Мария-Виктория Купер

Шуруба Тира. Последний посетитель

Меня разбудил странный звук. Я лежал с закрытыми глазами, сдерживая тошноту от головокружения, и слушал, как кто-то стучал в стену дома под окном. Глухие удары с длинными паузами быстро затухали, теряясь в толстых брёвнах, и я не был уверен, что это всё происходит в реальности.

Кое-как открыл глаза. Было темно и непонятно, утро сейчас, ночь или вечер. Проморгался, прищурился на тусклые электронные часы, густо покрытые пылью: три часа и семь минут. Всё-таки ночь. Особо ничего не болело: я в полночь налепил свежий пластырь фентанила, и он еще работал.

Стук прекратился. Видимо, мне показалось, послышалось. Я мог бредить. Последние недели две я находился в постоянной боли, которую даже убийственный фентанил сла́бо глушил. Я стал сильно сдавать: рак пожирал мое тело с невыносимой скоростью, я гнил изнутри, умирал. И как назло, поток людей ко мне увеличивался с каждым днем. Они будто чувствовали, что надо успеть влетет в "последний вагон". В выходные дни я так уставал, что пару раз приходилось разгонять ожидающих. Выходил, размахивал руками, покрывал их отборным матом. А они все равно никуда не уходили и ждали. Кто-то оставался в машинах, а некоторые спали под забором. И всё это для того, чтобы попасть ко мне на чай. Услышать пару ответов на идиотские однотипные ситуации: изменяет или нет, где достать денег, как скинуть ответственность… Выгода, деньги, власть. Хотят знать, что с ними будет и что им сделать, чтобы случилось что-то хорошее. Неужели никто так и не понял, что все уже давно предрешено. Ничего не поменяешь. Ни от чего не сбежишь. Если что-то должно произойти, то оно рано или поздно произойдет. И только спустя время будет видно, худо было это или добро. Но, как я смотрю, худо вообще редко с кем случается. Все дается по заслугам и по силам.

Мысли утомили меня, а таблетка все еще действовала. Я зевнул. Треснула подсохшая за ночь язва на губе, лицо резко полоснула боль, из язвы просочилась кровь. Противное болезненное ощущение облетело по голове, застряло в шее и утекло в грудь, разбежавшись по всему телу тупыми отголосками. Когда же это всё закончится! Опять придётся ехать в город в онкоцентр… Хотя я точно узнавал, что фельдшер должен дать рецепт! Обязан! Видите ли, не хочет он эти чертовы наркотики выписывать, боится чего-то. Опять зайду к нему в кабинет, отсидев пару часов в душной вонючей очереди, а он снова скривит морду и ехидно скажет: "За рецептом на ваш пластырь надо к главврачу ехать, а он в городе. Лучше сразу в онкологию." Какой же он отвратительный.

Я разнервничался. Кровь из язвы не останавливалась, бежала на передние зубы и язык, оставляя во рту противный железный привкус. Но я уже привык к этому вкусу и особо не обращал на кровотечение никакого внимания. Я лежал в кровати и просто ждал, когда меня придавит сном. В комнате нарастала духота, сильно пересохло во рту.

Ладно, надо сходить попить и уже потом точно еще немного посплю. Я собрал последние силы в ноющем теле и начал вставать с кровати, с трудностью ловя равновесие. Но вдруг что-то большое и мохнатое прыгнуло на меня.

— Барсик! Ты с ума сошел?

Кое-как я дотянулся до бутылки воды, стоящей около тумбочки, сделал пару глотков и залез обратно под одеяло. Перетащил тёплого кота себе на грудь. Тот замурчал, свернувшись калачиком. В печке тихо потрескивали угли, где-то под полом скреблись мыши. Я начал проваливаться в сон…

Но снова раздался стук. Я окончательно проснулся и замер прислушиваясь. По дому громом пронеслись три удара в дверь. Тяжёлые, грубые, энергичные.

