские суда, желающие войти в порт Акры, обязаны были спускать генуэзский флаг. А Лоренцо Тьеполо, чтобы об этой победе не забывали, в числе многих военных трофеев привез также две квадратные мраморные колонны, украшавшие вход акрской церкви Сан-Сабо, захваченной венецианцами. И по сей день ими можно любоваться с той стороны базилики, что смотрит на лагуну.

Колонны украшены прихотливыми египетско-сирийскими монограммами V века. Одна из них безнадежно испорчена, но три вполне различимы. Загадочные значки, из которых они сложены, лингвистам удалось составить в следующие фразы: «Богу всемогущему, высочайшему, величайшему, всемилостивому» – на колонне, стоящей ближе к колокольне; и «Богу, защитнику и заступнику» (или, возможно – «Приснодеве, Божией Матери и Богородице») – на той, что ближе ко дворцу дожа. Как бы там ни было, кружочек внутри изображения представляет Бога как яркое солнце и является отправной точкой композиции.

* * *

А теперь, если вы проследите взглядом по боковому фасаду базилики до угла с Палаццо Дукале, то увидите загадочных тетрархов – фигуры четырех обнявшихся воинов, высеченных в Египте из двух кусков порфира, камня, предназначавшегося в то время исключительно для богов и царей. Они изображают императора Диоклетиана и его соправителей-тетрархов: хорошо заметные отверстия спереди их головных уборов показывают, где крепили знаки их царского достоинства.

Но венецианцам хочется думать, что это никто иные как четверо сарацинов – или мавров, – превращенных в камень при попытке ограбить сокровищницу Сан-Марко. Подтверждение этой захватывающей гипотезы – архитектурный фриз из грубого камня конца XIII века, изображающий двух ангелочков, вылетающих из разверстых пастей двух драконов и держащих картуш с надписью, одним из древнейших образчиков народного венецианского языка:

L’om po far e die in pensar —

E vega quelo che gli po incontrar.

Что означает: «Человеку вольно делать и говорить что вздумается – и смотреть, что из этого может выйти».

На самом же деле запустить руку в бесценную сокровищницу в 1449 году попытался другой человек – грек по имени Стамати Крассиотти, пойманный в море со своей добычей. Приговоренный к смерти, ловкий вор попросил, чтобы его повесили на золотом шнуре… и эта просьба была удовлетворена! Его повесили 21 марта того же года на золотом тросике, тщательно выкованном специально по такому случаю.

Коснувшись темы необычных казней, нельзя не упомянуть той, что была применена несколько раньше, в 1405 году, по отношению к четырем венецианцам, запятнавшим себя предательством. Вступив в сговор с владетельным синьором Падуи, Франческо да Каррара, они попытались поджечь город с четырех сторон. Один из них был убит на месте, а троих остальных закопали живьем в землю, головою вниз, ногами наружу, в двух ямах, специально вырытых на пьяцетте между колоннами Св. Марка и Св. Феодора – обычном месте казни (мы скоро к нему подойдем).

Первый Палаццо Дукале, замок в византийском стиле, возвела на этом месте семья Партечипацио в начале IX века, возможно – на месте ранее существовавшей римской крепости. Современный облик здание приобрело в 1577 году, отстроенное после разрушительного пожара. Сам Палладио предлагал в то время проект в классическом «палладианском» стиле, но Совет решил сохранить верность уже привычному готическому облику.

Стоя перед группой тетрархов, вы в то же время находитесь рядом с «воротами Бумаг» (porta della Carta)[100] – главным входом в Палаццо Дукале, Дворец Дожей. Это не просто официальная резиденция ста двадцати дожей на протяжении тысячи ста лет (697—1797), но место расположения государственных магистратур, архива, дворец правосудия и генеральный штаб. В этих стенах разворачивались самые значимые события в истории Республики. Присмотритесь повнимательнее к аркам палаццо со стороны пьяцетты: на них легко можно различить «фирменные знаки» различных артелей каменщиков, которые здесь работали.

Но оставим немного места и для легенды. Посмотрите на колонны лоджии верхнего яруса (известной как «Лоджия Фоскари», потому что сооружение ее началось в 1424 году, когда дожем был Франческо Фоскари) и пересчитайте их. Легко заметить, что девятая и десятая колонны слегка темнее остальных. Это…

Розовые колонны Палаццо Дукале

В действительности это колонны из красного веронского мрамора. Зачем их сюда поставили, – мнения расходятся. Одни считают, что с этого места дож наблюдал за казнями. Другие – что отсюда объявлялись (как и в других местах города) указы Яснейшей. И, конечно, случалось, что красные колонны обозначали само место казни. Меж этих двух колонн, например, повесили 14 июля 1470 года Бартоламмео Меммо, приговоренного к смерти за организованный им заговор против дожа Кристофоро Моро. «Войдем к десяти в Совет в следующее воскресенье, – приводит в своих «Анналах» Доменико Малипьеро точные слова Меммо, которые позже и легли в основу обвинения, – с кольчугами под платьем, и убьем их всех, начиная с этого болвана Кристофоро Моро». Но первым, кому «выпала честь» быть повешенным меж двух красных столпов, оказался Джироламо Валаресса. Он «опробовал» это новое место казни 23 ноября 1463 года.

* * *

Мы уже немного коснулись венецианской избирательной системы и того, как ее «переняли» некоторые демократические страны современности. Так вот, установив строгие правила, сами же венецианцы придумали и способы их обходить.

Рождение избирательных подтасовок

Совершенствуя веками избирательную систему, неужели венецианцы могли не изобретать способы ее подтасовывать? Мало того: итальянцы вовсю пользуются словом broglio (закулисные соглашения, интриги, в первую очередь – избирательные), не задумываясь о том, что само это слово имеет венецианское происхождение. Именно так – Brolio или даже Brolo – именовались некогда густые и ветвистые аллеи, насаженные вокруг портиков Палаццо Дукале. (Вообще-то в древности это название носила вся пьяцца, потому что и она выполняла функции фруктового сада и огорода.) В этих-то тенистых кущах веками плелись интриги, звучали угрозы и заключались соглашения между членами Большого совета, претендовавшими на те или иные выборные (и оплачиваемые, в отличие от участия в работе самого Совета) должности. Здесь они представали перед коллегами, смиренно «совлекши палантин», то есть держа в руках свою верхнюю одежду, – и ясно показывая собеседникам готовность отблагодарить за голосование в их пользу. Подобные делишки, совершаемые на глазах у всех в саду-брольо, и отразились в современном термине.

Хозяин дома

У вас за спиной высоко возносится внушительная колокольня Сан-Марко. Ее строительство началось в 888 году, но завершилось лишь шестью веками позже, между 1511 и 1514 годами. Ее поражали молнии, сотрясали бури, но она продолжала нести свою вековую службу – до 14 июля 1902 года. В этот день, в 10 утра, огромная башня сложилась, как карточный домик, чудом никого не прибив. Венецианцы говорили, что их кампанила повела себя по-джентльменски, заблаговременно предупредив о том, что собирается падать (и действительно: с самого раннего утра страшные скрипы и треск позволяли опасаться худшего). Легенда гласит, что кот звонаря был извлечен из руин живым, а кубок муранского стекла – нетронутым. Более того: ангел со шпиля «приземлился» на колени перед входом в базилику, словно подчеркивая значимость того обстоятельства, что сама она не была даже задета.

Собравшийся тем же вечером городской совет постановил, что колокольню следует восстановить dov’era e com’era («где была и какой была»). И после того, как первый камень был заложен 25 апреля 1903 года, в 1912 году, в тот же день – на именины св. Марка – «хозяин дома», как любовно кличут башню венецианцы, был полностью готов.

Эхо от этого падения отозвалось во всем мире. В 1907 году нью-йоркская страховая компания «Метрополитан» возвела для себя штаб-квартиру в форме колокольни Сан-Марко, и этот 213-метровый небоскреб, MetLife Tower, четыре года оставался самым высоким зданием в мире. Единственное, что осталось от старой колокольни, – это самый большой ее колокол, Марангона, извлеченный в целости и сохранности из огромной горы обломков и мусора.

Одна из традиций, связанная с колокольней, – «полет ангела» или «полет турка», который знаменовал собой начало последнего дня карнавала. Каждый год в четверг на Масленой неделе какой-нибудь ловкий акробат (или же заменяющий его подневольный раб-турок) спускался по канату, протянутому с верхушки колокольни, до лоджии Палаццо Дукале, где за этим зрелищем наблюдал сам дож. Прежде чем возродиться в наши дни, последний раз этот трюк был проделан в 1870 году. В роли ангела выступила юная наездница из конного цирка Чинизелли, как раз дававшего в эти дни представления в театре Малибран. Но с колокольней Сан-Марко связаны и более мрачные обычаи. Один из них – наказание, известное как «кеба» (cheba): деревянная клетка со стальными прутьями, подвешиваемая на канатах с южной стороны колокольни, в которую сажали осужденного, в первую очередь за тяжкие преступления. Заключенный, страдая от палящего солнца или же непогоды, мог провести там определенный срок, а мог быть и приговорен пожизненно. При этом пропитание ему подавали с земли на длинном шесте.

Звон Марангоны

Колокольня Сан-Марко не только восстала после обрушения, но и донесла до наших дней свой древний голос. Это Марангона – колокол, отлитый из высококачественного металла и, без сомнения, древнейший действующий колокол на земле. Современное его название идет от слова marangoni – плотники Арсенала, которые по сигналу с Сан-Марко начинали и заканчивали смену. Но в Венецию он попал из Константинополя после все того же крестового похода 1204 года, и уже тогдашние византийские документы сообщали о его глубокой древности. Вероятно, он был отлит в IV–V веках н. э.

Его голос может показаться слишком густым, избыточным по сравнению с современными колоколами, обычно используемыми в церкви. На наше ухо он, возможно, звучит слишком «плоско». Это происходит потому, что колокол настроен в соответствии с музыкальными канонами античности и предлагает слушателю чистую, «пифагорейскую» квинту, в то время как современные колокола зачастую специально чуть-чуть подпилены, чтобы эту чистую квинту «расстроить». Услышать Марангону – это значит услышать один из самых древних звуков, известных человечеству. В полночь, если окажетесь неподалеку – просто прислушайтесь к его голосу.

* * *

Помимо Марангоны, чей звон сзывал на заседания членов Большого совета, определял начало и конец работы ремесленников, другие колокола Сан-Марко, заново отлитые и подаренные папой Пием X[101] на «второе рождение» колокольни в 1912 году, также имеют собственные имена. Троттьера подавала голос сразу после Марангоны, предлагая участникам Большого совета пришпорить своих коней и перейти на рысь (al trotto); Нона звучала в полдень («час девятый», nona, по принятому в монастырях исчислению времени начиная от заутрени), Мецца Терца, известная также как деи Прегати (от изначального названия Сената – Consiglio dei Pregadi, буквально – «Совет приглашенных»), извещала о собраниях Сената. И наконец, самая маленькая, Ренгьера, или Малефико («Зловредный»), давала сигнал казням. В древности вода Бачино (части лагуны, ограниченной пьяццей Сан-Марко и Джудеккой) порою лизала основание колокольни и бок базилики. А колонны Св. Марка и Св. Феодора, эти два колоссальных гранитных монолита, серый и красный, вывезенные с Востока в XII веке, стояли ближе к базилике по сравнению с их нынешним положением, у изначальной пристани. Подойдите к ним поближе и насладитесь мраморной фигурой на правой колонне. Тóдаро (Феодор) – греческий святой, первый покровитель Венеции. Голова статуи, вероятно, прекрасно передает черты царя Митридата Понтийского и, следовательно, является греческой; торс – образчик римского искусства; а все остальное, включая дракона с необычной собачьей головой у ног святого, – ломбардской работы начала XV века. Тодаро держит щит правой рукой, намекая, что венецианцам надлежит думать прежде всего об обороне, а потом уже, если придется, – о нападении.

Что же касается знаменитого льва святого Марка на другой колонне, его долгое время считали образчиком персидского искусства эпохи Сасанидов (IV век), но, согласно последним изысканиям, это китайская «химера», которой позднее приделали крылья. Лев вперил свой взгляд в море, символизируя владычество Венеции над Адриатикой и далеко за ее пределами.

Пространство между колоннами памятно венецианцам двумя вещами. Во-первых, здесь осуществляли смертные казни. А во-вторых, в течение долгого времени это место оставалось единственным в городе, где дозволялись азартные игры. Произошло это благодаря одному любопытному обстоятельству.

Игорная лихорадка

Доставленные с Востока колонны сто с лишним лет пролежали на набережной: никто не понимал, как их поставить. Лишь Николе Старантионио Бараттьеро, гениальному конструктору из Бергамо, возведшему первый мост Риальто, удалось в 1172 году найти блестящий способ привести две тяжеленные колонны в вертикальное положение. Один из первых инженеров истории (он изобрел также подъемник с противовесом, сделавший возможным возведение колокольни Сан-Марко – самой высокой в то время) зафиксировал один конец каждой колонны, а противоположный конец опутал сеткой веревок, которые, пройдя вдоль ствола колонн, были надежно закреплены на другом конце пьяццы Сан-Марко.

После этого пеньковые веревки намочили – при этом их диаметр увеличился, а длина, соответственно, уменьшилась. Этого хватило, чтобы приподнять колонны на несколько сантиметров. В образовавшуюся щель вбили деревянные клинья, мокрые веревки заменили на сухие, операцию повторили, а в скором времени и завершили. Правительство Яснейшей пришло в такое восхищение, что удовлетворило просьбу Бараттьеро и разрешило ему поставить стол для игры в кости (до того времени строжайше запрещенной во всей Венеции) прямо между установленными им колоннами. С того времени азартные игроки в Венеции зовутся «бараттьери», по имени гениального механика.

Но в дальнейшем запреты от века к веку только множились. В 1254 году игра была запрещена в атриуме базилики Сан-Марко и под арками фасада; в следующем году к этому прибавился запрет на игру во внутреннем дворе Палаццо Дукале и около зала Большого совета. В 1266 году приближенным дожа было запрещено играть во всем дворце. В 1292 году в числе разрешенных игр остались только шахматы и тавлеи (разновидность игры в нарды). При этом всякая незаконная игра каралась штрафом в 25 лир мелкой монетой. Между 1506 и 1539 годами Совет Десяти запретил все игры, «за выключением шахмат, стрельбы из лука и арбалета и танцев»). Лишь в начале XVII века, видя, что запреты все равно не действуют, азартные игры разрешили во время карнавала, который длился с октября по Масленую среду.

Помимо игорной лихорадки город так же истово бился об заклад. Пари заключали по любому поводу: пол будущего младенца, имя нобиля, который займет тот или иной пост, и так без конца. Даже угроза жесточайших наказаний (вечная высылка или ослепление на один глаз) не могла унять азартных спорщиков. Пользуясь экстерриториальностью церквей (в которых очень ограниченно действовали мирские законы), они уходили заключать пари именно туда. Часто – с согласия священников. Страсть к игре у некоторых жителей была столь велика, что они спускали все вплоть до веревочки, которой подпоясывались, как некий Леоне Эбрео Мантоано (то есть Леон-еврей из Мантуи), который в конце XVI века «проиграл тесемки на штанах <…> так что, будучи привратником в тот день, одной рукой поддерживал штаны, а другой – открывал ворота, возбуждая во всех величайший смех». Или как Николино да Вилланова, который «ради игры собственной рукой написал обязательство на три года отдать себя в рабство в Неаполь; а получив под этот залог деньги, все спустил и был посажен на цепь; но убежал с нею на ноге и издалека явился в игорный дом, и поставил цепь против шести четвертаков!»

Наконец в 1638 году нобиль Марко Дандоло был уполномочен открыть на калле Валарессо (calle Valaresso) «Ридотто-Гранде» – общедоступный игорный дом (который сохранился и уже в наши дни, вплоть до недавнего времени, использовался как театр – называвшийся, разумеется, «Ридотто»). Рассказывают, что во время своего пребывания в Венеции в 1708 году король Дании Фредерик IV выиграл огромную сумму у некоего патриция. Но сделал широкий жест – вставая из-за стола, якобы случайно задел и опрокинул его вместе с картами и всеми расчетами, которые, таким образом, оказались недействительными.

Тогда же король сделал еще один beau geste – но главным действующим лицом этой истории выступил не он, а нобиль из дома Кверини. Все произошло на балу в палаццо Фоскарини, в районе Кармини. Пока жена патриция Катерина Контарини танцевала с королем, ее жемчужные бусы порвались и драгоценные жемчужины посыпались на пол. Дама сделала вид, что ничего не замечает, но король, смутившись, встал на колени и принялся собирать их. Тогда Кверини, вскочив с дивана, подошел к паре и, улыбаясь, начал давить ногами жемчужины и расшвыривать их подальше, призывая супругу вернуться к прерванному танцу.

* * *

Как мы видели, на протяжении веков колонны на пьяцетте «участвовали» во множестве казней. Последним казненным здесь оказался некий Доменико Сторти, в 1752 году приговоренный к смерти за что, что он «убил во сне своего брата и плохо поступил с невесткой по причине дележа наследства».

Поскольку перекладина, на которую крепилась петля, проходила меж двух колонн, это породило типично венецианскую угрозу: ti vedarà che ora che xe! то есть «ты еще увидишь, который час!» – красноречивый намек на последнее, что мог видеть приговоренный к повешенью на пьяцетте – циферблат на Торре дель Оролоджо, прямо напротив места казни.

* * *

Вообще-то колонн на пьяцетте должно быть три. Как рассказывают хроники, во время разгрузки судов разыгралась буря, и третий тяжеленный монолит, с фигурой крокодила, упал в воду. Эту колонну так и не нашли, но кое-кто уверяет, что и в наши дни, во время особенно сильного волнения, изредка удается разглядеть очертания каменной зверюги, которая с ревом показывается на мгновение из бушующих волн в Бачино. Когда это происходит, добавляет легенда, в городе исчезает невинная девушка.

А теперь снова вернитесь к Палаццо Дукале. Отсчитайте третью колонну от угла вдоль того фасада, который смотрит на лагуну. Здесь осужденному, готовому взойти на эшафот, представлялся последний шанс спастись. Босым, с руками, завязанными за спиной и повернувшись лицом к колонне, он должен был обползти вокруг нее, ни разу не опершись ногой на мраморную ступеньку в основании колонны. Поглядите, какая она стертая, эта ступенька, и попробуйте сами… Пока что это еще никому не удавалось!

* * *

Шестая ночь

ПУДРА, ГОЛЬДОНИ, ПОЭТЫ-СВЯТОШИ И ГОНДОЛЬЕРЫ – ПОЭТЫ ТОЖЕ

От кампо Сан-Бартоломео к Академии

Наше шестое свидание с камнями, историями, легендами и загадками начнется в самом центре города, на кампо Сан-Бартоломео (campo San Bartolomeo) – месте встреч тысяч венецианцев. По правде сказать, салицада, ведущая с кампо на Риальто, оказалась для нескольких десятков и местом гибели. Речь идет о событиях ночи с 12 на 13 мая 1797 года: Яснейшая республика только что объявила о своем конце, и народ возмутился против тех, кто еще несколько часов назад им правил, а теперь малодушно передал в руки захватчиков.

Падение Республики

Все началось с позиции, которой Венеция решила придерживаться сразу после Французской революции: невооруженный нейтралитет. Такой выбор, однако, привел к тому, что французские провокации в 1797 году все усиливались и усиливались, пока наконец 14 марта французы не захватили Бергамо, выбив оттуда венецианский гарнизон и присоединив этот город к созданной Наполеоном «Циспаданской республике»[102]. Дальше – хуже. Но лишь немногие патриции готовы были оставить жалкие увертки дипломатии и взяться за оружие. «Погибнуть, но погибнуть как храбрецы, а не как свиньи! Необходимо презреть здравый смысл, чтобы все удержать!» – восклицал патриций Гаспаро Липпоманно в письме от 29 апреля.

Но увы – слишком мало оказалось таких решительных людей, как Анджело Джустиниан, комендант Тревизо, заявивший Бонапарту, что не признает приказов, исходящих откуда-либо, кроме Сената, или другой Джустининан, Джироламо, который, вдохновясь действиями дожа XVI века Лоредана во времена Камбрейской лиги, предложил послать сражаться двух своих сыновей и раздать оружие простым гражданам, чтобы те могли защищать Яснейшую. 17 апреля Верона подняла восстание (вошедшее в историю под именем «Веронской пасхи») и выгнала французов из города. Через три дня настал черед Венеции. Комендант Лидо Доменико Пиццамано отогнал французский корабль, носящий название Le Libérateur d’Italie («Освободитель Италии»), убив его капитана Жана-Батиста Лажье. В первый и последний раз за всю историю форта XVI века Сант-Андреа открыв огонь по неприятелю. «Это была последняя вспышка перед падением той, что блистательно царила в веках», – пишет Помпео Мольменти в книге «История Венеции в частной жизни» (Storia di Venezia nella vita privata).

Наполеон в ярости велел арестовать государственных инквизиторов и Пиццамано. Чтобы не раздражать корсиканца, венецианские власти даже не стали созывать Сенат; 30 апреля притихшие члены Синьории, торговые старшины, Совет Десяти и главы некоторых ключевых магистратов собрались вокруг дожа Лодовика Манина, напуганного больше их. Он лишь сумел выдавить из себя слова, которые звучат эпитафией: Sta note no semo sicuri gnanca nel nostro leto[103] – «Этой ночью у нас нет уверенности даже в собственной постели».

Манин, богатейший купец из семьи фриуланского происхождения, стал дожем прежде всего потому, что собственными средствами мог пополнить пребывающую в плачевном состоянии казну государства.

12 мая 1797 года Большой совет собрался в последний раз. Дож, сдерживая слезы, предложил принять «систему временного представительского управления», предложенную Бонапартом, и вручить себя «милосердию Господа Бога и Его Святейшей матери». На заседании, на которое был вынесен этот вопрос, присутствовало 537 патрициев, в то время как по закону для кворума их требовалось не менее шестисот. В таких-то условиях, при двадцати проголосовавших против и пяти воздержавшихся, Большой совет сложил с себя полноту власти и упразднил сам институт патрициев. Но народ не поддержал это решение. Он собрался на площади с криками «Да здравствует святой Марк!», требуя военачальников и оружия, чтобы защитить Республику. Но тщетно.

Той же ночью самые пылкие горожане начали врываться в дома тех нобилей, которых они считали «повинными в измене», и грабить их, причем под их горячую руку попадались и те, кто ничего общего не имел с решением сдаться французам. Чтобы не дать погромщикам перейти по мосту Риальто, Бернардино Реньер распорядился выставить несколько пушек на вершине его пролета. Ничуть не устрашенные, те попытались преодолеть блок-пост – и тогда по толпе произвели несколько смертоносных выстрелов. Несколько десятков венецианцев погибли. Как заметил Тассини в «Венецианских диковинах» (Curiosità Veneziane): «Какой удар судьбы! Последний залп пушек Святого Марка пришелся не по врагам, а по собственным сынам!»

Несмотря на падение Республики, по крайней мере один человек прожил еще добрых двадцать девять лет в подданстве Яснейшей. Это был Анджело Малипьеро, сосланный в 1797 году на Джудекку. Это событие его так потрясло, что бедняга повредился рассудком. Через несколько месяцев, после падения Республики, ничто уже не мешало ему вернуться домой, но он заявил, что свободу передвижения ему может даровать лишь указ Совета Десяти. Тогда к нему направили переодетого посыльного с красивым конвертом, и только после этого Малипьеро вернулся в свой фамильный дом и прожил в нем до 1826 года, уверенный, что по-прежнему правит дож и Совет Десяти.

* * *

Посреди площади возвышается статуя Карло Гольдони, знаменитого венецианского комедиографа, умершего в 1793 году в Париже. Статую изготовил Антонио Даль Зотто, и она была установлена 1883 году, после того как реконструкция 1858 года заметно расширила площадь. Среди сотен анекдотов про Гольдони стоит упомянуть тот, который он сам рассказывал о своей встрече с Вивальди.

Незабываемая встреча

Комедиографа направил к музыканту один из Гримани, в то время владевший театром Сан-Джованни-Кризостомо (Иоанна Златоуста), в наше время – театр Малибран. В его задачу входило переработать либретто «Гризельды» Апостоло Зено таким образом, чтобы дать возможность блеснуть Аннине Жиро – любимой ученице «рыжего священника», хоть та и не обладала великолепным голосом.

Гольдони пишет, что маэстро встретил его довольно холодно, не отрываясь от молитвенника, готовый принять в штыки любую возможную критику вокальных способностей его ученицы, но прежде всего – и в мыслях не держа возможности передать либретто в руки драматурга: он собирался лично отредактировать все арии, чтобы придать им «волнения» – как нравилось Аннине. Но Гольдони сумел переубедить маэстро и расположить его к себе тем, что он незамедлительно, прямо на месте, написал новую арию.

«Я немного рассердился, – вспоминал комедиограф, – и быстро сказал ему: “Дайте мне перо”. Потом вытащил из кармана какое-то письмо и оторвал от него чистую полоску. “Не сердитесь, – сказал он спокойно. – Сделайте милость, садитесь сюда за столик. Вот вам перо, вот бумага, вот либретто. Располагайтесь, как вам удобнее”. И с этими словами вернулся за свою конторку и продолжил чтение молитвенника. Тогда я со внимание прочитал сцену; уловил чувство распевной арии и придал ей живость, страсть, движение. Передал ему и стал смотреть, как он медленно читает, с молитвенником в правой руке и моим листком в левой. Закончив читать, бросил молитвенник в угол, поднялся, обнял меня и выбежал из дверей, зовя синьору Аннину. Вошли синьора Аннина и синьора сестра Паолина; он прочитал им арию и громко закричал: “Это он прямо здесь написал, прямо здесь!”, и снова стал меня обнимать и хвалить. Так я сделался его “дорогим”, его “Поэтом”, его “наперсником”, и никогда уже с тех пор он меня не оставлял. Потом я перекроил всю драму Зено вдоль и поперек как ему было угодно…»

* * *

Войдите на марцариету Дуэ Априле (marzarieta Due Aprile, «2 Апреля»). Это название призвано напоминать о том дне 1849 года, когда временное правительство Венеции во главе с Даниэле Манином призвало «сопротивляться австриякам любой ценой». Эта торговая улица приведет вас на кампо Сан-Сальвадор (campo San Salvador), посреди которого возвышается колонна в память о героической защите Венеции в ту пору. Обратите также внимание на левый нижний угол фасада одноименной церкви (где с пышностью похоронена Катерина Корнаро, королева Кипра): в него вмонтировано пушечное ядро с выбитой датой – 6 августа 1849 года. Это еще одно напоминание о трагических последних днях австрийской осады.

Понте дель Лово (ponte del Lovo), то есть «Волчий мост» (по-итальянски – del Lupo) – единственный венецианский мост, который можно разглядеть со звонницы Сан-Марко. И, соответственно, единственный, с которого можно полюбоваться колокольней. Что же касается названия – оно, вероятно, происходит от фамилии кого-то из местных жителей. Хотя, конечно, в древности не так уж трудно было встретить на берегу лагуны и настоящего волка.

