Зарубежный детектив. Выпуск 1

Одиночество инспектора Уэста. Сатанинский микроб. Покушение на леди

Джон Криси

Одиночество инспектора Уэста

Глава 1

ДОМ НА ОТШИБЕ

Даже сейчас Роджер Уэст не верил, что это фальшивка. Он боялся лишь одного — как бы Дженет не попала в беду.

В жизни часто так бывает: знаешь, что надвигается опасность, но не ощущаешь ее приближения. И только когда начинаешь понимать, что она угрожает твоей жене, возникает сосущее чувство страха, особенно если ты влюблен в свою жену.

Роджер стоял возле черного хода.

Дверь была закрыта — точно так же, как парадный вход и окна. Это был небольшой дом на отшибе. Два часа назад Роджер даже не знал, как назывался этот район. Вокруг сада тянулась низкая, полуразрушенная ограда. В темноте смутно проступали неясные силуэты деревьев. В тех местах, которые когда-то были лужайками, росла высокая, по колено, трава. Сквозь гравий подъездной дорожки пробивались сорняки.

Нигде ни звука, лишь завывание ветра.

Сообщение было достаточно ясным, хотя принимал его не Роджер. Дженет звонила в Скотленд-Ярд. Роджера в отделе не оказалось, и поэтому с ней разговаривал Эдди Дэй. Эдди отнюдь не блестящий работник, хотя работает уже тридцать лет и дослужился до старшею инспектора. Но что-что, а сообщения он принимает точно.

— Что-то стряслось у тебя, Красавчик, Дженет звонила. Ну, ну, не волнуйся, с детьми ничего не случилось! Дженет сказала, что поехала навестить свою кузину Филлис — ту, что живет в Саррее, и хотела узнать, не приедешь ли ты к ней туда вечером? Копс-коттедж, Хелшэм — это недалеко от Гилдфорда. Она говорит, что отысказ ь его непросто. Я вот здесь все записал.

Сверяясь с запиской, он легко нашел Копс-коттедж. У выезда рядом с большим белым камнем стоял щит-указатель. Ошибиться невозможно. Правда, казалось странным, что изображенный на щите вместо стрелки указательный палец и надпись «Копс-коттедж» была нарисованы свежей краской, в то время как табличка с названием дома, прибитая к деревянным воротам, годами не подновлялась.

Дом был погружен во тьму.

Роджера удивило то, что ни в одном окне не горел свет; странным показалось и то, что никто не отзывался на стук.

У Дженет действительно была кузина по имени Филлис, жившая где-то в Саррее. Роджер никогда ее не видел, да и Дженет встречалась с нею не больше двух раз за последние пять лет.

Что же случилось? Может быть, Филлис заболела и Дженет поспешила к ней, чтобы отправить ее в больницу или забрать к себе в Челси? Роджер снова посмотрел на темные окна фасада. Отсюда ему были видны огни габаритных фонарей его машины, которая стояла на узкой, заросшей травой полянке, недалеко от шоссе. Сейчас он еще раз постучит в дверь, а тогда уж поедет в деревню, что в двух милях отсюда, и позвонит домой.

Внезапно огни машины пропали. Роджер остановился и стал всматриваться в темноту. Огни могли исчезнуть только в том случае, если кто-то заслонил их собой. Они горели — он явственно видел их отсвет. Постепенно он различил силуэт… Может быть, это Дженет?…

Нет, это был мужчина. Огни снова стали видны. Роджер не слышал ни шагов, ни каких-либо других звуков. Неясный силуэт растворился в темноте.

Затем он услышал, как кто-то открыл дверцу машины.

— Эй! — крикнул Роджер и бросился к поляне. Дверца хлопнула, двигатель заработал. Роджер был уже в десятке ярдов от ворот, когда машина тронулась с места, а когда он подбежал к воротам, автомобиль уже отъехал ярдов на двадцать.

— Эй, вы!

Ответом был лишь шум удаляющейся машины.

Тревога охватила Роджера. Он бросился вслед. Дорога была неровной, и машина не могла набрать достаточную скорость, а на крутых поворотах водителю приходилось даже резко замедлять ход. Камни и рытвины мешали Роджеру бежать. Он споткнулся, потерял драгоценные секунды и еще более драгоценные метры. Мерцавшие впереди красные огни все уменьшались и, наконец, когда водитель свернул на дорогу в Хелшэм, пропали совсем.

Что все это значит? И вообще, что здесь происходит? Прямо-таки фантастика, в которой сквозило что-то зловещее. Интересно, приходила ли сюда Дженет?

Шум машины затих, слышны были только порывы ветра. Темнота — хоть глаз выколи. На лбу Роджера выступил холодный пот. Что же теперь делать? Идти пешком в деревню или вернуться и попытаться проникнуть в дом? Роджер не любил долго раздумывать. Он не мог разобраться в причинах своих страхов. Разумнее было бы взять в деревне машину и вернуться сюда с местным полисменом. Но трудно сохранять благоразумие, если тебя охватило беспокойство за Дженет.

И вдруг в доме зажегся свет.

Он не был ярким — так, какое-то колеблющееся желтоватое свечение. Свет возник на втором этаже в комнате над входной дверью и начал перемещаться. Потом вдруг тень, большая и бесформенная, упала на окно: кто-то переносил лампу из одной комнаты в другую. Вот он прошел мимо окна, и свет снова потускнел. Затем ярко вспыхнул в другом окне и уже не гас.

Дженет?

Она услышала бы его крик и, наверное, отозвалась бы.

Роджер быстро зашагал к дому, не сводя взгляда с освещенного окна. Однако тень больше не появлялась. Когда он повернул в открытые ворота, на него обрушился сильный порыв ветра, и почти в этот момент Роджер услышал крик. Дикий, пронзительный, почти нечеловеческий. Он резанул Роджера по нервам, словно пила по железному пруту. Кричала женщина.

Роджер швырнул камнем в окно, и разбитое стекло отозвалось в тишине взрывом. Осколок поранил ему руку, но он даже не заметил этого. Локтем выдавил застрявшие в раме куски стекла и дотянулся до задвижки, отодвинул ее и поднял раму.

В комнате царила кромешная тьма.

Роджер включил фонарик. Луч вырвал из темноты очертания мебели, зеркало в массивной раме, дверь. Роджер перебрался через подоконник в комнату. Крик не повторялся. Тот, кто переносил лампу, должен был услышать звон стекла, но повсюду была тишина. Роджер неслышно подошел к двери, потянул ручку и ступил в коридор. Слабый свет струился сверху, и с его помощью Роджер разглядел узкую лестницу, мрачный холл, картины в застекленных рамах на стене. Потом выключил фонарик и застыл на месте.

Ни звука, ни движения.

А слышал ли он крик?

В нервном напряжении Роджер так плотно сжал зубы, что больно заныли щеки. Он медленно двинулся вверх по лестнице, стараясь ступать ближе к стене, чтобы ступени не скрипели. Свет, тусклый, желтый, все еще струился сверху. Роджер остановился на площадке и прислушался. Нервное напряжение первых минут спало, но внутреннее чутье не позволяло ему расслабиться. На втором этаже Роджер увидел двери. Одна была открыта настежь, через нее проникал свет. Он бесшумно приблизился к ней и заглянул внутрь. Это была спальня. Совершенно пустая, насколько он мог видеть. Большая кровать с медными шариками на спинке стояла у стены. Вплотную к окну придвинут туалетный столик в викторианском стиле с широким зеркалом посередине и узкими по бокам. На нем — керосиновая лампа без абажура, которая благодаря зеркалам давала больше света.

Он подошел к кровати — она была пуста.

Может быть, услышанный им крик всего лишь шутки ветра?

И все же Роджер чувствовал, что это не так, что пришел сюда не зря. Тот, кто зажег лампу, должен быть где-то рядом…

Стоп!

Ведь пока он разбивал стекло и пробирался внутрь, у незнакомца — мужчины или женщины — было достаточно времени, чтобы спуститься по лестнице и выйти из дома через черный ход. Этого он не учел. Роджер вошел в комнату, взял со стола коптящую лампу, вернулся на лестничную площадку и поставил лампу на сундук. После этого он приблизился к одной из двух закрытых дверей. Вынув носовой платок, обернул им ручку и слегка повернул. Дверь открылась без усилий. И эта комната также была спальней, но поменьше, и в ней — тоже никого…

Внезапно тишину разорвал чей-то стон. Судя по всему, он доносился из комнаты за третьей дверью. Похоже, стонала женщина, и в его воображении тотчас же возник образ Дженет.

Роджер медленно подошел к двери и, повторив трюк с носовым платком, толкнул ее. Но она не открывалась. Стон повторился, протяжный, низкий, пугающий. Дверь была массивной, ключа в замке не оказалось. Он прижался к ней плечом и резко надавил — так, как обычно открывал тонкие двери в современных домах, — но ничего из этого не вышло. От отступил чуть назад и ударил в неподатливую дверь всей тяжестью своего тела, но только ушиб плечо.

Стон не прекращался. Роджер спустился по лестнице, освещая себе путь фонариком. Сразу же найдя кухню, осторожно открыл дверь. Комната была пуста. Следующая дверь вела в моечную: в таких старых коттеджах обычно находились помещения для мойки посуды. Моечная имела запущенный вид. С окна свисала паутина. Он открыл буфет и нашел то, что искал. Топор, покрытый ржавчиной и толстым слоем пыли. Обернув рукоятку носовым платком, поднялся наверх и решительно направился к двери.

Размахнувшись, Роджер с силой ударил топором в створку чуть повыше замка. Лезвие застряло в древесине, и он с трудом вырвал топор обратно. Грохот, разнесшийся по всему дому, не остановил его. Роджер бил и бил топором, на пол летели щепки. Наконец в двери образовалась щель. Он просунул в нее руку в надежде нащупать ключ.

Ключа не было!

Он снова пустил в ход топор и бил им до тех пор, пока замок не ослаб и дверь не поддалась. Он был весь в поту. Снова послышался стон. Роджер ударил плечом в дверь, и она распахнулась. Включив фонарик, он вошел в комнату.

У стены, плотно прижавшись к ней, стоял человек. Роджер не видел его, пока тот не бросился на него.

Острые ногти впились Роджеру в лицо, и почти тут же противник нанес ему удар коленом в пах. Роджер отшатнулся к двери, а в этот момент сильные руки вцепились ему в горло. Роджер хотел пустить в ход топор, но нападавший прижал его руку к стене, и он никак не мог ее высвободить. Роджер почувствовал, что задыхается. Легкие сдавило, словно тисками, сознание покидало его. Он, извиваясь, отбивался ногами, но избавиться от объятий не мог.

Потом он упал на пол.

Глава 2

ТЕМНАЯ КОМНАТА

Тьма.

Тьма и боль. Глухо ныло в груди, саднило лицо. Он никак не мог понять, что же произошло, пока не услышал… стон. И тут же все вспомнил.

Он лежал на полу и никак не мог понять, откуда доносился стон, а стонали где-то совсем рядом, в этой же комнате.

В паху сильно болело. Роджер сделал попытку встать, но боль стала такой резкой, что он упал, на мгновение потеряв сознание.

Придя в себя, Роджер осторожно перевернулся на правый бок и снова попытался подняться. Перед глазами пошли круги, но все же ему удалось встать. Он вытянул правую руку и нащупал стену, потом, шатаясь, сделал шаг вперед и прислонился к ней. В легких все еще ощущалась боль.

За окном, на улице, завывал ветер.

Внезапно возник еще один звук — шум автомашины на дороге. Но он постепенно стих. Роджер наклонился, и кровь ударила ему в голову. Но он все же превозмог себя, нащупал на полу фонарик, включил его и начал медленно водить лучом по комнате, пока не увидел женщину.

Она лежала на кровати, в двух ярдах от него, и рука ее свисала до самого пола — тонкая белая рука. Тело женщины, перевернутое на спину, казалось плоским. Одежда ее была в беспорядке, короткая юбка открывала длинные красивые ноги в нейлоновых чулках. Женщина выглядела молодой и привлекательной — не лицом, лица он еще не видел, а фигурой. Луч света упал на подбородок — точно такой, как у Дженет, поднялся выше… осветил ее лицо…

Фонарик выпал из рук, ударился об пол и потух, погрузив комнату в темноту.

Когда самый тяжелый шок прошел и Роджер снова обрел способность мыслить, у него сразу же возник вопрос: как она до сих пор еще жива? Как вообще могла сохраниться искорка жизни в этом страшно изуродованном теле?

За окном снова послышался шум автомашины — на этот раз почти у самого дома. Сначала Роджер не обратил на него внимания, но когда мотор заглох и хлопнула дверца, он понял, что кто-то подъехал к дому, Роджер не шевелился и не отрываясь смотрел на кровать. Послышались шаги, а затем громкий стук в парадную дверь.

Кто-то крикнул, но Роджер не разобрал слов.

Спустя некоторое время снова раздались шаги — ходили люди в комнатах нижнего этажа. Затем шаги переместились в коридор. До Роджера доносился разговор, но слов было не разобрать. Несколько человек подошли к лестнице. Вот они начали подниматься, Роджер попробовал нащупать ногой фонарик, но ему это не удалось. Потом он увидел пятно света: гости осторожно приближались, освещая себе путь.

Роджер облизал пересохшие губы и крикнул:

— Эй, кто там?

Шаги стихли, и тут же погас свет.

Тогда он снова позвал:

— Ну, где же вы?

Послышался какой-то шуршащий звук, потом скрип ступеней лестницы, — и вдруг луч света ударил ему прямо в лицо. Он непроизвольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел перед собой двух здоровенных мужчин и еще одного сзади. В следующий миг сильные руки схватили его, а луч фонарика скользнул в сторону кровати.