Я сорвал с себя одеяло, небрежно скинув спящего кота, и резко встал с кровати. Чуть шатаясь, набросил на плечи старый вонючий халат и доковылял до стены, чтобы включить свет. Щёлкнул пожелтевшим выключателем, но ничего не произошло. Чёрт! Забыл, что уже как три дня Красную деревню отрезало от света: какой-то алкаш скрутил высоковольтные провода. Ничего этих бухающих свиней не берёт: ни закон, ни водка, ни электричество!

Я слизал с губы кровь и достал из кармана халата фонарик на батарейках. Включил. Тот ярко вспыхнул ярко-белым светом. Привычно толкнул бедром разбухшую деревянную дверь, покрытую старой потрескавшейся желто-серой краской, и вышел в сени. Здесь было очень свежо и тихо. Я направил фонарик через стекло на крыльцо, но там никого не было, только плотный снегопад заворачивал вихри в луче света.

— Кого черти носят! — заорал я, почти уверенный, что мне всё это приснилось.

Никто не ответил. Я ещё раз прилип к окну и посветил на крыльцо — никого. Вот чёрт! Собрался уже уходить, как ручка двери задергалась, и кто-то пронзительно закричал с улицы:

— Пусти, я по записи!

Голос показался мне знакомым… Но я не мог его вспомнить.

— Что за чёрт?! — возмущённо ответил я, прильнув к двери.

— Сам сказал приходить третьего ноября в три! Я пришёл!

— В три дня, дня! Ночью не принимаю!

Я распахнул дверь, чтобы в лицо послать этого наглого идиота, и замер. Странное ощущение: передо мной стоит человек в тёмной кофте с капюшоном, я точно смотрю на этого человека первый раз в жизни, но будто мы встречались, и не раз.

— Пусти, Шуруба, помощь нужна. — казалось, что рот гостя не шевелился.

Посетитель отодвинул меня рукой, одним сильным рывком открыл дверь и шмыгнул в комнату. Я поспешил за ним. Гость уселся за маленький обеденный стол.

Какая наглость! Ночью, еще и без приглашения! Я встал посреди комнаты и направил на его лицо фонарик. Видимо, таблетки ещё держали меня: тело еще подшатывало, глаза не фокусировались. Его острые скулы и выступающий подбородок, резко выполненные ярким светом, мешались с носом в кашу.

— Ты кто такой, а? Чего ты ко мне ночью припёрся? — я не мог успокоиться.

— Мне назначено. Забыл, что ли? — проговорил человек, брезгливо смахивая со стола крошки.

— Не помню, чтобы на ночь кого-то приглашал. После заката я не занимаюсь работой. Нельзя. — ответил я, всё еще стоя посреди комнаты, всё ещё держа фонарик прямо на лице посетителя.

Вдруг гость встал, что-то щёлкнул позади себя. По комнате расползся мягкий желтоватый свет от старого торшера. Как никогда мне в глаза бросился мой пол: вздыбленные крашеные деревянные доски, вышерканные сотнями шагов незнакомых и благодарных мне людей. Затем я осторожно взглянул на гостя: мягкие глубокие тени очерчивали его лицо, особенно выделяя скулы, прямую линию рта и глубокопосаженные круглые глаза. Жестокое лицо, волевое, знакомое. В свете фонарика он казался бледным и уставшим. Я когда-то его знал, но не мог вспомнить!

— Поставь чай, Шуруба. — произнес гость, положив ногу на ногу. Он оживился, в его интонации появился интерес.

— Дверью не ошибся? — рявкнул я, выключил фонарик и убрал его обратно в карман халата.

— Не ошибся, Шуруба, к тебе ехал специально. Долго ехал. Устал.

— А мне что? Давай проваливай.

— Я в одной кофте, а у вас уже зима вовсю. Откуда я пришёл, там вообще зимы не бывает.

— И куда тебя девать теперь?

— Выпьем чай, а потом я уйду.

— Вот еще. Окоченеешь насмерть, а я виноват буду. Нет уж, сиди тогда. Надо в печь подкинуть, чтобы воду вскипятить.