* * *

Продолжением марцариеты Дуэ Априле выступает калле дель Лово (calle del Lovo). Пройдите ее до конца и перейдите одноименный мост. За ним начинается калле дель Театро или де ла Комедиа (calle del Teatro o de la Comedia). Сразу после театра Гольдони сверните с нее направо в узкую и короткую калле, которая приведет вас в корте дель Театро (corte del Teatro). Осмотрите фризы на стенах и без труда найдете среди них мраморную голову женщины, которой традиция приписывает почтенные лета. Это – намек на одну необыкновенную семейную историю, вошедшую в легенду и давшую название близрасположенной аптеке – «Веккья» (Vecchia, «Старушка»). В XIX веке она была поглощена более крупной аптекой, «Чедро Империале» (Cedro Imperiale, «Кедр Империи»), – и теперь носит двойное название.

Невольный подарок

Проживала у Сан-Патерниано вдова-старушка, скопившая немалые богатства и прятавшая их за подкладкой плаща, который бросила – якобы в небрежении – среди тряпок в самом дальнем углу на чердаке. Из недели в неделю женщина тихонько подпарывала край подкладки и всовывала туда очередную монетку, драгоценный камешек, золотую безделушку, надеясь таким образом обезопасить себя от воров. Даже собственному сыну, Винченцо Квадрио, не доверила она своего секрета. Однажды зимним днем юноша увидел нищего под окнами дома. У того не было даже верхней одежды. Движимый состраданием, парень вспомнил о старом плаще у них на чердаке и подарил его бедняге.

На следующий день старушка, спустившись с чердака, стала спрашивать у сына, куда тот девал старый плащ, и, узнав правду, ударилась в слезы. Она рассказала, для чего ей на самом деле был нужен этот старый плащ и какой она собиралась сделать сыну сюрприз, оставив большое наследство. Винченцо тут же ринулся на поиски бедняка, которые, однако, ни к чему не привели. Но он не пал духом. Натянув старые лохмотья, он сам принялся просить милостыню у моста Риальто.

Прошло несколько дней, и наконец это сработало! Тот самый нищий сидел на мосту – и на нем был знакомый плащ! «Добрый человек, – сказал ему Винченцо самым сладким голосом, – хоть я и сам беден, но я вижу, твоя доля еще горше моей. Как ты можешь ходить по городу столь легко одетым? Меня так тронул твой вид, что я предлагаю тебе поменяться плащами. Не беспокойся: дома у меня есть еще один, гораздо лучше этого!» Нищий не заставил себя просить дважды, с тысячью благодарностей протянул Винченцо тот самый плащ, принял его одежду и немедленно ушел. Сокровище оказалось в целости. Но тогда уж мать и сын решили вложить деньги в дело. И купили на них специерию – аптеку, на вывеске которой можно различить пожилую женщину, с прялкой и веретеном в руках, и молодого человека, сидящего у ее ног.

Трудно сказать, насколько правдива легенда о плаще, подаренном по ошибке; но ее молодой герой действительно жил в Венеции в XVI веке. В завещании некоего Амброджо, известного ранее как Антонио Фриджерио из прихода Сан-Лука, подписанном 16 июля 1564 года, в качестве свидетеля упоминается Винченцо Квадрио, аптекарь под вывеской «Старушка». Пройдите теперь короткой калле Дандоло (calle Dandolo) до следующей за ней калле дель Карбон (calle del Carbon, «Угольная улица»), некогда занятой многочисленными складами с главным в то время топливом. Но не только… Рассказывая о занятном происшествии, случившемся здесь в конце 1760 года, Гаспаро Гоцци объясняет, что здесь обитали «в каких-то землянках самые презренные и жалкие “птичницы”» – то есть проститутки самого низкого пошиба. Которым однажды пришлось столкнуться с одним весьма необычным священником. Вот уж точно – «по одежке встречают…»

Священник-гондольер

В те дни в театре Сан-Луки представляли «Новую квартиру» Карло Гольдони, и одного венецианского священника до того разобрало любопытство, что он сам решил сходить на спектакль. Хоть для священника в посещении театра и нет ничего предосудительного, он предпочел отправиться в маске, чтобы не показываться в столь суетном собрании и не подавать таким образом пищу для пересудов своим прихожанам. Одолжив у приятеля светское платье, он сошел у своего дома в гондолу, и пока гондольер вез его в театр, быстро переоделся в фельче — традиционной крытой кабинке гондолы.

У театра священник велел гондольеру ждать его до конца представления. Прождав больше часа и сообразив, что ждать придется еще часа два, гондольер не придумал ничего лучше, как тоже переодеться в оставленное священником платье и в таком виде отправиться по окрестным кабачкам.

Уже хорошенько набравшись, он пошел на калле дель Карбон и, увидев проституток, поджидавших клиентов у своих дверей, вдруг начал «проповедовать»: «О блудницы, о плоть гулящая, раскаетесь ли вы в своей непотребной жизни? Справедливо названа улица сия “Угольной”, ибо вы суть угли распаляющие… Но я пришел к вам как брат к сестрам…» – и дальше в том же духе. Но, постепенно воодушевляясь, начал при этом завершать каждый оборот словечком, допустимым среди грузчиков, но уж никак не при разговоре брата с сестрами.

Женщины, догадавшись по речениям святого отца, что он не тот, за кого себя выдает, начали отвечать ему тем же языком, но с истинно женской страстью. Их дискуссия сделалась столь жаркой, что привлекла внимание отряда стражников. Его командир приблизился к переодетому гондольеру, которого он принял за самого что ни на есть настоящего священника, со словами: «Какой срам! В этот час, здесь, вы переругиваетесь с самыми презренными девками города! Уходите, уходите ради бога!» «Вот несчастье, – ответил тот, спьяну никак не желая выходить из роли, – зачем ты явился? Ты портишь лучшую проповедь в моей жизни! Или ты не видишь, как рыдают эти несчастные и как близки они к раскаянию? Ступай и не мешай мне исправлять нравы!»

Но тут стражник заметил, что у «священника» какая-то необычная камилавка, больше похожая на желтую шляпу гондольера, и отвел его в участок, разбираться. А настоящий священник, выйдя из театра, спустился в гондолу, но не нашел ни гондольера, ни своего одеяния. Ему пришлось дожидаться, пока разойдутся все зрители, и отправиться пешком к тому самому приятелю, который, по счастью, жил неподалеку, чтобы у него переночевать. А наутро он был вынужден послать за новым одеянием – и таким образом весь город сразу узнал об этом происшествии.

* * *

Но о гондольерах рассказывают также истории иного рода. Как о тех двух, что несколько позже нанял Иоганн Вольфганг Гёте.

Тассо и Ариосто “в далеком отголоске”

Среди прекрасных воспоминаний, оставленных немецким писателем о его знаменитом первом итальянском путешествии (1786–1788), есть, конечно, и те, что касаются Венеции. Осведомленный о древнем обычае венецианских гондольеров нараспев декламировать по памяти октавы Тассо и Ариосто, он нанял себе двух гондольеров и отправился, таким образом, в уникальное поэтическое путешествие, о котором потом вспоминал: «Он (#певец#) сидит на острове, на берегу канала или на барке и всепроникающим голосом, – народ здесь превыше всего ценит силу голоса, – что есть мочи поет свою песню. Она разносится над тихим зеркалом вод. Где-то вдали ее слышит другой, мелодия ему знакома, слова он разобрал и отвечает уже следующей строфой, – так один гондольер становится Эхом другого. Песня длится ночи напролет и, не утомляя, забавляет их. Чем дальше они друг от друга, тем обворожительнее их пение. Если слушатель находится посередине – значит, он выбрал себе наилучшее место».

В определенный момент все сошли на набережной Джудекки, и Гёте стал искать это «наилучшее место»: «Чтобы дать мне возможность это услышать, они высадились на берегу канала Джудекки и пошли в разные стороны, я же ходил взад и вперед между ними, всякий раз удаляясь от того, кто сейчас должен был запеть, и торопясь к тому, кто только что замолк. Тут-то мне и открылся смысл этого пения. Издалека песня звучит очень странно, как жалоба без печали. Есть в ней что-то невероятное и трогательное до слез».

Ему объяснили, что женщины с Лидо, особенно из Маламокко или Палестрины, которые и впрямь распевают Тассо, имеют обыкновение, когда их мужья-рыбаки уходят в море, садиться на песчаный берег и весь вечер напролет петь эти строфы, пока они не услышат издалека ответные голоса своих мужей – с которыми они таким образом начинают переговариваться. «Разве это не замечательно? <…> Человечным и правдивым становится смысл этой песни, живой – мелодия, над мертвыми вокабулами которой мы прежде ломали себе голову. Это песнь одинокого человека, несущаяся вдаль и вширь, дабы другой, тоже одинокий, услышал ее и на нее ответил»[104].

* * *

Поверните направо и выйдите на тот берег Каналь Гранде, который называют «Де Читра» (De Citra), буквально – «по эту сторону» (от Сан-Марко), в противоположность другому, называемому «Де Ультра» (De Ultra, «по ту сторону»). Вы вступили на риву дель Карбон, одну из самых выигрышных позиций для того, чтобы любоваться понте ди Риальто. Слева от вас возвышается Ка Лоредан (Ca’ Loredan), место заседаний Коммуны (органа местного самоуправления) Венеции, а к нему примыкает Ка Фарсетти (Ca’ Farsetti), принадлежавший некогда одной из ветвей знатного семейства Корнер.

В Ка Лоредан родилась и прожила всю жизнь (о чем напоминает висящая на стене табличка) венецианка Элена Лукреция Корнер Пископия, первая в мире женщина с университетским дипломом. Она получила степень доктора философии в возрасте тридцати лет, 25 июня 1678 года. Помимо итальянского она знала древнегреческий, латынь, древнееврейский, французский, испанский и арабский, за что получила прозвание Oraculum Septilungue («семиязыкий оракул»). Она изучала музыку и математику, в совершенстве разбиралась в диалектике, философии, теологии и астрономии. Застенчивая, скромная и робкая, она прожила всего 38 лет.

Ступайте теперь налево до калле Кавалли (calle Cavalli, «Лошадиная улица») и пройдите ее целиком, пока она не выведет на кампьелло де ла Кьеза (campiello de la Chiesa), сбоку от церкви Сан-Лука (chiesa San Luca, «Св. Лука»). Позади этого храма притаился домик XIX века, а некогда на этом месте находилось маленькое приходское кладбище. Этот дом посещает призрак Пьетро Аретино, певца похоти и «Бича государей». По легенде, он умер 21 октября 1556 года, свалившись со стула от хохота, вызванного похабной шуткой о его сестрах, состоящих проститутками в борделе родного Ареццо. И похоронен на этом кладбище. Могила утеряна – как и сама шутка. Но, как уверяют, призрак Аретино продолжает бродить по городу, ставшему его второй родиной.

Бич государей

Ненавидимый и любимый, презираемый и обожаемый своими современниками, Пьетро Аретино был человеком столь распущенным, что его легендарная безнравственность пережила столетия. А его кусачего и язвящего пера сатирика столь боялись сильные мира сего, что за ним закрепилось прозвище «Бич государей». Знатные люди снабжали его деньгами и осыпали подарками, лишь бы не оказаться в числе его врагов. Даже папы и государи его боялись – он же сам не боялся и Христа. «Я с ним не знаком», – говорил он в свое оправдание.

Аретино водил дружбу с виднейшими художниками, подвизавшимися тогда в Венеции, включая Сансовино и Тициана. «Петр Аретинец» (чья настоящая фамилия – Баччи) родился в Ареццо в ночь на 19 апреля 1492 года. Накуролесив там и сям, он укрылся в Венеции в в 1527 году. Безнравственный и испорченный, он сочинял комедии, прозу и стихи. О нем писали: «Похабный, он испытывал удовольствие от похабности своих писаний; своим невоздержанным языком ему нравилось задевать ближних». Его письма представляют собой первый образчик «низкого» языка в эпистолярной литературе.

Но несмотря на его беспутную и безнравственную жизнь, все сходятся на том, что в последний момент он позвал священника (хотя кто-то добавляет, что, соборовавшись, он воскликнул: «Смазали – теперь берегите меня от мышей!»). На кладбище Сан-Лука его похоронили просто потому, что он жил в этом приходе, на рива дель Карбон. Могила не сохранилась, останки утеряны. А в 1845 году из церкви, по распоряжению церковных властей, было изъято несколько картин художника Альвизе Бенфатто (или Даль Фризо, как считают некоторые), племянника и ученика Паоло Веронезе, изображающих Аретино, потому что «иностранцы приходили восхищаться божественным Пьетро, а не поклоняться Всевышнему».

Но в городе все еще можно найти изображение Аретино: это одна из небольших бронзовых голов, изваянных Сансовино для дверей ризницы Сан-Марко; помимо Аретино там изображены Тициан и сам Сансовино. А последний еще и покоится здесь же, перед алтарем баптистерия.

* * *

Пройдите короткое рамо а фьянко ла Кьеза (ramo a fianco la Chiesa, «сбоку от церкви»), сделайте несколько шагов по фондаменте де ла Кьеза, перейдите понте дель Театро (ponte del Teatro) и ступайте по калле де ле Мунеге (calle de le Muneghe), пока не дойдете до перекрестка с рамо Контарини (ramo Contarini).

Семья Контарини дала Венеции восемь дожей. Разделившись в течение веков более чем на 18 ветвей, она оставила немалый след и в названиях венецианских улиц. Но среди дожей, капитанов, духовных лиц, прославивших свою фамилию, нашелся и один ренегат. Это Андреа Контарини, обезглавленный 21 марта 1430 года за посягательство на жизнь дожа Франческо Фоскарини, отказавшегося назначать его Капитаном залива[105]. Неудачливый убийца подкараулил дожа в базилике Сан-Марко и напал на него с ножом, но сумел лишь ранить его в нос. С этого момента вся та ветвь, к которой он принадлежал, стала для венецианцев «те Контарини, что с носом». Палаццо Контарини, выходящее на эту калле, носит также название Мочениго. В наши дни здесь расположены офисы разных государственных организаций. И после нескольких веков затишья недавно снова произошло нечто необъяснимое.

Черная рука

Все началось с того, что однажды на мраморном пороге одной из комнат господского этажа возникло пятно, недвусмысленно напоминающее отпечаток небольшой правой ладони. Эта изящная, словно бы женская ладонь появилась как горячее клеймо на разноцветной венецианской мозаике, хотя никто не чувствовал никакого запаха, который свидетельствовал бы о том, что пол нагревали. И удалить пятно или оттереть оказалось невозможно никакими моющими средствами.

Одновременно в палаццо стали происходить другие необъяснимые вещи. Например, одна из комнат оказалась наутро перевернута вверх дном, хотя дверь и окна всю ночь оставались заперты, и проведенное внутреннее расследование не выявило никаких следов взлома. И при этом, хотя все документы были разбросаны по полу, ни одного из них не пропало.

И наконец дело дошло до видений. Ранним утром уборщица увидела, повернувшись, мужскую фигуру, одетую во все черное, с белым воротником и головным убором в руках. Испугавшись, женщина позвала свою напарницу – и та как раз успела услышать глухой шум в запертой комнате и почувствовать, как потянуло холодком. То же видение посетило медиума, приглашенного, чтобы попытаться прояснить ситуацию: фигура в черном, возможно, священник, подошла к камину в той самой комнате, порог которой отметила рука, и, встав на колени, стала бросать невидимые документы в воображаемый огонь.

Кто эта фигура в черном, какой женщине принадлежит маленькая ручка, так и остается неизвестно. Можно лишь высказать некоторые предположения. В нескольких метрах от этого отпечатка небольшая мозаика на полу у главного входа напоминает о том, как сюда попал снаряд во время бомбардировок 1849 года. Существует ли связь между этим историческим событием и возможной насильственной смертью женщины? Пока что это одна из самых свежих неразгаданных тайн Венеции.

Вернитесь обратно к пересечению с калле Сант-Андреа (calle Sant’Andrea) и сверните на нее направо. Потом – налево, на салицаду дель Театро (salizada del Teatro), и снова налево, на калле Сан-Патерниан (calle San Paternian). Перейдя через одноименный мост, вы окажетесь теперь на кампо Манин (campo Manin). Открывающийся вашим глазам вид обширной пустой площади сильно отличается от того, что открылся бы пару веков назад. В глубине площади, там, где сейчас стоит современное здание банка Cassa di Risparmio di Venezia, можно было наслаждаться строгими классицистическими линиями здания Альдинской академии, основанной в 1494 году гуманистом и венецианским первопечатником Альдом Мануцием для подготовки к печати классических греческих, латинских, а также итальянских авторов. Академия собрала вокруг себя крупнейших гуманитариев того времени – Пьетро Бембо, Джироламо Фракасторо, Джован-Батисту Рамузио. Даже Эразм Роттердамский принимал участие в ее работе, готовя издание своей первой крупной книги – Adagia, сборника изречений и анекдотов, извлеченных из сочинений античных писателей, выпущенного Мануцием в 1508 году.

Но, по правде сказать, здание Академии должно было заслоняться от вашего взора другим сооружением, церковью Сан-Патерниан, и ее древнейшей пятиугольной колокольней, возведенной в 999 году несколькими венецианцами, удачно ускользнувшими из сарацинского рабства. Обратите внимание – у одного из углов наружного ограждения памятника Даниэле Манину, занимающего центр площади, лежит мраморная плита, на которой вычерчен план этой площади до реконструкции.

Что же касается Манина[106] – один из двоих вдохновителей венецианской революции 1848–1849 годов (вторым был Никколо Томмазео) жил в доме через канал. Под его председательством правительство Венето предприняло первую попытку объединить Италию. Она была потоплена Австро-Венгрией в крови. Италия стала единым государством в 1861 году. Но Венеции пришлось ждать еще пять лет, чтобы войти в его состав.

А еще стоит сказать, что Венеция оказалась первым городом в истории, подвергшимся бомбардировке с воздуха. Это случилось в том же 1849 году, когда полковник австро-венгерских войск Франц фон Ухациус (Franz von Uchatius) организовал атаку аэростатов. Цепочка запущенных баллонов должна была перелететь по ветру через позиции венецианцев и сбросить на город бомбы с «долгоиграющими» запалами – металлические шары, начиненные взрывающейся смесью, смолой, маслом и пятью сотнями пуль.

По счастью, расчеты оказались не совсем точны, и бомбы взорвались далеко от предполагаемых целей, не причинив никакого вреда, под веселые крики толпы, которая не только таким образом радовалась избавлению от опасности, но и приветствовала необыкновенное зрелище. Но веселье венецианцев оказалось недолговременным. С 29 июля по 22 августа, вплоть до капитуляции, город подвергался беспрерывному обстрелу. По нему было выпущено свыше двадцати трех тысяч артиллерийских снарядов.

Из тысяч мужественных борцов, покрывших себя славой в жестокие дни австрийской осады, стоит вспомнить Карло Камилло ди Рудио, аристократа из Беллуны, сражавшегося вместе со своим братом Акилле на баррикадах в лагуне. Позже он эмигрировал в Америку и, после некоторых перипетий (таких как участие в неудавшемся покушении на Наполеона III), вступил в Седьмой кавалерийский полк американского генерала Кастера. И оказался одним из немногих, кто выжил в битве при Литтл-Бигхорн[107].

Если встать лицом к памятнику Манину, справа от него открывается калле де ла Вида (calle de la Vida) или де ле Локанде (de le Locande), которая, после одного поворота налево, выводит на калле и корте Контарини дель Боволо (Contarini del Bovolo). И перед вами неожиданно открывается вид на один из самых восхитительных образчиков венецианской архитектуры – скáлу дель Бóволо (scala del Bòvolo). Bòvolo – венецианский аналог итальянского слова chiocciola, «улитка», и столь необычное прозвище, «лестница Улитки», большая наружная лестница палаццо Контарини получила за свою столь же необычную форму. Ее возвел в 1499 году Джованни Канди (или, по мнению других, Джорджо Спавенто). Как уверяют – выполняя прихоть заказчика, Пьетро Контарини, который непременно хотел въезжать к себе в спальню… на коне! С того времени эта ветвь фамилии так и зовется – Контарини-дель-Боволо, как и дворец, перед которым вы сейчас стоите.

Вернитесь теперь на калле де ла Вида о де ле Локанде и двигайтесь по ней направо, пока не дойдете до калле деи Фузери (calle dei Fuseri). На ней поверните направо и почти сразу налево, в сотопортего де ла Мальвазия (sotoportego de la Malvasia). Слово «мальвазия» нередко встречалось на венецианских улицах: так назывались лавки, в которых продавали привозное вино, в первую очередь – из Мальвазии, города в греческой Морее, откуда и пошло название сладкого вина. Эти винные лавки считались совсем наособицу: им запрещалось продавать местные вина и кушанья, иметь вывески и игральные карты для посетителей. Мальвазия подразделялась на сладкую (dolce), округлую (tonda) и изящную (garba). Во время процедуры выборов дожа именно мальвазию подавали выборщикам вместе с бисквитами.

Вторая калле по правую руку – калле де ле Колонне (calle de le Colonne). Она выведет вас на одноименный мост, а потом, после впечатляющего темного сотопортего – на Фреццарию (Frezzaria). Эта длинная калле получила свое название от некогда изготовлявшихся и продававшихся здесь стрел (freccie). Если повернуть с нее налево, а потом завернуть вместе с ходом улицы за угол направо, то через несколько шагов по левую руку откроется корте де ла Польвере (corte de la Polvere, «двор Порошка»).

Кипрский порошок

Во второй половине XVIII века здесь размещалась фабрика «кипрского порошка», la polvere di Cipro. Ее создал Бортоло Лукаделло, а его сын Джамбаттиста получил в 1763 году «привилегию», то есть монополию от магистрата санитарии.

В те времена в Республике этот порошок был широко распространен. Им пудрили свои парики и дамы, и кавалеры. В наши дни пудреных париков уже никто не носит, а вот пудрой продолжают пользоваться. Правда, теперь уже не на макушке, а на лице. Хотите знать, откуда пошло само это слово – «пудра» (cipria)? Как раз отсюда[108]. Другие фабрики по производству пудры существовали на Сан-Джованни-Кризостомо, на Санта-Мария-Формоза, на Сан-Сильвестро и на Джезуати. Ношение париков было настолько распространено, что на мужчину без парика смотрели с подозрением.

«Подпятники» венецианок

акушка – не единственное, что занимало венецианскую моду. Намного раньше, чем парики, предметом пристального внимания прекрасного пола в Венеции стала обувь. Пока улицы еще не были замощены, венецианки использовали дзокколи (zoccoli, деревянные сабо, буквально – «копыта») или кальканьетти (calcagnetti, буквально – «подпятники»), чтобы перемещаться по грязным и пыльным калле без риска выпачкать ноги и платье. Постепенно дзокколи стали предметом роскоши – их обшивали парчой, украшали золотом и каменьями, а подметка сделалась столь высокой, что обувь стала напоминать ходули. В музее Коррер на пьяцце Сан-Марко хранятся две пары: одна – высотой 43 сантиметра, другая – высотой 51 сантиметр. «Синьорам венецианкам, – писал Томмазо Гарцони, – они давали такую величину, что, казалось, пьяцца Сан-Марко полна карлиц, ставших великаншами». Немудрено, что высота каблуков делала походку венецианок весьма стесненной. Болезненнно грянуться оземь было для женщины не редкостью. Тогда-то они начали опираться на служанок. Чем большим количеством прислуги окружала себя дама, тем больше она о себе думала. Об этом говорится в народной песенке:

Выходить из дому даме,

появляться повсеместно

можно лишь с толпой служанок,

это всякому известно:

множество служанок сзади —

для хозяйки очень лестно.

Несмотря на запреты правительства и сатирические уколы («они похожи на ходячие древа изобилия», писал Джон Реймонд), каблуки становились все выше и все опаснее. Не убывало и количество их защитников, таких как Фабрицио Карозо да Сермонета, которые разрабатывали подробнейшие правила того, как эти дзокколи надлежит носить.

Первыми от громоздких дзокколи в пользу более удобных туфелек отказались дочери дожа Доменико Контарини (правил в 1659–1675 годах). Сохранился анекдот по этому поводу. Некий иностранный посол, желая польстить дожу, стал рассыпаться перед ним и перед Большим советом в комплиментах по поводу дочерей Контарини, надевших более удобную обувь. И тут кто-то из членов совета, не выдержав, горько воскликнул: «Слишком удобную! Слишком!» Причины недовольства венецианского патриция проясняют «Неизданные сатиры» (известные также как «Мода») Джованни Франческо Бузенелло:

Когда вставали на ходули,

То ничего не замечали;

Теперь низéнько наши крали —

Того и жди, чтоб обманули!

Но у громоздких «подпятников» до последнего оставались горячие защитники. Одна из них – монахиня Арканджела Таработти, о которой мы уже упоминали. Она родилась в Венеции в 1605 году в семье выходцев из Бергамо, с одиннадцати лет проживала в монастыре Сант-Анны, но продолжала отстаивать этот странный и неудобный обычай, упирая на то, что «женщина должна быть во всем вознесена над низкой земной повседневностью».

* * *

Пройдите теперь обратно всю Фреццарию, пока не выйдете на понте дель-Фрутариол (ponte del Frutariol, «мост Продавцов фруктов»). На доме, чья дверь выходит прямо на мост, висит табличка, удостоверяющая, что здесь недолгое время обитал Вольфганг Амадей Моцарт.

Моцарт, Венеция и революция в музыке

Вообще-то настоящим местом жительства Моцарта скорее является дом прямо напротив, на противоположной стороне канала. Но важно не это, а то значение, которое сыграло в жизни австрийского композитора посещение Венеции, несмотря на его краткость. Лоренцо Да Понте, родившийся в тревизском местечке Ченеда (современное Витторио-Венето), но ставший венецианцем – один из самых известных его либреттистов. Для Моцарта он написал «Женитьбу Фигаро», «Так поступают все женщины» и «Дон Жуана». В работе над последним, говорят, принимал участие Джакомо Казанова, друг Да Понте[109].

В 1787 году постановка «Дон Жуана» возбудила жаркие споры о новых принципах в музыке, производя тем самым настоящую революцию. Сам же Моцарт оказался свидетелем рождения Нового Света и заката Старого. В том самом году была принята конституция США, Франция большими шагами шла к своей революции 1789 года, а самой Яснейшей оставались еще считаные годы жизни.

Моцарт оказался одним из тех европейских друзей американской революции, которые сделали ее возможной и которые работали над ее повторением в Старом Свете. Композитору были созвучны ее принципы: «все люди <…> наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»[110]. Даже Да Понте, изгнанный из Яснейшей, закончил свои дни в Новом Свете – в Нью-Йорке[111].