Несколько минут — целую вечность! — никто не произносил ни слова. Потом хриплый голос сказал:

— Ну и зверь же ты!

— Послушайте, не валяйте дурака. Я… — начал было Роджер.

— Заткнись!

Говорить Роджеру тут же расхотелось. Он понял, что объяснение состоится позже. Это были полицейские: два констебля и один в штатском. Из-за слабого освещения Роджер не узнал этого человека. Да и зачем ему было знать в лицо всех полицейских агентов в Саррее? То, что ему хотелось узнать, уже не имело значения. Страх, который перед этим исчез, снова вернулся.

Неужели это Дженет?

— Ну-ка, дай побольше света, — попросил человек в штатском. — Посвети сюда, Харрис.

— Сейчас, сэр.

Харрис, полисмен, стоявший ближе к двери, неохотно выпустил руку Роджера. Зато второй сильно, до боли, сжал ее. Но Роджеру было все равно. Он только хотел узнать, Дженет ли это.

Женщина перестала стонать.

Когда человек в штатском приблизился к кровати, Роджер сказал:

— Взгляните на ее правое плечо.

Полисмен, стоявший к нему спиной, направил луч фонарика на ее лицо…

— Посмотрите… — начал было Роджер.

— А ты не лезь, — рявкнул второй.

— Здесь нужен врач, — заметил штатский.

Харрис, дымя сигаретой, вошел в комнату с зажженной лампой и поставил ее на туалетный столик. Человек в штатском тут же предупредил, чтобы никто ни к чему не прикасался. Харрис неуклюже опустил лампу. Теперь комнату заливал теплый, мягкий свет.

Роджер снова напомнил о себе:

— Единственное, о чем я прошу вас, это взглянуть на ее правое плечо.

Человек в штатском был довольно высоким, с тонкими чертами лица. Правда, освещение придавало его лицу немного желтоватый оттенок.

— Зачем?

— Посмотрите, есть ли у нее родинка возле лопатки на правом плече?

— Хочешь убедиться, ту ли ты убил?

— Потом вы будете громко смеяться.

— Тебе будет не до смеха, — отрезал штатский. Тем не менее он наклонился к плечу женщины. Она лежала неподвижно и уже не стонала. Теперь для нее лучшим выходом было бы умереть, чем остаться жить, но… все тот же вопрос словно тяжелым молотом стучал в мозгу Роджера, наполняя его невыносимым страхом: «Неужели это Дженет?»

Он заставил себя говорить спокойно.

— Не будете ли вы столь любезны взглянуть на ее правое плечо и сказать мне, есть ли у нее родинка?

Человек в штатском распорядился:

— Проводите-ка его вниз и попросите доктора Гилличка подняться ко мне. Если патрульная машина пришла, скажите им, чтобы были поосторожнее и не затоптали следы. Пусть начнут с окна. Когда потребуется, я позову их. Да, и пришлите сразу фотографа.

— Слушаюсь, сэр. — Харрис и второй полисмен потянули Роджера за собой.

«Если родинка есть — значит, это Дженет».

Роджер высвободил одну руку и сразу же понял, что за этим последует. Он повернул голову и тут же получил сильный удар в лицо, на глазах выступили слезы. Очертания женщины и человека в штатском превратились в бесформенные пятна. Роджера выволокли из комнаты. Потом один из полисменов ловко заломил ему руку за спину и подтолкнул к лестнице. Второй следовал сзади. В холле толпились какие-то люди, среди которых находился и средних лет человек с седеющими волосами и черным саквояжем в руках — доктор.

— Инспектор Хэнселл, поднимитесь, пожалуйста, наверх и возьмите с собой доктора.

— Что там случилось?

— Грязное, очень грязное дело, сэр.

Холодный взгляд серых глаз остановился на лице Роджера. Доктор ничего не сказал, но было видно, что поимку преступника он воспринял как должное. Роджера втолкнули в небольшую комнату, ярко освещенную лампой, и усадили на стул.

— Пожалуй, для него это слишком удобно, — заметил Харрис. — А ну-ка, ты, встань и сядь вон туда.

«Туда» — означало на табурет. Роджер даже не шелохнулся.

— Встань, я тебе сказал!

Спорить было бесполезно. Роджер поднялся и пересел на табурет рядом с массивной, старомодной лампой. Не успел он сообразить, в чем дело, как ощутил прикосновение холодного металла к руке и услышал щелчок замка. Его пристегнули наручником к бронзовому торшеру.

Теперь Роджер на себе почувствовал, что значит находиться по другую сторону закона, увидел, как обращаются с подозреваемым. Но надо быть справедливым: они обошлись без рукоприкладства. Удар Харриса был вполне оправдан: ведь Роджер пытался высвободить руку. Вряд ли можно упрекать Харриса за то, что он так силен. Наручники тоже оправданы, ведь он пытался бежать.

Интересно, почему они приехали так быстро и почему их так много?

Краснолицый, мужиковатого вида Харрис не спускал с него глаз.

Роджер медленно и безразлично сказал:

— Я хочу послать инспектору Хэнселлу записку от старшего инспектора Уэста из Скотленд-Ярда.

Харрис уставился на него непонимающим взглядом.

— Я хочу узнать, обнаружил ли он родинку на правом плече женщины или нет.

Харрис пожал плечами.

— Когда инспектор захочет послушать тебя, он придет сам. А пока прикрой пасть.

— Черт побери, узнай же о родинке! Скажи ему, что я Уэст. И давай двигай, да побыстрее!

Харрис смешался. Второй констебль что-то пробурчал, они обменялись взглядами. Затем Харрис с усмешкой произнес:

— А я, между прочим, королева Майская…

Но он все же вышел из комнаты и стал подниматься по ступеням, которые скрипели под его ногами. Второй констебль, такой же грузный, но приземистый, отошел к двери, всем своим видом давая понять, что не намерен вступать в разговоры.

Когда Роджер услышал, как возвращается Харрис, беспокойство его достигло предела. Он буквально окаменел на своем табурете, глядя в одну точку.

Кто-то остановил Харриса, Роджер хорошо слышал их разговор. О Дженет не было сказано ни слова. Роджер привстал с табурета, но констебль тут же проворчал:

— Не вздумай шутить.

Разговор еще некоторое время продолжался, а потом затих. Появился Харрис. У Роджера помимо воли вырвался вопрос:

— Ну что?

— Нет родинки, — ответил Харрис.

Глава 3

ПОЧЕМУ?

Убита не Дженет. Дженет жива, свободна. Дженет…

Значит, она сюда не приезжала.

А как же кузина Феллис? И что за этим всем кроется?…

Если это инсценировка, то выполнена она превосходно.

Допустим, кто-то хотел заманить его сюда, а затем выставить виновником убийства. Тогда все становится ясным. Непонятно только, зачем и кому это понадобилось.

Так, пойдем дальше.

Все было подстроено заранее, даже звонок в полицию об убийстве. Иначе вряд ли Хэнселл с его отрядом примчался сюда на всех парах.

Нужно уточнить одну деталь. Сообщили ли Хэнселлу, что он может застигнуть в чужом доме на месте преступления Роджера Уэста, самого молодого старшего инспектора Скотленд-Ярда? Если так, значит, стоит лишь доказать Хэнселлу, что перед ним Уэст, и ситуация обернется в его пользу.

Его застали в запертом доме с топором в руках, рядом с обезображенным трупом.

— Кажется, я здорово влип, — вполголоса пробормотал Роджер.

— Давно бы так, — проворчал в ответ Харрис.

Роджер пожал плечами и встал. Длинная цепочка наручников позволяла ему сделать это. На побег не было ни единого шанса, но оба полицейских все же придвинулись поближе. Он отвернулся и взглянул в овальное зеркало над камином. Впервые с тех пор, как Роджер попал сюда, он увидел свое отражение, оно потрясло его. Лицо напоминало темную зловещую кляксу.

Вошел Хэнселл. Роджер не заметил этого, ибо был занят разглядыванием своей внешности. Постепенно отвращение сменилось любопытством. Лицо было в ссадинах, они сильно кровоточили, кровь кое-где запеклась и превратилась в коричневую массу, которая в зеркале казалась черной. Роджер коснулся правой рукой щеки и почувствовал резкую боль где-то выше кисти. Он взглянул и увидел длинный рубец — очевидно, порез от разбитого стекла. И тут только заметил Хэнселла. Тот стоял сзади и тоже смотрел в зеркало. Роджер обернулся. Оба полисмена вышли, закрыв за собой дверь.

— Любуетесь своим отражением? — спросил Хэнселл. — Кто вы?

— Я… — Роджер выдержал паузу, решая, стоит ли нарушать так хорошо задуманную кем-то инсценировку, тем более сейчас?

— Вы что, не уверены? — усмехнулся Хэнселл. — Наверное, у вас не все в порядке с головой. Почему вы так настойчиво интересовались родинкой на теле убитой?

— У моей жены в этом месте родинка.

— Ну что ж, значит, вы не убивали свою жену.

— Вы правильно это подметили.

— Хватит препираться. Кто вы?

Хэнселл понравился Роджеру. Он понимал, что этот человек — толковый офицер, с сильно развитым чувством ответственности. Если Хэнселл узнает правду, то наверняка будет молчать.

— Роджер Уэст, старший инспектор Скотленд-Ярда.

— Вы уже говорили об этом Харрису. Не возражаете, если я посмотрю ваш бумажник?

Роджер потянулся было левой рукой к карману, но наручник не позволил сделать этого.

— Возьмите сами.

Хэнселл вынул бумажник. В тусклом свете было довольно сложно разобрать написанное. Он приблизил бумаги к самым глазам. Роджер не смотрел на то, что делает Хэнселл, а следил за выражением его узкого лица, с опущенными уголками губ. В бумажнике было несколько писем. Хэнселл вынул их и поднес к свету. Только теперь Роджер заметил, что это не его бумажник. Он был черного цвета, а у него — коричневый. Кроме того, этот был значительно толще. Роджер увидел целую пачку однофунтовых банкнотов, у него такой суммы не было.

— Это не… — начал было Роджер.

— Три письма, адресованных мистеру Артуру Кингу… А у вас хорошее произношение, — саркастически заметил Хэнселл. Он продолжал осматривать бумажник. — Водительское удостоверение Артура Кинга. Что дало вам основание называть себя полицейским?

Роджер тяжело опустился на табурет.

— Вы Артур Кинг, проживающий по адресу: Сэджли-Роуд, восемнадцать, в Кингстоне-на-Темзе, — сказал Хэнселл, — и я обвиняю вас в убийстве женщины, личность которой пока не установлена, и предупреждаю, что все сказанное вами может быть впредь использовано как улики. Ну, попробуйте теперь вывернуться?

— Пока хватит, — сказал Роджер.

— Но мне все же интересно, почему вы называете себя Уэстом?

— Об этом потом. Не стоит молоть чепуху, Хэнселл, — грубо ответил Роджер и увидел, как руки Хэнселла сжались в кулаки. — Какие у вас улики? Все до единой косвенные! Да, я находился в комнате с этой женщиной, вы увидели меня, тут же сделали вывод и вынесли обвинение. Вся эта галиматья лишь обрадует ваше начальство, зато судью хватит удар.

— Рядом с вами найден топор, которым была убита женщина, — возразил Хэнселл. — На топоре, а также на фонарике и вообще на всех предметах, включая и окно, через которое вы проникли в дом, найдены отпечатки ваших пальцев. Женщина сопротивлялась, и на вашем лице остались следы ее ногтей и кровь, а у нее под ногтями — ваша кровь и частицы вашей кожи.

— Я не убивал ее, — сказал Роджер. — Я находился на улице, услышал крик, а после того, как проник в дом, и стоны. Разбил дверь топором, и, когда вошел в комнату, какой-то человек бросился на меня и буквально нокаутировал. Я пришел в себя минут за пять до вашето появления.

— Как вы сюда добрались?

— На своей машине.

— Марка машины?

— «Моррис-12» с форсированным двигателем, регистрационный номер SY-31.

— Так вот почему возле дома на дороге припаркован «крайслер» с номером XBU-31291! — рассмеялся Хэнселл.

Теперь Роджер уже не сомневался в том, что все это было подстроено, и подстроено настолько превосходно, что начисто лишало правдоподобия его рассказ о том, как он попал сюда. Впившись ногтями в лицо, незнакомец легко создал иллюзию борьбы с женщиной. Ему даже как-то удалось перенести частицы кожи Роджера ей под ногти. И все же, несмотря на всю тщательность замысла и его исполнения, этого было недостаточно. На что рассчитывал его противник?

— Ну, почему вы молчите, Кинг? — спросил Хэнселл. — Мы же взяли вас с поличным.

— Что же, радуйтесь.

— Радовался бы, знай я, за что вы убили эту женщину.

— А я бы обрадовался, если бы вы начали искать истинного убийцу. Не дадите ли вы мне сигарету? — Роджер обычно держал сигареты в заднем кармане брюк, но теперь не мог до него дотянуться свободной рукой.

— Я не курю. И даже если бы и курил, то не дал бы вам. Харрис! — Хэнселл повысил голос, и дверь тотчас открылась. — Выложите содержимое его карманов на стол, — приказал он. — И вы, Листер, побудьте пока здесь.

Второго констебля звали Листер.

Хэнселл вышел, а Харрис приступил к осмотру карманов Роджера. Из правого кармана пиджака он извлек изящный золотой портсигар — у Роджера такого не было, из жилетного кармана — зажигалку, часы и записную книжку — ни одна из этих вещей Роджеру не принадлежала. Незримый противник забрал из карманов Роджера все его вещи, а взамен положил чужие.

Листер аккуратно переписал все, предмет за предметом, по мере того, как Харрис извлекал их из карманов Роджера и раскладывал на столе.