Я недовольно открыл засов и закинул в чёрную закопчённую дыру несколько кусков чёрного угля. Помыл руки в тазу и налил в старинный металлический чайник два ковшика воды из огромной алюминиевой фляги. Поставил чайник на печь. Сел за стол, напротив гостя.

— Ну, рассказывай, Шуруба. — сказал тот, аккуратно вытаскивая длинными пальцами карамельку из прилипшего к столу целлофанового пакета. Ловко освободил барбариску от фантика и запихал в рот.

— Чего тебе рассказывать? Жди чай. — сказал я и почувствовал, как боль пронзила рот и шею: снова треснула губа. Вытер рукавом халата кровь.

Угли весело затрещали. На кровати спал кот, уютно устроившись в одеяле. Гость пристально смотрел на меня. Так пристально, что мне хотелось поскорее избавиться от посетителя или самому убежать из дома.

— Неспроста тебе эта жизнь досталось, да? — начал он, повернув голову на флаг СССР, закрывающий единственное окно и почти всю восточную стену комнаты. — Долго я к тебе шёл, устал даже.

— Откуда ты приехал? — проворчал я, ставя чайник на плиту.

Я слегка пошатнулся, и немного воды вылилось из носика на чугунную поверхность. Поднялся небольшой клуб пара, быстро растворившись в полумраке. Я заткнул носик свистком и взял из кармана халата сигарету. Чиркнул спичкой. Закурил. Горячий ароматный дым ворвался в нос и горло, лёгкие наконец-то задышали. Я не вытаскивал сигарету изо рта, аккуратно придерживая фильтр боковыми зубами и не поворачивался на мужчину. Но я знал, что гость буровит мою спину взглядом.

— Шуруба, я к тебе не за советом пришёл. Тебе помощь нужна. — спокойно сказал гость и громко разгрыз конфетку.

— Был тут один врач, который трупов режет. Тоже помочь мне порывался. Но мне не нужна ничья помощь. Я сам справлюсь.

Пронзительно засвистел чайник, выпуская из закопчённого металлического носика тонкую струйку пара. Я открыл крышку и засунул прямо в воду сушёные листья малины и мяты. Затем аккуратно обернул ручку замусоленным полотенцем и поставил на стол. Посетитель уставился на меня, а я — на него.

Приятный аромат трав смешался с вонючим табаком. Я присел за стол, мы молчали, внимательно смотря друг на друга.

Так и сидели, пока он снова не начал говорить.

— Мне надо помочь тебе, Шуруба.

— Зачем? — настойчиво спросил я, докуривая сигарету и пуская изо рта и носа дым ему в лицо.

— Так надо.

— Кому надо? М-м? Мне не надо. — кое-как сдерживаясь, произнёс я и раздавил окурок в консервной банке из-под бычков в томате — импровизированной пепельнице.

— Жаль, что ты не помнишь меня.

Я наклонил грязный чайник и разлил светло-желтый чай гостю и себе. От чашек плыл белый пар. Вкусно запахло августом. Гость улыбнулся и благодарно кивнул.

— Так ты напомни, кто ты. Что вокруг да около ходить. — я закурил новую сигарету, но уже взял её больши́м и указательным пальцами. Губа от высокой температуры заныла.

Гость уставился на меня, смотря глаза в глаза. Почти не шевеля губами, он произнес:

— Ильнар.

Я смотрел на него и всё чётче проваливался на сорок лет назад, в ту отвратительную весну. В нос ударил запах пота и крови, запах немытых тел, запах гор, травы и огня. На зубах заскрипел противный мелкий песок. В ушах застучали автоматные очереди. Дым и пепел заволокли глаза. Небо, бесконечно высокое, зажатое в каменистые горы, трещало и рыдало от крови, льющейся на землю.