Ко всему этому стоит добавить, что в 1778 году, во время своего второго парижского визита, с Моцартом встречался Бенджамин Франклин, глава «проамериканской партии». Что косвенно свидетельствует о принадлежности Моцарта к республиканскому масонству, ведущему ожесточенную борьбу против обскурантистского, мистического масонства, близкого к англо-венецианским олигархическим кругам, с которым были связаны Месмер, Калиостро, Казанова.

* * *

Сойдите на калле дель Фрутариол и выйдите по ней на кампо Сан-Фантин (campo San Fantin). Оттуда не составит труда разглядеть за другими зданиями венецианского Феникса – фасад театра «Ла-Фениче».

Сгореть, чтобы возродиться

«Феникс» – название очень символическое для театра, который самой историей был поставлен перед необходимостью возрождаться из пепла. Первый раз – 13 декабря 1836 года, когда от огня пострадали зал и сцена. Реконструкция (с легкой переделкой) была осуществлена в кратчайшие сроки. Второй раз – 29 января 1996 года. Этот пожар оставил практически одни только наружные стены. На этот раз возрождение затянулось, из-за без конца возникающих бюрократических проволочек и юридических разборок между компаниями-подрядчиками. Но в конце концов работы все-таки были выполнены на высочайшем уровне, и сейчас «Фениче» – один из самых технологичных театров мира, причем каждая его деталь тщательно создана местными мастерами. Имя птицы Феникса этот театр носит с самого момента своего возведения, в 1786 году, потому что он был создан театральной компанией, владевшей перед этим другим театром, «Сан-Бенедетто», погибшим в огне несколькими годами раньше. «Фениче», таким образом, возродился из пепла «Сан-Бенедетто» (который, впрочем, тоже был позже восстановлен – сейчас это кинотеатр Rossini).

«Фениче» оказался первым венецианским театром, для которого стала насущной проблема парадного фасада, потому что ранее театры обычно открывались во дворцах. Чтобы решить эту проблему, был призван архитектор Джан Антонио Сельва. Созданный им фасад нес на себе девиз: SOCIETAS («товарищество»), но ехидные венецианцы немедленно «расшифровали» его как акроним: Sine Ordine Cum Irregularitate Erexit Theatrum Antonius Selva («Без порядка и с неправильностями воздвиг театр Антонио Сельва»).

Ступайте теперь по калле де ла Верона (сalle de la Verona), мимо здания, занимаемого Венецианским Атенеем. «Венецианский научный, литературный и художественный Атеней» (таково полное название этой престижной культурной институции) возник после слияния Венецианского медицинского общества, Академии ревнителей благочестия и Венецианской литературной академии, объединенных указом Наполеона 12 января 1812 года. Но само здание ранее принадлежало Скуоле ди Санта-Мария э ди Сан-Джироламо, «обращенной к правосудию», как гласил ее устав. Ее собратья исполняли также деликатную обязанность сопровождать на эшафот приговоренных к смерти. И по сей день эта Скуола известна под названием «Скуола осужденных» или «Школа хорошей смерти».

Среди членов Венецианского Атенея заслуживают упоминания не только Даниеле Манин и Никколо Томмазео, но и Алессандро Мандзони. Стоит вспомнить еще и то, что после горячей речи в защиту свободы слова, произнесенной Томмазео именно в этих стенах в 1847 году, он был посажен австрийцами в тюрьму – но освобожден 17 марта 1848 года возмущенным народом, во главе которого встал Манин. И это стало отправной точкой Республики Сан-Марко, которой в течение восемнадцати месяцев удавалось сохранять свою независимость от Австро-Венгрии.

* * *

Пересеките теперь понте де ла Верона и пройдите по одноименной калле, пока не увидите справа низенькую калитку, за которой просматривается внутренний двор какого-то дворца. Это сотопортего и корте Бальби (corte Balbi), или Морозини (Morosini), одно из мест, где разворачивалась трагедия, вошедшая в легенду, которую историкам еще предстоит подтвердить или опровергнуть. Имя главного героя – Пьеро Фазиол – мало кому что скажет. Но гораздо больше известен он как «Венецианский пекарь», «Форнаретто ди Венеция».

«…помните о бедном Форнаретто…»

Возможно, фамилия Пьеро читалась как Фаччоли. Он работал в лавке своего отца, пекаря на калле де ла Мандола (calle de la Mandola). На рассвете холодного утра марта 1507 года юноша спускался с понте деи Ассассини (ponte dei Assasini, «мост Убийц») – этот деревянный мост позже был уничтожен, а канал засыпан. Вдруг внимание Пьеро привлекло что-то блестящее. Это оказались серебряные ножны кинжала. Форнаретто порадовался своей удаче и, с кинжалом в руке, побежал показывать дорогостоящую находку Аннелле, своей «зазнобе» – служанке в соседнем Ка Барбо. Не подозревая еще, что эта «удача» полностью разрушит его жизнь.

«Смотри-ка, – сказал он, поднимая ножны над головой, едва они встретились, – продадим это и избавимся от забот. Как раз хватит, чтобы свадьбу сыграть!» Но девушка затрепетала: на ее взгляд, ничего хорошего эта штуковина не сулила. «Уходи, вернись поскорее туда, где ты это взял, – стала умолять она, возможно, что-то неясно предчувствуя, – и положи как лежало!»

Пьеро смутился, но повиновался. Когда он вернулся на место, то впервые обратил внимание, что в темном углу между понте и калле де ла Верона виднеются очертания распростертой фигуры. «Пьяный какой-то», – подумал Форнаретто, но решил все-таки проверить, не нужна ли незнакомцу помощь. Но, наклонившись над ним, убедился, что этот человек мертв. При этом, уперевшись рукою в землю, Пьеро попал пальцем в ручеек крови, вытекавший из-под тела, и потом машинально вытер его о свой белый фартук хлебопека, оставив на нем пятно. А потом узнал покойника: это был Альвизе Гуоро, юный родственник и частый гость Клеменцы Барбо, жены Лоренцо и хозяйки Аннеллы.

А потом все завертелось со страшной скоростью. Солнце взошло, и свет просочился в тесные калле. Тетушка Нинета открыла свое окно, выходящее на набережную, и в ту же минуту открыл дверь своей лавки на калле соседний плотник. Оба они сразу увидели покойника и Форнаретто. И, заметив, что фартук его перепачкан в крови, а в руках у него серебряные ножны, сразу решили, что это его рук дело. Но, хорошо зная молодого человека и решив, что, вероятно, нобиль позволил себе какую-нибудь вольность по отношению к его невесте-служанке, приняли его сторону. «Беги, прячься, – сказала тетушка Нинета. – Спрячься у своей Аннеллы!» «Да-да, – добавил плотник. – Проси заступничества у мессьера Барбо, он член Совета Десяти, только он может избавить тебя от петли!»

Пьеро не знал, что предпринять. Убежать – значит, признать свою вину. Остаться – подвергать себя точно такой же опасности. Но не успел молодой человек объясниться, как прибывшие стражники арестовали его, судебная машина запустилась и уже не могла остановиться. Форнаретто был признан виновным и осужден к обезглавливанию и четвертованию, с последующим развешиванием частей его тела в разных концах города, для назидания прочим. 22 марта между колоннами Сан-Марко и Сан-Тодаро все было готово для казни. Юноша уже несколько дней не думал о том, как ему оправдаться: «допрос с пристрастием» лишил его всякой воли. Пьеро согласился со всеми винами, пусть и не своими, лишь бы прекратить пытку. Он был сломлен, раздавлен и теперь ождал одного: когда все закончится. Палач ждал лишь кивка дожа, чтобы обрушить свой топор на шею.

И в этот самый момент из Ка Барбо опрометью выбежал слуга, громко провозглашая на ходу: «Форнаретто невиновен!» Оказывается, сам хозяин дома, мессер Лоренцо Барбо, признался жене в убийстве родственника из ревности. Гонец бежал и кричал, как будто известие о невиновности Фаччоли могло сократить путь на Сан-Марко. Но не успел. Пока он пробирался сквозь толпу, собравшуюся поглазеть на казнь, палач нанес удар, и один из Десяти произнес ритуальную формулу: «Правосудие свершилось!» Но известие о невиновности Форнаретто распространилось с быстротой молнии. На следующий день дож собрал судей, выносивших приговор, и пригвоздил их словами, столетиями повторявшимися в судебных залах, где рассматривались дела, могущие закончиться смертным приговором: «Помните о бедном Форнаретто!»

Но печальная история Пьеро Фазиола не зафиксирована ни в одном официальном документе. У государства были причины хранить молчание: негоже дискредитировать действия Яснейшей из-за банальной судебной ошибки.

* * *

Пройдите теперь по калле де ла Верона до пересечения с рио тера деи Ассасини (rio terà dei Assasini). Это древнее название явно указывает на часто совершавшиеся здесь убийства, особенно под покровом ночи.

Наемные убийцы и висячие лампы

Должно быть, в этом районе кровавые преступления и впрямь часто совершались, раз они вписались в коллективную память венецианцев в виде такого названия. Стоит заметить, что в 1128 году было официально запрещено нацеплять накладные «греческие» (то есть огромные) бороды, потому что это было излюбленное средство маскировки убийц. И возросшему числу покушений на жизнь Венеция обязана значительным количеством фонарных столбов: озабоченные тем, с какой легкостью совершались преступления в темноте калле, в том же году городские власти распорядились осветить их при помощи небольших висячих ламп (cesendelli). Над ними обычно вешались образки, чтобы защитить от рук воров и убийц. Поддерживать их в рабочем состоянии вменялось в обязанности приходским священникам, но расходы их покрывались из казны Яснейшей.

Закон 1450 года предписывал, что всякий, выходящий из дому после трех часов ночи, обязан брать с собой фонарь. Так появился обычай, особенно у обеспеченных людей, выходя куда-либо, пропускать вперед себя слугу с фонарем. И это породило типаж, известный как «Кодега» (Codega) – что-то вроде носильщика, который стоял с зажженным фонарем перед кафе и другими общественными местами, поджидая, пока кто-нибудь наймет его проводить до дому. Изобретение этой профессии (название которой возводится к греческому οδηγος, «одегос» – проводник) приписывается Пьетро, иначе известному как Освальдо даль Капо. Полное освещение города посредством фонарей на столбах было внедрено в 1732 году; содержание их касалось всех – кроме «отверженных», разумеется.

* * *

Пройдите теперь налево по плавной дуге рио тера деи Ассасини (rio terà dei Assassini), потом поверните еще раз налево на калле дель Спецьер (calle del Spezier, «улица Травника»), и она выведет вас на кампо Сант-Анзело (campo Sant’Anzelo, «площадь Св. Ангела»).

Кампо Сант-Анзело тоже не было в древности таким широким. До 1837 года середину его занимала церковь Сан-Микеле Арканджело (Св. Михаила Архангела). Здесь тоже в брусчатку вмонтирована мраморная плита с планом, по которому можно составить представление, как это кампо выглядело раньше, с церковью.

Уходя с калле, присмотритесь к фасаду небольшой часовенки Сант-Анджело деи Сотти (Sant’Angelo dei Sotti) или дель Анунциата (dell’Annunziana), почти перед вами. Некогда она принадлежала братству деи Сотти («Умалившихся»), посвятивших себя помощи морякам-инвалидам. Над нею, почти на стыке с большим зданием, стоящим сзади, обратите внимание на странный круглый камень с дыркой посередине, вмонтированный в стену.

Дырявые камни Венеции

Гуляющему по Венеции без определенной цели там и сям попадаются на глаза дырявые камни, выступающие параллельно из древних зданий. Если такой камень только один – значит, другой, или другие, увезли в починку», – писал в конце XIX века поэт (и мэр города) Риккардо Сельватико. И сам же объяснял: «Назначение их заключалось в том, чтобы удерживать длинные железные или деревянные перекладины, на которые вешались большие подъемные щиты, защищавшие обитателей принадлежащих знати палаццо от вражеского приступа». То есть – съемная «защита» домов. Но, по правде сказать, в таком городе, как Венеция, палаццо не очень-то нуждались в такой защите: для внешнего врага они были недосягаемы, а внутренние смуты крайне редко достигали такой стадии, когда пригодились бы подобные «доспехи» – в отличие от городов-коммун на «твердой земле».

В цикле росписей Скуолы Гранде ди Санти-Джорджо-э-Трифоне (известной также как Скуола дельи Скьявони, degli Schiavoni), на картине Ветторе Карпаччо «Святой Иероним приводит в монастырь льва» видно белье, вывешенное на просушку на такие же палки, вдетые в каменные «ушки». Другие считают, что основное назначение этих перекладин – вывешивать на просушку не белье, а ткани после окраски. Но невозможно представить, чтобы для этих целей использовали фасад дворца! И что же в таком случае это значит? Трудно сказать определенно. Известно только, что речь идет о камнях из истрийского известняка, выступающих из фасадов на несколько десятков сантиметров, с круглым отверстием диаметром около 10 сантиметров. Они встречаются во многих районах Венеции, преимущественно на домах почтенного возраста.

Многие ученые старались обосновать их назначение, и многие художники разных веков запечатлевали их на своих полотнах. Но тайна пока не поддается разгадке.

Пройдите понте деи Фрати (ponte dei Frati) и следующую за ним калле деи Фрати, сверните направо на калле дель Пестрин (calle del Pestrin), потом поднимитесь по лестнице – и она выведет вас на кампьелло Ново, или деи Морти (campiello Novo o dei Morti, «Новая площадка», или «Площадка мертвецов»). Название звучит мрачновато, однако его можно встретить в разных местах Венеции – там, где до наполеоновского указа о переносе захоронений на отдельный остров ютились маленькие приходские кладбища. На этом, в частности, в далекой древности хоронили монахов близстоящего монастыря Сан-Стефано, и некоторые источники указывают, что после очередной эпидемии чумы, в 1630 году, кладбище «подняли» по гигиеническим соображениям, то есть насыпали новой земли – слишком уж много покойников пришлось здесь сразу захоронить… Но в конце XV века это кладбище дало последний приют человеку, о котором стоит помянуть, потому что история его – лучше любой легенды.

Бурная история корсара-отшельника

Паоло Да Кампо был свирепым корсаром из Катании, в считаные годы ставшим сущим бичом для судоходства в верхней части Адриатики (известной как «Венецианский залив»), а также Албании и Апулии. Наконец его бесчинства до того надоели Владычице морей, что на его поимку был послан сам морской капитан Томмазо Зено, который изловил злодея в 1490 году. Его приговорили к пожизненному заключению внутри городской черты Венеции.

Здесь пират стал вести жизнь кающегося грешника. Вся она была сосредоточена между кладбищем и церковью Сан-Стефано. Историк Марин Санудо, современник описываемых событий, рассказывал об этом так: «Спит на черепах и домик себе выстроил из сказанных черепов и костей; а спит под алтарем, где мессу служат; ходит босой и с непокрытой головой…»

Словом, вел жизнь аскета и подвижника, что позволило в последующих веках говорить о нем как о святом и предполагать, что захоронен он под главным алтарем этой же церкви Сан-Стефано. Мало того: хроника XVII века повествует, что тело корсара было найдено почти нетленным. Двумя веками позже, в 1836 году, в ходе ремонтных работ из-под пола церкви извлекли скелет, к которому была приложена доска с изображением белого корабля и черной головы с усами, бородой и в турецком тюрбане. Все, что удалось прочитать, – дата, 1499 год, ясно указывающая на Паоло Да Кампо.

Но Санудо считает иначе. По его словам, корсар попросил, чтобы ему позволили сразиться с турками, и 28 сентября 1499 года отправился в поход с венецианским флотом. Итак, пират снова вернулся к своей старой любви, морю, служа при этом старому врагу, Яснейшей! Но и это еще не все: два года спустя, рассказывает неумолимый Санудо, он перебежал к туркам!

Можно сказать, что Да Кампо обрел свободу – на свой лад. Но чье же в таком случае тело под алтарем? Как оказалась в могиле табличка, если она не имеет отношения к захороненному? На эти вопросы попытался дать ответ другой венецианский историк, Эммануэле Антонио Чиконья, живший в XIX веке. По его гипотезе, это тело блаженного Бонсембьянте Бадоэро, умершего в 1369 году. Могила его потеряна, но точно известно, что захоронен он где-то в церкви. А раскрашенную табличку добавили в XVII веке, решив, что это могила пирата.

Как же закончил свою жизнь Паоло Да Кампо? История пирата и аскета, а возможно – солдата и шпиона, тонет в тумане истинно венецианской тайны.

* * *

Спуститесь с другой стороны кампо и ступайте прямо до калле де-ле-Боттеге (calle de le Botteghe). Этот район, вместе с выходящим на Каналь Гранде фонтего деи Тедески (fontego dei Tedeschi, «Немецкое подворье») с древнейших времен отмечен заметным присутствием выходцев из Северной Европы. Немцы, в основном занимавшиеся кожами, часто становились башмачниками (calegheri), как можно судить по табличке, украшающей вход в их «гостиницу» на калле, и по капители колонны: и та и другая являют собой прекрасные образчики обуви для верховой езды XVI–XVII веков. Не случайно и то, что Мартин Лютер, отправившись в 1500 году в Рим на празднование Юбилея (где он пришел в ужас, увидев, во что превратился двор Александра VI Борджиа) и заглянув на обратном пути в Венецию, служил мессу в Санто-Стефано. Пройдя калле де ле Боттеге, по левую руку вы увидите саму эту церковь. Задокументировано, что эту церковь переосвящали шесть раз, из-за того, что с 1348 по 1594 год здесь столько же раз проливали кровь. Но кто-то уверяет, что речь идет об одном и том же появляющемся кровавом следе.

Кампо, бок о бок с которым стоит церковь Санто-Стефано, названо в честь Франческо Морозини, но венецианцы зовут его просто кампо Санто-Стефано. А в центре его возвышается статуя, известная венецианцам под прозвищем «Книгокак» (Cagalibri). Когда в 1882 году скульптор Франческо Барцаги делал статую литератора и борца за свободу Никколо Томмазео, венецианца-далматинца, он точно об этом не думал! Похоже, он просто ошибся с центром тяжести массивной статуи и, чтобы она не заваливалась назад, приделал стопку книг, подпирающую спину. Но выглядит эта стопка так, словно вываливается кучей прямо из-под длинного пальто. Венецианцам это показалось подозрительным, и они с первого же взгляда приклеили к статуе неудобовыговариваемое прозвище.

Пересеките кампо и пойдите к домам № 2799 и № 2800 (раньше здесь находилась старинная специерия «Чедро Империале», о которой мы уже упоминали, а сейчас – аптека). Если хорошенько присмотреться, можно заметить в брусчатке круглые выемки – следы больших бронзовых ступок.

Чудесное снадобье

Эти ступки использовались для изготовления териака (или териаки, а порою даже триаки) – одного из самых распространенных в Венеции лекарственных средств, балансирующих между фармакопеей и магией (Mater Omnium Medicinarum[112]), чьи рецепты и методы применения менялись от эпохи к эпохе. В любом варианте в него входило не меньше шестидесяти ингредиентов, включая сушеное мясо гадюки. Он считался своего рода «аспирином», универсальным лекарством античности: венецианцы почерпнули рецепт у греков и арабов, но достигли таких высот в составлении композиции, что и ближневосточные народы, первыми воспринявшие секреты создателя териака – личного врача Нерона грека Андромаха, не доверяли никакому другому териаку, кроме венецианского.

В городе лишь несколько специерий имели право производить его. Рабочие, выносившие ингредиенты из лавок и измельчавшие их в стоящих снаружи больших бронзовых ступках, были одеты в хорошо узнаваемые белые куртки, красные штаны, желтые ботинки и двухцветные, лазорево-желтые береты с красным пером. Работая, они чередовали удары пестика с песнями: «От отравы, от изжоги – триака поставит на ноги». Это снадобье считалось достаточно действенным, «чтобы исцелять от чумы и предохранять от любого морового поветрия; изгонять из тела дурные гуморы и возвращать доброе расположение духа; исцелять клевки скорпиона и укусы гадюк и собак; избавлять от чахотки и лихорадки, возвращать зрение и лечить желудочную болезнь…» и так далее.

Помимо выемок на кампо Сан-Стефано еще один след териака можно обнаружить у аптеки «У двух колонн» (Alle due Colonne) на кампо Сан-Канциан (campo San Canzian), где, тоже имеется подобная выемка в брусчатке – правда, одна, а не две. И еще – на салицаде Пио X (salizada Pio X), которая с кампо Сан-Бартоломео (campo San Bartolomeo) ведет к понте ди Риальто, у дома № 3318, где некогда размещалась аптека «Золотая голова» (Testa d’Oro). Позади большой золоченой головы, обтертой временем, можно прочесть остатки старой надписи: Theriaca Andromachi.

Даже после падения Республики териак некоторым образом продолжил свое существование. Фирма Branca подхватила с 1917 года тот самый рецепт, которым пользовались в аптеке «Золотая голова», для производства своего знаменитого травяного ликера Fernet. Остается надеяться, что компания не только использует сушеное мясо гадюки, но и не пренебрегает опием и порошком из яичек оленя, без которых не обходился териак.

Пересеките кампо по диагонали, справа налево, пока не доберетесь до кампьелло Сан-Видаль (campiello San Vidal), переходящего в одноименное кампо на берегу Каналь Гранде. Впереди – мост Академии, понте дель Аккадемия (ponte de l’Acсademia), отделяющий вас от окончания шестого маршрута. Взойдите на мост и полюбуйтесь открывающимися панорамами, особенно налево, в сторону Бачино Сан-Марко и церкви делла Салюте с ее ни на что не похожим куполом.

Понте дель Аккадемия был возведен из дерева как временный, в качестве замены предыдущему, стальному австрийскому мосту XIX века. Но сама идея возвести здесь мост восходит к XV веку.

* * *

Сойдите теперь на кампо де ла Карита (campo de la Carità, «площадь Милости Божией»). Прямо перед вами возвышается то, что некогда было Скуолой Гранде делла Карита и церковью Санта-Мария делла Карита. В 1807 году Скуолу закрыли, а здание переоборудовали под Галерею Академии, в которой ныне хранятся тысячи произведений, в том числе такие шедевры, как «Гроза» Джорджоне и «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи. Именно здесь, как мы помним, скрывался на монастырской кухне под видом подсобного рабочего папа Александр III в 1177 году, спасаясь от Фридриха Барбароссы, пока Яснейшей не удалось примирить их. Но отношения с римским престолом не всегда были столь благостными, какое там – и все по причине несогласия венецианцев признать папское превосходство в вопросах, далеких от духовных.

Пройдет еще несколько веков, и эти отношения дойдут до полного разрыва, до отлучения всего Венецианского государства, наложенного папой Павлом V. Причиной такого решения стало резкое несогласие Яснейшей с объявленным папой значительным расширением церковной юрисдикции в суверенных католических странах. Твердо решив не уступать ни пяди, Венеция ответила устами своего дожа Леонардо Донá, что, рожденная в свободе, она не собирается подчиняться никому в земных, временных делах, признавая над собой верховенство лишь Господа Бога.

Отлучение Венеции

Конфликт вызревал постепенно. По меньшей мере с тех дней, когда кардинал Камилло Боргезе, «сцепясь» с венецианским посланником при папском дворе Леонардо Дона по вопросу о превосходстве светских или духовных властей, кинул ему в сердцах: «Будь я папой, я бы отлучил венецианцев!» «А я, будь я дожем, посмеялся бы над этим!» – парировал посланник. Кардинал стал папой; посланник стал дожем – и оба сдержали слово. Некоторые указы Республики, касающиеся церковного имущества, а также тот факт, что два совершивших преступления священника были осуждены Советом Десяти по закону Венецианского государства, несмотря на протесты папского нунция, настаивавшего, что проштрафившихся священников должен судить церковный суд, – все это дало папе повод издать в апреле 1606 года интердикт об отлучении.

Сенат не испугался. Он запретил публиковать папскую буллу и повелел, чтобы все церкви Венецианского государства, вопреки интердикту, продолжали оставаться открытыми, а те монашеские ордена, которые не пожелали подчиниться, как иезуиты, – были высланы. Прочие ордена, как бенедиктинцы, избрали другую тактику: «Берут все письма, приходящие из Рима, и, не открывая, складывают их в ящик, так что ежели там даже и написано, что не должны проводить службы для венецианцев – так им о том не ведомо, потому что ничего об этом не читали…»

Рассказывают, что некий приходской священник, решивший запереть свою церковь, сразу отпер ее после того, как увидел под окнами своего дома виселицу. Старший викарий Падуи заявил, что поступит, как ему подскажет Дух святой. «Нам Дух святой уже подсказал наказать всех несогласных», – таков был непреклонный ответ Десяти. В то же время венецианское правительство изъявляло уважение к католической вере, настаивая – при поддержке члена ордена сервитов фра Паоло Сарпи – лишь на том, что почтение к религиозной доктрине не должно противоречить законам государства.

Интердикт был отменен год спустя, 22 апреля 1607 года. Венеция продолжала выносить решения по вопросам церковного имущества, судить виновных священников и весьма ревностно относилась к тому, чтобы ее права уважались понтификом, соблюдая правило: «В первую очередь мы венецианцы, а потом уж христиане». Так, Венеция отказалась признать епископом Падуи и кардиналом Федерико Корнера, потому что он был сыном действующего дожа, и отказалась называть кардиналов новым титулом «его высокопреосвященство» (Eminenza). Получив извещение об отмене отлучения, Леонардо Дона ответил кратко: «Мы его не признавали, так что и радоваться тут нечему».

* * *

Седьмая ночь

ВЕДЬМЫ, УБИЙЦЫ, ЛЮБОВЬ ЗЕЛИМЫ И КАЗАНОВА НЕПОБЕДИМЫЙ

От кампо Сан-Николо-деи-Мендиколи до стрелки Таможни

Итак, мы начинаем нашу седьмую и последнюю встречу с ночной Венецией. На этот раз мы исследуем сестьер Дорсодуро, пройдя его от кампо Сан-Николо-деи-Мендиколи (campo di San Nicolò dei Mendicoli, «площадь Св. Николая – покровителя неимущих») с одноименной церковью, к бывшей хлопчатобумажной фабрике, ныне – одному из зданий Архитектурного института Венеции.

Основанная в VII веке на острове под названием Мендигола (Mendigola), красноречиво свидетельствующим о тяжелом материальном положении обитавших там рыбаков, церковь быстро получила свое нынешнее название. В течение веков ее неоднократно ремонтировали, а в XVIII веке капитально перестроили по инициативе приходского священника Джованни Заниола. Это вызвало много вопросов: откуда бедный священник взял средства, необходимые для проведения работ? Ему даже пришлось отвечать на эти вопросы в суде. Но он заявил о своей полной невиновности и добавил, что связан клятвой и не может открыть источник финансирования – который, таким образом, навсегда остался неизвестным. Но поговаривают, что священник нашел под полом своей церкви древнее захоронение, полное золота и серебра…

Здесь как нигде хорошо заметно, что изначальная Венеция была не чем иным, как конгломератом отдельных сообществ, зачастую весьма обособленных друг от друга. Сан-Николо деи Мендиколи – крайнее проявление этой обособленности: жители этого прихода, собираясь на специальные ассамблеи в церкви, выбирали собственного дожа, который, одетый в алое, шествовал в Палаццо Дукале, чтобы в ходе особого ритуала быть заключенным в объятья настоящим дожем – полноправным владыкой города. Даже в наши дни на невысокой колонне посреди кампо хорошо видна надпись 1876 года, призванная вечно напоминать о том, какие «милости и привилегии Республика “николотти” и их дожу предоставляла».