Вошел Хэнселл.

— Закончили?

— Да, сэр, — подтвердил Харрис.

— Нашли что-нибудь, помеченное инициалами Р. У.?

— Нет, не нашли, но на нескольких вещах есть инициалы А. К., сэр.

— Ну что ж, прекрасно, — сказал Хэнселл. — Сержант Дрейтон, который ждет на улице, доставит вас и арестованного в участок. Там арестованного приведут в порядок, но все же я прошу вас соскрести с его лица немного запекшейся крови, она нам еще пригодится. Накормите его, дайте сигарету. Журналистов не пускайте. Посадите его на заднее сиденье, так, чтобы он не видел никого, кроме наших людей.

— Слушаюсь, сэр.

Харрис снял с Роджера наручники. Полицейские встали по обе его стороны, и, когда они втроем вышли на улицу, Листер крепко взял его за руку чуть выше локтя. Лил сильный дождь, и лучи света фар нескольких автомобилей, стоявших вдоль ограды, серебряными струйками просачивались сквозь потоки воды. Машины были обращены передом в сторону дороги к Хелшэму и лишь одна — «крайслер» «Артура Кинга» — в обратную сторону.

Роджер забрался на заднее сиденье машины. Харрис сел рядом, Листер — на место водителя, и еще один человек в штатском — очевидно, сержант Дрейтон, — рядом с водителем. Когда они тронулись, Роджер успел внимательно осмотреть другие автомашины, потом он увидел большой белый камень и перекрашенную табличку-указатель.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, ощущая на себе тяжесть руки Харриса. Стоило ему только пошевелиться, как Харрис тут же пустил бы в ход свой огромный кулак. Бежать Роджеру было бессмысленно, так что Харрис мог не беспокоиться. Роджер никак не мог собраться с мыслями. Вспомнил изуродованное лицо женщины. Все происходящее казалось ему каким-то неестественным и нелепым.

Машина медленно съезжала по склону пологого холма, по которому Роджер уже поднимался, когда направлялся к дому. На дороге встретилось несколько опасных поворотов, и ни один из них не был обозначен дорожными знаками. Свет фар выхватил из темноты тонкие голые ветви кустарников, клонящиеся под порывами мартовского ветра. Дорога блестела от воды. Деревья, словно серые приведения бесследно исчезали позади автомобиля. Впереди, по ходу движения, забрезжили огни. Это была деревня Хелшэм. Но машина свернула на Гилдфорд. Кого он знал в Гилдфорде?…

Шофер круто повернул вправо и неожиданно резко нажал на педаль тормоза. Всех швырнуло вперед. Роджер даже не успел бросить взгляд на дорогу.

Глава 4

НАПАДЕНИЕ

Свет фар выхватил из темноты фигуру человека в дождевике и низко надвинутой на лоб шляпе. Он стоял перед машиной, направив на нее пистолет. Роджер заметил еще каких-то людей. Один из них быстро подбежал к машине и дернул дверцу водителя, направив на него оружие.

Харрис что-то проворчал и сильно сжал руку Роджера. Роджер ощутил на ней холодок стали, потом раздался щелчок — и он снова оказался связан наручником, но теперь уже с Харрисом.

— Спокойно, — произнес ровным, невыразительным голосом человек с пистолетом. Нижняя часть его лица, словно маской была закрыта широким шарфом. — Делайте, что вам скажут, и вас никто не тронет.

— Вы с ума сошли! — раздался резкий голос сержанта Дрейтона.

— Не более, чем вы, — последовал ответ. — Нам нужен Уэст.

— Здесь нет никакого Уэста… — начал было шофер.

— О'кей. Забудь это имя. Нам нужен ваш пленник. Это наш парень. Давай, друг, вылезай! — и он посмотрел на Роджера.

Взгляд был запоминающимся: глаза незнакомца в лучах фар словно излучали пламя.

— Мы из полиции! — вскричал Дрейтон.

— А нам нужен наш приятель, даже если бы вы были армией, флотом и авиацией. — Дуло револьвера качнулось в сторону Роджера. — А ну, вылезай!

Дверца с той стороны, где сидел Роджер, открылась. В ее проеме появился еще один человек с оружием.

— Я не могу… — начал было Роджер.

— Можешь, можешь, парень. И поспеши, мы не намерены торчать здесь всю ночь.

— Ну, хватит! — вскипел Харрис. Он в отличие от Дрейтона не утратил выдержки. — Убирайтесь отсюда! — крикнул он хорошо поставленным голосом, словно обращался к толпе зевак, сбежавшихся поглазеть на уличное происшествие. — Этот человек арестован! Прочь с дороги!

— Мне мешают наручники, — произнес Роджер. Ему нелегко было сохранять спокойствие и говорить безразличным голосом, сознавая, что наступила вторая фаза задуманного против него заговора.

Харрис откинулся на спинку сиденья, и извлечь его из машины, лаже силой, было далеко не простой задачей: весил он явно больше сотни килограммов.

— У него ключ, не так ли? — хрипло спросил человек с необычными глазами, указывая на полицейского.

— Я сказал, чтобы ты убирался, — снова проворчал Харрис. — Через минуту подойдет еще машина, и тогда…

— Не морочь нам голову, — сказал человек. — Тебе же будет лучше, если ты откроешь наручники.

— Кто? Я? — спросил Харрис. Он взмахнул левой рукой, и какой-то предмет, блеснув в свете фар, полетел в кусты. Это был ключ. Теперь на то, чтобы отыскать его, ушло бы несколько часов.

Дверца машины, там, где сидел Харрис, распахнулась. Он обернулся и тут же получил сильный удар рукояткой револьвера по голове. Вслед за ним — удар в челюсть. Резким движением сбив с головы Харриса шлем, человек снова ударил его.

Харрис сполз на пол машины и затих.

— Послушайте, вы что, рехнулись? — выдохнул Дрейтон.

— Вот именно. Делай, что тебе сказали.

Нападавшие уже вытаскивали тело Харриса из машины. Вместе с ним скользнул к дверце и Роджер. Наручники больно сдавливали ему руку. Наконец Харрис оказался на земле, а Роджер вывалился из машины на его обмякшее тело.

— Спокойно, — произнес человек, нокаутировавший Харриса. Подошел другой и взял Роджера за руку. Теперь ему была видна стальная цепочка, соединявшая полисмена с узником. Он склонился над замком и тонкой пилкой стал перепиливать цепь. К шуму дождя прибавился скрежещущий звук. Вода холодными струйками стекала Роджеру за ворот. Одежда быстро намокала. Двое полисменов молча стояли возле машины под дулом пистолетов. Человеку с пилкой потребовалось всего пять-шесть минут. Вскоре Роджер уже в новой компании ехал в машине вниз по склону холма.

Роджер не анализировал происшедших с ним событий. Схема выглядела довольно просто. Выбирается какой-нибудь полицейский. С помощью фальшивой записки его заманивают в пустынный дом. Там убивают беззащитную девушку. Все улики выстраивают против этого детектива. Ему «присваивают» фальшивое имя. Под этим именем он попадает в руки полиции. Затем его уже под настоящим именем отбивают у нее. И, наконец, увозят в неизвестном направлении.

— Сигарету? — предложил человек, сидевший рядом, и глаза его загорелись странным серебристым огнем.

— Благодарю.

Человек зажег две сигареты, одну протянул Роджеру и откинулся на спинку сиденья. Было слишком темно, и разглядеть его лицо не удавалось. Но вот он стянул с лица шарф, и огонек сигареты осветил острый кончик его носа. Машина свернула с узкой дороги на шоссе, ведущее через Хелшэм к Лондону. Мощный автомобиль легко съедал километры дороги.

— Отдыхаете? — спросил сосед Роджера. Его голос и манеры не соответствовали взгляду его глаз.

— Так себе.

— Должен вам заметить, что вы вели себя превосходно. Я полагаю, мы сработаемся.

— Рано или поздно вам придется спросить, буду ли я работать с вами, — отзетил Роджер. — И это совсем не маловажный вопрос.

Человек рассмеялся. Он был явно уверен в успехе.

— Теперь у меня к вам вопрос, чтобы окончательно успокоиться, — как бы между прочим сказал Роджер.

— Ну что ж, слушаю.

— Что с моей женой?

— Вероятно, она ждет вас дома, если уже не позвонила в Скотленд-Ярд, чтобы сообщить о вашем исчезновении.

У Роджера не было оснований не верить этому человеку. На душе стало немного легче. Значит, Дженет избрали наживкой, и винить в этом Эдди Дэя не стоило. Машина, не сбавляя скорости, неслась по освещенным авеню, иногда сворачивая в темные улицы. Наконец возле Гилдфорда она выехала на объездную дорогу и теперь мчалась вдоль рядов маленьких домиков. Впереди, метрах в двадцати, шел такой же мощный автомобиль, который обгонять они, видимо, не намеревались. Навстречу им внезапно выскочила еще одна машина с надписью «полиция» на дверях, и человек тут же мягко сжал колено Роджера.

— Мне не раз приходилось слышать, что если существует такое понятие, как «хороший полицейский», то оно непременно относится к Роджеру Уэсту, — сказал он.

— Благодарю, но я всего лишь новичок.

— Если вы будете вести себя подобающим образом, то у вас еще впереди масса времени для того, чтобы сделать карьеру. Хотите выпить?

— Нет, спасибо.

— Выпейте, чтобы доставить мне удовольствие, — сказал собеседник. — Это шотландское виски, оно приятно на вкус. Вы ничего не почувствуете, зато отдохнете несколько часов. А тогда уж поговорим о деле.

— А что, если я выплюну?

— Ну тогда вас придется обработать, как того быка на дороге.

Сказав это, человек извлек из заднего кармана фляжку. Он отвинтил крышку и зажег свет в салоне машины. У человека было узкое бледное лицо и сверкающие глаза под длинными темными ресницами. Несмотря на покачивание машины, руки его почти не дрожали. Роджер взял протянутую флягу: содержимое по запаху действительно напоминало виски. Напиток согрел его и немного взбодрил.

— Достаточно, — произнес человек, отбирая у Роджера флягу и завинчивая крышечку. — Если не подействует, тогда выпьете еще.

Роджер откинулся на спинку сиденья и, устроившись поудобнее, погрузился в дремоту. Теперь он уже не узнавал дороги.

Когда Роджер очнулся, был уже день. Он лежал на удобной кровати, еще не отойдя до конца ото сна, а потому пока безразличный ко вчерашним болям, но лицо и руки ощущали некоторую неловкость. Но вот Роджер вспомнил о том, что произошло в машине, и тут же возникло чувство тревоги. На несколько минут он закрыл глаза, потом открыл и оглядел комнату. Она была небольшой, но со вкусом обставленной: пожалуй, спальня принадлежала женщине.

Роджер чувствовал, что пора вставать, но не было желания даже пошевелиться. Во рту — сушь: очень хотелось чаю. И ломоть хлеба с маслом. Это было первой стоящей мыслью с момента пробуждения: значит, он приходил в себя. Роджер рывком сбросил одеяло и сел. Ноги были словно ватные. Он с трудом опустил их на пол. Сразу же возникла боль в голове. Почувствовав себя лучше, Роджер встал и медленно подошел к окну. Взгляд его скользнул по зеленой ухоженной лужайке, грядкам с кустиками нарциссов, живой зеленой изгороди, стволам и ветвям деревьев с пожухлыми листьями. Сквозь толщу оконных стекол в комнату не проникало ни единого звука, только видно было, как под напором ветра раскачивались деревья. Окно было с одной рамой, и когда Роджер обследовал ее, то обнаружил, что она не открывалась. Он прижался лицом к стеклу и посмотрел вверх. Стекло имело желтоватый оттенок — очевидно, небьющееся.

Теперь Роджер направился к двери. Она была с ручкой, но без замка и без замочной скважины. Он легонько постучал по ней — похоже, дверь была из металла. Роджер постучал громче, чтобы удостовериться, что таким способом можно привлечь к себе внимание. Потом отошел от двери и стал обследовать комнату. Только теперь Роджер заметил, что на нем была бело-голубая полосатая пижама, на кровати лежал халат, а на полу — шлепанцы. Верхней одежды не было. Он заглянул в гардероб: там тоже ничего, кроме пустых плечиков.

В зеркале Роджер увидел свое лицо и очень удивился: оно было вполне нормальным. Он приблизил лицо к зеркалу и только тогда различил едва заметные розовые царапины: после удаления с них сгустков крови их покрыли слоем какой-то мази или грима. Запястье руки с ссадинами от наручников было обработано таким же образом. Так вот почему, проснувшись, он ощутил здесь некоторую неловкость. Роджер внимательно изучил свое лицо и улыбнулся, вспомнив, как в Скотленд-Ярде его называли Красавчиком. Теперь, наверное, эта кличка не очень к нему подходила.

Роджер подошел к умывальнику, осторожно вымыл руки и лицо теплой водой и вытер их насухо. Царапины на лице проступили, приобрели пунцовый оттенок и защипали. Тогда Роджер подскочил к двери и забарабанил в нее кулаком, потом отступил несколько назад и стал ждать.

Спустя некоторое время он услышал шаги.

Глава 5

МАРИОН

Прежде чем дверь открылась, Роджер уже знал, что за ней стоит женщина. Шаги были быстрыми, легкими, он слышал их отчетливо даже сквозь стальную дверь. Послышался щелчок отпираемого запора — значит, замок был снаружи. Роджер сел на кровать.

Вошла девушка. Завидев его, она сначала оглянулась, потом улыбнулась и закрыла за собой дверь. Роджер успел заметить человека, который остался в коридоре.

— Доброе утро! — приветливо произнесла девушка. — Вам что-нибудь нужно?

— Чаю, — ответил Роджер. — Целый чайник или хотя бы большую кружку.