— Лейтенант Шуруба! Шуруба, меняй позицию, отступаем! — орал позади меня Ильнар, но я, оглушённый взрывом, шёл вперёд, плохо ориентируясь в чёрном дыме. В одном ухе было нестерпимо больно, в другом звенела какая-то странная тупая тишина, разрывающая голову. Но я всё равно слышал, как мне кричали наши. Может быть, мне казалось, но я слышал и шёл вперёд, прорывая своим телом чёрный дым. Я оглянулся и увидел, как сквозь облако летит нож. Прямо в Ильнара. Кусок металла с лёгкостью пера вонзился в горло, и мой друг, мой дорогой товарищ упал лицом вниз. Но нельзя отступать. Нельзя что-то менять. Я должен дойти до того дома, вломиться в него и пристрелить цель. Я знаю, что он там. Я как собака слышу его запах, слышу, как он трясётся, как прижимает к себе окровавленными руками жену и детей. И я иду, неся над собой святую месть, благоговейно уповая на то, что Бог ведёт меня своей рукой, отодвигая от меня пули, осколки и снаряды.

И я дошёл, оставив позади своих. Раненых, мёртвых. Оторвал дверь из петель и пристрелил вражеского командира вместе со всей его семьёй. Задача выполнена.

Я выскочил из дома и рванул к Ильнару. Он лежал там, где упал, и не шевелился. Из-под его лица плыла алая лужа крови. Я подхватил друга на плечо и рванул туда к своим. По нам стреляли душманы, но я шел к своим. Страх потерять друга был сильнее смерти. Но пуля добралась, пробила мне ногу. Лишь одна. Навылет. Было больно, но я всё равно шёл вперёд, глотая пыль, гарь и кровь. Я верил, что Ильнара ещё можно спасти. Осталось совсем чуть-чуть, вот, уже за этими машинами будет поворот, уже в том доме, в подвале. Я почти дошёл, как вторая пуля пробила мне ногу. Чуть ниже, но боль была сильнее в тысячу раз. Я рухнул набок, Ильнар накрыл меня своим телом. За спиной прогремел взрыв. Кровь хлынула из ушей и носа. Я перестал слышать. Остался только омерзительный писк, вытесняющий всё из моей голове.

— Вспомнил меня, Шуруба? — вдруг голос выдернул меня из воспоминаний сорокалетней давности.

Я переключился на гостя и замер. Передо мной сидел Ильнар. Молодой, здоровый, красивый. Мой единственный друг, награжденный "героем" посмертно… Он один знал, кто я и что я. Невыносимая боль и радость взорвались во мне. Хотелось броситься к нему в объятия. Но я взял себя в руки и сказал:

— Тебя уже нет. Так долго нет, что я забыл твоё лицо. — сигарета обожгла мои пальцы. Я невольно дёрнулся и обрушил пепел в кружку с чаем. — Ты зачем пришёл?

Ильнар молчал и сидел неподвижно. Вдруг его лицо стало мягче, круглее, светлее. Карие глаза стали светлыми, заблестели зелёными красками в жёлтом свете лампы. Губы округлились, щёки зарумянились… Передо мной сидела она.

— Варя! — грудь защемило от боли. — Варечка, а ты зачем пришла?

— Тирочка мой, я не могла не прийти. Такой случай, как же упустить? — ласково сказала девушка и глотнула чай. — Мой любимый чай… Малина и мята. Неужели ты до сих пор его пьёшь?

— Пью, Варя. И с каждым глотком тебя вспоминаю. И все, кто приходят ко мне, тоже этот чай пьют. Сами того не зная, тебя поминают.

— Я пришла, чтобы напомнить тебе, что ты хороший человек.

Едва Варя закончила говорит, как новое виде́ние вспыхнуло передо мной, вытесняя всё дальше и дальше убогую реальность.

В глаза ударил очень яркий всепоглощающий белый свет. Пустоту в ушах начал разбавлять дикий писк, который становился сильнее и ужаснее с каждым мгновением. Острая боль зажгла ногу. Я невольно заорал, но не слышал себя среди этого противного гудения. Шея напряглась, зубы стиснулись до боли в челюстях. Я пытался шевелиться, но не мог. Зрение не работало так, как должно́. И внезапно, выступая из света, будто спускаясь ко мне с самого яркого облака, передо мной возникла ОНА. Полностью в белом. Светлые зелёные глаза, очерченные чёрным шёлком длинных ресниц. Совсем ещё дитя, но с таким серьёзным и добрым взглядом…

Боль разом ушла из меня, будто вода в землю. Стало так легко и тепло. Покой и благодать. Я прикрыл глаза и заснул, нежно и трепетно лелея её целительный образ.