Под портиком этой церкви (сохранившейся лишь частично и в переделанном виде) посвятила себя отшельнической жизни София, одна из основательниц монастыря Санта-Кроче (Св. Креста). Она, вместе с еще двумя монахинями, прожила здесь пятнадцать лет и умерла в 1490 году. Но эти портики – в то время более многочисленные – часто давали приют неимущим «воцерковленным» женщинам.

Обогните теперь собор, пока не выйдите на кампьелло дель Ораторио (campiello de l’Oratorio), и сверните на калле дрио ла Кьеза (calle drio la Chiesa), начинающуюся прямо перед вами. Еще несколько шагов – слева вверху вы можете увидеть старинную статую Девы Марии, попирающей дьявола в виде змея. Если приглядеться, на основании статуи все еще можно разобрать надпись: Tоta Pulchra Es Amica Mea («Вся ты прекрасна, возлюбленная моя»). Эта цитата из ветхозаветной «Песни песней» – напоминание об одной истории, развернувшейся здесь в незапамятные времена. Ее героиня —

Колдунья, дарившая красоту

Как-то раз, возвращаясь с вечери, юная Дорина повстречала рядом с церковью Сан-Николо деи Мендиколи девушку необыкновенной красоты, которая смотрела на нее, не говоря ни слова. Дорина остановилась, очарованная прелестью незнакомки. «Скажи, маленькая Дорина, – произнесла наконец девушка, – хотелось бы тебе стать такой же, как я»? «Откуда ты знаешь мое имя? – испугалась та. – Ты не ведьма случайно?» Незнакомка весело рассмеялась: «Неужели я похожа на ведьму? Меня зовут Лаура, я переехала сюда пару дней назад. Твое усердие в церкви поразило меня, и теперь я хочу в награду раскрыть тебе секрет своей красоты. Тебе разве не хочется быть такой же красивой, как я?» Устоять было невозможно. «Скажи, что я должна сделать», – сдалась наконец Дорина. «Сегодня ночью, в своей спальне, намажь все тело содержимым этой вот склянки, зажги побольше свечей и ложись в постель, оставив открытой отдушину окна. К тебе явятся три прекрасные женщины. Не пугайся; не поминай Господа или Мадонну, а спроси у них чего пожелаешь. И проследи, чтобы рядом не оказалось зеркал».

Желание было необоримым. Дорина сделала все в точности так, как ей сказала Лаура. Но забыла прикрыть маленькое зеркальце, висящее изнутри на двери ее комнаты. Три дамы явились, спросили, чего она хочет, но едва Дорина собралась отвечать, как ее взгляд случайно упал на маленькое зеркальце. В котором прекрасные плечи и спины женщин оказались искривленными волосатыми хребтинами. Девушка с воплем выбежала из дома и помчалась в церковь. И тут Лаура снова оказалась на ее пути.

«Тише, глупышка, – сказала она. – Что случилось?» Но Дорина была так напугана, что не могла отвечать. «Ты ведь ничего не перепутала?» – продолжала ее собеседница. Дорина опустила глаза – и заметила, что у Лауры вместо ног козьи копыта. Все ясно! Это была не женщина, а фада – существо дьявольской природы. Поняв, что она разоблачена, демоница попыталась наброситься на маленькую Дорину. «Матерь Божья, спаси меня!» – закричала та. На калле сверкнул неожиданный луч, и злая колдунья бесследно исчезла. С того-то времени здесь и стоит статуя Девы-избавительницы.

Согласно венецианской традиции, «фады» (fada, от итальянского fata – волшебница), что появляются одетыми в белое волшебными венецианскими ночами – это злые духи женщин, умерших родами. Они смешиваются с живыми людьми, приняв обличье нежных прекрасных дев, но их подлинную природу выдают ужасные ноги – повернутые ступнями назад или просто козьи. Коварные и опасные создания, они могут даровать богатство и красоту, но при их появлении необходимо спрятать все режущие предметы. «Ницьолето» (nizioleto, соответствует итальянскому lenzuolino, «маленькая простынка») – типичнейший венецианский указатель. Он состоит из сделанного прямо на стене белого известкового поля, на которое черной краской нанесены надпись и рамочка. С начала XIX века на них зафиксированы названия венецианских калле и кампо, восходящие к древним диалектальным обозначениям. При этом широко используются прозвища и словечки из повседневной жизни, имена святых, в честь которых освящена приходская церковь, или фамилии патрицианских семей, здесь проживавших. Имена выдающихся людей в венецианской топонимике встречаются редко, и в разговорном языке они почти не используются.

* * *

Когда вы пройдете немного вперед, по правую руку вам попадутся низенькое сотопортего и калле, носящие название дель Буратео (sotoportego e calle del Burateo). Похоронные записи в старинных санитарных книгах гласят: «Сегодня, 18 яунваря 1597, М. Изепо зеленщик по прозванию Бурателло шестидесяти лет умер от мора и злой лихорадки, (#болел#) 8 дней. (#похоронен#) в Сан-Николо». В декабре 1630 года настал черед «Грегола ди Доменего Буратело» и «Марии, жены Доменего Буратело», также ставших жертвами ужасных дней чумы, о которой мы поговорим дальше. Пройдите сотопортего и калле и, выйдя на фондаменту Лицца Фузина (fondamenta Lizza Fusina), ступайте по ней налево, даже когда она превратится в фондаменту Рьело (fondamenta Rielо). Добравшись до понте де ла Пьова (ponte de la Piova) и перейдя его, остановитесь на минутку и присмотритесь к большому полю, открывающемуся перед вами. С этим районом связана одна старинная легенда.

Месть Просперо

Однажды темным и холодным вечером зимою 1817 года Ладзаро Бастиани, уважаемый торговец кожами в приходе церкви Анцоло-Рафаэль, возвращаясь домой мимо этого самого места, увидел одинокую фигуру, сидящую на заборе, ограждавшем в те времена огороды, принадлежавшие Просперо Саворньяну. Сразу решив, что это привидение, Бастиани «сделал ноги» и неделями потом не упускал случая рассказать об этом.

О самом Саворньяне вот уже несколько месяцев ничего не было слышно. Незадолго перед своим исчезновением он попал в долговую тюрьму и, чтобы его огороды не перешли кредиторам, передал их другу, Джованни Беллусси, с которым познакомился в тюрьме. После того как Саворньян вернулся из тюрьмы, его один раз видели выходящим в пьяном виде из соседнего кабачка, а потом о нем не было ни слуху ни духу. Беллусси говорил направо и налево, что его друг сел на один из многочисленных кораблей, направлявшихся в Грецию, и уплыл ради рискованной сделки, но через три месяца после его исчезновения австрийские власти (которым тогда подчинялся город) объявили награду тому, кто обнаружит тело. Беллусси, после долгого допроса в полиции, чтобы отвести висевшие на нем подозрения, указал трех людей – по его словам, убивших Саворньяна на его глазах. Но эта сомнительная версия только ухудшила его положение, и Беллусси арестовали.

Тогда-то Бастиниани и увидел призрак. Коммерсант настоял, чтобы полицейские проверили огород, – и на том самом месте, где он видел привидение, они обнаружили тело, зверски изуродованное и закопанное в тесной яме. Найденное тело стало уликой столь очевидной, что Беллусси осудили и приговорили к смерти. Перед казнью он признался в убийстве Просперо, но уверял, что речь идет о трагической случайности, произошедшей после ссоры. Что ж – мертвец ему отомстил.

Идите теперь налево вдоль фондаменты де ла Пескария (fondamenta de la Pescaria, «набережная Рыбной лавки»), потом сверните направо на салицаду де ла Кьеза (salizada de la Chiesa, «мостовая церкви»), пока не выйдете на «приподнятое» кампо дель Анцоло-Рафаэль (campo de l’Anzolo Rafael, «кампо Ангела Рафаила»), одно из многочисленных «приподнятых» кампо Венеции.

Многие венецианские кампо поднимаются к центру. В этих возвышенностях спрятаны глиняные баки, являющиеся частью хитроумной системы очистки дождевой воды, которая потом заполняет колодец – как в центре этого кампо, «приподнятого» в 1349 году.

* * *

Согласно хроникам XVII века, здесь стоял дом двух мастериц-кружевниц, Лукреции и Виктории Торре, прославившихся тем, что сплели кружевной воротник из седых человеческих волос (получив за это 250 золотых дукатов), который король французский Людовик XIV надел в торжественный день своей коронации. Что же касается церкви Анцоло-Рафаэль, перед которой вы находитесь, то она была заложена в 416 году, как считается – во исполнение обета Адрианы, жены Дженузио Рутено, синьора Падуи. Церковь многократно сгорала почти дотла и много раз перестраивалась. А еще – в ней родилась необычная легенда.

Семь месс мертвого священника

Уже через несколько дней после своего назначения дону Беньямино пришлось решать в новом приходе первую проблему: входя утром в ризницу, он обнаруживал в ней все вверх дном. Облачения, убранство, дароносицы и кубки – все стояло не на тех местах, где он их оставил накануне. Дело происходило в июне 1720 года; старый священник, дон Пьетро, только что скоропостижно скончался, оставив новому викарию все церковные и приходские заботы.

Эти загадочные перемещения священных предметов продолжались целую неделю, после чего молодой священник сказал служке: «Тут у нас завелся какой-то воришка, который пробирается тайком и ищет деньги и драгоценности, чтобы поживиться. Останемся-ка здесь на ночь». Так они и сделали.

С первыми лучами зари в церкви действительно появилась какая-то фигура. Но какая! Это был дон Пьетро, умерший священник. Облачившись в ризнице, он вышел к алтарю со святыми дарами и принялся служить мессу в одиночестве. «Надо спросить, что он здесь делает и не нужно ли ему чего», – ошеломленно прошептал молодой священник служке. И тихонько пристроился на передней скамье. А когда настал тот момент литургии, когда священник ждет ответа паствы, набрался духу и громким голосом возгласил: «Аминь!» «Молодец, – ответил старый священник, оборачиваясь. – Этого-то мне и нужно было. Я умер, прежде чем успел отслужить семь уже заказанных месс по душам в Чистилище. Так что, прошу тебя, приходи сюда семь дней подряд и отвечай мне, чтобы получилась полноценная месса». Молодой священник так и поступил. И душа старого священника, выполнившего все свои обязательства, смогла наконец упокоиться.

Пройдите теперь по диагонали на кампаццо Сан-Себастьяно (campazzo San Sebastiano), пока не окажетесь перед одноименной церковью. Здесь, как считается, какое-то время просидел под замком художник Паоло Кальяри по прозвищу Веронезе. По одной версии – за оскорбление могущественного лица, по другой – за убийство. Как бы там ни было, церковь, возведенная в 1505–1548 годах, украшена большим количеством работ этого мастера. Который здесь же и похоронен.

Веронезе оказался первым художником в истории, которому пришлось доказывать перед судом право на свободу самовыражения. В 1573 году монахи Сан-Заниполо наняли художника, чтобы тот изобразил Тайную вечерю. Но, недовольные полученным результатом, потребовали разбирательства в суде Государственной инквизиции. «Почему, – спрашивали у него, – на картине изображены собаки и карлики? (Их присутствие на картинах с религиозными сюжетами не приветствовалось, потому что они считались пособниками Зла.) И как прикажете понимать присутствие германцев? Они же протестанты!» Веронезе апеллировал к свободе художественного творчества, но его обязали за свой счет внести изменения. Он подчинился. Но изменил только название: «Пир в доме Левия»[113].

Перейдите теперь понте Сан-Себастьяно и ступайте прямо по калле дель Авогария (calle de l’Avogaria, «Адвокатская улица») до одноименного моста, за которым начинается калле Лунга (calle Lunga, «Длинная улица»). Метров через пятьдесят по левую руку откроется вход на калле Спорка де ле Пациенце (Calle Sporca de le Pazienze, «Грязная улица Терпения»). Столь необычное название намекает на сразу две отличительные черты этой калле. Прилежные богомолки монастыря кармелиток, который размещался некогда прямо вдоль этих калле, мастерили и, возможно, продавали короткие хламиды, которые следовало носить под платьем по обету Мадонне дель Кармине (Деве Марии Кармелитской). Они-то и назвались иносказательно «Терпением». Что же касается эпитета «Грязная»… Ну, скажем так: на некоторых калле отсутствие идеальной чистоты бросалось в глаза больше, чем на других.

Пройдите по этой калле до фондаменты Джерардини (fondamenta Gerardini). Здесь нужно повернуть направо, но сначала на минутку бросьте взгляд налево, на необычный дом, передняя стена которого перегораживает фондаменту. Об этом месте сложена легенда, действующее лицо (точнее, действующая голова) которой —

Кричащий череп обманутого слуги

Рассказывают, что в этом самом доме в XVIII веке обитал Гримано Гримани, купец из знатной венецианский семьи, проживший долгое время в Морее и вернувшийся оттуда вместе со слугой – уроженцем тех мест. К несчастью, вскоре после прибытия слугу сразила тяжелая болезнь. И на смертном одре он вырвал из Гримани обещание захоронить его тело в родной земле. Но благородный купец не сдержал обещания, и грека захоронили здесь же, на маленьком кладбище при соседней церкви деи Кармини.

И в первую же ночь после похорон из могилы слуги стали доноситься душераздирающие крики. Пришлось спешно выкопать череп – лишь тогда установилась тишина. Вне венецианской земли греческий череп вел себя вполне пристойно. Поэтому его было решено оставить в доме Гримани, и никто больше не заикался о том, чтобы предать его земле. Лишь через несколько десятков лет племянник купца, не веривший в легенду, попытался это сделать, но и ему пришлось быстро извлечь череп обратно, как только он понял, откуда именно начали исходить страшные звуки.

С тех пор череп не выносили из дома. Но он тем не менее исчез. Возможно, его просто замуровали за одной из внутренних лестниц. Как бы там ни было, никто больше не слышал холодящих кровь воплей обманутого слуги.

* * *

Пройдите теперь направо по фондаменте Джерардини, которая приведет вас к знаменитому понте деи Пуньи (ponte dei Pugni, «Кулачному мосту»). Это один из тех мостов (их в городе больше одного), где в прошлом разворачивались настоящие битвы между двумя древнейшими противоборствующими сторонами в Венеции – николотти и кастеллани, то есть жителями Сан-Николо и жителями Кастелло.

Кулачные бои

Некогда Венеция разделялась на две мощные партии. Их члены были во всем равны между собой и крепко спаяны – не в последнюю очередь тем восхищением, что выказывала им вся округа. Облаченные в береты и шарфы «своих» цветов (красного – у кастеллани, черного – у николотти), с сентября по Рождество участники этих двух партий бились на мостах без перил. На самом мосту, по его противоположным углам, обратите внимание на силуэты ступней: сюда бойцы должны были поставить ноги, прежде чем начать схватку, которая неизменно превращалась в месиво тел на мосту и в воде и заканчивалась не раньше, чем одной из сторон удавалось «захватить» территорию противника. Правительство Венеции, со своей стороны, поощряло это соперничество, чтобы поддерживать в мужчинах боевой дух и умение драться, а также, возможно, чтобы рассчитывать на одну из партий, если другая вздумает бунтовать.

Кулачные бои были окончательно запрещены после того, как 30 сентября 1705 года на том самом мосту, где вы сейчас стоите, бойцы, начав сражение голыми кулаками, вскоре взяли в них камни и ножи, что привело к многочисленным жертвам. Драчуны были так обуяны жаждой крови, что не заметили, как в соседнем монастыре Сан-Джироламо вспыхнул пожар. Разнимать дерущихся пришлось, с крестом в руке, священнику из церкви Сан-Барнабы. С того времени жесткая забава уступила место другому, не менее ожесточенному соревнованию: регате всех весельных лодок, какие только используются в лагуне – гондолы, маскареты, пуппарины и каорлины. Она проходит с мая по сентябрь и позволяет поддерживать соперничество между разными сестьерами города – никогда, надо сказать, полностью не утихавшее.

История николотти и кастеллани – это не только история соперничества. В ночь на 21 марта 1848 года кто-то положил на ступеньки базилики Сан-Марко два связанных шарфа, черный и красный, в знак того, что сейчас не время бороться друг с другом, а время бороться с общим врагом – австрийцами. На следующее утро в городе вспыхнуло героическое и трагическое восстание, поднятое Даниэле Манином и Никколо Томмазео.

Сойдите с моста с той же стороны, с которой вы на него поднялись, и идите дальше по набережной до кампо Сан-Барнаба (campo San Barnaba, «площадь Св. Апостола Варнавы»), которую от моста отделяет несколько десятков метров. На ней возвышается классицистическая церковь, перестроенная во второй половине XVIII века. На это кампо, как зафиксировано в хрониках, 29 января 1441 года вступил пышный конный кортеж, прибывший от Сан-Самуэле (неподалеку от палаццо Грасси, практически напротив, по ту сторону Каналь Гранде) благодаря мосту, настланному из лодок. Таким торжественным образом отмечалась свадьба Якопо, сына тогдашнего дожа Франческо Фоскари, и Лукреции Контарини.

По этому случаю был задействован также и «Бучинторо»[114] – легендарная парадная галера, на которой дож каждый год ездит в день Вознесения обручаться с Адриатикой (последняя такая галера была сожжена Наполеоном Бонапартом). На ней новобрачную, в сопровождении ста пятидесяти дам, перевезли в Палаццо Дукале.

Жизнь и отца, и сына закончилась трагически. Это описано и в поэме Байрона «Двое Фоскари», и в одноименной опере Джузеппе Верди. Обвиненный в убийстве Эмолао Донато, могущественного главы Совета Десяти, Якопо был приговорен к изгнанию, в котором он впоследствии и умер. Потрясенный этой смертью отец, всю жизнь проведший в боях за расширение земельных владений Республики, в октябре 1457 года в возрасте 84 лет был отставлен с поста дожа по причине дряхлости (редчайший случай в истории дожей) и скончался через семь дней после этого.

Но, конечно, и с этим местом связана красочная история о призраках. В 1612 году здесь разыгралась мрачноватая драма. В центре которой…

Мумия бесчестного крестоносца

Весною того года при реконструкции старой капеллы было найдено мумифицированное тело воина-крестоносца. Находка оказалась большой неожиданностью: об этом захоронении все давно позабыли. Поскольку земля под капеллой принадлежала семейству Морозини, один из молодых членов семьи забрал мумию и разместил ее в наружном павильончике в парке, разбитом вокруг их большого дома на «твердой земле». Вскорости иссохшее тело стало предметом всеобщего любопытства и насмешек: молодой патриций устраивал вечеринки, на которых выставлял жутковатый «экспонат» на всеобщее обозрение.

Но однажды утром Морозини с удивлением обнаружил, что мумия поменяла свое положение. Будучи убежденным, что в павильон просто кто-то вошел без его ведома, он навесил на него еще один замок. Но это необъяснимое явление повторялось. Через несколько недель юноша решил сам провести ночь в павильоне. И на рассвете произошло нечто необыкновенное: мумия поднялась из саркофага и сказала: «Я умер в бесчестии: отправляясь из Венеции в Святую землю, спьяну упал в воду и утонул. Моя семья, стыдясь, не пожелала нести мое тело в дом, и с того времени оно покоится, будучи не в состоянии истлеть, в той капелле, что вы разрушили. Чтобы обрести покой, я должен совершить какой-нибудь геройский поступок, но это невозможно. Оставьте меня в покое, не приходите сюда в сумерках, или поплатитесь жизнью».

Известие об этом необыкновенном происшествии быстро распространилось по городу, и наконец один из друзей Морозини уговорил его позволить провести там ночь – и даже заключил пари, что ему это удастся. Молодой человек расположился внутри, в компании крестоносца, в то время как снаружи, у двери, стоял слуга-часовой. Как вдруг человеческая фигура с пожелтевшей иссохшей кожей вышла из саркофага и двинулась к незваному гостю.

Тот, хоть и ожидал чего-то подобного, помчался к двери и принялся стучать, чтобы ему отворили. Но слуга спал и ничего поначалу не слышал. Юноша продолжал вопить и стучать в дверь и тогда, когда мумия сжала пальцы вокруг его шеи, а когда слуга наконец открыл – свалился к его ногам. Наутро, войдя в павильон, Морозини обнаружил крестоносца распростертым на земле, с застывшим на лице выражением ярости и боли. Говорят, его тайком похоронили в церкви Сан-Барнаба, и с тех пор он время от времени появляется на этом самом кампо, ища, какой бы геройский поступок ему совершить.

Полента для барнаботти

Начиная с определенного момента в состав венецианской знати (и таким образом – в правительство Республики) можно было войти, доказав свой патриотизм внушительной суммой, пожертвованной на нужды той или иной войны, которую вела Яснейшая. И такие новоприбывшие члены Большого совета оставались в нем (если только не совершали преступлений), даже если их семьи впадали в нищету. В конце XV века, когда Франческо Фальер и Габриеле Бон предложили субсидировать обедневших нобилей, оказалось, что в стесненных обстоятельствах находятся 1225 патрициев, представленных в Большом совете – при общем их числе 1800.

Поскольку таким обедневшим нобилям Республика предоставляла дома в районе Сан-Барнаба, их стали называть «грошовыми барнаботти» и высмеивать за любовь к поленте. Покупая эту простонародную еду, отнюдь не предназначавшуюся для столов знати, обнищавшие нобили спешили спрятать ее в широких рукавах своих патрицианских мантий. Celença, la g’ha fogo in manega! («Ваш-сиясь, у вас рубашка горит!») – насмехались гондольеры, указывая на выходящий из рукавов пар от еще горячего кушанья.

* * *

Теперь оставьте церковь за спиной и отправляйтесь на калле Лунга (calle Lunga), а через несколько десятков метров сверните налево, на калле де ле Туркетте (calle de le Turchette, «улица Турчанок»), пока не дойдете до одноименного моста. Это название, несомненно, восходит к событиям 1428 года, когда большую группу турчанок, захваченных в ходе очередной войны с Османской империей, посадили здесь под замок в большом доме с зарешеченными окнами – в надежде на скорое обращение пленниц в христианство. Действительно, немалое количество турок, став не по своей воле «гостями» Яснейшей, переходило в христианство, из корыстных соображений или искренне уверовав. А когда в 1571 году дож Себастьян Веньер вернулся домой после победы у Лепанто, помимо богатых трофеев он привез с собой целый гарем – сотню молоденьких девушек. Многие из которых, как свидетельствуют хроники, быстро крестились и повыходили замуж за венецианцев. И здесь нам пора рассказать историю одной из них, по имени Зелима Хаземи. Эта история известна под названием…

Несчастная любовь турчанки Зелимы

Среди сотни молодых турчанок, ставших пленницами Республики, а потом – христианками и венецианскими женами, чернокосая Зелима была самой молодой и красивой. В одном из домов, отведенных для турков, готовящихся обратиться в христианство, она познакомилась с молодым купцом Османом. Они обменялись клятвами верности и решили пожениться, чтобы остаться жить в Венеции. Но у молодого турка на родине осталась вся его семья, и он выразил желание отправиться на юг и объявить семье о своем решении. Разрешение было без труда получено: никто не сомневался, что он вернется в Венецию, чтобы соединиться с невестой. Но шли дни, а Осман все не возвращался. Зелима твердила о долгом пути, но потом смирилась с тем, что милый ее оставил.

У такой красавицы не было недостатка в обожателях. Девушка долго отнекивалась, но потом все-таки обручилась с сыном одного венецианского купца с Сан-Барнабы, а там и вышла за него. Но не прошло и нескольких недель после свадьбы, как Осман вернулся. Когда ему рассказали о замужестве Зелимы, он пришел в отчаяние и попросил ей передать свое желание встретиться с ней в последний раз. Помедлив, девушка согласилась. Она надела свое лучшее платье, вышла из дома, и больше ее никто не видел. Бросились искать Османа – но он тоже исчез.

Прошло несколько десятилетий. И в подвале «дома обращенных» обнаружили небольшой ларец, а в нем – женский череп с длинной черной косой. Пол подвала немедленно раскопали – и извлекли обезглавленный скелет, облаченный в то самое роскошное платье. Восстановить детали преступления оказалось нетрудно. Осман, который любил Зелиму до безумия, убил ее и закопал тело, но предварительно отрезал голову, решив в своем сумасшествии, что будет всегда носить ее с собой как напоминание о великой любви. Но призрак девушки продолжал неотступно преследовать его, и он наконец решил оставить голову там же, где закопал тело. Дух Зелимы до сих пор иногда встречается в окрестностях понте де ле Туркетте. Разрез, пересекающий горло, не дает ей говорить, но большие черные глаза полны печали, потому что безумие, поразившее ее Османа, и после смерти не дает им встретиться.

* * *

Сойдя с понте де ле Туркетте, проследуйте вдоль фондаменты дель Борго (fondamenta del Borgo), а потом сверните налево на фондаменту Бонлини (fondamenta Bonlini): приподнятое кампо, которое откроется вскоре по левую руку, – это кампо Сан-Тровазо (campo San Trovaso), ограниченное по противоположному краю прекрасной одноименной церковью. «Тровазо» – это венецианское «стяжение» имен святых Гервасия и Протасия. Но кампо продолжается и с правого бока от собора – и это одно из немногих венецианских кампо, на которых по-прежнему высажена трава. На этом кампо, а точнее – в колодце прямо перед боковым входом в церковь, 14 июня 1779 года началась одна из самых жутких историй, какую только судебная система Венеции сохранила в своих архивах.

Чудовищное убийство

Как обычно, рано утром Анджела, служанка в доме Нани, вышла на соседнее кампо Сан-Тровазо, чтобы набрать воды в колодце. Не столько для своих хозяев (во внутреннем дворике их палаццо имелся свой колодец), сколько для старой Джулии – пожилой женщины, которой девушка охотно оказывала небольшие любезности, когда та просила.

Но ведро не доходило до воды. Что-то мешало ему посередине колодца, и темнота не давала понять – что. Девушка позвала на подмогу рабочего из соседней лодочной мастерской, и тот обнаружил: внутри колодца застряла верхняя половина человеческого тела – без головы и с притянутыми к бокам руками. Ноги нашлись позже, в другом колодце, на фондаменте дель Малькантон.