— Через несколько минут вам принесут.

— Сигареты и зажигалку.

— Я могу вас угостить сигаретой, — сказала она, — но вам запрещено иметь спички и курить, когда в комнате никого нет.

Она достала из кармана светло-серого платья пластмассовую коробочку и зажигалку. Теперь ей надо было подойти ближе, протянуть сигарету и зажечь ее. Вряд ли нашлись бы мужчины, которые возразили бы против того, чтобы оказаться с ней наедине. Ее нельзя было назвать красавицей, скорее просто очень привлекательной. Привлекательность заключалась в ее чистых серых глазах, в мягком румянце щек, в красивом изгибе губ. У нее был правильный овал лица и светло-каштановые волосы. Роджер скорее назвал бы их темно-рыжими. Они были коротко острижены, и Роджер очень удивился бы, узнав, что их естественные волны сделаны в парикмахерской. Ее руки были хоть и не маленькими, но очень изящными, а ногти покрывал светло-розовый лак, достаточно бледный, чтобы придать им натуральный вид.

Роджер затянулся сигаретой.

— Ну как, все в порядке?

— Да, спасибо. А вы кто?

— Зовите меня Марион.

Он оперся о стену, обхватив колени руками, и уже открыто посмотрел на девушку.

— Очень любезно с вашей стороны. А как вы собираетесь называть меня?

— Мистер Кинг.

— О, вот я и снова король[1], не правда ли?

Девушка отошла от кровати и присела на ручку одного из кресел, изящно закинув ногу на ногу. На ней было длинное платье, которое не скрывало ее стройной фигуры и красивых коленей.

— Это вы подлатали мое лицо вчера ночью? — спросил Роджер.

— Да, я. А как вы себя чувствуете?

— Думаю, что оно нуждается в повторном уходе.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

Девушка подошла к умывальнику, открыла шкафчик над раковиной, сняла с белой полочки небольшую баночку с белой мазью и вернулась к Роджеру.

— Сядьте прямо, — попросила она. Когда Роджер принял требуемую позу, девушка взяла на палец немного мази и начала мягкими движениями массировать царапины на его лице. Закончив, она отступила на шаг и спросила:

— А как насчет руки?

Он послушно протянул руку.

— Очень вам благодарен, — сказал Роджер, когда она закончила эту процедуру. — У вас навыки квалифицированной медсестры.

— Вам придется познакомиться со всем понемножку.

Дверь вдруг открылась.

Вошел человек, небольшого роста, одетый в белый пиджак, с седой головой и грустным взглядом.

Первое, чем он обратил на себя внимание, начищенные до блеска коричневые ботинки. С изяществом опытного официанта он поставил принесенный им поднос на столик у кровати. Роджер тут же заинтересовался его содержимым. Он увидел сначала большой нож из слоновой кости, по виду напоминавший больше нож для резки бумаги. На подносе были чай, тосты, мармелад, масло и две тарелки под серебряными крышками.

— Я бы на вашем месте позавтракала в постели, — посоветовала Марион.

— Я никогда не завтракаю в кровати.

— Вам не следует переутомляться, — возразила она и тут же придвинула к столику табурет, чем очень рассмешила Роджера. Вначале он налил себе чашку чаю и выпил залпом. Потом приподнял крышки — овсяная каша, яичница с беконом. Роджер съел все без остатка.

— Ну и прекрасно! — сказала она.

— Что прекрасно?

— Ваш аппетит.

— Но это еще не все, — возразил Роджер. — Мне бы хотелось побриться.

— Сейчас я это устрою.

Когда она вышла, Роджер подошел к шкафчику над умывальником. Ни ножниц, ни лезвий — ничего режущего в нем не было. Он ждал минут десять — по крайней мере, ему так показалось: часов в комнате также не было. Затем дверь открылась, и снова вошла Марион вместе с официантом. В руках у него был небольшой черный мешочек.

Официант впервые заговорил. По выговору Роджер понял, что это типичный кокни[2] из самого сердца Ист-Энда.

— Сядете на кровать или к зеркалу? — спросил он.

— К зеркалу, — ответил Роджер.

— Хорошо.

Человек обошел вокруг табурета и развязал свой мешочек. Из него он извлек большую розовую салфетку. Роджер сел. Человек профессиональным движением обмотал ею шею Роджера, быстро побрил его безопасной бритвой.

Очевидно, к Роджеру относились настороженно; девушка к тому же, вероятно, считала его еще и лунатиком.

Официант принес ленч. Пока Роджер расправлялся с ним, орудуя костяным ножом, официант стоял молча поодаль. Минут через пять после того, как Роджер закончил есть, в комнату вошла Марион, держа в руках поднос с кофейником и двумя чашечками. Он сидел в кресле возле окна.

— Вы не возражаете, если я выпью с вами кофе?

— Я просто мечтал об этом.

— Как самочувствие? — спросила она.

— Хотя все это ужасно таинственно, но я вполне доволен.

— Я так рада. — Она никак не среагировала на слово «таинственно» и стала по-хозяйски разливать кофе.

— Благодарю. Когда вы намерены посвятить меня в местные секреты? — сросил Роджер.

— Я ничего не могу вам рассказать, — проговорила она.

— Вы считаете меня сумасшедшим?

— Что вы, конечно, нет! — Она пролила кофе на блюдце. — Это же нелепо. Просто вам было плохо, а сейчас вы поправляетесь и скоро будете в полном порядке. Я хочу вам помочь. И мне хотелось бы, чтобы вы говорили со мной откровенно.

— О чем?

— Обо всем, что придет вам в голову.

— О прикладной психологии? Или психиатрии? Или еще о чем?

— Просто говорите. Приятно, когда люди что-нибудь рассказывают.

— Ну, допустим, я стану говорить о своей жене. О сыновьях. — На ее лице снова появился испуг, и Роджер решил, что у «мистера Кинга», вероятно, нет ни жены, ни детей. — Дженет не похожа на вас, разве только руки… Руки о многом говорят — вы знаете об этом?

— Да, — согласилась она.

Роджер напустил на себя мечтательный вид.

— О человеке можно безошибочно судить, если сравнить отпечатки на кончиках пальцев с линиями на ступнях ног. Да, я, кажется, собирался рассказать вам о своей семье. О Дженет рассказывать не стоит, а вот о мальчиках… У меня их двое. Старший — Мартин, но мы зовем его «Скупи»[3]. Смешно, не правда ли?

— Мне нравится. — Она делала вид, что верит ему.

— Скупи у нас большой парень. Почти шесть лет. На жизнь смотрит очень серьезно. Ричард на год младше и совсем не такой. Он воспринимает жизнь, не задумываясь, как она есть. Веселый малый и далеко пойдет, если выработает в себе солидность брата. Вы не верите ни одному моему слову, не так ли?

— Прошу вас, продолжайте.

— Почему вы мне не верите?

— Продолжайте, прошу вас.

— Почему вы работаете на убийцу?

— Просто это моя работа.

— Вам совсем не идет быть подручной убийцы.

Она улыбнулась.

— А если я, как сумасшедший, вдруг ударю вас?

— На эту тему мне нельзя с вами разговаривать, — сказала она. — Я знаю, что вас мучают сны и кошмары. Сны — это хорошо, а что касается кошмаров — я помогу забыть вам их и спокойно уснуть. Кошмары — временное явление, результат стресса. Не думайте об этом. Расскажите мне о ваших снах. Вот и все, что от вас требуется. Меня вы не испугаете. Я столько слышала всяких странных историй от разных людей. Расскажите самый страшный сон. Прошу вас.

«Что им нужно? Хотят заставить меня поверить в то, что я сумасшедший?»

Глава 6

КОШМАР

Он слышал стон…

Ему привиделась девушка с обезображенным лицом, в белой блузке, и ее рука безжизненно свисала с кровати.

Кошмар поглотил его всего, он продолжался, казалось, бесконечно, и каждый раз повторялось одно и то же — девушка, стон, четче, ближе, четче, ближе. Ему хотелось закричать, он открывал рот, но крик застревал в горле.

Потом он проснулся.

Уже третью ночь Роджера мучили кошмары.

Когда он просыпался, было всегда темно. Роджер знал, что, стоит ему уступить и включить свет, он уже не сумеет перебороть страх.

Шагов Роджер не слышал, но внезапно почувствовал, что кромешная тьма рассеивается. Он открыл глаза. Слабый свет пробивался из-под осторожно открывающейся двери. В комнату бесшумно проскользнула Марион и так же неслышно затворила за собой дверь. На ней был халат, волосы стягивала сеточка, на лице играла ободряющая улыбка. Она подошла прямо к нему, и ее прохладная, нежная ладонь легла на его горячий лоб. Затем Марион намочила губку и обтерла ему лицо и руки. Роджеру хотелось, чтобы она как можно дольше не отнимала своих рук.

— Все будет хорошо. Успокойтесь, — говорила Марион. — Если бы вы раньше рассказали мне о них, то теперь вам бы не пришлось так беспокоиться.

Она произносила эту фразу десятки раз за последние трое суток, обычно это случалось днем. Утром же, просыпаясь, он никогда не видел ее в комнате. Роджер лежал, глядя на Марион — воплощение привлекательности. Она была для него всего лишь женщиной, с которой можно только поговорить, никак не изменив ее отношения к нему. Она же была уверена, что он болен, и считала своей обязанностью помочь ему. Роджер даже иногда испытывал желание возненавидеть ее, но ничего из этого не получалось.

— Скоро вам будет лучше, — мягко сказала Марион.

Он сел на кровати.

— Дайте, пожалуйста, воды.

Она подала ему полный стакан. Роджер медленно пил, не сводя с нее взгляда.

Марион напоминала ему Дженет. Однако, если бы здесь была Дженет, стало бы легче. Быть с ней в разлуке — настоящая пытка. Он знал, что она не находит себе места из-за его исчезновения. Мысли о Дженет терзали его, как терзал и мучительный вопрос: что все это значит?

Роджер не видел газет, не слышал радио. Он не имел ни малейшего представления о том, что происходит за стенами этого дома в недоступном ему мире. Когда приходила Марион, за дверью всегда стоял вооруженный стражник.

— Расскажите мне, что вам снилось? — прошептала она, склонившись над Роджером.

Ему ни в коем случае нельзя уступать им.

— Мне очень жарко.

— Я уберу одеяло. — Она встала и, сложив накидку из гагачьего пуха, положила ее на кресло. — Теперь ложитесь, — сказала Марион и, когда он повиновался, легла рядом с ним. Она показалась ему холодной и бесчувственной, совсем как неживая.

— Расскажите, что с вами произошло?

Ее тон был ровным, как всегда.

— Скоро вам будет лучше.

Это звучало уже обещанием.

— Все хорошо. Я с вами, — проговорила она ободряюще.

Теперь Роджер уже не думал о ней, его охватила внезапно пришедшая на ум идея — рассмеяться. Еще ни разу с тех самых пор, как он оказался здесь, ему не хотелось этого. Он чувствовал, что наступает новый этап его тюремного заключения, а потому ему необходимо разговаривать, чтобы «они» не подумали, что он побежден.

— Расскажите же мне…

Он стряхнул с себя ее руку, резко сел на кровати и оттолкнул Марион.

— Мистер Кинг…

— Убирайтесь! Уйдите прочь! Вы мне противны!

— Если вы только…

— Убирайтесь! — Он снова толкнул Марион и вдруг, подняв руки, схватил ее за горло. Не сильно — лишь бы напугать. Марион пронзительно закричала: «Сюда, на помощь!» Он все еще держал ее, когда дверь отворилась и в комнату ворвались двое. Один схватил Роджера за руки и оторвал от Марион, другой помог ей встать с кровати. После этого все трое вышли, оставив его одного.

Роджер ощутил озноб. Но вместе с ознобом пришло новое чувство — чувство уверенности в своих силах. Теперь у него был план. Роджер уяснил для себя одно — с ним ничего не случится до тех пор, пока он будет выполнять все требования Марион, откровенничать с ней.

Роджер встал и подошел к окну.

Хотелось курить, но курить ему разрешалось, только когда приходила Марион или парикмахер-официант. Вне всякого сомнения, это означало, что они боятся, как бы он не поджег дом. И вообще, эти двое своим поведением давали ему понять, что его считают буйнопомешанным.

Наконец Роджер решил, что пришло время действовать. Он лег на кровать и стал кричать во всю глотку:

— Нет, нет, нет!…

Никакой реакции.

Он снова завопил истошным голосом:

— Нет, нет, нет!…

Интересно, как люди теряют рассудок? Как кричит буйнопомешанный и вообще кричит ли он в пустой комнате, когда никто его не может слышать?

Вспыхнул свет.

В дверях стояла Марион, улыбающаяся, невозмутимая. Свет лился откуда-то сверху, и Роджеру казалось, что ее голова находилась в центре нимба. Марион неслышно прикрыла за собой дверь.

— Опять дурной сон? — осведомилась она.

— Я… я не могу больше… — пролепетал Роджер, облизывая губы и стараясь говорить как можно убедительнее. Очевидно, ему это удалось, потому что Марион молча смочила водой губку и, склонившись над ним, обтерла ею потный лоб и руки Роджера.

Потом снова прилегла рядом с ним.

— Ну, рассказывайте, — попросила она.

И тогда он рассказал, ничего не скрывая, о том, что с ним произошло в Копс-коттедже. Его голос звучал ломко, дважды он обрывал свой рассказ и отворачивался от нее, тело его напрягалось. И всякий раз Марион гладила его руку и терпеливо ждала, когда он заговорит снова.

Странно, но Роджер испытывал облегчение.

Марион обняла его за плечи и приблизила свое лицо к нему.

— Не волнуйтесь, — проговорила она очень спокойно. — Вам нужно уснуть.