Я открыл глаза и сразу попытался пошевелить раненой ногой. Тяжёлое тело плохо слушалось, сильно болела голова, в ушах свистело и звенело, а ногу сильно стягивало, будто кто-то прищепками закусил кожу. Привстал на кровати и с ужасом осознал, что нахожусь в полевом госпитале. Унылая палатка из серо-коричневого брезента, заставленная койками, на которых лежали солдаты: кто-то забинтованный, кто-то без руки, кто-то без ног. У многих стояли капельницы — тонкие, прозрачные трубки тянулись от груди и рук солдат прямо под потолок палатки. От моей правой руки тоже ползла тонкой змейкой прозрачная трубочка, уходя вверх. Банка капельницы была обвязана верёвкой и закреплена где-то высоко. Я пробежался взглядом и увидел, что у пары солдат были обезображенные лица, перекошенные грубыми шрамами и отёками. Мне показалось, что они мертвы.

Тихий, но приятный женский голос пробился сквозь мой звон в ушах:

— Лейтенант Шуруба.

Я повернул голову на источник звука. На входе в палатку, против света, стояла невысокая фигура с достаточно округлыми формами. Женщина. Яркое солнце полностью затемнило её лицо, я лишь видел силуэт. Фигура подошла ко мне, и я замер, едва дыша. Это было ОНА. В её руке был котелок, наполненный ароматным чаем из листьем малины и мяты… Такой головокружительный аромат!

Она низко склонилась ко мне, обхватила руками моё обросшее лицо и горячо поцеловала…

Меня выдернуло от ее мягких теплых губ. Я сижу за старым столом. Я снова старый и больной.

— Помнишь, как мы с тобой были счастливы? Шуруба, помнишь ведь? — спросила Варя, отпив чай.

— Помню, Варя. Ни на миг не забываю. — ответил я и потянул руку через стол, чтобы схватить её.

Но Варя одёрнула руку и сказала, очень строго посмотрев на меня.

— А я никогда не забуду ту ночь. Помнишь?

Темнота поползла перед глазами. Я снова очнулся в полевом госпитале. Странное ощущение пробудило меня. Открыл глаза, но не спешил подниматься. Что-то во мне колотилось, нарастала тревога. Это было какое-то странное ощущение. И боковым зрением увидел его.

По госпиталю ходил невысокий тощий мальчишка, осторожно и бесшумно переступая ногами по половым доскам. Он быстро метался от койки к койке и делал одно точное движение рукой. Я не понимал, что происходит, но пацан подошел ближе. И я все понял. В его руке был нож или кинжал, что-то острое, металлическое. Мальчишка подходил к спящему, обессиленному раненому солдату и вскрывал горло. Резал мужиков, как свиней.

Я следующий. Я последний. Мальчишка подошёл ко мне. Так близко, что я разглядел его умиротворенное лицо. Он гордился и упивался содеянным. Такой зелёный, еще совсем ребёнок! Лет десять-двенадцать. Чёрные глаза блеснули в тусклом свете одинокой лампы, а на лице проступила лютая ненависть. Пацан занёс надо мной нож. Я рывком схватил его за бок и кулаком ударил в челюсть. Затем я встал, не чувствуя боли, выхватил нож из его руки и провел им по его шее. Я вскрыл его горло. Ярко-красная горячая кровь фонтаном хлынула из глубокого пореза. Мальчишка смотрел на меня до последнего вздоха, пока не закатил глаза. А я стоял и ждал, когда он окончательно сдохнет. Кровь пульсирующими струйками вырывалась из его гусиной шеи, с каждым разом фонтан становился всё слабее и слабее… Мальчишка рухнул на пол.