Это происшествие вызывало по городу немало пересудов; но они не шли ни в какое сравнение с той волной слухов, которая поднялась на следующий день, после того как утром с рио ди Санта-Кьяра выловили человеческую голову, а в полдень на Заттере обнаружили человеческие внутренности. Во искупление столь ужасного злодеяния и с надеждой на божественную помощь при его раскрытии, правительство распорядилось на восемь дней выставить образ Святой Девы в базилике Сан-Марко и особые дароносицы-монстрации – во всех городских церквах.

Голову забальзамировали и выставили на всеобщее обозрение в надежде, что кто-то узнает несчастного. А во всех газетах воспроизвели фрагмент письма, из которого была свернута папильотка, застрявшая в волосах покойника. На бумажной трубочке, служившей для завивки локонов, можно было разобрать только подпись: V. F. G. C.

В Эсте, что под Падуей, эта газета попала в руки Джованни Честонаро, который сразу узнал и свой почерк, и собственную подпись: Vostro Fratello Giovanni Cestonaro («Ваш брат Джованни Честонаро»). А приехав с газетой в руках в Венецию, узнал и голову того, кому это письмо предназначалось: собственного брата Франческо. Опрошенный судьями, он указал также на возможных подозреваемых: покойный брат знал, что его собственная жена Венеранда Порта давно состоит в любовной связи со Стефано Фантини из Удине, стремянным конюхом в знатном доме Дольфин с Заттере.

Уж сколько раз, продолжал Джованни Честонаро, Франческо жаловался ему на неверность жены и на ее интрижку с этими Фантини. Любовникам не оставалось ничего, кроме как во всем признаться. Убийство было совершено 12 июня, тело расчленили и целый день держали в доме, рядом с кампьелло деи Сквелини. Под покровом темноты куски тела разнесли подальше от дома, чтобы запутать следы. Когда все уляжется, они собирались пожениться. Но их выдала маленькая папильотка, застрявшая в локонах жертвы.

По приговору Суда сорока убийц казнили 10 января 1780 года. Стефано Фантини, чтобы «уравнять» с жертвой, четвертовали. А поскольку все были убеждены, что это сама Дева Мария позволила раскрыть злодеяние, калле, где проживала Венеранда Порта (ее дом снесли), получила название калле де ла Мадона. Под которым она известна и по сей день.

* * *

В XIX веке у этой жуткой истории появился легендарный довесок, в духе нового века. По этой легенде, услышав, что ее приговорили к повешению, Венеранда начала громко протестовать: «Это невозможно! Нельзя повесить женщину! Это же просто неприлично! В юбке, и так высоко подвешена…» Глава Совета Десяти оборвал ее: «Дорогуша, тебя повесят в моих штанах».

Церковь Сан-Тровазо известна с XI века. Нынешнее здание существует с 1584 года, после того как средневековое здание, многократно перестраивавшееся, обрушилось окончательно. Ее считали своей и николотти, и кастеллани. Если здесь проходила свадьба представителей разных партий, то кастеллани входили в южную дверь, а николотти – в восточную, со стороны набережной.

Любовные рифмы Гаспары Стампы

В приходе церкви Сан-Тровазо проживала и, умерев 23 апреля 1554 года тридцати одного года от роду, здесь же похоронена Гаспара Стампа – поэтесса, чье имя дошло до наших дней. Переехав из родной Падуи в Венецию, она познакомилась здесь с Коллальтино ди Коллальто и влюбилась в него. Тот поначалу ответил взаимностью, но потом отверг девушку, и она излила свою любовь и отчаяние в одной из самых знаменитых «канцоньере» (книге песен) XVI века. Вот сонет CLI из ее «Любовных рифм»:

Заплачьте, дамы, вызвав скорбь в Аморе, —

не всхлипнет лишь нанесший мне умело

такую рану, что душа из тела

истерзанного вон изыдет вскоре.

Пусть те, в ком жалость с сердцем не в раздоре,

кому есть до чужого стона дело,

когда дойду до смертного предела,

над гробом о моем напишут горе:

«Она жила и умерла, страдая,

любившая, не будучи любима,

как мученица здесь лежит святая.

Ей мира пожелай, идущий мимо,

отверженной, но преданной до края,

и знай, сколь бессердечье нестерпимо»[115].

До сих пор ведется оживленный спор о том, была ли «Гаспарина» полноценной куртизанкой. Но как бы там ни было, она (наравне с Вероникой Франко) отстаивала свою свободу и право на полнокровную жизнь в том числе и через многочисленные любовные связи. И вошла в историю как женщина, обладавшая той свободой, на которую в те времена могли рассчитывать только «гулящие женщины» – а таким образом, напомним, закон 1543 года определял всех женщин, которые, не будучи замужем, вступали в отношения с мужчинами.

* * *

Ступайте теперь по фондаменте Тоффетти (fondamenta Toffetti), пока она не приведет вас на понте де ле Мараведжие (ponte de le Maravegie), то есть «мост Чудес» (delle Meraviglie по-итальянски). По официальной версии, название взялось оттого, что здесь некогда проживала семья Маравилья или Мараведжа. Но легенда уверяет, что этот мост был чудесным образом воздвигнут за одну ночь – сразу после того, как на набережную завезли все необходимые материалы. Имя чудесного строителя осталось неизвестным. Кое-кто по нечестию своему прямо кивает на дьявола. Но ни один рассказ не обходится без упоминания тех, кто вошел в историю как…

Семь сестер с чудесного моста

В высоком белом доме на левой стороне Каналь Гранде, повествует легенда, жили семь сестер. Шесть из них были красавицами, а седьмая, бедняжка, – не то чтобы уродина, но ни в какое сравнение с сестрами не шла.

Конечно, не приходилось удивляться, что к дому сестер было приковано внимание половины юношей Венеции. Они гарцевали под балконами дома, поджидая, пока девушки отправятся к мессе или за покупками. Долгие часы проводили, чтобы перекинуться взглядом, перемолвиться словечком или отпустить вполголоса комплимент. А некоторым счастливцам даже удавалось порой получить приглашение в дом.

Среди прочих руки одной из сестер (одной из первых шести, разумеется) добивался Маттео, лихой лодочник, победитель всех состязаний. Не было в то время такой регаты, на которой ему не достался бы главный приз. Так что Маттео готовился к главному состязанию, в Каналь Гранде, которое пройдет на глазах всей знати и самого дожа.

Но каким бы он ни был здоровяком, едва начав посещать дом сестер, Маттео стал чахнуть не по дням, а по часам. Ноги подгибались, прицепился навязчивый кашель, силы оставляли после нескольких гребков. Мало-помалу в него стало закрадываться сомнение: не пал ли он жертвой какого-то колдовства? И чье же это еще могло быть колдовство, как не Марины, седьмой некрасивой сестры, которая всячески его избегала и скрывалась при его появлении? Рассудив так, он решил отомстить. Случай выпал на Страстную пятницу: вся семья собралась на кладбище поминать усопших, а Марина осталась дома. Вознамерившись расквитаться с ней за предполагаемую порчу, лодочник решительно направился к дому сестер. Но, взойдя на мост, вдруг осознал всю нелепость своих намерений. Более того: он увидел в окне, что девушка погружена в молитву, плача перед распятием. И было ему видение: шесть звезд вспыхнули на небе, а потом появилась седьмая, которая делалась все больше и светила все ярче, пока не затмила шесть остальных.

Парень вбежал в дом и прямо вошел к Марине. Словно пелена упала с его глаз: как эта девушка прекрасна! Маттео собрался с духом и рассказал о своих нелепых подозрениях. А она, краснея, призналась, что именно о нем молилась в тот момент, когда он вошел: она просила Бога забрать ее жизнь, чтобы отдать ему. Маттео лишился дара речи. И просто схватил Марину и крепко ее обнял. И пока ее обнимал, прямо чувствовал, как приливают силы. Любовь, как известно, может быть смертельной отравой, но может быть и чудодейственным лекарством.

Лодочник не только полностью восстановил все свои силы, но и в короткое время набрался новых и сумел выиграть то самое главное соревнование. А после этого, с общего согласия, сыграл с Мариной свадьбу, и все шесть ее сестер были подружками невесты. А чтобы не забыть эту радостную историю, мост так и стали называть – понте де ле Мараведже.

* * *

Пересеките этот мост и поверните направо, на фондаменту Приули (fondamenta Priuli), которая через несколько шагов превратится в фондаменту Нани (fondamenta Nani). И скоро увидите «скверу» (squera) ди Сан Тровазо, гондольную мастерскую, одну из древнейших в Венеции, которая во всей своей красе предстанет перед вами на другом берегу канала. Во времена Яснейшей эта «сквера» выпускала небольшие торговые суда, а в наши дни она специализируется на гондолах и других типах судов, используемых в лагуне. Само здание мастерской имеет довольно неожиданный здесь «альпийский» вид. Это потому, что многие лодочные мастера – в прошлом – прибывали в Венецию из горных областей Венето и возводили дома, как им было привычно.

Происхождение гондолы

Гóндола – самое характерное венецианское судно на протяжении более чем тысячи лет. Ее имя производят то от греческих слов kondy, kontyilion или cuntelas (лодка с веслами), то от латинского cymbula, то есть «лодочка», или concha или даже conchula – «маленькая раковина». Доподлинно известно лишь то, что гондола – действительно лодочка, cymbula. (Это латинское слово дало название и одному виду моллюсков.) Впервые это слово, в форме gondolam, встречается в указе дожа Витале Фальера от 1094 года, в котором он временно освобождает жителей Лорео от обязанности присылать ему гондолы.

Длина гондолы около 11 метров (при этом длина деревянного корпуса не должна превышать 10,835 метра); она покрашена черной краской в семь слоев, для лучшей гидроизоляции. Это правило было впервые установлено законом Республики от 8 октября 1562 года и неоднократно подтверждалось на протяжении следующих десятилетий, до 1633 года. До того времени гондолы богато украшали и ярко раскрашивали, но власти ввели единый обязательный цвет, чтобы остановить «ярмарку тщеславия» нобилей, стремившихся перещеголять друг друга в роскоши. Все это долгое время в Венеции насчитывалось по меньшей мере десять тысяч гондол, все – со съемной кабинкой, felze, ныне исчезнувшей. Само это слово происходит от felce – «папоротник», недвусмысленно указывая, из чего поначалу делали эти кабинки.

У гондолы плоское дно и несколько асимметричная форма (при ширине не больше чем 1 метр 42 сантиметра), чтобы уравновешивать тяжесть гондольера, который гребет единственным веслом, стоя с одного края лодочки. Каждая гондола собрана из примерно 280 деревянных деталей, причем в постройке используются вяз и его корни, разные сорта дуба, липа, лиственница, красное дерево, кедр, орех, вишня и ель. Изготовители гондол так и не перешли на метрическую систему. Основной единицей при построении гондол является passetto («шажок»), соответствующий примерно 1 метру 4 сантиметрам и делящийся на 3 венецианские фута или стопы (piedi), или 36 дюймов. Которые, в свою очередь, состоят из 12 линий.

Железный наконечник на носу приобрел свой нынешний вид в XVIII веке. Его шесть зубцов символизируют шесть сестьеров города. Седьмой, отогнутый в другую сторону, – это остров Джудекка. Еще к шести зубцам наконечника часто добавляются три полоски, чтобы не забывать об островах Мурано, Бурано и Торчелло. Верхней части наконечника, над зубцами, придана форма головного убора дожа – намекая на его власть и защиту. Нижняя часть наконечника, уходящая под днище гондолы, символизирует Каналь Гранде. Уключина, поддерживающая весло, иначе называется forcola («небольшие вилы»), и ею можно пользоваться восемью разными способами, в зависимости от того, в каком направлении должна двигаться гондола. Зримо подчеркивая отличие «гребли по-венециански» от других типов гребли, эта вилка-уключина высоко вознесена над бортом и обращена к носу гондолы. Она высечена из одного куска дерева – вишни, груши или ореха.

Среди интересных фактов, связанных с гондольерами, стоит отметить их категорическое нежелание в годы фашизма надевать на знаменитые регаты, в ходе которых они демонстрировали свою силу и ловкость, насаждаемые режимом черные рубашки. Вместо этого лучшие из венецианских гребцов стали тогда носить белые рубашки с голубыми полосками. Их часто носят до сих пор. Но, пожалуй, еще больше очарования и таинственности этой «сквере» придает то, что она хранит память об одном из самых примечательных венецианцев – Джакомо Казанове. С его жизнью связана легенда, выходящая за границы всякого вероятия…

Венецианец, победивший время

О Казанове прежде всего помнят как о великом соблазнителе; вспоминают также его невероятный побег из Пьомби (страшной тюрьмы, примыкающей к Палаццо Дукале). Но при этом часто забывается, что Казанова был также философом, поэтом, аббатом, адвокатом, романистом, публицистом, финансовым консультантом, масоном, авантюристом, либреттистом, путешественником, шпионом, комедиографом, скрипачом, оккультистом – и весь свой безбрежный жизненный опыт он изложил в своих собственных литературных сочинениях. И в «Истории моей жизни», в которую, впрочем, он подпустил немало легенд.

Он родился в Венеции 2 апреля 1725 года, от внебрачной связи актрисы Занетты (вне сцены – Джованна Фарусси) с графом Микеле Гримани, директором театра, в котором она выступала вместе с мужем. С самого раннего детства он почти постоянно жил у бабушки с материнской стороны, которая в нем души не чаяла.

Но в восьмилетнем возрасте в его жизни случился первый крутой поворот – в мистическом смысле. Пытаясь излечить мальчика от непонятной болезни, заставляющей его постоянно держать рот открытым (что это за болезнь, так и не ясно), бабушка повезла его к одной знахарке на Мурано. Как рассказывал он позже в своих мемуарах, «она открыла какой-то ящик, подхватила меня на руки, посадила внутрь и закрыла, приговаривая при этом, чтобы я не боялся». И с этого момента Казанова, не сохранивший никаких воспоминаний о предшествующих годах, отсчитывает свое «возрождение», магическое «крещение», «озарение», которое определит всю его будущность. Не случайно среди бесчисленных занятий Казановы нашлось место и для эзотерических практик, к которым он всегда относился с восхищением (хоть и не без доли скептицизма).

Большей частью выдуманные им самим, но, безусловно, основанные на сведениях, собранных благодаря его неистощимому любопытству и безграничной памяти, эти практики – хоть он, возможно, и занимался ими больше для помешанных на оккультизме друзей, чем интересуясь ими сам – ввергли его в большие неприятности с Государственной инквизицией.

Прежде чем в его жизни начался упадок (закончившийся смертью на чужбине), Казанова неоднократно возвращался в свой родной город. Последний раз это почти наверняка произошло 21 июня 1783 года. В том же месяце, но пятью годами раньше, венецианец тайно встречался с Джузеппе Бальзамо, самозваным графом Калиостро, с которым он познакомился еще раньше, в 1769 году, во французском Экс-ан-Провансе. Если верить легенде, Калиостро прибыл в Венецию инкогнито, и они встретились в «сквере» Сан-Тровазо, прибыв сюда ночью в гондоле, чтобы обменяться тайными знаниями, связанными с вечной жизнью.

О самой этой встрече и о ведшейся при этом беседе мало что известно; но точно можно сказать, что в то время Калиостро не делал секрета из того, что он располагает формулой эликсира молодости и философским камнем. Он уверял адептов основанной им «Египетской масонской ложи», что способен возвращать людям благодать, утерянную при грехопадении, и, после необходимых испытаний, сумеет добиться того, чтобы они жили по меньшей мере 5557 лет. Но у него не хватило времени воплотить свои предначертания в жизнь: арестованный в Риме инквизицией по обвинению в ереси и колдовстве, он был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме.

А вот Казанова, в отличие от друга Калиостро, возможно, до сих пор жив. Как гласит легенда – он воспользовался той самой тайной наукой продления жизни, что передал ему Калиостро на их встрече в гондольной мастерской. Официально Казанова умер 4 июня 1798 года в богемском замке Дукс и похоронен в соседней церквушке Санта-Барбара. Но от его могилы не осталось и следа.

Легенда также гласит, что через несколько месяцев после Французской революции, которая смела тот придворный мир, куда Казанова так хорошо вписался, он решил под чужим именем снова обосноваться в Венеции. И, за исключением долгих отлучек ради путешествий и ученых штудий, до сих пор здесь живет. Что же касается сверхъестественной продолжительности его жизни, то здесь мнения расходятся: одни уверяют, что он так и живет в одном и том же теле, не подверженном разрушительному воздействию времени благодаря чародейству, другие же объясняют, что время от времени он «умирает», чтобы немедленно возродиться в теле нового венецианца, появившегося в этот момент на свет.

Слово «скверо», squero, может происходить от слова «сквадра», squadra – не только «команда» («эскадра»), но и «угольник». По-венециански этот инструмент для проведения прямых углов, безусловно, необходимый при изготовлении не только лодок, называется «сквара» – squara. Ремесленники – производители лодок (к ним же относились и арсеналотти) получили статус корпорации в 1610 году. У них была даже собственная Скуола – здесь же, на Сан-Тровазо, и своя святая покровительница – Санта-Элизабета (Св. Елизавета).

* * *

Продолжайте идти вдоль набережной, но не до конца: у дома № 944 сверните налево, на узенькую калле деи Фрати (calle dei Frati). Обратите внимание на многочисленные арочки, переброшенные через калле от одного дома к другому. Это еще одна характерная венецианская черта: соединять дома, принадлежащие одному хозяину или одной семье. Теперь выйдите из этой калле и посмотрите прямо перед собой: перед вами вдалеке виднеется береговая линия острова Джудекка. А стоите вы на фондаменте Заттере аи Джезуати (fondamenta Zattere ai Gesuati, «Паромная набережная у иезуитов»).

В растянувшейся перед вами панораме Джудекки невозможно не обратить внимание на возвышающийся справа неоготический корпус Молино Стаки (Molino Stucky). Бывшая мукомольная фабрика простояла заброшенной долгие десятилетия и лишь недавно отреставрирована. А раньше на этом месте находил древний монастырь и церковь Санти-Бьяджо-э-Катальдо (Св. Власия и Катальда), сооруженные божественным наитием блаженной Джулианы деи Конти ди Коллальто в 1222 году.

Звездная святая

Не так давно в окнах заброшенной мукомольной фабрики много лет подряд по ночам мелькали блуждающие огоньки. Любители острых ощущений? Или же наркоторговцы и скупщики краденого? Вряд ли: слишком уж легко их обнаружить. Тем более что вместе с огоньками никогда не замечали ни людей, ни лодок. Чтобы объяснить этот феномен, пожалуй, стоит вспомнить, что произошло на этом месте во времена блаженной Джулианы из графского дома Коллальто, которая в 1222 году распорядилась построить здесь монастырь и церковь в честь Св. Власия и Катальда. В летописях говорится, что тело блаженной монахини в деревянном гробу захоронили на кладбище при монастыре, после чего следы могилы затерялись. Лишь в 1297 году, через тридцать пять лет после смерти Джулианы, обнаружилось удивительное явление: по ночам над кладбищем поднимаются десятки маленьких ярких огоньков, которые кружатся как звездочки, указывая точное место, где она покоится.

Ее тело, объясняют хроники того времени, выглядело «наподобие того, будто бы спит, не тронутая никаким тлением от макушки до кончиков ног, так что и хрящики, и самые нежные глазные покровы предстали нетронутыми и неповрежденными». Среди чудес, ей приписываемых, есть и такое: однажды на Рождество страшная буря не позволила священнику добраться до монастыря, чтобы отслужить праздничную мессу. Тогда Джулиана, будучи настоятельницей, взмолилась, чтобы Иисус с небес предстал зримо перед сестрами. И с небес действительно слетел ангел, держа в руках младенца Иисуса. Возвестив сестрам его рождение, он передал младенца в руки «восхищенной Джулиане, которая некоторое время изливала любовь из своего сердца на божественного Малютку». В другой раз она, благословив, излечила руку одной монахини, «разъятую на мелкие части». Еще – отомкнула цепи и открыла двери темницы невинно осужденного, который взывал к ней о заступничестве. Вот почему, когда Молино Стаки, выстроенная на месте монастыря, церкви и кладбища, пришла в запустение, блуждающие огоньки вернулись на это место.

Современные дома с № 25 и 26 на фондаменте Сан-Джованни (fondamenta San Giovanni) на Джудекке некогда являлись единым палаццо Да Мосто. Считается, что здесь жила Джоконда – но не модель картины Леонардо да Винчи, а героиня знаменитой в свое время одноименной оперы композитора XIX века Амилькаре Понкьелли. Балкончик справа так и зовется – «Балкон Джоконды». Широкая набережная, на который вы сейчас стоите, раньше была известна как «Карбонайя» (la Carbonaia, «Угольная»), потому что здесь разгружались баржи с углем. После того как в 1519 году ее замостили, появилось новое название, Зáттере, потому что сюда по рекам и каналам с «твердой земли» на огромных паромах-лесовозах привозили корабельный лес для Арсенала. Пройдитесь по ней налево до соседней церкви деи Джезуати (chiesa dei Gesuati, «церковь Иезуитов») – несмотря на нынешний фасад 1736 года, сама она появилась в начале XV века. А сразу за ней сверните налево, в рио тера Антонио Фоскарини (rio terà Antonio Foscarini) или деи Джезати. До 1863 года здесь возвышалось палаццо Антонио Фоскарини – любовника леди д’Арундель, ошибочно обвиненного в шпионаже. От снесенного здания осталась только мраморная табличка: Nihil domestica sede iucundius («Нет ничего лучше собственного дома»). Некогда она украшала собой входную дверь палаццо, а сейчас вмонтирована над дверью дома № 880. Но подождите пока что туда направляться: сначала сверните направо, на кампо Сант-Аньезе (campo Sant’Agnese, «Св. Агнессы»), и послушайте историю, которую про это место рассказывают…

Духи-охотники

Элиза Зурлин любила по вечерам допоздна засиживаться с подругами, болтая ни о чем – лишь бы не оставаться в одиночестве, поскольку Первая мировая война похитила ее молодого мужа. Она так и жила вдовой, не желая больше «цепляться за пуговицу», как это говорится в Венеции, никому из молодых людей. И жарким летом 1921 года, возвращаясь домой поздними вечерами, она слышала над головой странный звук, похожий на хлопанье крыльев. Подруги, которым она об этом рассказывала, поначалу отказывались ей верить, но все-таки пришлось: муж одной из них как-то вызвался проводить ее домой и подтвердил, что тоже слышал странный шум около Сант-Аньезы.

«Знаешь что, – сказала Сюзи, слывшая среди своих подружек экспертом по черной магии, – когда будешь там проходить сегодня вечером и услышишь тот же шум, крикни погромче: “Охотники, эй, охотники, поделитесь и со мной добычей!” Если это и впрямь духи – сама увидишь, что произойдет». Элиза испугалась, но ее разобрало любопытство. Поэтому, выйдя на кампо и услышав привычный шум, она последовала совету подруги. И едва успела она выговорить заклинание, как голос ей ответил: «Подставь подол, сейчас сброшу!» Она распрямила подол платья, и в него что-то свалилось.

Было слишком темно, и женщина не могла разглядеть на ходу, что это такое. А останавливаться и разглядывать ей было слишком страшно. Но, прибежав домой, она, к ужасу своему, убедилась: у нее в подоле лежали человеческие кости. С трудом дождавшись утра, она помчалась к подруге, но и та не смогла дать ей объяснения, и обе они отправились к старой ведьме. «Найди черного кота без единого белого волоска, – отвечала та, – заверни его в подол вместе с костями покойника и ступай в обычный час на кампо. Едва услышишь шелест крыльев, скажи так: “Охотники, охотники, подойдите и возьмите свою добычу!”».

Когда пришел час, женщина в точности исполнила указания ведьмы. И не успела она договорить заклинание, как почувствовала: кто-то с силой дергает ее за подол, словно желая вырвать то, что в него завернуто. «Не принесла бы ты мне этого, – промолвил сверху резкий голос, – стала бы ты уже моя!» Это был демон, чуть не похитивший ее душу.

Выражение tacàrboton (attaccare bottone, «зацепиться за пуговицу»), обозначающее начало разговора, который может стать романтическим, появилось благодаря любопытному обычаю. В 1761 году Джованни Зивальо получил заказ на «производство платков, какие носят в Индии, а также женщины Шаха Персидского». Таким образом обозначались шали (zendàli по-венециански) – из шелка или кружевные, пестрые и с длинной бахромой, которую в «народном» варианте делали из шерсти. Когда девушка встречала парня, который ей нравился, она резким движением запахивала шаль на плечо – но ловко подстраивала так, чтобы длинная бахрома зацепилась за пуговицы на куртке потенциального кавалера… В 1848 году венецианские шали все стали черными – в знак траура по жертвам восстания против австрийцев.

А теперь пройдите по калле Альвизе да Понте (calle Alvise da Ponte). Справа откроется проход в сотопортего и калле дель Пистор (sotoportego e calle del Pistor), которые ведут в кампьелло де ла Кальчина (campiello de la Calcina). Как напоминает нам мозаичная плита на стене, здесь останавливался английский писатель, историк, искусствовед и отличный ведутист[116] Джон Рёскин, автор знаменитой книги «Камни Венеции». Написанная в 1851–1853 годах, она пробудила интерес к готике и немало способствовала появлению так называемой неоготики.

Его удивительный дар улавливать переменчивые настроения в архитектуре, подсматривать в ней миги случайного, мимолетного счастья, «подобные шажкам ребенка или великолепию накатившей волны», нашел свое воплощение в описании пьяццы Сан-Марко, которое мы можем найти в дневнике за ноябрь 1849 года.

«Это место, где десять веков людские желания изменялись под воздействием моря; восточное и западное мышление встречались, и людские потоки, представляющие сотни разных народов, смешивались в едином водовороте, где из пены взбивалось что-то новое. И робкий пизанец, и мечтательный грек, и беспокойный араб, и томный турок, и могучий тевтон; и выдержка раннего христианства, и живость средневековых предрассудков; пылкость античности и рационализм недавно изверившихся – всем нашлось свое дело и свое место. И мрамор тысячи гор был сколот теми, кто жил у их подножья, и воскурения с тысячи островов слились в единое облако фимиама – и из этой маски, из этого гибельного танца королевств и эпох суждено было возникнуть неистовой гармонии моря, наисладчайшей из всех, что человеческая душа могла замыслить».

* * *

Перейдите теперь понте де ла Кальчина, около которого обитал некогда и здесь же скончался в 1750 году, поэт Апостоло Зено, предшественник Пьетро Метастазио на посту придворного поэта венского двора (Зено сам посоветовал пригласить на свое место того, кому оказалось суждено реформировать оперу), и пройдите всю фондаменту Заттере альи Инкурабили (fondamenta Zattere agli Incurabili) до одноименного моста. Перейдите его и поверните налево, пройдя последовательно кампьелло, калле и сотопортего дельи Инкурабили (degli Incurabili). Теперь зайдите в кампьелло дрио альи Инкурабили (campiello drio agli Incurabili) и поверните направо – на калле, носящую то же имя.