— Сколько… который сейчас час?

— Сейчас полночь. Не волнуйтесь, спите. Кошмар вам больше не приснится.

И кошмар ему действительно не приснился.

Был уже день, когда Роджер открыл глаза, солнце стояло в зените. Он хорошо отдохнул, и на душе было спокойнее, чем в предыдущие три дня, вернее, даже четыре. Он немного полежал, разглядывая солнечный зайчик, притаившийся в углу комнаты, а затем встал и посмотрел через окно в сад. Трава блестела, а нарциссы подняли к солнцу свои головки; пейзаж завораживал и успокаивал. Роджер даже не стал раздумывать о том, удался ли ему ночной спектакль. Он знал, что удался.

Потом пришла Марион с завтраком.

Человек в белом пиджаке со скорбным лицом побрил его.

После завтрака Марион принесла ему одежду. Кроме носового платка, в карманах ничего не оказалось. Одевшись, Роджер почувствовал себя уверенней. Одежда оказалась ему по росту. Галстука не дали. Воротничок рубашки был пристежным. Вместо ботинок со шнурками ему принесли пару кожаных шлепанцев.

На одевание Марион отвела ему двадцать минут, после чего снова вошла в комнату. Дверь она оставила открытой настежь. За спиной Марион никого не было видно. Сама она выглядела свежей, и ничто не говорило о том, что ночью она почти не спала.

— Не хотите ли прогуляться по саду?

— Э-э… а можно?

— Да. Сегодня прекрасное утро, — сказала она. — Потом мы немного посидим с вами в саду. Смена обстановки пойдет вам на пользу. Вы сегодня хорошо спали?

— Э-э… да.

— Ничего не снилось?

— Нет.

— Я же вам говорила, — обрадовалась Марион.

В узкий, с кремового цвета стенами коридор выходили четыре двери. Заканчивался он площадкой, за которой виднелась лестница. Скорее всего она вела во двор или в сад. В конце лестницы в маленьком холле была вешалка. Марион сняла с крючка пальто и помогла Роджеру одеться. Накинув на плечи свое, она отперла дверь. Солнце ударило ему в лицо по-весеннему теплыми лучами. Было приятно вдохнуть полной грудью свежий воздух.

Какой-то согбенный старик подошел к цветочной грядке, но, заметив их, быстро исчез. Кустарниковая изгородь на деле оказалась куда больше, чем выглядела из окна, — примерно семи-восьми футов высотой и значительно гуще. Перелезть через нее будет нелегким делом. Гуляя, Марион беззаботно болтала о пустяках.

В конце сада Роджер остановился и окинул взглядом весь дом. Внешне он был ничем не примечателен. Серые стены, маленькие окна, причем открывались только те, что на первом этаже. Из одной комнаты слышались звуки музыки. Роджер догадался — Марион не хотелось, чтобы он рассматривал здание, и она, мягко взяв его за руку, увлекла за собой. Чуть погодя Роджер обернулся снова. И в этот момент заметил в окне первого этажа человека. Роджер узнал его. Это был тот, с кем он разговаривал в машине. Даже на таком расстоянии Роджер увидел его серо-серебристые глаза.

Глава 7

ГАЗЕТЫ

Человек внезапно исчез, очевидно, боялся, что его заметят.

На лице Роджера ничего не отразилось, его взгляд безразлично скользнул вдоль окон и задержался на грядке с цветами. Он чувствовал, что Марион внимательно наблюдает за ним, но взгляды их не встретились. Она слегка придерживала его за руку, когда они снова двинулись в путь.

— Что случилось? — спросила она.

— Все в порядке.

— Вам нужно научиться рассказывать мне все, что приходит вам на ум, что пугает вас.

— Я не испугался.

— Испугались, — сказала она. Теперь Роджер уже не смог избежать ее взгляда. Он посмотрел ей в глаза. Они были серыми и на редкость чистыми и спокойными. — Я почувствовала, как напряглась наша рука. Пока вы не будете все откровенно рассказывать, облегчение не наступит, — пояснила она. Так открыто о его болезни она еще ни разу не говорила. — Почему вы не доверяете мне?

— Я буду очень послушным.

— Я только хочу помочь вам, и, надеюсь, у меня получится.

— Сколько у вас здесь еще пациентов?

— Много. Некоторым мне удалось помочь. И я очень хочу помочь вам.

— А почему бы вам не сказать прямо, что со мной?

— А вы этого не знаете?

— Нет… Я так же нормален, как и вы, и хочу уехать отсюда.

— Вы и уедете, как только вам станет лучше.

Он высвободил руку и прошел немного вперед. Она не сделала даже попытки догнать его. Садовник спокойно копался в земле, не проявляя к ним ни малейшего интереса. Роджер пересек лужайку, поглядывая при этом на окно, в котором видел человека с серебристыми глазами. И снова заметил его. Человек стоял сбоку от окна, придерживая рукой штору.

Роджер обернулся и увидел Марион, медленно идущую через лужайку. Солнце освещало ее волосы, придавая им золотистый блеск, и это делало ее еще красивей. Он подождал, и, когда она подошла, они больше не возвращались к тому разговору.

— Мне кажется, вы устали. Вам лучше вернуться в дом.

— Не стоит, мне здесь хорошо.

— Вы впервые за несколько дней оказались на улице. Лучше не злоупотреблять, — возразила Марион и снова взяла его за руку, легонько подтолкнула в сторону дома. На сей раз сомнений не было: она слегка прижалась к нему. Роджер вошел в дом, который после яркого солнечного света показался особенно унылым, и Марион повела его к правой двери. Очевидно, это была та самая комната, в окне которой он заметил человека.

Большая, уютная и солнечная комната с виду напоминала гостиную, обставленную в том же стиле, что и комната Роджера. В одном углу, возле окна, стоял большой рояль, на нем в вазе — букет нарциссов и ранних тюльпанов, прямо-таки дышавших свежестью. Здесь же было несколько диванов и кресел, на полу — ковер с желто-зеленым узором, на стенах, оклеенных розовыми обоями, несколько неплохих акварелей. Марион подвела Роджера к креслу. Подождав, пока он устроится, подкатила к нему небольшой столик, на котором стояли ящичек с сигаретами и настольная зажигалка. Она предложила ему закурить.

— Благодарю вас.

— Посидите здесь немного. Я скоро вернусь.

Она вышла, оставив ему зажигалку — первый признак доверия. Роджер с трудом удержался, чтобы не вскочить и не побежать за ней. Он огляделся и заметил несколько газет. Эти газеты были для него первым за четыре дня соприкосновением с реально существующим миром. Они лежали на подставке возле рояля вместе с несколькими журналами. Роджер пересек комнату и взял их. Тут же у него мелькнула мысль: «Это трюк». Наверное, эти старые газеты не представляют интереса.

Но он ошибался. Их было четыре, все — «Дейли край». Первая — от 14 марта. Именно в тот день он поехал на поиски жены. Роджер взглянул на другие: от 15, 16 и 17 марта. Раскрыл вторую, и в глаза ему бросился заголовок:

В ПУСТОМ КОТТЕДЖЕ НАЙДЕНА МЕРТВАЯ ДЕВУШКА

«Тело неизвестной девушки с обезображенным лицом было обнаружено полицией в Копс-коттедже, Хелшэм, наиболее малонаселенной части Саррея. Убийца взломал окно, пробрался в дом, разбил топором дверь комнаты, в которой находилась девушка…»

В заметке упоминались и другие сведения, но ни слова не было о Роджере, о нападении на полицейскую машину. Он бросил газету и взял другую.

БАНДА СПАСАЕТ УБИЙЦУ, ЗВЕРСКИ ИЗБИТ ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Здесь была приведена вся история, и гораздо подробнее, чем в предыдущем номере. Роджер мельком пробежал текст, выискивая знакомые имена и названия. Человек, о котором говорилось в заметке, оказался, «как полагают, неким Артуром Кингом, проживающим в Кингстоне-на-Темзе». О Роджере Уэсте — ни слова. Роджер быстро просмотрел оставшиеся номера, прочитывая заголовки, и наконец на одной из внутренних полос нашел то, что искал, — короткий абзац мелким заголовком:

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СОТРУДНИКА СКОТЛЕНД-ЯРДА

«Старший инспектор Роджер Уэст, по прозвищу «Красавчик», самый молодой из старших инспекторов Скотленд-Ярда, покинул свой служебный кабинет в полдень в понедельник, и с тех пор никто о нем ничего не слышал. Руководители Ярда полагают, что с Уэстом, который в течение последних месяцев работал с особым напряжением, возможно, произошел приступ амнезии или какого-то сходного заболевания».

За этой заметкой крылось гораздо большее. Роджер сразу распознал в ней руку Скотленд-Ярда, который давал газетам намек «обыграть» в печати факт исчезновения. Фото не было, не было и никаких наводящих мыслей — ровным счетом ничего, что могло бы в той или иной степени связать его исчезновение с убийством. Роджер развернул четвертую газету — сегодняшнюю:

ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ БАНДУ УБИЙЦ

«Полиция объявила по всей Великобритании розыск членов банды, которая вырвала из рук властей схваченного убийцу. Нападение произошло в понедельник ночью возле Хелшэма, в графстве Саррей, вскоре после ареста преступника. Нападение, подробности которого опубликованы в предыдущем номере «Край», рассматривается полицией как самое дерзкое из всех упомянутых в ее анналах.

Убитая девушка еще не опознана. В доме не обнаружено никаких доказательств того, что она жила в нем. Дом пустовал уже несколько месяцев — его владелица, миссис Этель Мэллой, живет сейчас за границей. В полиции полагают, что убийца назначил здесь свидание неизвестной девушке, которая, слишком поздно распознав его намерения, заперлась в комнате. Ее лицо так изуродовано, что идентифицировать девушку по фотографии не представляется возможным.

Сэр Гарри Грег, главный патологоанатом Скотленд-Ярда, заявил, что убитой было, вероятно, лет двадцать. На ее теле не обнаружено никаких особых примет. Полиция обращается к читателям с просьбой сообщать ей обо всех девушках, ушедших из дома в прошлый понедельник и не вернувшихся, внешность которых соответствовала бы следующим данным: рост 5 футов 6 дюймов, шатенка, глаза — голубые, сложение — нормальное, вес — 10 стоунов 4 фунта[4]. В момент смерти на ней была черная юбка, деловая шелковая блузка с четырьмя перламутровыми пуговицами, каждая размером с двухшил-линговую монету, длинный жакет, на три четверти прикрывавший юбку, нейлоновые чулки размера 9 1/2 (французские), черные туфли, рейоновое белье (абрикосового цвета). Фирменные ярлыки со всех предметов одежды спороты».

Роджер взял вторую сигарету и закурил, уже не думая об оставленной ему зажигалке. Да, было о чем поразмыслить. Отсутствие клейма на одежде не помешает полиции определить ее владельца. Трудность представляли «французские» чулки. Возможно ли, что девушка приехала из Франции? Вряд ли.

Роджер думал привычно, как если бы находился в своем кабинете.

Перевернув еще несколько страниц, он снова нашел то, что ему было нужно, — еще одна ссылка на него, на сей раз с небольшой фотографией, довольно нечеткой.

СОТРУДНИК ЯРДА ЕЩЕ НЕ НАЙДЕН

«Старший инспектор Уэст (фото сбоку) все еще не возвратился ни в Скотленд-Ярд, ни домой на Белл-стрит, в Челси. Не обнаружено никаких следов его местонахождения с тех пор, как он ушел с работы вечером в понедельник на свидание со своей женой. В полиции предполагают, что его исчезновение отчасти можно объяснить потерей памяти, к чему склоняется и его жена, которая подтвердила, что напряженная умственная работа в последние несколько месяцев могла оказать пагубное воздействие на его здоровье».

Какая чушь! Ну что же, Дженет виднее. По всей вероятности, к ней заходил кто-нибудь из Ярда и убедил именно так отвечать на вопросы прессы. И все же в газетах ни слова, даже намека на связь между его исчезновением и убийством в Копс-коттедже.

Итак, одна загадка влечет за собой другую. Убитая девушка не опознана. Это означает, что Ярд недалеко продвинулся в своих расследованиях. Но все это мелочь по сравнению с более важной загадкой — как эти люди намерены поступить с ним? Зачем они привезли его сюда, выдавая за какого-то Артура Кинга, и почему так открыто, в момент похищения, дали понять полиции, что он в действительности Уэст? Далее, с какой целью с ним обращаются как с больным, да и его стараются убедить в том, что он болен, что нуждается в лечении, что у него расстроена психика?

Кому понадобилось, чтобы Скотленд-Ярд имел основание считать его убийцей?

Роджер закурил еще одну сигарету.

Поднявшись с кресла, подошел к окну, выглянул в сад и тут заметил, что окно в этой комнате точно такое же, как и наверху, — из небьющегося стекла и с наглухо закрытой рамой.

Роджер отошел от окна и снова взял газеты, как вдруг услышал за своей спиной какой-то звук. Это заставило его обернуться. Окно на его глазах стало медленно закрываться наружной шторкой, напоминавшей венецианское жалюзи. Когда она должна была вот-вот опуститься, Роджер бросился к окну и инстинктивно уперся руками в стекло, но ничего не мог поделать. Теперь он видел лишь узкую полоску зеленой лужайки и головки нескольких нарциссов. Но и они исчезли, когда жалюзи опустилось до самого карниза. Роджер оказался в полной темноте. Светился лишь кончик горящей сигареты, да и тот угасал, когда Роджер переставал затягиваться.

Ни звука, абсолютная тишина. Роджер стоял спиной к окну, не шевелясь.