У меня закружилась голова. Я почувствовал боль, упал на колени и пополз из палатки, надеясь успеть к своим.

Но было поздно. Осталась лишь звенящая тишина.

Я рванул к одной жилой палатке, пузом скребя землю — все мертвы. Рванул к другой — никого. Наших всех перерезали.

Ледяной ужас пронзил меня. Осталась только крошечная палатка медсестёр… Я подполз туда и остолбенел. Убили девчонок. Самым зверским образом. Я растерянно смотрел на пятна крови, медленно пропитывающие доски пола. Будто красные маки среди полевых цветов.

И я тут я заметил Варю… Она лежала на нарах, обнажённая, вся исполосованная вдоль и поперёк… На ярко-белой коже, такой чистой и светлой, как первый снег, расползались черно-красные полосы и пятна. А трое мужиков с чёрными бородами стояли посреди палатки и что-то говорили на своём. Они будто обсуждали утренние новости, улыбались. Я схватил кочергу, лежавшую около буржуйки, вскочил на ноги и точными ударами по голове положил двоих. Третий замер, вжался в брезент и вылупился на меня.

— Я никого не трогал. — сказал он спокойно, смотря мне прямо в глаза.

Я занёс кочергу и всадил загнутый конец ему в лицо. Он захрипел, упал набок и начал содрогаться. Сквозь непонятные слова я разобрал:

— Гнить тебе до смерти! Будь ты проклят!

Я болезненно вырвался из тех ужасных воспоминаний. Меня трясло, от боли и обиды выступили слёзы. Проморгался.

— А меня помнишь, Шуруба?

За моим столом сидел средних лет мужчина в белом халате.

— Вот тебя я помню. Иван Иваныч. — сказал я и вытер руками слезы. Одна слезинка попала на губу и зажгла язву. Из раны снова пошла кровь.

— Помрёшь ты от этого проклятья, дурак.

— Не надо было меня комиссовать. Зачем меня домой отправил? Там бы я быстрее сдох.

Я зажёг новую сигарету и сделал очень длинную затяжку.

— И эта отрава тебя к могиле приближает. Язва-то твоя и из-за этого тоже. — сделал замечание доктор и сам достал из нагрудного кармана белого халата сигарету. Он задымил вместе со мной.

— А ты зачем? Тебе я что сделал? — уставши спросил я, затянувшись второй раз.

— Да вот, напомнить пришёл.

Я начал было сопротивляться, но в мой мозг врезалось всё ярче и ярче противное больничное освещение. Очередь в процедурный. Старая толстая медсестра делает болючий укол в задницу. Очередь за таблетками. Очередь за едой. Очередь к врачу. Захожу.

— Здравствуйте. Пациент Шуруба.

— Здравствуй. Я Иван Иванович, доктор. Расскажи, что там произошло. — спросил мужчина средних лет, внимательно изучая меня взглядом.

Я присел на кушетку и подробно рассказал всё, что знаю и помню. Мне ещё в приёмном отделении хорошо объяснили, что делают с теми, кто врет и отмалчивается: ставят “укол правды” и получают любую информацию.

— Хорошо, хорошо. А теперь раздевайся. Осмотрю тебя.

— Обязательно? — зачем-то спросил я, стягивая с себя нателку.

— Обязательно. — огрызнулся врач и подошёл ко мне.

Вдруг у меня перед глазами понеслись картинки неизвестной мне жизни: мужчина обнимает жену, дети, похороны, любовница, другие дети, деньги, откупы, ложь, уважение… И затем вторая картинка, чёткая, твёрдая: в кабинет заходит парень с черными усами и вонзает нож в сердце Ивану Ивановичу.

И тут я всё понял.

Врач прикоснулся ко мне ледяным фонендоскопом. Я отскочил от него и неожиданно для себя выпалил:

— Если вы продолжите, то вас усатый зарежет.

— Что? — врач замер с фонендоскопом в одном ухе. Затем схватил меня за плечо и придавил предплечьем на горло: Кто тебя послал?!