Наименование «Инкурабили» – «неисцелимые», доминирующее в этой округе, происходит от «больницы неисцелимых». Ее в 1522 году основали в соседнем доме Мария Малипьеро и Марина Гримани, предложив кров трем женщинам с Сан-Рокко, пораженным венерическими заболеваниями, в то время действительно считавшимися неисцелимыми. Предназначенная изначально для инфекционных больных, больница довольно быстро начала также давать приют сиротам и молодым людям, готовящимся перейти в христианство, а также изучающим искусства и ремесла.

Пройдите всю калле дрио альи Инкурабили и сверните налево на рамо дрио дельи Инкурабили. Она быстро выведет вас на рио тера Сан-Вио (rio terà San Vio), где, как вы сами убедитесь, брусчатка иная, чем на соседних улицах – очевидный след засыпанного канала. Некогда в этом районе стояла древняя церковь Санти-Вито-э-Модесто (chiesa dei Santi Vito e Modesto), украшенная в 1310 году мраморными плитами из разрушенного палаццо Байамонте Тьеполо, поднявшего свой злосчастный мятеж в том самом году – как раз в именины св. Вита. Церковь снесли в 1813 году, но на некоторые оставшиеся от нее (и, следовательно, от дома Байамонте) куски мрамора до сих пор можно взглянуть в соседней часовне, на кампо Сан-Вио (campo San Vio). Свернув с рио тера Сан-Вио налево на калле дель Сабион и пройдя расширение корте дель Сабион (calle e corte del Sabion), выйдите на фондаменту Оспедалето (fondamenta Ospedaleto). Ступайте по ней направо и, дойдя до конца, поверните налево. Перед вам откроется кампьелло Барбаро (campiello Barbaro). Здесь стоит ненадолго задержаться, чтобы посмотреть спокойно на полускрытое деревьями палаццо прямо перед вами. Это не что иное, как печально знаменитое палаццо Ка Дарио (Ca’ Dario) – задний его фасад, в то время как передний, парадный, выходит на Каналь Гранде. Семья Дарио происходит из Далмации. Самый известный ее представитель – Джованни, который, будучи в 1479 году секретарем посольства Республики в Константинополе, ратифицировал мирный договор с турками. Он-то в 1489 году и построил – или, во всяком случае, сильно перестроил – дворец. Но более всего Ка Дарио памятен длинной чередой несчастий и смертей, столетиями преследовавших его владельцев. Снискав мрачную славу, суть которой отражена в названии легенды —

Дворец-убийца

Джованни Дарио было незаконная дочь, Мариетта. Он выдал ее за Винченцо, молодого человека из семьи Барбаро, который получил таким образом это палаццо. Через какое-то время Винченцо был с позором удален из Большого совета, Мариетта умерла от разрыва сердца. Его потомок, Джакомо Барбаро, живший здесь в XVIII веке, был убит, служа губернатором в Кандии. Примерно через двести лет дворец купил американский бизнесмен, Арбит Абдолл, торговец бриллиантами, но злая доля настигла и его: он разорился и умер в нищете. Интересно, что гостей палаццо проклятье никак не затрагивало – оно касалось только хозяев. Но и здесь нашлось печальное исключение – друг английского ученого-историка Роудона Брауна, живший с ним в этом дворце в 1838–1842 годах и совершивший здесь самоубийство.

Прошло несколько десятилетий – и вот вам аналогичный случай, уже в наше время. Американскому девелоперу пришлось бежать из Италии из-за скандальной гомосексуальной истории. А его любовник через короткое время застрелился в Мексике. А графа Филиппо Джордано делле Ланце, владевшего палаццо на рубеже 1960—1970-х, его любовник Рауль Блазич убил, ударив – прямо в этом палаццо – по голове статуэткой. После чего бежал в Лондон и там исчез.

В 1981 году погиб Кристофер «Кит» Ламберт, менеджер британской рок-группы The Who. Став владельцем венецианского дворца, он стал именовать себя «барон Ламберти», но не избежал проклятья. Ничего не смог ему противопоставить и следующий владелец – венецианский делец Фабрицио Феррари. Все его капиталы улетучились, а его собственная сестра Николетта (проживавшая в этом же палаццо) была найдена мертвой – в парке, обнаженной, в нескольких метрах от собственной машины на «твердой земле».

После него Ка Дарио приобрел Рауль Гардини, не последний человек в химической промышленности Италии, – но и он оказался замешан в коррупционных скандалах и покончил с собой выстрелом из пистолета в голову – причем многие сомневаются, что выстрел этот был произведен им самим. А великий тенор Марио дель Монако, возвращаясь с переговоров о приобретении палаццо, попал в тяжелую автомобильную аварию. И предпочел не завершать сделку.

На фасаде Ка Дарио написано: Urbis Genio Ioannes Darius, что следует понимать как «Джованни Дарио – гению города». Но человек, заказавший такую надпись, мог попасть в щекотливое положение перед Яснейшей, потому что ее можно понять и наоборот: «Город – гению Джованни Дарио». Но двусмысленность возникает еще и потому, что из этой фразы складывается анаграмма: Sub ruina insidiosa genero, что можно понять в смысле «приношу злоключения тому, кто обитает под этой крышей»[117]. Сказки? Предрассудки? Конечно, можно сказать, что все венецианские палаццо за много столетий перевидали в своих стенах много горя и насильственных смертей. Но ни за одним из них не тянется столь мрачная слава.

Пройдите теперь по длинной калле Барбаро и рамо Барбаро (calle Barbaro, ramo Barbaro) до понте Сан-Грегорио (ponte San Gregorio), а перейдя его – пройдите калле дель Бастион (calle del Bastion) и калле Сан-Грегорио, которая выведет вас на кампо Сан-Грегорио, где возвышается одноименная церковь.

Как и во многих других местах Венеции, на рио ди Сан-Григорио устраивали так называемые «праздники Геркулесовой силы». Речь идет о народных забавах, требующих силы и ловкости – и при этом не таких жестоких, как кулачные бои. На этих игрищах кастеллани и николотти соревновались в возведении самых настоящих «человеческих пирамид»: мужчины взбирались друг другу на плече, и ребенок, который обычно залезал на самый верх, «замыкая» эту конструкцию, мог оказаться восьмым этажом живого здания! Помимо «обязательной фигуры» существовали и иные, одна другой эффектнее. Хроники донесли до нас их названия: Прекрасная Венеция, Слава, Колосс Родосский, Малютка, Гроб Магомета и т. д.

Кожа героя

Как раз здесь, в церкви Сан-Грегорио сначала хранилась кожа Маркантонио Брагадина, стойкого защитника Фамагусты. Турки живьем содрали ее с Брагадина в 1571 году. Это произвело на венецианцев такое впечатление, что несколько месяцев спустя, выстраивая свою флотилию перед битвой у Лепанто, они кричали: «Не забудем Фамагусту!»[118], пока наголову не разгромили турок. Пятью годами позже Джироламо Полидоро выкрал из константинопольского арсенала этот жуткий военный трофей, спрятав под собственным платьем, и привез в Венецию. «Она была, – делится впечатлениями очевидец, – многажды сложена, как лист бумаги, крепкая и прочная на ощупь, словно тряпица; волоски все еще оставались на груди, и кожа правой руки была содрана вместе с ногтями, которые казались живыми». Впоследствии, 18 мая 1596 года, кожу героя перенесли в церковь Санти-Джованни-э-Паоло, где она и хранится до сих пор в специальной урне.

Что же касается Джироламо Полидоро, ему дорого обошелся патриотический поступок. Вот что писал он в прошении на имя Сената шестнадцатью годами позже, 13 февраля 1587 года: «Я, Иероним Полидоро из Вероны, верный раб на службе Яснейшей <…> видя в службе моей предназначение мое и не страшась никакой опасности, с радостью принял муки, а именно <…> забрал кожу достойнейшего Брагадина и, спрятав под платьем, принес в целости и сохранности сиятельнейшему Поверенному в Константинополе. Что же случилось со мной после – молвить страшно. <…> Обвиненный в этой покраже турецкими министрами, вытерпел я бессчетные пытки. Пытали меня много дней веревкой по ступням и выше, били палкой по животу и спине <…> били по естеству, так что повредили его и остался я евнухом. После всех этих мучений, разбитый, истерзанный и нищий <…> припадаю я наконец к вашим Яснейшим стопам…» Республика показала, что может быть благодарной: Полидоро назначили пенсию, пять дукатов в месяц.

Церковь Сан-Грегорио (Св. Григория) была основана в 806 году. На рубеже тысячелетий она перешла к монахам-бенедиктинцам, которые в 1160-м возвели внушительную постройку, выходящую на Каналь Гранде, и учредили в ней монастырь Сан-Грегорио. Но в 1775 году этот важный религиозный центр прекратил свое существование. Церковь, лишенная всех своих украшений, была приспособлена под монетный двор – Зекка (Zecca, откуда и идет название монеты – «цехин»). С церковью Сан-Грегорио, точнее говоря, с небольшим кладбищем при ней, связана одна короткая, но яркая легенда. Действие ее приурочено к XIV веку, и называется она…

Череп и его страшная месть

Как-то вечером одна парочка, прогуливаясь, оказалась перед маленьким кладбищем. Помимо надгробий здесь были разбросаны ничейные кости – в том числе и целый череп. Желая выказать удаль перед своей ненаглядной, парень пнул его так, что тот покатился и плюхнулся в канал. Девушка же просто беззаботно рассмеялась, любуясь лихостью своего мужчины. Никто из них не задумался, какое кощунство они совершили, и, отнесясь к этой выходке как к простому развлечению, быстро о ней забыли.

Через несколько месяцев они подобрали себе домик недалеко от этого самого места и поженились. В первую же брачную ночь в дверь кто-то постучал. Молодой муж пошел открывать и увидел, что на пороге стоит прекрасная девушка. «Кто ты?» – удивился он. «Я та, кого ты пинком ноги выкинул в канал». Парень не нашелся что ответить, а просто захлопнул перед ней дверь и помчался на верхний этаж, к жене. Но на пороге комнаты побледнел и пошатнулся: лицо женщины, глядевшей на него в испуге, было совершенно обезображено, а все ее прекрасные белые зубы валялись на кровати.

Справа от фасада церкви начинается калле дель Абация (calle de l’Abazia, «улица Аббатства»). Пройдите ее и поверните налево, на рио тера деи Катекумени (rio terà dei Сatecumeni, «улица Оглашенных»). Как следует из названия, здесь начиная с 1571 года, то есть после битвы у Лепанто, проживали пленные турки, изъявившие более-менее добровольное желание перейти в христианство. Перейдите теперь понте де ла Салюте – и вот вы уже перед восхитительной церковью Мадонна-де-ла-Салюте (chiesa de la Madonna de la Salute, «Богоматери, дарующей здоровье»).

Сооружение церкви де ла Салюте началось 22 октября 1630 года по специальному указу Яснейшей. Сенат повелевал выстроить большой храм и освятить его в честь Мадонны, в знак благодарности за избавление Венеции от ужасной эпидемии чумы, поразившей город – как, впрочем, и бóльшую часть Европы. Из одиннадцати представленных на конкурс победил проект Бальдассаре Лонгены, в ту пору едва достигшего двадцатишестилетия. Ему было предложено немедленно начать работы, но освящен храм был только 9 ноября 1687 года, через пять лет после смерти архитектора.

Каждый год, 21 ноября, в день Введения во храм Пресвятой Богородицы, дож прибывал сюда во главе пышной процессии, чтобы отпраздновать избавление от чумы. Его кортеж отправлялся с Сан-Марко и пересекал Каналь Гранде по двум понтонным (то есть лодочным) мостам, соединявшим Сан-Моизе (San Moisè) и Санта-Мария-Зобениго-о-дель-Джильо (Santa Maria Zobenigo o del Giglio) с противоположным берегом. И сейчас одна из самых чтимых венецианцами традиций жива: по-прежнему в этот день лодочный мост соединяет калле дель Трагетто и Санта-Марию-дель-Джильо с Сан-Грегорио.

Праздник Христа-Избавителя (festa del Redentore) – не столь «домашний», но, безусловно, более впечатляющий. На него тоже выстраивается длиннейший понтонный мост, от набережной Заттере алло Спирито-Санто (Zattere allo Spirito Santo) до церкви дель Реденторе на Джудекке. Ее возвел Андреа Палладио в знак избавления от другой чумы – 1577 года. Этот красочный праздник проходит в третье воскресенье июля. А накануне, субботним вечером в Бачино Сан-Марко не протолкнуться от специально украшенных лодочек – с них венецианцы и их гости любуются фейерверками, сделавшими этот праздник известным на весь мир.

Но обратимся к величественной церкви де ла Салюте и к тому месту, на котором она возведена. Потому что само это здание содержит немало любопытных секретов.

16 апреля 2010 года британский турист Чарльз Вордсворт сфотографировал пасмурное небо над церковью де ла Салюте. В следующее мгновение, взглянув на экранчик, он обратил внимание, что просвет в облаках выглядит как дьявольская личина с острой бородкой, косо ухмыляющаяся из туч. Он показал фотографию брату, и оба они нашли это очень странным. На следующий день, возвращаясь домой, они обнаружили, что все рейсы в Великобританию отменены: сутками раньше исландский вулкан Гримсвотн извергнул в небо над Северной Европой огромное облако пепла.

Последний приют для чумных

Старик не спускал с нее тяжелого взгляда вот уже несколько минут. Но и он, и та, на кого он смотрел, не двигались, застыв посреди калле, ведшей от Сан-Грегорио на Тринитá. Что касается Элизабетты – она застыла от ужаса. Луна давала достаточно света, чтобы убедиться: этот старик – призрак. Сквозь его худое и вытянутое тело виднелись камни стены, перед которой он стоял. Женщина боялась пошевелиться. Вдруг издалека послышались голоса. «Помогите! Помогите!» – закричала она, непроизвольно повернув голову. А когда снова взглянула на старика, он уже исчез.

Дело происходило в 1636 году, подобные случаи были нередки – и почти всегда они касались тех, кто имел какое-то отношение к проходившему тогда строительству базилики де ла Салюте, как Элизабетта, которая, была женой старшего мастера. Случаи эти были самые разные. К детям рабочих подбегали какие-то ребятишки, предлагая поиграть, и вдруг бесследно исчезали; кто-то слышал по ночам непонятные вздохи и рыдания; на других начинали скалиться черные собаки, тоже пропадающие из виду, стоило показать им палку.

Но эти относительно невинные происшествия быстро сменились еще менее приятными: звоном оконных стекол, хлопками дверей, скрежетом когтей, а порой – глухим рычанием, словно где-то дерутся две собаки. Еще слышались стуки и шумы, словно где-то всю ночь переставляют мебель. Наконец эти необъяснимые феномены стали напрямую затрагивать людей: кто-то (или что-то) сдергивал одеяла со спящих прямо посреди ночи, дергал в темноте женщин и детей за волосы, а тому, кто пытался дать сдачи, невидимая рука немедленно отвешивала оплеуху. Дело дошло до того, что рабочие, опасаясь за своих родных, увольнялись со стройки – но это не избавляло их домашних от преследования, а семьи вновь нанятых попадали в то же самое положение. Ситуация стала критической и потребовала вмешательства Совета Десяти.

Первое предположение – что речь идет о душах покойников, захороненных на старом кладбище больницы делла Тринита, пришлось сразу отбросить после того, как целая череда месс, отслуженных в их память, не принесла результата. А поскольку больница шла на слом, чтобы освободить место для творения Лонгены, все захоронения решено было перенести.

Чем больше торопились рабочие покончить с этой неприятной работой, тем заметнее делалось еще одно необъяснимое явление: шум, какое-то жужжание на стройплощадке, сначала едва различимое, но становящееся все громче и громче. За насколько дней это жужжание превратилось в гомон, перекличку голосов, все более и более явственных. Стройплощадку пришлось закрыть и выставить полицейское оцепление. Им руководил Джироламо Сартори, опытный командир.

На третью ночь послышался странный голос – как будто мужчина и женщина одновременно говорили одно и то же. Старый командир зашел церквушку, от которой остались уже одни только стены, и решительно спросил: «Кто ты?» Необыкновенный голос замолчал, а потом произнес: «Я дух, явившийся отовсюду… с неба, из ада, с земли… я появился миллионы лет назад, вот и все, что я могу сказать». «Чего же ты хочешь?» – продолжал настаивать бравый Сартори. Но ответа не последовало. И вдруг – леденящий тысячеустый вопль разорвал печальную тишину ночи, кровь потоком начала заливать пол старого монастыря, а на стенах сами собой выступили непонятные надписи: «Пожалуйста, помоги нам заполучить свечи, мессы, молитвы».

Перепуганные полицейские не знали, что предпринять. Они бегали туда-сюда, с трудом удерживаясь от желания просто убежать подальше. Кто-то даже пальнул из мушкета. А потом наваждение исчезло, не оставив никакого следа. Старый командир был так потрясен, что не стал дожидаться наступления дня. Он раздал своим людям заступы и лопаты и велел им копать. И через несколько часов в свете факелов предстала ужасающая картина: несмотря на то что все кресты и надгробные плиты были унесены, все захороненные тела оставались на своих местах. Похоже, за рабочими никто не следил, и они, чтобы сэкономить время и силы, только сделали вид, что переносят захоронения. Старые могилы просто лопались от останков: скелеты мужчин, женщин, детей лежали вперемешку, до краев заполняли просторные могилы, принадлежавшие некогда богачам. Во время эпидемий чумы становилось не до тонких чувств, всех сваливали в общие могилы, да побыстрее, чтобы не заразиться. И вот теперь эти мертвецы, с которыми обошлись столь непочтительно, явились требовать упокоения. После проведенного тщательного расследования ответственных приговорили к ссылке, но Лонгена был признан непричастным к этому делу. Что же касается останков – их собрали и где-то захоронили. Где именно – нельзя сказать определенно, но неприятные явления прекратились. Заметим также, что, подчеркивая трудность возведения грандиозной базилики де ла Салюте, хроники рассказывают о миллионе деревянных свай, вбитых в топкую грязь под ее основанием. А легенда добавляет, что незадолго до завершения работ где-то под полом захоронили десятки и десятки деревянных ящичков с человеческими останками. Проводил операцию особый отряд полицейских, а командовал им старый вояка Джироламо Сартори.

* * *

Ступайте теперь по фондаменте де ла Догана а ла Салюте (fondamenta de la Dogana a la Salute, «набережная Таможни у Салюте»), где Каналь Гранде, расширяясь, впадает в Бачино Сан-Марко. Еще несколько метров, и вот конечный пункт нашего захватывающего путешествия между историей и легендой. Этот пункт так и называется – punta della Dogana da mar, то есть «Морская стрелка Таможни». С одной стороны у вас пьяцца Сан-Марко, с другой – остров Сан-Джорджо-Маджоре (isola San Giorgio Maggiore, «большой остров Св. Георгия»). Само здание таможни было возведено в конце XVII века Джузеппе Бенони на том месте, где некогда стояла высокая зубчатая башня, часть защитных сооружений города. Над ней – два бронзовых Атланта, поддерживающих золотой шар, на котором балансирует богиня Фортуна. Здесь начиная с 1414 года сгружали и облагали пошлиной доставляемые товары.

С того места, где вы сейчас находитесь, открывается одна из самых захватывающих панорам Венеции. Но если ветер к вечеру крепчает, будьте осторожны, не наклоняйтесь слишком сильно над водой: из волн может неожиданно выскочить

Чудовище черных вод

Гладкое черное чудовище с большим змеиным телом и лошадиной головой – такое кошмарное видение может предстать перед глазами тех, кто любуется панорамами со Стрелки Таможни. По легенде, прямо под этим местом существует огромная подземная полость, обиталище ужасного создания, подобного морскому змею. Чудовище морских вод, так его называют, показывается крайне редко, и только тогда, когда ночь безлунна, а ветер гонит из лагуны волны, на фоне которых ему легче спрятаться.

Последний раз его видели в тридцатые годы XX века, когда двое рыбаков, вооружившись фонариком, пришли сюда ловить каракатиц. По их словам, чудище выпрыгнуло из воды прямо в нескольких метрах перед ними, разинуло несоразмерно огромную пасть, схватило чайку и, прежде чем уйти обратно под воду, попыталось даже схватить еще несколько. Это создание, по их словам, имело «белые зубы, как зубья пилы», около восьми метров в длину и метр в диаметре в самой широкой своей части. При движении тело чудовища «ритмично и волнообразно изгибалось», а голова лежала на поверхности воды. Само это имя, «чудовище черных вод», связано с убеждением, что заметить его можно только тогда, когда вода очень темна, а на небе нет ни лучика.

Несколькими годами раньше, еще в двадцатые, целый батальон солдат, прибыв в город, рассредоточился по обеим сторонам Канала, немедленно наглухо закрытого для всякого движения. Получив приказ, солдаты зарядили ружья и в течение полутора часов палили с набережных прямо в воду. Никто из них не задавал вопросов, но по шеренгам ходил слушок: прошлой ночью здесь опять видели чудовище. Но, как видно, убить его не получилось. И даже в наши дни, в безлунные ночи…

* * *

Библиография

Agenda della Serenissima 1979 / A cura di Renzo Baldanello, Paolo Campagnol. – Venezia: Chiandetti Editore, 1978.

Agenda della Serenissima 1980 / A cura di Renzo Baldanello, Paolo Campagnol. – Venezia: Chiandetti Editore, 1979.

Agenda della Serenissima 1981 / A cura di Renzo Baldanello, Paolo Campagnol. – Venezia: Chiandetti Editore, 1980.

Agenti segreti veneziani nel ‘700 / A cura di Giovanni Comisso. – Milano: Valentino Bompiani, 1942.

Aldrighetti, Giorgio. il leone di san marco // suppl. ai № 1–3 di “Provincia di Venezia”. – Venezia, 1995.

Alighieri, Dante. la divina commedia (inferno, canto xxi). – Firenze: Sansoni, 1933. На рус. яз.: Алигьери Д. Божественная комедия. (Ад, песнь XXI) / Пер. с итал. М. Лозинского. – М.: Художественная литература, 1967 (Библиотека всемирной литературы).

Angiolello,GiovanniMaria. Viaggio da Vicenza a Negroponte. Documento del 1468 da codice della Biblioteca Bertoliniana, pubblicato per le nozze Lampertico-Balbi. Vicenza: Tip. Staider, 26 aprile 1881.

L’antico cimitero ebraico di San Nicolò di Lido a Venezia. – Venezia: stampato in proprio dal Comitato per il Centro Storico Ebraico di Venezia, 1980.

Amendolagine, Francesco. molino stucky, ricerche e ipotesi di restauro. – Venezia: Il Cardo, 1995.

Aretino, Pietro.lettere, presso matteo il maestro. – Parigi, 1609.

Ballarini, Francesco. lettere del 9 e 19 febbraio 1781.

Bellondi, Vincenzo. documenti e aneddoti di storia veneziana (810—1854) tratti dall’archivio de’ Frari. – Firenze: Bernardo Seeber, 1902.

Belotti, Bortolo. la vita di bartolomeo colleoni. – Bergamo: Istituto italiano d’arti grafiche, 1923.

Benigna, A. memorie. – cod. marc. it. vii.

Bernoni, Domenico Giuseppe. credenze popolari veneziane. – Venezia: Tip. Antonelli, 1874.

Bernoni, Domenico Giuseppe. leggende fantastiche popolari. – Venezia, 1875.

Bernoni, Domenico Giuseppe. leggende fantastiche popolari veneziane. – Venezia: Tip. Fontana-Ottolini, 1873.

Bernoni, Domenico Giuseppe. le strighe, leggende popolari veneziane. – Venezia: Tip. Antonelli, 1874.

Bernoni, Domenico Giuseppe. tradizioni popolari veneziane. – Venezia: Tip. Antonelli, 1875.

Bizio Gradenigo, Andrea. tabacco a venezia // “smoking”, 1977, № 1.

Boerio, Giuseppe. dizionario del dialetto veneziano (ristampa anastatica della seconda edizione del 1856). – Firenze, 1993.

Bognolo, Umberto. venezia nel prodigio – la leggenda e il miracolo. – Venezia: Tip. del “Gazzettino Illustrato”, 1931.

Boschini, Marco. la carta del navegar pittoresco, dialogo tra un senator venetian deletante e un professor de pitura, soto nome d’ecelenza e de compare, comparti in oto venti… – Venezia: per Li Baba, 1660.

Bova, Aldo. venezia i luoghi della musica. – Venezia: Scuola di Musica Antica di Venezia, 1995.

Boverio (padre). annali dei cappuccini. t. ii, parte ii. – Venezia 1645.

Buratti, Pietro. elefanteide, ovvero storia verissima dell’elefante (riedizione del documento del 1819). – Venezia: Filippi, 1988.

Busenello, Giovanni Francesco. satire inedite (la moda). – Venezia, 1659.

Cadel, A. Maria.venezia e la massoneria nel Settecento. – Venezia: Centro Internazionale della Grafica di Venezia, 1995.

Il campanile di San Marco abbattuto dall’imperizia degli ingegneri governativi // Il Gazzettino. 16 luglio 1902.

Campolieti, Giuseppe. marin faliero, il doge decapitato. – Milano: Camunia, 1995.

Cantù, Cesare. alcune note su venezia spigolate negli archivi toscani // Rendiconti dell’Istituto Lombardo di S. e M. – Milano, 1864.

Caroso da Sermoneta, Fabrizio. nobiltà di dame. – Venezia, 1605.

La casa delle pietre a San Boldo // Gazzetta di Venezia. 24 agosto 1922.

Casanova, Giacomo. mémoires de j.casanova de seingalt écrits par lui – même. – Leipsic: F.-A. Brockhaus, 1826–1838. На рус. яз.: Казанова Дж. История моей жизни / Пер. с франц. И. Стаф и А. Строева. – М.: Московский рабочий, 1990.

Casola,Pietro. pellegrinaggio di pietro casola a gerusalemme durante l’anno 1494.

Castiglione,Baldassarre. il libro del cortigiano del conte baldesar Castiglione. – In Venetia, nelle case d’Aldo Romano & d’Andrea Asola suo suocero, nell’anno 1528 del mese d’Aprile.

Catalogo delle principali et più onorate cortigiane di Venezia; il nome loro et il nome delle loro pieze et le stantie ove loro abitano, et di più ancor vi narra la contrada ove sono le loro stantie, et etiam il numero de li denari che hanno da pagar quelli Gentiluomini che desiderano entrar nella sua gratia – Venezia: Lorenzi, 1570.

Chiades, Antonio.addio, bello e sublime ingegno addio. – Milano: Libri Scheiwiller, 1987.

Cicogna, Emanuele Antonio. delle inscrizioni veneziane… – Venezia: Tip. Ricotti, poi Molinari, poi Andreola, 1824–1853.

Cicogna, Emanuele Antonio. diari. – scart. xxvii, p. 3044. 27 settembre 1815.

Codice 1596, Classe VII. – Biblioteca Nazionale Marciana di Venezia.

Codice 3255 della Raccolta Cicogna.