Вдруг, непонятно откуда, возник какой-то жужжащий звук. Роджер машинально повернул голову вправо. Спустя секунду-две он заметил луч света, будто кто-то обшаривал мощным фонарем противоположную стену комнаты. Стена была голой. Луч ударил в эту стену и остановился, образовав овальное пятно, напоминавшее киноэкран размером в два ярда[5] в поперечнике и полтора ярда по высоте. Так и есть, свет исходил от маленького проектора, чем объяснялся и жужжащий звук. Значит, ему хотели показать фильм. Роджер заставил себя медленно подойти к креслу, не сводя при этом взгляда с освещенной стены. Он нашел его на ощупь среди прочей обстановки комнаты и сел, закинув ногу на ногу.

На стене возникло изображение.

По узкой безлюдной улице шла девушка. Улица была незнакомой, но по некоторым признакам Роджер догадался, что это не Англия, а скорее всего Франция. Дома высокие, с террасами, окна со ставнями. На верхних этажах домов лепились балкончики. Улица была по-прежнему безлюдной, и только девушка двигалась прямо на снимавшего ее оператора. Она была высокого роста. Одета довольно пестро, выглядела задумчивой. Вряд ли она имела сходство с Марион, но, насколько он мог судить, на Дженет тоже не была похожа.

Вот она свернула на другую улицу, довольно многолюдную, затем — на третью. Это уже была шумная, деловая магистраль. Роджер заметил одноэтажный автобус, набитый пассажирами, на задней площадке которого стояли люди. Похоже на Париж.

На убитой девушке были французские нейлоновые чулки.

Теперь Роджер начисто позабыл страх, который охватил его, когла комната погрузилась во мрак, — так его захватил фильм.

Девушка затерялась в толпе. Потом снова появилась, остановилась у витрины магазина — рассматривала дамские сумочки. Опять двинулась дальше — и тут пленка кончилась.

На следующей пленке было снято кафе с большим полосатым тентом и десятком столиков. В дверях стоял официант в белой куртке, какая-то парочка что-то пила из высоких стаканов. В кадре снова возникла девушка и заняла столик в стороне от парочки. К ней подошел официант. Она отрицательно качнула головой, по-видимому, сказала, что ждет кого-то… Официант вернулся на прежнее место, к дверям. Девушка закурила, поправила на коленях юбку, окинула взглядом улицу. Посмотрела на наручные часы. Лицо ее нахмурилось.

Потом девушка открыла сумочку и что-то достала из нее. Письмо? Видно было, что она внимательно изучала его. Взгляд ее был неподвижен — значит, она не читала. Потом положила бумажку на стол, и Роджер заметил, что это фотография, по-видимому, мужчины, хотя он и не был в этом уверен. Девушка докурила сигарету и стала нетерпеливо постукивать ногой об пол.

Затем возле нее появилась тень. Девушка подняла глаза, взгляд ее выражал беспокойство. Она что-то сказала, и Роджер пожалел, что фильм немой.

Тень падала от мужчины, который стоял спиной к камере. Он отодвинул стул и сел. Мужчина был без головного убора, его светлые волосы нуждались в парикмахере. Что-то в нем почудилось Роджеру знакомым, но что? Когда подошел официант, мужчина обернулся, и тогда Роджер разглядел его профиль — от неожиданности он вздрогнул, и холодные, колючие мурашки пробежали по спине.

Это был его профиль!

Он никогда прежде не видел этой девушки, однако сам, собственной персоной, сидел там и разговаривал с ней.

Изображение исчезло. Но жужжание продолжалось, и экран светился. На лбу Роджера выступил холодный пот. Фильм потряс его, он чувствовал, как его охватывает пока еще непонятный страх.

Снова возникло изображение…

Девушка… без лица, вернее, с лицом, узнать которое уже было невозможно. Он видел его там, в Копс-коттедже.

И вдруг из угла комнаты раздался громкий мужской голос:

— Почему вы это сделали, Уэст? Зачем?

Глава 8

БЕСЕДА

Когда он вошел, Роджер не слышал. Он даже не думал о том, что кто-то может появиться в комнате. Роджер резко обернулся и стал вглядываться в темноту. Заметил какую-то нечеткую тень, терявшую свои очертания по мере того, как свет проектора медленно угасал.

— Почему вы это сделали, Уэст? Зачем?

Голос звучал отнюдь не зловеще: обычный мужской голос, даже с оттенком искренности, хотя и довольно мрачный. Роджер слышал его там, в машине, когда они спускались с холма возле Хелшэма.

Человек пошевелился. Роджер снова услышал его голос.

— Почему вы не отвечаете? Зачем вы это сделали?

Зажегся свет — не яркий, всего одна настенная лампа возле двери. Все это напоминало спектакль, который игрался в полутьме. Человек казался чуть выше своей тени, но глаза… глаза сверкали необычным серебристым огнем.

— Я вас не понимаю. Я не делал этого. — Слова Роджера прозвучали неубедительно даже для него самого, он не был готов к встрече, а потому казался застигнутым врасплох.

— И вы думаете, что кто-нибудь вам поверит? — спросил незнакомец.

— Поверит, если он разумный человек.

— Любой, кто посмотрит этот фильм и узнает все остальное, будет убежден, что убили ее вы, Уэст.

Роджер повернулся в кресле. Нечаянно задел локтем ящичек с сигаретами, и они рассыпались по столику. Он взял одну, прикурил и почувствовал некоторое облегчение. Человек по-прежнему стоял неподвижно, уставившись на Роджера.

— Что вам от меня нужно? — с усилием спросил Роджер.

— Мне нужно, чтобы вы реально взглянули на факты. Вы не помните о своей поездке в Париж или о посещении коттеджа?

— Я не был в Париже больше года.

— Но вы могли с ней там встретиться.

— Я не знаком с ней. И вообще никогда не встречал.

Человек подошел ближе.

— Уэст, кажется, вы не поняли, в каком положении оказались. Вы ездили в Париж и видели ту девушку — камера не лжет. Копию фильма можно легко переправить в Скотленд-Ярд. Вы ездили в Копс-коттедж, вы были там один, когда была убита девушка. Выдали себя за другого, чтобы одурачить полицию. Вас спасли друзья, которые чуть было не убили констебля. Ваши коллеги из Скотленд-Ярда уверены, что убийство — ваших рук дело. Улики очень серьезны. Фильм доказывает, что вы знали ее раньше и имели с ней дело, а потому для убийства у вас были мотивы. Вы назначили ей свидание в пустом загородном доме. Организовали телефонный звонок в Скотленд-Ярд с липовым сообщением, якобы от вашей жены, но не учли, что жена станет отрицать это. Вы думали, что спокойно вернетесь домой и будете вне подозрений, не так ли? Но вам не повезло, Уэст.

— Один из нас сошел с ума, — резко произнес Роджер.

— Никто в Скотленд-Ярде не поверит, что вы рехнулись. Вас слишком хорошо знают, и вы слишком умны. Преступление совершено очень грамотно — такое может сделать лишь тот, кто прекрасно знает закон. Вы — полицейский. — Голос говорившего звучал монотонно, в нем не слышалось ни издевки, ни насмешки, одна только убежденность. — Вам хорошо известно, как ведут следствие, да и самому приходилось собирать неопровержимые улики, чтобы отправить преступника на виселицу. Вы не раз убеждали суд такими уликами. А теперь представьте себе, что на этот раз улики будут против вас: вы были в Париже; эта девушка — француженка; вы там виделись с ней; потом она приехала в Англию и грозила нарушить ваш семейный покой; вы встретились с девушкой и убили ее, чтобы спасти свою семейную жизнь от катастрофы. И не надо, Уэст, убеждать меня, что вы не совершали преступления. Скажите лучше, к какому решению может прийти суд в этой ситуации.

— Каждый судебный процесс предусматривает и наличие защиты… — начал было Роджер.

— Я ухожу, а вы тем временем подумайте, — внезапно прервал его человек. Вынув из кармана конверт, он бросил его на колени Роджеру. Когда он уже уходил, шторка окна начала медленно подниматься, и яркий солнечный свет снова залил комнату.

Роджер ощупал большой конверт, в который, как ему показалось, было вложено несколько листков бумаги. Он зажег еще одну сигарету. Руки его дрожали, когда он извлекал содержимое конверта — три конверта меньших размеров, на каждом — французская марка, парижский почтовый штемпель и голубой ярлычок с надписью «авиапочта». Все они были адресованы Артуру Кингу, Сэджли-роуд, 18, Кингстон-на-Темзе. Почерк крупный, женский, чернила ярко-синие. Роджер вынул первое письмо, и в глаза бросилось обращение: «Мой дорогой Артур…» Почерк тот же, что и на конверте. Вместо обратного адреса стояло: «Париж» и дата. Роджер пробежал глазами текст. Это было обычное любовное письмо, в котором женщина изливала свои чувства. Хорошее, доброе, написанное правильным английским языком письмо, правда, с несколькими неанглийскими оборотами и случайным французским словом или выражением. Подпись — «Люсиль». Был и постскриптум: «Жду скорой встречи. Когда ты сможешь приехать?»

Роджер вскрыл второе письмо, датированное двумя неделями позднее. Начиналось оно так же, но затем шел текст, резкая прямолинейность которого покоробила Роджера. «Я еду к тебе. Да! Очень скоро буду в Лондоне. Я вне себя от радости, chéri…»[6]

Третье письмо было очень кратким. Она сообщала, что прибудет в Лондон в субботу 12 марта, и просила написать ей в отель «Оксфордпалас» и сообщить, когда и где они могут встретиться.

Роджер мог бы порвать письма, но вряд ли это помогло бы. С них наверняка сняты фотокопии, да к тому же, вероятно, имелись и другие письма. Письма, адресованные Артуру Кингу. Стоило их передать в руки обвинения и еще кое-что, и ни один суд присяжных не оправдает его. Фильм — явная липа. Специалисту нетрудно состряпать подобный. Кстати, несложно найти и экспертов, которые легко определят подделку. Для защиты это аргумент. Сначала снят один сюжет, потом на негатив наложено другое изображение… в общем, дело техники. Кто-то сфотографировал его. Потом убрали фон… А нужны ли такие сложности?! Достаточно ведь просто загримировать человека, придать ему сходство с Роджером.

Походив в раздумье по комнате, Роджер сел в кресло, заново прочитал письма и чуть ли не физически ощутил страсть, с которой Люсиль писала их. Из этого он заключил, что она была влюблена в мужчину, которому писала. Следовательно, Люсиль имела любовника и приехала в Лондон, чтобы встретиться с ним.

Но кто был ее любовником?… Человек с серебристыми глазами?

На этот раз Роджер разглядел его. Кроме глаз, в нем не было ничего примечательного. Узкое лицо, не отталкивающее, но и не красивое — какое-то неопределенное. Губы необычно четко очерчены и имеют неестественно красный цвет. Каштановые волосы зачесаны назад на прямой пробор и открывают высокий лоб. Одет человек был в дорогой темно-серый костюм. Он с улыбкой вошел в комнату и спокойно опустился в кресло.

— Ну как, прочитали?

— Да.

— Что, по-вашему, можно сказать на это?

— Защита потребует доказательств, что эти письма адресованы именно мне.

— О, доказательства будут. Восхитительные доказательства. От двух или трех безупречных свидетелей, которые поклянутся, что часто видели, как вы приходили за письмами на Сэджли-роуд, 18. Ну, как вам это нравится?

— Не очень, — ответил Роджер. — А когда вы намерены объяснить мне, зачем вам весь этот спектакль?

Человек засмеялся легко и непринужденно, будто между ними велась обычная беседа, но Роджер уловил в этом смехе и недобрые нотки.

— Слышу разумную речь, — заметил человек, — значит, мы уже на полпути к соглашению. Но заранее хочу предупредить, что вам придется принять мои условия, ибо это единственное, что может избавить вашу шею от веревки. В детали я посвящу вас чуть позже, возможно, завтра. Сейчас у меня есть еще кое-какая информация для вас. Этот дом — частная психиатрическая лечебница. Вы здесь не единственный пациент. Доктор, как и другие свидетели, абсолютно надежен. Персонал четко знает свои обязанности. Не так давно сюда был доставлен некий мистер Кинг, с которым случился тяжелый приступ буйного помешательства. Ему был назначен специальный курс лечения, и несколько дней назад его выписали. На прошлой неделе он заезжал сюда. Заезжал в то время, когда вас в Скотленд-Ярде не было, вы отправлялись на задание. А потому доказать, что сюда приезжали не вы, практически невозможно. Он тоже блондин, и вас легко принять друг за друга. Только два человека из персонала лечебницы действительно видели его и могут подтвердить, что это были не вы, — санитар, который брил вас, и доктор. Сестра, обслуживающая вас, — милая девушка, не так ли? — никогде его не видела. Вас она очень жалеет. Считает, что вы совершили тяжкое преступление и потому нуждаетесь в соответствующем лечении. Лечащий же врач поклянется на Библии, что Артур Кинг и вы — одно и то же лицо. А общая картина выглядит так: Роджер Уэст узнал нечто такое, что произвело на него столь сильное впечатление, и тронулся умом. Теперь выдает себя за Кинга, а посему проходит курс лечения. Конечно, защита, возможно, кое-что извлечет для себя, но… все будет зависеть от того, что скажет обвинение.

— Не беритесь судить о том, чего не знаете, — хрипло проговорил Роджер.

— Хорошо. Обвинитель заявит, что все это тщательно спланировано, так что, если вас поймают, вы сможете предъявить в свое оправдание только свое психическое расстройство. Местный врач также сделает клятвенное заявление, а что касается других, то они скажут, кстати вполне искренне, что, если человек хочет выдать себя за кого-то, он может это сделать и таким образом ввести всех в заблуждение. Вы же как раз и ввели в заблуждение местного врача.

Человек рассмеялся.

Роджер расстегнул воротник рубашки.