— Никто. Я увидел… — растерянно сказал я и сполз по стене. Голова закружилась, заныли ноги, стало очень плохо.

Врач присел ко мне и шёпотом сказала:

— Что ещё ты видел?

— Любовница, кучерявая, светленькая. Гроб видел, похороны чьи-то. И ещё жена с детьми, черноволосые всё. Два мальчика. — ответил я, кое-как вычленяя мысли из головной боли и борясь с тошнотой.

— Что ещё?

— Надо уезжать. Срочно. Подальше.

— Куда?

Я напряг голову и чётко увидел город рядом со своей родной Красной деревней… Но никак не мог вспомнить название. После контузии плохо у меня было с названиями…

— В город, который на берегу огромного круглого озера. Где деревня Красная. Туда надо, там только будет тихо. Жену любить надо, и все несчастья прекратятся.

— А если не уеду, когда он придёт, усатый? — ещё тише спросил врач.

Я напрягся и снова увидел картинку, как заходит тощий усатый парень… На столе стоит календарь. Я всмотрелся…

— Послезавтра.

— Понял. И про город понял, у нас там тёща живёт. Жила. Жена просила туда переехать. Вот, только с похорон вернулись оттуда…

— Уезжайте немедленно.

— Я понял. Я тебя комиссую. Поспособствую. — ответил Иван Иванович и что-то написал в бумажках. — Свободен!

На завтра меня отправили домой. Через неделю я зашёл в свой дом… За мою службу умерла мать, а следом за ней ушёл отец. Я поехал в город в военкомат и там встретился с доктором…

— Вот это встреча! Вот это да! — радостно проорал на весь коридор врач.

Я вежливо улыбнулся и отошёл в сторону. Но мужчина подошёл ко мне и близко наклонился.

— Мне позвонили. В моём кабинете зарезали нового. Со мной спутали. Ты мне жизнь спас.

— Рад служить. — автоматически ответил я.

— Шуруба! — прокричал властный мужской голос из-за двери и я шмыгнул в кабинет…

В ушах зазвучал тёплый и родной голос… Я вернулся в реальность.

— По́лно, сынок. Хватит переживать.

Передо мной за одним столом сидела мама. Такая молодая и такая красивая. Моя мама. В светлом платье. Ярко-голубой платок покрывал голову и крепким узлом держал толстую каштановую косу.

— Мама! Мамочка! — крикнул я и сделался таким маленьким, будто мне снова шесть. Я вскочил со стула, опрокинув его, и влетел в мамины объятия. Любовь. Безграничная любовь окутала меня, словно тёплая шаль, связанная самыми добрыми и заботливыми руками. Счастье.

— Мама, ты же умерла. Так давно… — я пытался заглушить дурные мысли и всё сильнее вжимался лицом в мамино платье. Её нежные мягкие руки гладили меня по голове и по спине. Но я понимал, что мамы больше нет.

— Пойдём домой? — спросила мама, не прекращая гладить меня по голове.

— Куда же это? Мы и так дома…

Вдруг мама стала какой-то маленькой, щуплой, худой. И по моим рукам побежало что-то тёплое, липкое, густое…

Я отхлынул от мамы и застыл в полнейшем ужасе. На стуле сидел тот мальчишка. Который перерезал в ту ночь моих товарищей в больничной палатке. Из его тонкой грязной шеи лился водопад крови. А в моей руке был зажат окровавленный нож.

Мальчик смотрел мне прямо в глаза. Затем, улыбнувшись, процедил, преисполненный ненавистью:

— Будь ты проклят, Шуруба. Место тебе в аду!

Меня разбудил странный звук. Я лежал с закрытыми глазами, сдерживая тошноту от головокружения, и слушал, как кто-то стучал в стену дома под окном. Глухие удары с длинными паузами быстро затухали, теряясь в толстых брёвнах, и я не был уверен, что это всё происходит в реальности.

Content

Мария-Виктория Купер
Шуруба Тира. Последний посетитель