Coleman, John. black nobilita unmasked worldwide. – 1985. На рус. яз.: Коулман Дж. Иерархия заговорщиков: Комитет Трёхсот / Пер. с англ. под ред. В. Чеботаряну. – М.: Древнее и современное, 2014.

Coltro,Dino. leggende e racconti popolari del veneto. – roma: newton & compton, 1982.

Com’era, dov’era (1902–1912), Crollo del campanile di San Marco – Venezia: Stamperia di Venezia, 1977.

Conforti, Alberto; Schiaffino Mariarosa. elogio degli occhiali. – Milano: Idealibri, 1990.

Consiglio dei X, “Comuni”, f. 260 (6 aprile 1607). – Archivio di Stato di Venezia.

Consiglio dei X, “Criminal”, r. 10, c. 92t. – Archivio di Stato di Venezia.

Contarini, Luigi.vago e dilettevole giardino, ove si leggon gl’infelici fini di molti huomini illustri. – Venezia: Vecchi, 1619.

Cooperman, Bernard D.; Curiel Roberta. il ghetto di Venezia. – Venezia: Arsenale Editrice, 1990.

Cordier, Umberto. guida ai luoghi misteriosi d’italia. – Casale Monferrato: Piemme, 2004.

Corner, Flaminio. notizie storiche delle chiese e monasteri di Venezia e di Torcello. – Venezia, 1763.

Le cortigiane di Venezia. – Milano: Berenice Art Books, 1990.

Cose d’arte e di storia nella parrocchia di Madonna dell’Orto / A cura di Giuliano Pavon.

Cozzi, Gaetano; Knapton, Michael; Scarabello, Giovanni. la Repubblica di Venezia nell’età moderna // Storia d’Italia. Vol. 12, t. 1–2. – Torino: Utet, 1992.

Il crollo del campanile di San Marco // Gazzetta di Venezia. 15 luglio 1902.

Il crollo del campanile di San Marco // L’Illustrazione italiana. № 29. 20 luglio 1902.

Cronaca Erizzo. – Biblioteca Nazionale Marciana di Venezia.

La cronaca veneziana di Giovanni Diacono / A cura di Mario De Biasi. – Venezia: Stamperia di Venezia, 1986.

Cuman, Fiorenzo S.; Fabbian, Pietro. I ‘capitèli’ di Venezia. – Venezia: Helvetia, 1987.

Curiosità storiche veneziane, ponte di Donna Onesta e ponte Amor degli Amici // Il Gazzettino. 11 gennaio 1925 (G. M.).

Dai dogi agli imperatori, la fine della Repubblica tra storia e mito / A cura di Giandomenico Romanelli. – Milano: Electa, 1997.

Damerini, Gino.la vita avventurosa di Caterina Dolfin Tron. – Milano: Mondadori, 1929.

Dazzi, Manlio. il fiore della lirica veneziana. – Venezia: Edizioni Neri Pozza, 1956.

De Biasi, Mario. la fine dell’autonomia di Murano // Quaderno dell’Associazione per lo studio e lo sviluppo della cultura muranese. № 3. – Venezia: Tip. Luigi Salvano, 1994.

De Brosses, Charles. Lettres familières écrites d’Italie en 1739 et 1740. – Paris; Perrin, 1885.

De Carlo, Achille. Capitelli di Venezia. – Venezia, 1921.

Dei Brazolo, Quirino. la gondola, fasi della sua costruzione. – Venezia: Canova, 1979.

Dell’Orso, Claudio. Venezia libertina. – Venezia: Arsenale editrice, 1999.

Dell’Orso, Claudio. Venezia erotica. – Firenze: Glittering Images, 1995.

Dian, Girolamo. cenni storici sulla farmacia veneta. – Venezia: Tip. Orfanotrofio, 1905.

Dizionario biografico degli Italiani. – Enciclopedia Treccani.

Doglioni, Nicolò. Cose Notabili et meravigliose della cittа

di Venetia. – Venezia, 1692.

Dolce, Lodovico. delle diverse sorti delle gemme che produce la natura. – Venezia: Sessa, 1565.

Dolcetti, Giovanni. la profumeria dei veneziani. – Venezia: Società M. S. Fracompositori, 1898.

Dolcetti, Giovanni. le bische e il gioco d’azzardo a Venezia. – Venezia: Libreria Aldo Manuzio, 1903.

Dotti, Bartolomeo. satire del Cavalier Dotti, alle dame sopra la ‘nuova usanza’ di portar nei sul volto. – Ginevra: Fratelli Cramer, 1757.

Eadie, Arlton. figlio di Satana // Weird Tales. Aprile 1936.

Eleodori, Elsa e Wanda. Il Canal Grande, palazzi e famiglie. – Venezia: Corbo e Fiore Editori, 2007.

Estienne, Henri. deux dialogues du nouveau langage françois italianizé et autrement desguizé, principalement entre les courtisans de ce temps (riedizione del documento del 1578). – Paris: Edizioni Ristelhuber, 1885.

Fasolo, Jacopo. un’altra Venezia. – Venezia: Arsenale Editrice, 2000.

Federici, Antonella. Raul, vittima del palazzo maledetto // Il Gazzettino di Venezia. 24 luglio 1993.

Fontana, Giovanni Jacopo. Manuale ad uso del forestiere in Venezia, compilato dal Nob. Gianjacopo Fontana socio di più Accademie. – Venezia: Tip. di Giovanni Checchini, 1846.

Fontana, Giovanni Jacopo. Storia popolare di Venezia dalle origini sino ai tempi nostril. – Venezia, 1870–1876.

Foscari, Lodovico. Segreti veneziani. – Venezia: Le Tre Venezie, 1941.

Fradeletto, Antonio. Venezia antica e nuova. – Torino: Sten Editrice, 1921.

Franco, Veronica. lettere familiari a diversi dalla S. Veronica Franco all’illustriss. et reverendiss. Monsignor Luigi d’Este, cardinale” – Venezia, 1580.

Franzoi, Umberto.storia e leggenda del Palazzo Ducale di Venezia. – Verona: Storti, 1982.

Fremder, Lara; Guanti, Giovanni. Venezia curiosa, esoterica, minimale. – Milano: Perfectbook, 1990.

Fuga, Guido; Vinello, Lele. Corto Sconto. – Venezia: Lizard, 1997.

Fugagnollo, Ugo. la Piazza San Marco – cenni storici, leggende e curiosità. – Venezia: Arti Grafiche Gasparoni, 1965.

Gallicciolli, Giambattista. Delle memorie venete antiche profane ed ecclesiastiche. – Venezia: Domenico Fracasso, 1795.

Gallo, V. R. dove и la tomba di marco polo // La rivista di Venezia, XIV. 1935.

Garzoni, Tommaso. la piazza universale di tutte le professioni del mondo, e nobili et ignobili. – Venetia: Gio. Battista Somascho, 1585.

Gazzetta Veneta. № I, mercoledì, 6 febbraio 1760.

Gazzetta Veneta. № XI, mercoledì, 12 marzo 1760.

Gazzetta Veneta. № XXVII, mercoledì, 7 maggio 1760.

Gazzetta Veneta. № XCIII, mercoledì,24 dicembre 1760.

Giambattista Tiepolo e Palazzo Labia – Milano: Skira Editore, 1996.

Giordani, Paolo. venezia. – venezia: cicero, 2001.

Goebel-Schilling, Gerhard. l’idea originaria e le proporzioni della chiesa di Santa Maria della Salute // Eidos. № 10. Asolo, 1992.

Goethe, Johann Wolfgang. viaggio in italia. – milano: mondadori, 2006. На рус. яз.: Гёте И. В. Итальянское путешествие / Пер. с нем. Н. Холодковского. – М.: Б. С.Г.-Пресс, 2013.

Gradenigo da Santa Giustina, Pietro. notatorii. – venezia: Biblioteca del Museo Correr.

Grevembroch, Giovanni. gli abiti de veneziani di quasi ogni età con diligenza raccolti e dipinti nel secolo XVIII. – Venezia: Filippi Editore, 1981.

Guida ai misteri e segreti di Venezia e del Veneto / A cura di Mario Spagnol, Luciano Zeppegno. – Milano: Sugar, 1970.

Guida all’Italia leggendaria, misteriosa, insolita, fantastica. – Milano: Mondadori, 1971.

Guida anagrafica. – Venezia: La Tipografica, 1969.

Gullino, Giuseppe. la saga dei Foscari, storia di un enigma. – Verona: Cierre Edizioni, 2005.

Helsing, Jan van. le società segrete e il loro Potere nel XX Secolo. Una Guida attraverso gli imbrogli delle Logge con l’Alta Finanza e la Politica. – Venezia: Edizioni Andromeda, 1997.

Illustrazione del popolo. Anno IV. № 4. 27 gennaio 1924.

Kent, John. gira gira Venezia. – Milano: Rizzoli, 1989.

La laguna di Venezia / A cura di Giovanni Caniato, Eugenio Turri, Michele Zanetti. – Verona: Cierre Edizioni per Unesco, 1995.

Lane, Frederic. storia di Venezia. – Torino: Einaudi, 1991.

Lazzarini, Vittorio. Marino Faliero. – Venezia: Visentini, 1897.

Lorenzetti, Giulio. la Scuola Grande di San Giovanni Evangelista a Venezia. – Venezia: Arti Grafiche Fantoni & C., 1929.

Lorenzetti, Giulio. Venezia e il suo estuario. – Roma: Istituto Poligrafico dello Stato, 1956.

Magliaretta, Giacomo. dai ‘Codici Gradenigo’ alla biblioteca d’arte e di storia del Civico Museo Correr, alcune notizie su speziali e spezierie a Venezia. – Venezia: Primo premio, terzo concorso Fondazione Lion, 1960.

Malipiero, Domenico. Annali veneti dall’anno 1457 al 1500. – Firenze: Gio. Pietro Viusseux, 1843–1844.

Mameli, Paolo. Passeggiando per… Rialto. – Venezia: Storti Edizioni, 2010.

Il Mappamondo di Fra Mauro. Edizione limitata stampata in Italia.

Marino, Cesare.dal piave al Little Bighorn. – Belluno: Alessandro Tarantola Editore, 1996.

Mezzina, Alessio. Leggende veneziane. – Dolo, 1985.

Milani, Marisa. streghe, morti ed esseri fantastici nel Veneto oggi. – Editoriale Programma, 1990.

Molena, Francesco. Lettera a Bianca Cappello, dal Carteggio di Bianca Cappello, Archivio di Stato di Firenze. Filza Medicea. № 5932.

Molmenti, Pompeo Gherardo.curiosità di storia veneziana. – Bologna: Zanichelli, 1919.

Molmenti, Pompeo Gherardo.la storia di Venezia nella vita privata dalle origini alla caduta della Repubblica. In 3 vol.: “La grandezza”, “Lo splendore” e “Il decadimento”. – Bergamo: Istituto Italiano d’Arti Grafiche, 1927.

Molmenti, Pompeo Gherardo.vecchie storie. – Venezia: Ferdinando Ongania Editore, 1882.

Molmenti, Pompeo Gherardo; Mantovani, Dino. calli e canali in Venezia. – Venezia: Ferdinando Ongania Editore, 1893.

Monticolo, Giovanni. l’apparitio sancti marci ed i nuovi manoscritti // N. Archivio Veneto. IX. Venezia, 1895.

Monticolo, Giovanni. cronache veneziane antichissime // fonti per la storia d’Italia. IX. – Roma: Istituto Storico Italiano, 1890.

Moschini, Giannantonio. della letteratura veneziana dal secolo xviii fino ai giorni nostril. – Venezia: Stamperia Palese, 1806.

Musatti, Cesare. modi di dire del popolo veneziano // Niccolò Tommaseo. Anno II. № 9—10. – Arezzo: Premiato Stabilimento Tipografico Litografico E. Sinatti, 1905.

Musolino, Giovanni. la beata giuliana di collalto. – venezia, 1962.

Mutinelli, Fabio. annali urbani di venezia. – venezia: Tip. G. B. Merlo, 1841.

Mutinelli, Fabio. del costume veneziano sino al secolo decimosettimo. – Venezia: Tip. di Commercio, 1831.

Nadali, GianPaolo; Vianello, Renzo. calli, campielli e canali. – Venezia: Helvetia Editrice, 2007.

Nissati (Tassini), Giuseppe. aneddoti storici veneziani. – Venezia: Filippi Editore, 1965.

Norwich, John Julius. articolo da semestrale della christie’s International S. A. Asta 2305. 9 settembre 1996.

Notai di Venezia. 196. № 870 (notaio Marcantonio Cavagnis). – Archivio di Stato di Venezia.

Okey, Thomas.the story of venice. – london: j. m. dent & Co, 1907.

L’ora del ‘Bocolo’, rivive oggi la leggenda veneta // Il Gazzettino di Venezia. 25 aprile 2001.

Penso, Andrea. i pozzi // archeovenezia. anno v. № 4. Dicembre 1995.

Perissa Torrini, Annalisa. ridotti e casini. – venezia: centro Internazionale della Grafica, 1988.

Petrarca, Francesco. epistolae de rebus familiaribus et variae. – Firenze, 1863. На рус. яз.: Петрарка Ф. Письма / Пер. с лат. —В. Бибихина. СПб.: Наука, 2004.

La piazza / A cura di Roberto Leydi. – Milano, 1959.

Pietragnoli, Leopoldo. Delitti e misteri, la cronaca nera del secondo Novecento. – Venezia: Supernova, 2002.

Pietragnoli, Leopoldo. Quella donna nel baule // Il Gazzettino di Venezia. 27 aprile 1997.

Piffarerio, Paolo; Zanotto, Piero. I Nizioleti raccontano. – Venezia: Il Cardo Editore, 1995.

Piffarerio, Paolo; Zanotto, Piero. I Nizioleti raccontano 2. – Venezia: Il Cardo Editore, 1996.

Piffarerio, Paolo; Zanotto, Piero. I Nizioleti raccontano 3. – Venezia: Solaris, 2002.

Pio II (papa). de’ veneziani e come Francesco Foscari duca deposto l’imperio sdegnoso se ne morisse // Historie costume et successi della nobilissima provincia de’ boemi. – Venezia, per Bart. detto l’imperator, 1545, capitolo 4.

Pittiglio, Gianni. Pasquino fuori Roma – arte.stile.it.

30 luglio 2001.

Pogacnik, Marko. percorso segreto attraverso Venezia. – Roma: Carucci Editore, 1986.

Praz, Mario. la letteratura inglese dai romantici al Novecento. – Milano: Edizioni Accademia, 1968.

Priuli, Girolamo. I diarii di Girolamo Priuli, 1494–1572. – Città di castello: Casa Editrice S. Lopi, 1912.

Processo per il delitto di Prudenzia Folli. Archivio di Stato di Venezia. Quarantia criminal, busta 94/30.

Raspe. IV, c. 27. 11 giugno 1388. – Archivio di Stato di Venezia.

Raymond, John. viaggio in Italia. – 1648.

Relazioni degli ambasciatori veneziani al Senato durante il secolo XVI. – Firenze: Edizioni Eugenio Alberi, 1855.

Renier Michiel, Giustina. Origine delle feste veneziane. – Venezia; Alvisopoli, 1817–1827.

Resini, Daniele; Sammartini, Tudy. Campanili di Venezia. – Treviso: Vianello Libri, 2002.

Il ritratto, overo le cose più notabili di Venezia. – Venezia: L. Baseggio, 1705.

Rizzo, Tiziano. I ponti di Venezia. – Roma: Newton Compton Editori, 1986.

Roll, William G. il Poltergeist. – Milano: Armenia Editore, 1978.

Rossi Osmida, Gabriele. uomini o vampire. – milano: armando Curcio Editore, 1978.

Ruggieri, Cesare. storia della crocifissione di mattio lovat da se stesso eseguita. – Venezia: Fracasso, 1814.

Ruskin, John. le pietre di venezia. – torino: unione tipografico-editoriale torinese, 1972. На рус. яз.: Рёскин Дж. Камни Венеции / Пер. с англ. А. Глебовской и Л. Житковой. СПб.: Азбука, 2009.

Sabellico, Marcantonio. de venetae urbis situ // opera omnia. – Basilea, 1560.

Sagredo, Giovanni. memorie historiche de monarchi ottomani di Giovanni Sagredo cavaliere. – Venezia: Edizioni Combi & Lanou, 1673.

Saint-Didier, Limojon. la ville et la république de Venise. – Paris, 1680.

Sansovino, Francesco. venetia città mobilissima et singolare descritta in XIII libri da Francesco Sansovino, con aggiunta di tutte le cose notabili della stessa città fatte et occorse dell’anno 1580 fino al presente 1663 da D. Giustiniano Martinioni. – Venezia: Stefano Curti, 1663.

Sanudo, Marin. i diarii, 1496–1533. – biblioteca Nazionale Marciana di Venezia.

Sanudo, Marin. le vite dei dogi, 1474–1494. – Città di Castello: S. Lopi, 1900–1901.

Schwarz, Angelo. per una storia della farmacia e del farmacista in Italia. Venezia e il Veneto. – Bologna: Edizioni Skema, 1981.

Secondi Mongiello, Maria Teresa. ca’ corner mocenigo in campo San Polo. – Venezia, 1994.

Selvatico, Riccardo. cento note per casanova a venezia. – Vicenza: Neri Pozza Editore, 1997.

Settecento anni di costume nel Veneto, documenti di vita civile dal XII al XVIII secolo / A cura di Davide Rampello. – Treviso: La Tipografica, 1976.

Sior Antonio Rioba, giornale buffo, politico e pittoresco. Anno I. № 112. 6 novembre 1848.

Sieni, Stefano. segreti d’italia. – firenze: le lettere, 1997.

Sivos, Giovanni Carlo. Cronaca. – biblioteca nazionale Marciana di Venezia. Cod. it. cl. VII, cod. 122, c.103t.

Lo splendore di San Marco a Venezia. – Milano: Idealibri, 1993.

Squeraroli e squeri (con saggi di Silvio Testa e Quirino dei Brazolo) / A cura di Guglielmo Zanelli. – Mirano: Stabilimento Grafico Tonolo, 1986.

Le stanze ritrovate, Antologia di scrittrici venete dal Quattrocento al Novecento / A cura di Antonia Arslan, Adriana Chemello, Gilberto Pizzamiglio. – Venezia: Eidos, 1991.

Stampa, Gaspara. rime di Madonna Gaspara Stampa. – Venezia: P. Pietrasanta, 1554.

Stevanato, Paolo. la scala Contarini del Bovolo. – Venezia: Edizioni Ire; Eurooffset, 1999.

Stivieri, N. storia di Venezia dalla sua origine fino ai giorni nostril. – Venezia: Edizioni Coen, 1870.

Lo stradario di Venezia, guida anagrafico-toponomastica illustrata e curiosità storico artistiche di Venezia / A cura di Piero Pazzi. Vol. 1–2. – Venezia, 2000.

Sui passi di Casanova a Venezia. – Milano: Idealibri, 1993.

Tafuri, Manfredo. venezia e il Rinascimento. – Torino: Einaudi, 1997.

Tagliapietra, Silvano. Cronache muranesi, la magnifica comunità di Murano. – Venezia: Helvetia, 1979.

Talier, Galipidio. nuovo plico d’ogni sorta di tincture. – Venezia: F. Garbo, 1798.

Tarabotti, Arcangela. Antisatira in risposta al ‘lusso donnesco’, satira menippea del signor Francesco Buoninsegni. – Siena, 1660.

Tassini, Giuseppe.alcuni palazzi ed antichi edifici di Venezia storicamente illustrate. – Venezia: M. Fontana, 1879.

Tassini, Giuseppe.curiosità Veneziane. – Venezia: Alzetta e Merlo Editori, 1886.

Testa, Silvio. A Venezia molti pensano che Ca’ Dario ha colpito ancora // Il Gazzettino di Venezia. 13 giugno 1991.

Toso Fei, Alberto. I Segreti del Canal Grande. – Venezia: Studio LT2, 2009.

Toso Fei, Alberto. Leggende Veneziane e storie di fantasmi. – Venezia: Arsenale, 2000.

Toso Fei, Alberto. the Ruyi – Venezia. – Treviso: Log607, 2008.

Toso Fei, Alberto. Veneziaenigma. – Venezia: Elzeviro, 2004.

Trinchieri di Venanson, Mario. Insegne di farmacie nella Repubblica Veneta // Il farmacista. № 5. Settembre-ottobre 1964.

Un ‘vampiro’ aggredisce e morde due giovani donne a Cannaregio // Il Gazzettino di Venezia. 2 febbraio 1963.

Urban, Lina. banchetti veneziani dal rinascimento fino al 1797 // Cultura Popolare Veneta, Collana di Studi e Ricerche sulla cultura popolare veneta. – Venezia, s. d.

Valeri, Diego. guida sentimentale di venezia. – firenze: Passigli, 1994.

Vanzan, Alda.tubi e rubinetti presi di mira dal fantasma del filosofo // Il Gazzettino di Venezia. 17 febbraio 2000.

Vanzan Marchini, Nelli – Elena. venezia, luoghi di paure e voluttà. – Venezia: Edizioni della Laguna, 2005.

Vecellio, Cesare. degli abiti antichi, et moderni di diverse parti del mondo. – Venezia: Damian Zenaro, 1590.

Venezia e la peste. – Venezia: Marsilio Editori, 1979.

Venezia Quarantotto / A cura di Giandomenico Romanelli. – Milano: Electa, 1998.

Venier, Lorenzo. le trenta et un de la zaffetta / a cura di G. Raya. – Catania, 1929.

Viaggio per l’alta Italia del Sereniss. Principe di Toscana duca Cosimo III descritto da Filippo Pizzichi.

Vittoria, Eugenio. curiosando venezia. – venezia: editrice Evi, 1983.

Volpi, Enrico. storie intime di venezia repubblica. – Venezia: Fratelli Visentini Editori, 1893.

Welcome to Venice / A cura di Guido Moltedo. – Venezia: Consorzio Venezia Nuova, 2007.

Zanotto, Piero. crimini raccontati dai nizioleti (articolo apparso sull’edizione monografica № 42 del mensile Nexus) // Delitti e misteri veneziani. Maggio 2001.

Zorzi, Alvise. canal grande. – milano: biblioteca Universale Rizzoli, 2000.

Сайтография

albertotosofei.it

ombra.net

spezieriadevenezia.com

venessia.com

venicewiki.org

Примечания

1

«Венеция предстает как видение Града Божия» (Примечание О. Седаковой).

2

Переводчик выражает свою благодарность Алессандре Аньелли, Эуджении Гальяноне и Наталии Осис.

3

Кажется, что слово calle, употребляемое в Венеции для обозначения улиц, происходит от слова «канал»; в действительности слова calle (узкий проход, тесный путь) и canale происходят от разных латинских корней. Calle – это изначальные улочки Венеции; а появившиеся позже при засыпании каналов, так и называются – rio terà (засыпанный канал). – Здесь и далее примечания переводчика.

4

Слово «нобиль» (nobile) употребляется здесь потому, что венецианский правящий класс некорректно называть «дворянами»: никакой король или герцог не даровал их предкам «дворов» за службу. Строго говоря, скорее они были олигархами. Хотя правители сопредельных государств порой жаловали венецианским патрициям земельные наделы (и довольно крупные) – и по отношению к ним нобили выступали как «обычные» дворяне и бароны.

5

Фамагуста – порт на Кипре. В 1571 году контроль над Кипром перешел от венецианцев к туркам. Однако в октябре того же года соединенный испанско-венецианский флот нанес во время битвы при греческом городе Лепанто сокрушительное поражение турецкому флоту (в этой битве Сервантес лишился руки) и остановил натиск Оттоманской Порты на Европу. Битва при Лепанто считается последним крупным сражением гребных судов.

6

Спровоцированное Венецианской республикой разграбление Константинополя крестоносцами в 1204 году – одна из самых неприятных страниц в ее истории. Предводители Крестового похода обратились к Венеции с просьбой предоставить в аренду корабли для перевозки на Святую землю. Венецианская верхушка охотно согласилась, но ввиду возникших у крестоносцев финансовых затруднений выдвинула условие: сделать по дороге «небольшой крюк» и примерно наказать константинопольского императора за «неправильное христианство». В действительности же, конечно, набирающая силу морская республика была заинтересована в ослаблении могущественного конкурента. Захват Константинополя обернулся страшной резней, разграблением церковных ценностей и несметных сокровищ (в частности, именно тогда венецианцы вывезли четверку античных бронзовых коней, украшающих ныне портик Сан-Марко) и вызвал крайне неоднозначную реакцию в Европе. Но прагматическая цель была достигнута: Византия вступила в полосу кризисов, которые и привели ее к падению 250 лет спустя, а часть имперской территории перешла под контроль Венеции. Возможно, впрочем, что жестокость Дандоло отчасти продиктована и личными причинами: существуют указания на то, что обоих глаз (или, по крайней мере, одного) он лишился в молодости именно после неудачной дипломатической миссии в Византию.

7

Corte – двор. В Венеции – маленький внутренний дворик между домами, в отличие от площади, именуемой в Венеции не «пьяцца» (площадь), а «кампо» (поле) или «орто» (огород), потому что некогда венецианцы действительно использовали почти все незастроенные участки земли для аграрных нужд.

8

L’Istituto Veneto di Scienze, Lettere ed Arti (Венецианский институт науки, литературы и искусства) – Венецианская академия наук, существует с 1810 года.

9

Museo Civico di Storia Naturale (Santa Croce, 1730).

10

Сестьеры никогда не называют кварталами, потому что само слово «квартал» обозначает «четверть» (города возникали обычно на перекрестке двух торговых путей, разделяющих их на четверти), а в Венеции их изначально было шесть, что и отражено в названии (sesto – шестая часть). Названия Кастелло, Каннареджо, Сан-Марко, Сан-Поло, Санта-Кроче, Дорсодуро буквально означают: Замок, Главная канава (или канал), Святой Марк, Святой Павел, Святой Крест (от названий главных соборов каждого квартала), Становой хребет.

11

«Просит, поскольку считает себя достойным, изваять статую… верхом на бронзовом коне и сию статую на площади Св. Марка» (лат.).

12

Большие общественные здания, известные как Скуола Гранде («Большая школа»), создавались и обустраивались на деньги одного из крупных ремесленных цехов или купеческих союзов Венеции, совмещая функции «корпоративного клуба» и «домовой церкви» при нем.

13

В Венеции нет нумерации домов по улицам; в каждом из шести сестьеров сквозная нумерация.

14

Глагол, который уже в словаре венецианского диалекта середины XIX века помечен как «устаревший» Ближайший «аналог» в современном литературном итальянском языке – scopare, «сечь розгами» и «мести метлой», а также «трахаться».

15

Сотопортего – сквозной проход, образованный аркой внутри дома или, как в данном случае, сбоку от дома, открытый с одной стороны к каналу. В определенном смысле – предтеча современных «лобби», публичных пространств на первых этажах небоскребов и торговых центров.

16

Острова и островки Венецианской лагуны.