— Случай простой, — заметил с улыбкой собеседник. — Даю вам весь этот день и ночь на то, чтобы тщательно все взвесить и попытаться найти выход. Будь я на вашем месте, я бы очень быстро решился. Единственный выбор для вас — либо сыграть в мою игру, либо погибнуть. И если вы не примете моего предложения, то убьете себя. Ваш труп выловят в какой-нибудь реке с письмами в кармане. Естественно, жена некоторое время попереживает, но боль не вечна. Удивительно, как быстро люди забывают о тяжелых потрясениях! Ей придут на помощь друзья. Ваш приятель Марк Лессинг, например, наверняка поможет ей стоически перенести удар, не правда ли? Он вполне может стать отчимом ваших сыновей. Приятные ребята, я видел их несколько раз. Кстати, как зовут вашего старшего? Как-то необычно — Марион говорила мне — она, правда, не верит, что у вас есть дети, и вообще считает, что вы тяжело больны…

Ну, это уже слишком, такое вряд ли кто может вынести…

При первом же упоминании о Дженет Роджер почувствовал, как напряглись его мышцы. Когда же речь пошла о сыновьях, им овладела дикая злоба. А этот вопрос: «Как зовут вашего старшего?» — вызвал в памяти Роджера образ Скупи — большого, веселого, доброго мальчугана. Ярость нахлынула на Роджера. Он в мгновение ока оказался на ногах и со всей силы ударил в эту отвратительную физиономию.

В следующее мгновение его окружили какие-то люди, и на него посыпался град ударов. Правую руку резко завели за спину, и он чуть не потерял сознание от боли. Потом Роджер увидел троих незнакомых субъектов и своего мучителя. Двое держали его, а у третьего в руках было что-то, напоминавшее сбрую. В дверях стояла Марион.

— О, прошу вас… — произнесла она.

Мужчины не удостоили ее вниманием. Они силой продели руки Роджера в отверстия этой «сбруи». Теперь он понял, что это смирительная рубашка. На глазах Марион показались слезы.

Роджера вынесли в коридор и потащили наверх, но не в его комнату, а в другую, гораздо меньшего размера, — настоящий карцер.

В ней он просидел конец дня и всю темную и страшную ночь. В карцере была кушетка, на которую его и положили. Перед самым закатом пришли двое и покормили его с ложечки. Роджер почти не спал, а когда ненадолго забывался, в мозгу возникали видения. Правда, это были не кошмары, но он не был уверен в том, сон это или явь. Ему чудились Марион со слезами на глазах, Дженет, его мальчуганы.

Когда наступил день, Роджер лежал на спине, глядя в потолок. В комнате, высоко в стене, было крошечное оконце, в которое не проникало солнце, хотя он чувствовал, что утро выдалось ярким и солнечным; за этим окошком простирался спокойный, светлый и счастливый мир. Счастливый! Роджер не переставая думал и искал выход из своего положения, но всякий раз мысленно невольно возвращался к предъявленному ультиматуму: подчиниться этому человеку или погибнуть — им же ничего не стоит превратить его гибель в самоубийство.

Как все это сложно, хотя незнакомец и убеждал его в обратном. Теперь ему нужно выбирать между жизнью (а в этом случае есть надежда на помощь, хотя вряд ли ему поверят до конца, даже если он примет их предложение) и смертью (тогда загадочный план этого человека рухнет). Все очень просто. Если он откажется играть в их игру, его убьют.

Если откажется играть, то одержит победу, но какой ценой!

Но тогда он не отомстит за погибшую девушку.

Это не поможет Дженет.

Это не вернет Скупи и Ричарду отца.

Роджер лежал, не шевелясь, даже когда в комнату открылась дверь. Он ожидал увидеть санитаров, но вошла Марион. Она улыбнулась, закрыла за собой дверь, решительно подошла к нему и помогла сесть. Затем, не произнося ни слова, стала развязывать на спине узлы смирительной рубашки. Сняла ее.

Его затекшие руки пронзили уколы невидимых иголочек. Марион стала молча массировать их.

— Ну, теперь лучше? Боль утихла? — спросила она.

Он не ответил.

— Я ужасно боюсь, как бы у вас не повторился рецидив, — сказала она. — Полагаю, вы не ударите меня. Вы не должны нападать на своих друзей, не правда ли?

Она говорила с обезоруживающей простотой, словно убеждая ребенка. Не поворачивая головы, Роджер взглянул на нее и подумал, как бы она вела себя, если бы знала всю правду. Была бы она столь же искренна? Правду ли сказал о ней тот человек? Если да, то она могла бы стать его союзником.

— Вы слышите меня, не так ли? — спросила она.

— Да.

— Я хочу попросить, чтобы вам разрешили вернуться в вашу комнату. Полагаю, что вас слишком рано выпустили на улицу после приступа. Доктор Риттер считает, что пациентам нужно предоставлять максимум удобств.

Теперь Роджеру стало известно имя — «доктор Риттер». Кое-что прояснилось.

— Я скоро вернусь, — пообещала Марион.

Она вышла, не закрыв дверь.

Было ли это случайностью или она доверяла ему? А может, тот человек хотел проверить, не предпримет ли он попытку бежать? Но куда ему бежать? Его сразу же арестуют и наверняка обвинят в убийстве; бежать глупо. Он ничего не мог предпринять. И мысли его снова вернулись к необходимости выбора: сыграть в их игру или дать себя убить. Он сыграет, конечно. Он вынужден играть.

Вскоре Марион вернулась — ее лицо сияло от радости. В коридоре за дверью никого не было.

Они находились на втором этаже. Потом, когда спустились на первый, Марион ввела Роджера в комнату, куда его поместили в день приезда. Роджер сразу же подошел к окну, ему хотелось взглянуть на белый свет, пусть даже и огороженный забором. Он заметил в саду трех человек, о чем-то разговаривавших между собой, — садовника, высокого мужчину с крючковатым носом, и мужчину, чьи глаза произвели на него столь глубокое впечатление.

Роджер схватил Марион за руку.

— Кто эти люди в саду?

— Не притворяйтесь, что вы не узнали доктора!

— Риттер — это высокий? — Он как-то не подумал об этом. — А кто тот, другой?

— Не притворяйтесь, мистер Кинг.

— Я где-то видел его раньше, но не могу припомнить. — Он прикрыл глаза рукой, делая вид, что роется в памяти, но Марион прервала его «воспоминания» и подвела обратно к кровати. Роджер сел, но ложиться не стал.

Но тут Марион произнесла:

— Это же ваш лучший друг — мистер Кеннеди. Это он привез вас сюда.

Глава 9

ИГРА

Кеннеди появился в полдень. Солнце уже клонилось к западу, и Роджер покончил с ленчем час — а может быть, два часа? — назад. Кеннеди вошел бесшумно, прикрыв за собой дверь. Роджер взглянул в его сторону, но не двинулся с места. На лице Кеннеди блуждала легкая саркастическая усмешка. Он сразу же направился к Роджеру и предложил сигарету.

— Я вас напугал? — ухмыльнулся Роджер.

— А я никогда и не боялся вас, Уэст! — непринужденно ответил Кеннеди. — Я только позвал на помощь, и друзья тут же пришли. Они знают, что имеют дело с опасным душевнобольным. Ну, так как, вы поняли всю безнадежность вашего положения?

— Мне хотелось бы его изменить.

— Это в ваших силах, — мягко сказал Кеннеди. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. — Мир снаружи остался таким же, как и прежде. Ваша жена, ваши дети, ваш друзья — все они живут, как и жили: едят, спят, работают. Если вы желаете вернуться в тот мир, вам придется сделать то, что вам скажут.

— Это зависит от того, что вам от меня нужно.

Кеннеди обернулся и бросил на Роджера пронзительный взгляд своих серебристых глаз.

— Мне нужны вы, Уэст, — спокойно ответил он. — Человек и полицейский. Ваше знание преступности и методов работы полиции. Мне нужен эксперт, владеющий техникой расследования преступлений. Человек, знающий Скотленд-Ярд так же, как врач своих больных, и даже лучше. Мне нужно знать, что делается внутри вашего отдела. Все приемы, которые применяет полиция. Вы держите руку на пульсе Скотленд-Ярда, этого же хочу и я. Вы нужны мне целиком, а не частично. Ум, тело, душа — хотя вряд ли у вас есть душа — и все остальное. Я хочу владеть и этим.

Все предельно ясно. Кеннеди не был безумцем и не требовал невозможного.

— Я не сумасшедший, Уэст.

— Что вы имеете в виду? — грубо спросил Роджер. — Отправить меня обратно в Ярд замаранным?

— Забудьте об этом. Вас ищут как убийцу. Об уликах, достаточно сильных, я позаботился. Если вам удастся выбраться отсюда живым в одиночку, вам крышка. Побег вам пользы не принесет. Вы можете убежать только за своей смертью.

Будь разумным, прояви свой здравый смысл.

— Потрясающая перспектива. Значит, я работаю на вас и забываю о своем прошлом?

— Прошлого у вас нет.

— А жена? А семья?

— Они живы. Чувствуют себя прекрасно и вне опасности. Но забудьте о них.

— Любой сотрудник уголовного отдела в любом городе, любой патрульный, деревенский полисмен, журналист и еще тридцать миллионов рядовых жителей, которые знают мое лицо после того, как Ярд раззвонил в прессе об этом деле, — все будут искать меня.

— Они не найдут вас. Вы не будете похожи на себя. Перестанете быть самим собой.

Роджер отвел взгляд, покрутил головой, посмотрел на мирный пейзаж за окном, чтобы убедиться, что все это не сон, не сказка. Кеннеди тоже молчал.

— Решайтесь, — наконец сказал Кеннеди.

— Мне от этого никакой выгоды. Зато теряю я многое.

— Вы останетесь живы.

— Вы думаете, что я буду жить на небесах?

Кеннеди откинул голову и рассмеялся. У него был неприятный смех. Глаза его светились. Он потер от удовольствия руки, пересек комнату и хлопнул Роджера по спине. Роджер стоял напрягшись, даже легкое прикосновение этого человека было ему неприятно.

— Вы, как и все, Роджер! У вас не возвышенный дух, нет полета мысли. Вас волнует только то, что вы будете с этого иметь!

— А действительно, что я буду иметь?

— Обеспеченную жизнь. Множество нужных людей. Делайте, что вам скажут, и весь мир будет в ваших руках.

— И никакого прошлого?

— Никакого, — сказал Кеннеди.

— Вы сказали, что вам нужен человек и полицейский. Но и у того и другого есть память.

— Забыть очень легко. — Кеннеди говорил тихо, почти шепотом. Он отвернулся, будто хотел скрыть от Роджера странный блеск своих пугающих глаз. — По себе знаю, что легко. Я, например, все забыл. — Было видно, что на него нахлынули какие-то воспоминания, но он отбросил их. — Ну так как, Уэст, будем играть?

В этом что-то было, но Кеннеди не раскрывал своих карт, лишь показал их кончики.

— Я не хочу умирать.

— Вам и не придется. Ну, будете играть?

— Похоже, деваться некуда.

— Сейчас вам дадут бумагу и карандаш, — сказал Кеннеди, — и вы составите список всех старших офицеров Скотленд-Ярда с указанием их непосредственных обязанностей. Отметите также личные качества каждого. Упомянете об особенностях работы всего учреждения. Это поможет вам убить время до конца дня. И учтите, все должно быть без обмана.

Сказав это, Кеннеди резко повернулся и вышел из комнаты.

Особого предательства в этом Роджер не увидел: всего несколько небольших секретов. Он писал, пока не заболели пальцы. Пришел санитар и принес ужин, а заодно забрал исписанные листки.

Незаметно наступила ночь, но усталости Роджер не чувствовал. Теперь у него были часы, сигареты, спички, даже виски — начало «легкой» жизни. Мозг работал четко, Роджер знал, что делать. Прежде всего нужно было убедить Кеннеди в том, что он действительно решился «сыграть». Конечно, не обойдется без проверок, ловушек, придется все время быть начеку, пока Кеннеди окончательно не поверит ему.

Теперь он начал хладнокровно обдумывать, как дать знать о себе Дженет и в Скотленд-Ярд. Дженет — в первую очередь, хотя из памяти его не выходила произнесенная Кеннеди фраза: «Вы прежде всего полицейский, а потом уже человек». Итак, битва начиналась — странная и жестокая.

Марион пришла, когда Роджер еще спал. Сначала ему показалось, что это Дженет. Он проснулся. Тусклый свет проникал в окно. Марион присела на кровать. Сегодня она почему-то выглядела особенно хрупкой.

— В чем дело?

— Я ужасно боюсь, — ответила она.

— Вы боитесь?

— Да.

— Почему? Что произошло?

— Кто вы? — спросила она.

«Остерегайся ловушек»…

— А вы не знаете?

— Я думала, вы — Артур Кинг.

— А разве нет?

— Он назвал вас другим именем.

— Кто? Доктор?

— Нет. Кеннеди.

— Когда?

— Я случайно подслушала вчера вечером ваш разговор.

Ну что ж, вполне возможно. А еще более вероятно, что и она вовлечена в заговор и явилась сюда в качестве агента-провокатора.

— Забудьте об этом, — резко бросил Роджер.

— Прошу вас! Не говорите громко. Если вы в беде, я могу помочь вам. Я видела фотографию…

— Я болен, и вы знаете об этом.

— Но вы же… — Она крепко сжала его руки. Шерстяной халатик распахнулся у нее на шее, и Роджер увидел розовое шелковое белье. — Мне вас очень жаль. Вы сразу показались мне таким рассудительным, не то, что другие, и я подумала… — Она замолчала и до хруста сжала пальцы.

— Что?

— Я подумала… потому что я… потому что вы мне понравились.