17

«Вечная память 1864 году и льду, виденному в Венеции, так что народ от Фондаменте Нова до Сан-Кристофоро шагал толпой» (нелитературный итальянский).

18

С инженерной точки зрения оба моста являют собой единое сооружение.

19

В 2010 году, с запуском челнока People Mover, за три минуты по специальному 850-метровому виадуку доставляющего пассажиров от пьяццале Рома к Тронкетто (огромной многоэтажной автомобильной стоянке, пристроенной к западной оконечности Венеции), проект скоростного трамвайного сообщения в Венеции оказался, можно сказать, частично реализован.

20

Мост, перекинутый через Дворцовый канал на набережной лагуны и отделяющий Палаццо Дукале от тюрьмы Пьомби. С него открывается вид на мост Вздохов.

21

«Не с той ноги во дворец ступил» (лат.).

22

У Марина Фальера красива жена: / Он платит, других услаждает она (архаичный венецианский диалект).

23

Жонка Фальера-дожа / Еться со всяким гожа (венецианский диалект).

24

Полное название Венецианского государства – La Serenissima Reppublica di Venezia. Первое слово – то же самое, которое использовалось в судовых журналах для обозначения погоды, наиболее благоприятствующей мореплаванию.

25

А это место Марина Фальера, обезглавленного за свои преступления (лат.).

26

Отрезанной головы, подвешенной за шею (лат.).

27

Трагическая история Марина Фальера привлекала многих художников, писателей-романтиков и композиторов. Самая известная ее литературная интерпретация – новелла Гофмана «Дож и догаресса». Можно назвать также поэму Байрона «Марин Фальери» и одноименную оперу Доницетти. Задумывал обратиться к этой теме и Пушкин. В его черновиках остался набросок:

Высоко в небесном поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож сидит в гондоле

С догарессой молодой.

Само наличие заговора, однако, ставится историками под сомнение. Возможно, готовность Фальера совершить переворот была сильно преувеличена венецианскими патрициями – чтобы найти повод избавиться от неадекватного тяжелой политической ситуации (изнурительная война с Генуей) жесткого и неуступчивого 80-летнего дожа. В таком случае мягкость наказания Стено может трактоваться как недвусмысленный «вотум недоверия» старому дожу и прозрачный намек на желательность его добровольного ухода в отставку (хотя должность дожа является пожизненной, такие прецеденты известны) – который, однако, был истолкован Фальером превратно.

28

Салицада – еще одно название для пешего прохода в Венеции. Объяснение происхождения названия дается автором ниже.

29

«В обыденной речи, – свидетельствует словарь венецианского диалекта 1867 года Джузеппе Боэрио, – само слово bailo, “посланник”, стало синонимом “доходного местечка”, потому что должность венецианского посланника в Оттоманской Порте (Bailo veneto alla Porta Ottomana) считалась чрезвычайно выгодной».

30

Carl Filtsch (1830–1845) – румынский пианист, о котором с восторгом отзывались Лист и Шопен. Дал свой первый концерт в 10-летнем возрасте. Умер в Венеции, куда был отправлен из-за обнаружившегося туберкулеза, не дожив двух недель до пятнадцатилетия. Его именем назван международный конкурс.

31

Biblioteca Marciana – главная библиотека Венеции, расположенная бок о бок с Палаццо Дукале, позади колокольни Сан-Марко. Одна из старейших светских библиотек Европы. И, по мнению Иосифа Бродского, прекраснейшая библиотека мира.

32

Поэт и карбонарий Сильвио Пеллико (1789–1854) известен русскому читателю тем, что на его написанную в заключении книгу «Об обязанностях человека» дал в 1836 году восторженную рецензию Пушкин.

33

Название «вапоретто» (буквально – «пароходик», от vapore – «пар») – закрепилось за речными трамвайчиками, курсирующими по Венеции и лагуне, и нигде за ее пределами не применяется.

34

Причал острова Сан-Микеле находится точно на траверсе маршрута от причала Фондаменте Нове к Пьяццале Колонна, ближайшему к Венеции причалу на Мурано. Гондолы выжидали, чтобы дать время гораздо более неповоротливому вапоретто совершить необходимые маневры.

35

Скапулярий – кусок ткани с рисунок или текстом религиозного содержания, носимый на шее по обету.

36

То есть базилики Мадонна делла Салюте, на «стрелке» Канал Гранде перед пьяццей Сан-Марко.

37

Известен также как орден гумилиатов, от латинского humiliatis – «смирение».

38

Не следует смешивать его с евангелистом Левием Матфеем.

39

Морея – средневековое название греческого полуострова Пелопоннес. Происхождение названия связывается с греческим словом µωρια – «шелковица».

40

Освященная облатка считалась чрезвычайно действенным и даже неотъемлемым ингредиентом многих колдовских процедур, включая черную мессу. Поскольку таинство пресуществления хлеба в Тело Господне проводится непосредственно перед причастием, в котором облатка глотается, раздобыть ее было непросто – для этого приходилось искать недобросовестного прихожанина, который соглашался не глотать просфору, а сохранить во рту и выплюнуть за пределами церкви.

41

Здесь: домашнее хозяйство (фр.).

42

Другое значение слова getto – выхлоп, струя. Это слово больше известно сейчас в английской транскрипции – jet – как обозначение реактивного самолета и производных от него (jet-lag – дискомфорт, вызванный резкой сменой часовых поясов и т. д.).

43

Изначально слово «мидраш» (буквально – «изучение», «толкование») обозначало комментарии к Торе, необходимые для прояснения темных или слишком кратких мест. Но со временем, как в данном случае, оно стало обозначать помещение для занятий этими толкованиями.

44

Указание на Целестина II (Papa Celestino Secondo) красноречиво свидетельствует о явной неосведомленности анонимного средневекового автора: папа Целестин II занимал престол в XII веке. Но и папство Целестина I, который мог иметься в виду, началось больше года спустя после описанного легендарного события. «Так и рождаются легенды», – замечает по этому поводу сам Тозо Феи.

45

Руга – еще один венецианский топоним – улочка, более узкая, чем калле. В современном итальянском языке слово ruga – «морщина». Ruga dei Oresi фигурирует на картах также как ruga dei Orefici, то есть «улица ювелиров» (об этом будет сказано ниже).

46

Абак – древняя разновидность счетов.

47

Еще одно обозначение переулка, не только в Венеции, но и во всех итальянских городах с сетью узких средневековых улочек. Слово ramo буквально означает «ветка».

48

Блистательная Порта – устоявшийся в русской дипломатической традиции перевод европейского обозначения Османской империи (по-итальянски – la Sublime Porta, по-французски – la Sublime Porte), происходящего, в свою очередь, от богато украшенных ворот (porta – дверь, ворота), ведущих в резиденцию султана.

49

Остров, примыкающий со стороны лагуны к Джудекке. Место расположения «силовых структур» Венеции.

50

Традиционный титул католического архиепископа Венеции.

51

Населенный пункт на южной оконечности острова Лидо.

52

Рыбацкий поселок на самом юге венецианской лагуны.

53

Пьеса 1534 года известна также в русской сценографии под названием «Придворная жизнь».

54

Мать Фосколо была гречанкой, отец – венецианцем из знатной семьи. Интересно также заметить, что год рождения Фосколо – 1778, то есть он на 18 лет моложе Изабеллы.

55

Бьянка Капелло была не первой венецианкой, удостоенной этого титула: за сто лет до нее «дочерью Республики», или «дочерью Св. Марка», была провозглашена Катерина Корнаро (или Корнер), что позволило ей выйти замуж за короля Кипра (в чем Венеция и лично семья Корнер были очень заинтересованы), не допуская при этом мезальянса, поскольку в Венеции не было королевских и герцогских родов. В 1582 году шли переговоры о браке Чезаре д’Эсте, сына герцога Феррарского, с племянницей дожа Николо да Понте – и ей тоже предполагалось присвоить этот титул. Но этому резко воспротивилась сама Бьянка, посчитавшая, что «дочь Республики» может быть только одна, как дож или папа римский.

56

Смерть 46-летнего Франческо и 39-летней Бьянки остается одной из самых больших романтических тайн итальянского Возрождения. Периодически возникают «окончательные» исторические и даже биохимические подтверждения как того, что они были отравлены, так и того, что смерть была вызвана естественными причинами, например скоротечной малярией. Как бы там ни было, оказавшийся в результате на троне Фердинандо де Медичи проявил себя весьма разумным и сдержанным правителем. В частности, он заключил со своим предполагаемым племянником Антонио, «сыном» Бьянки, «джентльменское соглашение», выплачивая ему три тысячи дукатов ежегодного содержания в обмен на отказ от любых претензий на престол.

57

То есть венецианское подворье патриарха фриулийского городка Градо, оказавшегося в XI веке ареной острого противостояния двух церковных владык, градского и аквилейского, каждый из которых считал город своим. Начиная с 1105 года градские патриархи фактически жили в Венеции, а в 1451 году титул градского патриарха был упразднен и передан патриарху венецианскому.

58

Расшифровка этой надписи такова:

Alexander Papa III Fridericus I Imperator

24 7 1177

59

Термин «кондотьер» происходит от слова сondotta, буквально – «контракт».

60

Буквально – «Медовая кошка». Необычное прозвище кондотьера объясняется по-разному – то именем его матери, Мьелы (Камиллы) Гаттелли, то боевым штандартом с изображением рыжего (медового) кота, то, наконец, осмотрительностью и изворотливостью военачальника, вышедшего из самых низов и умершего, в отличие от многих своих знаменитых коллег, в преклонном возрасте и в своей постели. Впрочем, все три объяснения не противоречат одно другому.

61

Выпущена на русском языке в 2013 году Издательством Европейского университета в Санкт-Петербурге.

62

Буквально – «Венецианская газета», «Нравственный мир» и «Венецианский наблюдатель».

63

Антонио Канова (1757–1822) был не только лучшим скульптором-классицистом своего времени, но и настоящим патриотом Италии. Приглашенный в 1802 году Наполеоном в Париж для работы над его огромной статуей, в 1815 году, после падения империи, Канова приложил много сил для возвращения в Рим и Венецию вывезенных оттуда Наполеоном художественных сокровищ. Папа Пий VII пожаловал его за это титулом маркиза д’Искья. Тем не менее последние годы жизни скульптор предпочел провести на родине, в венецианском городке Посаньо, и похоронен в венецианском соборе Санта-Мария-Глориоза дей Фрари (возле площади Сан-Поло) в мавзолее, им самим спроектированном.

64

Смысл надписи: «1686. 18 июня Буда была осаждена и 2 сентября была взята. 1686. 27 ию… Дж».

65

Павел V попытался отлучить от церкви Венецианскую республику из-за расхождения по вопросу о том, подлежат ли католические иерархи юрисдикции местных светских властей. Но твердость, проявленная венецианцами, и посредничество короля Франции Генриха IV помогли сгладить конфликт. Это оказался последний случай в истории, когда папа попытался наложить интердикт на целое государство.

66

Эсперия («западная») – условно-поэтическое старинное наименование Италии.

67

Автор не упоминает версию, очевидную для итальянских читателей: современное итальянское слово brago означает «вязкая грязь».

68

Отсюда – знакомое нам слово «госпиталь».

69

Что послужило источником его прозвища – Буранелло. В 1761–1763 годах он работал в Петербурге, при дворе Екатерины II, и помимо создания нескольких опер-сериа оказался первым иностранным композитором, написавшим музыку для православного богослужения.

70

Ж.-Ж. Руссо, «Исповедь», перевод Д. Горбова и М. Розанова. Указанный эпизод находится в Седьмой книге, описывающей 1742–1748 годы: «Леблон представил мне одну за другой этих знаменитых певиц, имена и голоса которых было все, что я знал о них. “Подойдите, Софи”… Она была ужасна. “Подойдите, Каттина”… Она была крива на один глаз. “Подойдите, Беттина”… Оспа изуродовала ее. Почти ни одной не было без какого-нибудь заметного недостатка. Палач смеялся над моим жестоким разочарованием. Две или три все же показались мне сносными: они пели только в хоре. Я был в отчаянии. За столом с ними стали шутить; они развеселились. Отсутствие красоты не исключает привлекательности; я находил ее в этих девушках. Я говорил себе: “Нельзя так петь, не имея души, она у них есть”. Наконец мое мнение о них так изменилось, что я ушел почти влюбленный во всех этих дурнушек. Я едва решился опять пойти послушать их за вечерней. Но вскоре я воспрянул духом. Их пение по-прежнему восхищало меня, и голоса так скрашивали их лица, что, пока они пели, я упорно, наперекор воспоминанию, воображал их прекрасными».

71

Необыкновенная настойчивость святого станет понятнее, если вспомнить, что св. Антоний Пустынножитель – один из создателей монашества, как и св. Савва. Мощи пребывали в Венеции вплоть до 1965 года, когда они были возвращены в Лавру Саввы Освященного в Палестине (как один из жестов доброй воли папы Павла VI по отношению к православной церкви). В церкви Сант-Антонин остался монашеский крест Саввы.

72

Перистиль – внутренний дворик с садом.

73

Оба эти имени являются скорее прозвищами, чем именами: «Молодéц из Маламокко» и «Селянин из Торчелло».

74

В литературном итальянском – gatte.

75

Перевод М. Лозинского.

76

В частности – акватория самого венецианского Арсенала.

77

В современной Италии регион (regione) – крупнейшая административная единица, область.

78

Дерзкая экспедиция Джузеппе Гарибальди в мае 1860 года, когда он, выведенный из себя проволочками и отговорками савойских дипломатов и чиновников, просто «реквизировал» в генуэзском порту два торговых парохода и с 1200 добровольцами отправился на помощь сицилийским инсургентам, восставшим, чтобы сбросить владычество неаполитанского короля-испанца, оказалась переломным моментом в борьбе за единство Апеннинского полуострова. «Гарибальдийская тысяча» – одна из главных мифологем Рисорджименто, а «улица Тысячи» (via dei Mille) – неотъемлемый элемент итальянской городской топонимики.

79

Первый сын назван в честь Эвклида, а второй – в честь Гоффредо Мамели (1827–1849), аристократа, поэта и патриота, автора текста нынешнего национального гимна Италии, погибшего в неполные 22 года, сражаясь со штыком в руках за объединение Италии.

80

Откровенное проявление ведшейся столетиями борьбы между Венецией и Ватиканом: прославленная и роскошная базилика Сан-Марко была, с точки зрения канонического права, не более чем домовой церковью дожа, а «официальной кафедрой» представителя Ватикана являлся при этом собор, расположенный на далекой окраине.

81

Арабское название одного из важнейших храмовых комплексов зороастризма эпохи Сасанидов (VI–VII века).

82

Около 30 километров от Венеции вглубь суши.

83

Около 40 километров от Венеции «вверх» по побережью.

84

Двунадесятый праздник Сретенья Господня (сретение – «встреча», подразумевается встреча младенца Иисуса и старца Симеона в Иерусалимском храме, куда Иисуса принесли на 40-й день после рождения), в Италии известен как Очищение Марии (Purificazione di Maria).

85

Термин «черная знать» (Nobiltà Nera), или, точнее, «знать в черном», возник применительно не к венецианским, а к римским аристократическим семействам, которые, будучи тесно связаны с папским двором, после того как в 1870 году папа лишился светской власти, разделили с ним добровольное затворничество в Ватикане (черный – цвет траура), встречаясь только друг с другом и создав таким образом элитный закрытый клуб, действительно решавший немало вопросов. Позже термин «черная знать» был приложен к подобному предполагаемому «клубу» в Венеции.

86

Среди московских колокололитейщиков также существовал обычай распространять заведомо неправдоподобные слухи в день отливки больших колоколов. Правда, не для того, чтобы отпугнуть посторонних, а чтобы колокол оказался «языкатым», то есть громче звенел.

87

«Введение в анатомию» (лат.).

88

«Книга о французской болезни» (лат.).

89

Муссолини пришел к власти в Италии в конце октября 1922 года, после «похода на Рим», предпринятого его многочисленными сторонниками – «чернорубашечниками». О них и идет речь. (При этом Италия формально продолжала оставаться монархией, и оставалась ею до референдума 1946 года.)

90

«Учитель из рода Мануциев, о котором всем известно, в этом месте совершенствовался в искусстве типографии» (лат.).

91

По-русски наклонный шрифт традиционно именуется «курсив», от латинского cursiva littera (беглый почерк). Но для переключения на него все равно используется «аккорд», в котором задействована клавиша I.

92

«Ин-октаво» Петрарки оказалось не только «первым покетобуком», но и «первым лонг-селлером» из числа светской литературы: эти томики выпускали вплоть до XIX века, их носили в своих дорожных сюртуках Байрон и Батюшков. Считается, что, разрабатывая курсив, Гриффо имитировал почерк Петрарки.

93

Необходимость единообразной пагинации Талмуда связана с особенностями обучения в еврейских религиозных школах, хедерах и йешивах, подразумевающего заучивание и толкование определенных страниц Талмуда. Поэтому в любом издании Талмуда сохраняется нумерация 2947 листов, или 5894 страницы.

94

В русской традиции известен как Блаженный Августин.

95

Искусство прочищать селезенку (фр.).

96

Шутка довольно острая, если вспомнить, что полуостров Галлиполи известен не в последнюю очередь как место затяжной операции Первой мировой войны, завершившейся в 1915 году полным разгромом союзников Италии, англо-французских войск и флота (Уинстону Черчиллю, инициатору операции, пришлось уйти с поста первого лорда адмиралтейства) и триумфом Турции – исторического противника Венеции.

97

Марцария – еще одно обозначение венецианской улицы, производное от слова merceria – «склад товаров».

98

Базилика Сан-Марко, как домовая церковь Палаццо Дукале, не подчинялась венецианскому патриарху.

99

Технически в XX веке в Венеции появилась еще одна «почти настоящая» площадь на восточной оконечности города-острова – пьяццале Рома (piazzale Roma, «Римская площадь»), не случайно названная в честь столицы объединенной Италии: на нее прибывают междугородние автобусы.

100

«Название возникло оттого, что рядом находился архив, по иной версии – оттого, что у ворот сидели писари, принимали прошения в Сенат и составляли деловые бумаги для частных лиц» (Власов В. Г. Новый энциклопедический словарь изобразительного искусства. – СПб.: Азбука-Классика, 2004–2009).

101

Прежде чем стать в 1903 году папой, Джузеппе Сарто, уроженец Венето, в течение 10 лет был патриархом Венеции. «Пий X вошел в историю как первый папа, увидевший кинофильм. Это была короткометражная лента о реконструкции колокольни Св. Марка в Венеции. Фильм очень понравился папе, он смотрел его множество раз, узнавал в кадрах друзей и знакомых, тыкал в них пальцем, громко выкрикивал их имена, смеялся, одним словом, вовсю наслаждался зрелищем» (Википедия).

102

Буквально: «Республика по эту (со стороны Альп) сторону реки По».

103

Итальянский перевод: Stanotte non siamo sicuri nemmeno nel nostro letto.

104

Цитаты из «Итальянского путешествия» даются по изданию: Гёте И. В. Итальянское путешествие / Пер. Н. Холодовского. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2013.

105

Имеется в виду северная часть Адриатики, которую Венеция считала своим «внутренним» морем.

106

Даниэле Манин не принадлежал к патрицианскому роду Манинов, но нельзя сказать, что вовсе не был с ним связан: когда дед Даниэле в 1759 году переходил из иудаизма в католичество, Лодовико Манин, будущий последний дож, выступил его крестным отцом – «подарив» при этом фамилию.

107

Сражение 25–26 июня 1876 года у реки Литтл-Бигхорн, Монтана, в ходе которого объединенные силы нескольких индейских племен полностью вырезали кавалерийский полк регулярной армии США. Погибли свыше 560 солдат и 31 офицер, включая самого 36-летнего подполковника (генерал-майора ополчения) Джорджа Кастера.

108

Русское слово «пудра» восходит к тому же латинскому слову pulvis, но не через итальянское polvere, а через французское poudre или немецкое Puder.

109

В музее Моцарта в Вене хранятся листы из либретто «Дон Жуана», переписанные рукой Казановы.

110

Из Декларации независимости США. Перевод О. А. Жидкова.

111

В 1825 году Лоренцо Да Понте стал первым профессором итальянской литературы в Колумбийском университете Нью-Йорка и оставался им до самой смерти в 1838 году.

112

Мать всякой медицины (лат.)

113

Выставлена в Галерее Академии.

114

Название парадной галеры венецианского дожа часто возводят к имени мифического кентавра с бычьей головой и, соответственно, передают по-русски как «Буцентавр». Но скорее всего это красивое объяснение возникло задним числом, а изначально это слово значило просто «золотая баржа» (buzino d’oro).

115

Перевод М. Амелина.

116

Ведутист – художник, специализирующийся, в противоположность пейзажисту, на урбанистических пейзажах – фасадах, руинах, городских видах.

117

Количество толкований загадочной надписи увеличится, если учесть, что глагол generare («производить, генерировать») в первом лице совпадает со словом «зять» (genero) – что можно истолковать как намек на бесчестного Винченцо Барбаро.

118

Мустафа-паша, осадивший венецианский гарнизон в кипрской крепости Фамагуста, обещал немногочисленным оставшимся в живых после героической защиты венецианцам во главе с комендантом право свободного прохода, но нарушил свое обещание

Content

Альберто Тозо Феи
Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Карло Лукарелли. Предисловие

Первая ночь Призраки, дожи, скупые скелеты, древние надписи и Тинторетто От Санти-Джованни-э-Паоло до Гетто

Венецианцы верхом

Дож-предатель, дож-слепец и дож-пророк

Скелет звонаря

Нищий и левантинец

Лед на лагуне и счастливый случай

Дож, потерявший голову

Америку открыли венецианцы?

Космограф, похитивший сны Люцифера

Непогребенная девочка

Каракатицы с глазами женщины

Мертвец, убивший себя из-за любви

Между иллюминатством и алхимией

Старый ростовщик

Статуя про́клятого апостола

Лицемеры, ставшие статуями

Ведьма, прошедшая сквозь стену

Ну и норов у этого Тинторетто!

Венецианский вампир

Бедный Христос

Детская чума

Вторая ночь ТУРКИ, КУПЦЫ, КОРОЛЕВЫ, СУЛТАНЫ, НАПОЛЕОН И БЛИСТАТЕЛЬНЫЕ ПУТАНЫ От Риальто до Сан-Кассиана

Тысяча Венеций по всему миру

Странные предзнаменования

Рождение Венеции

Горбун с Риальто

Шлем султана

Яснейшая республика и Блистательная Порта

На Карнавале и не такое видали

Венеция красных фонарей

Тридцать один мужчина Заффетты

Вероника Франко

Изабелла и Уго, страсть и дружба

Великая герцогиня – лишенка

Случайная гостиница

Венецианский Голем

Укорачивающее предписание

Франческо Буссоне из Карманьолы

Укрощение строптивых

Гаспаро и Карло Гоцци

Наполеон и венецианские львы

Венецианка-султан

Вечная борьба с турками (и не только с ними)

Театры в Венеции

Девственная Челлини

Третья ночь ДЬЯВОЛЫ, СТАТУИ И СИРЕНЫ, ВИВАЛЬДИ И СЛОН, УБЕЖАВШИЙ ИЗ ПЛЕНА От кампо де ла Брагора до Сан-Пьетро-ди-Кастелло

Невидимая смерть

Музыка, записанная на воде

Приюты для малюток

Рыбак женился на сирене

Отчаянное бегство слона

Дьявол в платье

Статуя, не пожелавшая путешествовать

Затерявшаяся могила Марко Поло

(Слишком) веселые венецианские монашки

Защита от всех несчастий

Мир тебе, Марк, евангелист мой

Ритуальное убийство?

Некромант, который шутил с дьяволом

Волшебник с каменным сердцем

Солдат, верный за гробом

Несчастная монахиня

Шаль покойницы

Невеста, потерявшая палец

Двенадцать венецианских невест

Марионы и марионетки

Четвертая ночь КОФЕ, ОТЕЛЛО И ПАНТАЛОНЕ, КОТ, ТАБАКЕРКА… И ЩЕДРАЯ ТРОНА От кампо Сан-Стае к кампо деи Кармини

Тайная власть Яснейшей

Щедрый дар Чечилии Зен Трон

Красильщики и призраки

Никколо Масса и венецианская анатомическая школа

Дом с камнями

Альд Мануций, изобретатель курсива

Венеция и ее кафе

Призраки Молочного моста

Частица Святого Креста

Хорошие манеры табакерки

Кот Нинни

«Уловка» Тинторетто

В радости и в горе

Камень крепости Монджойя

Панталоне и панталоны

Венецианский мавр – кто он?

Пятая ночь МАСКИ, ИНТРИГИ, ЖЕНА-КИТАЯНКА, ЗВОН И ВЕСЕЛАЯ ВЕНЕЦИАНКА От корте Секонда дель Мильон до пьяццы Сан-Марко

Царевна без царства

Жена-покойница

Чудо Мадоннины

Выборы дожа

Веселые карнавалы Элены Приули

“Товарищества Чулка” и банкеты по-венециански

Женщина в белом

Святые ангелы и падшие ангелы

Колокольчик догарессы

Заговор расплющило ступкой

Призрачный флот, побеждающий настоящий

Розовые колонны Палаццо Дукале

Рождение избирательных подтасовок

Хозяин дома

Звон Марангоны

Игорная лихорадка

Шестая ночь ПУДРА, ГОЛЬДОНИ, ПОЭТЫ-СВЯТОШИ И ГОНДОЛЬЕРЫ – ПОЭТЫ ТОЖЕ От кампо Сан-Бартоломео к Академии

Падение Республики

Незабываемая встреча

Невольный подарок

Священник-гондольер

Тассо и Ариосто “в далеком отголоске”

Бич государей

Черная рука

Кипрский порошок

«Подпятники» венецианок

Моцарт, Венеция и революция в музыке

Сгореть, чтобы возродиться

«…помните о бедном Форнаретто…»

Наемные убийцы и висячие лампы

Дырявые камни Венеции

Бурная история корсара-отшельника

Чудесное снадобье

Отлучение Венеции

Седьмая ночь ВЕДЬМЫ, УБИЙЦЫ, ЛЮБОВЬ ЗЕЛИМЫ И КАЗАНОВА НЕПОБЕДИМЫЙ От кампо Сан-Николо-деи-Мендиколи до стрелки Таможни

Колдунья, дарившая красоту

Месть Просперо

Семь месс мертвого священника

Кричащий череп обманутого слуги

Кулачные бои

Мумия бесчестного крестоносца

Полента для барнаботти

Несчастная любовь турчанки Зелимы

Чудовищное убийство

Любовные рифмы Гаспары Стампы

Семь сестер с чудесного моста

Происхождение гондолы

Венецианец, победивший время

Звездная святая

Духи-охотники

Дворец-убийца

Кожа героя

Череп и его страшная месть

Последний приют для чумных

Чудовище черных вод

Библиография

Сайтография

Примечания