— Это и раньше со мною случалось.

— О, пожалуйста, скажите мне правду. Если вы кто-то другой… я могу передать от вас записку. Это же бесчеловечно держать здесь здорового человека! Может быть, мне передать что-то вашим друзьям или сообщить в полицию? Завтра у меня выходной, и я смогу съездить в деревню, в Лондон, словом, куда потребуется. Я хочу помочь вам.

— Вы это серьезно?

— О, да!

— Тогда дайте мне уснуть.

Она отпрянула, словно Роджер ударил ее, и в ее глазах отразилась боль. Интересно, всякая ли женщина повела бы себя таким образом?

Марион встала и медленно направилась к двери. Впервые за все время плечи ее поникли, словно жизнь покидала ее. Она отворила дверь… можно было еще вернуть ее, но Роджер не сделал этого.

Ему дали безопасную бритву, и хотя Роджер успел отвыкнуть от нее, он все же не порезался. Однако, взглянув на себя в зеркало, заметил слабые следы от заживших царапин.

Санитар принес свежую «Дейли край». В ней были помещены небольшое сообщение об объявленном по всей стране розыске Роджера Уэста и некоторые данные о его личности вместе с большой фотографией. В сообщении говорилось:

«Из надежных источников стало известно, что последний раз инспектора Уэста видели в понедельник вечером в районе Гилдфорда. Просим каждого, кто встречал его после 18.15 в понедельник, немедленно сообщить в Скотленд-Ярд или ближайший полицейский участок».

Это сообщение обнадеживало Роджера. Медленно, но верно Ярд нащупывал связь между его исчезновением и делом об убийстве.

Роджер отложил газету, когда дверь отворилась и вошел Кеннеди, а с ним человечек, похожий на воробья, — с носиком-клювиком, глазами-бусинками, румяным личиком и тонкими, бескровными губками. Ростом он едва доходил Кеннеди до плеча. Одет был довольно пестро: черный пиджак, серые брюки в полоску, бледно-серые гетры, а на серебристо-сером галстуке сверкала булавка с бриллиантом. У него оказался высокий, почти визгливый голос.

— Доброе утро, доброе утро! А вот и мой пациент.

— С какой это стати? — удивился Роджер.

— Ну, мы там посмотрим, — заметил Кеннеди.

— Да-да, — поддакнул человечек, — да-да, я посмотрю. Мистер… э-э-э… Кинг, подойдите, пожалуйста, к окну, сядьте к нему боком. Глядите на стену. Прошу вас.

Роджер повиновался.

Человечек подошел вплотную. Он внимательно осматривал лицо Роджера, дышал на него, постоянно кивал. Потом стал ощупывать его щеки, лоб, кожу на подбородке. Роджер чувствовал себя подопытной морской свинкой.

— Так-так, достаточно.

— Хороший экземпляр? — осведомился Кеннеди.

— Вполне удовлетворительный.

— Слушайте, вы! Выбирайте слова, черт побери!

— Не стоит ругаться, — задиристо прочирикал «воробышек». — Так когда же?

— Сегодня днем.

— Прекрасно, я буду готов. — И «воробышек» с достоинством удалился.

Роджер ощутил на себе взгляд блестящих глаз, и его бросило в жар. Он был откровенно напуган, но взял себя в руки и спросил довольно спокойно:

— Объясните, что все это значит?

— Вторая стадия превращения Роджера Уэста. Не стоит волноваться, вы даже ничего не почувствуете. — Кеннеди рассмеялся, но тут вошла Марион с подносом, на котором стояли две чашечки с кофе. Это было явным отступлением от прежних правил и потому вызывало подозрение. Марион заговорила первой, словно хотела развеять подозрительность Роджера.

— Раз вы здесь, мистер Кеннеди, я решила и для вас принести кофе.

Ему подсыпали наркотик. Роджер понял это по ухмылке, промелькнувшей на лице Кеннеди, и еще по тому, что минут через десять после того, как он выпил кофе, его вдруг потянуло в сон. Кеннеди удалился, а вместо него появился санитар и, сказав: «Следуйте за мной», вышел, рассчитывая на беспрекословное подчинение. Роджер последовал за ним по узкому коридору с гладкими стенами. Санитар открыл какую-то дверь, в нос ударил резкий запах антисептиков, и взору Роджера открылась сияющая белизной операционная. Его охватила паника, он встал как вкопанный, ухватившись за косяк двери.

В затуманенное наркотиком сознание ворвалась мысль: бежать, с боем вырваться на свободу.

Под зажженной яркой лампой стояло кресло. Санитар подтолкнул к нему Роджера и скомандовал: «Снимите пиджак!» Роджер повиновался и сел. И тут же прискакал «воробышек». Ни на кого не глядя, он подошел к стерилизатору, в котором кипятились сверкающие хромом хирургические инструменты. Роджер зажмурил глаза и в изнеможении откинулся на спинку кресла. Его шея коснулась удобного, мягкого резинового валика. Пар, вытекавший из-под крышки стерелизатора, уплотнялся, становился облаком, которое заслоняло собой окно, перевращая яркий свет в расплывчатое светлое пятно. «Воробышек» то выныривал из облака пара, то исчезал в нем. Он все время прищелкивал языком, а может быть, это лязгали его вставные челюсти? Он натянул на себя длинный белый халат. Облако пара со стороны походило на адский дым, а «воробышек» — на колдуна. В голове Роджера словно стрекотал кинопроектор, скорость стрекотания с каждой секундой возрастала, превращаясь в сплошной гул. Люди уже двигались, как в густом тумане. Инструменты на подносе блестели, и их сверкание напоминало Роджеру серебристые глаза Кеннеди.

Он потерял сознание.

Роджер застонал. В ответ кто-то заговорил мягко, монотонно. Он снова издал стон, но не от боли. Боли не было, только страх чего-то, но чего — он понять не мог. На плечо легла рука, и снова послышался голос. Роджер попытался открыть глаза, но у него не получилось.

Паника, только гораздо сильнее, чем тогда, в кресле, охватила его. Что-то давило на руки и на глаза. Вот почему он не смог их открыть. Но это было еще не все: давило на щеки, подбородок, губы, шею, давило и стягивало, будто лицо заключили в специальную смирительную рубашку.

— Мистер Уэст!

Он узнал голос.

— Пожалуйста, не шевелитесь, прошу вас.

А разве он шевелится? Ему казалось, что все его тело билось в конвульсиях, которые он бессилен был укротить. Но от прикосновения нежных рук Марион ему стало легче.

— Все будет хорошо, — успокаивала она, — все образуется.

Роджер затих, но ощущал жар. Все тело горело, и ему казалось, что лицо чем-то подогревают. Он не смог даже пошевелить губами.

— Не пытайтесь говорить, пока еще рано. Потом все будет хорошо. Вам сделали пластическую операцию.

Только теперь Роджер понял, что произошло. «Воробышек» был хирургом-косметологом. Кеннеди упоминал как-то в разговоре о «второй стадии превращения Роджера Уэста». Значит, он имел в виду пластическую операцию.

Он пошевелил правой рукой, и кончики пальцев ощутили уже знакомый ему жар и скованность. Очевидно, с них срезали кожу и приживили новую, чтобы изменить рисунок папиллярных узоров. Но ведь кожа может отрасти, и рисунок восстановится, неужели они этого не знают?

— Я хочу помочь вам сесть, — раздался голос Марион, — а потом покормлю вас.

Руки, молодые и сильные, приподняли Роджера, и он удобно сел, облокотившись на подушку. Она поднесла что-то к его губам, показавшееся ему жестким, холодным и круглым, как сигарета. Но это была не сигарета, а резиновая трубка. Теплая сладкая жидкость наполнила рот, и он громко глотнул, когда она проходила через горло.

— Вам удобно? Кивните, если да.

Он кивнул.

— Может быть, вам что-нибудь нужно?

Ему была нужна свобода. Дженет, его мальчики, все то, чего у него отняли. Он отрицательно покачал головой.

— Я скоро вернусь.

Ему хотелось спросить, сколько еще его здесь продержат, но он по-прежнему не мог шевельнуть губами, и Марион ушла.

Прежде чем она вернулась, прошел час, а может быть, и целая вечность.

— Мистер Уэст, я хочу, чтобы вы выслушали внимательно все, что я вам сейчас скажу.

Роджер кивнул в знак согласия.

— Вы можете говорить, может быть, у вас и получится. Губы ваши свободны, но подбородок и нос пока под бинтами. Если вы умеете говорить, не шевеля губами, у вас должно выйти.

Опытные уголовники знают этот фокус, и Роджер нередко показывал его, чтобы страшно рассмешить своих сыновей. Теперь ему пришлось повторить его.

— О'кей, я слышу. — Голос Роджера звучал, словно чужой. Неужели они и его изменили?

— В таком положении вы пробудете еще день или два, а потом большую часть бинтов с вас снимут, и вы почувствуете облегчение.

— О'кей.

— Возле вашей головы — шнур. Потяните за него, если вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо.

— Может быть, принести радиоприемник?

— Нет, не надо.

— Если все же надумаете, воспользуйтесь шнуром. Запомните главное: я сделаю все, чтобы помочь вам. Теперь мне известно, кто вы, я видела газеты и…

Ее прерывистый голос осекся, и она быстро вышла из комнаты.

Теперь все дни были похожи один на другой. Питание — только жидкое, раз в день — визит «воробышка». Музыкальные программы по радио получасовыми дозами.

Разговорная практика, гимнастика для пальцев, музыка по радио, скучные радиокомедии, веселые радиокомедии. Но никаких новостей. Никогда и никаких новостей по радио.

Ему оставалось только ожидать появления Марион, постоянно прислушиваться в надежде различить ее шаги. Как он был разочарован, когда она не приходила, и как радовался, когда она открывала дверь! Во что бы то ни стало отвлечься! Перестать думать о Дженет! Перестать! Остановить бурю, унять волны! Не думать, отвлечься, забыть!

На третий день большая часть бинтов была снята. Жжение прекратилось, но лицо и пальцы продолжали ощущать онемение.

На восьмой день черный мрак отступил — они сняли повязки с лица. Роджер открыл глаза, увидел свет и прямо перед собой улыбающееся лицо «воробышка», разглядывавшего его в упор и, кажется, довольного результатами.

— Еще два-три дня, и все придет в норму. В первое время будете чувствовать некоторую слабость, но она скоро пройдет.

Глава 10

НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Дождь приглушенно стучал в окна, низко над землей стелились тяжелые серые тучи, а сад превратился в хлюпающее месиво. Нарциссы гибли под ударами дождевых струй, прямо на глазах размывалось привычное многоцветье, и все затягивалось зеленым цветом.

Роджер стоял у окна и смотрел в сад.

Дверь открылась. Марион? Его сердце учащенно забилось, в этом доме только ее голос, ее взгляд выражали участливое внимание к нему. Нет, это «воробышек», а вместе с ним — Кеннеди. Кеннеди приветливо кивнул и изобразил на лице улыбку, подчеркнув тем самым свое хорошее настроение.

— С добрым утром! — «Воробышек» радостно потер руки. — Ну как самочувствие, лучше?

— Да.

— Прекрасно, прекрасно. Идите сюда.

Роджер сел в кресло перед зеркалом. Белые бинты еще скрывали часть его лица, но он уже видел и даже стал привыкать к своим «новым» глазам, носу, рту, с которых сняли повязки еще три дня назад. Они резко изменили его внешность.

Кеннеди стоял поодаль, рассматривая в зеркале Роджера.

Возле затылка Роджера щелкнули ножницы, и мягкие пальцы хирурга осторожно, словно кожуру, отделили от лица остатки повязки. Роджер инстинктивно вцепился руками в подлокотники кресла и закрыл глаза. «Воробышек» сказал: «Готово!» Воцарилась тишина, а затем раздался восхищенный голос Кеннеди:

— Великолепно!

— Да, получилось очень удачно. Я знал, что вам понравится.

Кеннеди усмехнулся:

— А вам не хочется взглянуть на себя, Уэст?

Роджер стиснул зубы, представив себе радость «воробышка» и злорадное удовлетворение Кеннеди. Очень медленно Роджер приоткрыл глаза. Сначала возникли неясные очертания головы и плеч. Потом туман рассеялся.

Он увидел в зеркале незнакомца.

Лицо потеряло свою привлекательность, но уродливым его тоже нельзя было назвать. Взгляд стал более суровым, нос — шире, особенно в переносице, глаза — уже. Роджер догадался, что из уголков глаз была удалена кожа. Подбородок выглядел менее острым, губы — тоньше и не изгибались книзу. Что же касается лица в целом, то оно вроде бы мало изменилось, но все же стало чужим. Светлые вьющиеся волосы были коротко острижены.

Когда все удалились, вошла Марион. Она застала Роджера у окна. Он смотрел на скрытый за пеленой дождя сад, одинокий, как и его будущее. Марион подошла неслышно и медленно, словно опасаясь того, что ей предстояло увидеть. Он не обернулся. Взглянув на его лицо, она замерла, и крик словно застыл на ее губах.

Роджер проворчал:

— Ну как, вы довольны своей ролью? — Это было жестоко, и он понял, что несправедливо обидел девушку.

— Я же хотела вам помочь…

— Вы оказались превосходной помощницей.

— Если бы вы только позволили мне сообщить о вас…

— Позволил? А разве я запретил вам?

— Да, — ответила она. — Я не сообщила в полицию, думая, что вы скрываетесь от нее. Я бы отдала свою жизнь, чтобы помочь вам. Мне было все равно — мне и сейчас все равно, — убили вы ее или нет.

— Я никого не убивал.

— Тогда почему же вы не позволили?…

— О, забудьте об этом. — Он резко поднялся с кресла. — Все в порядке, Марион. Лучше расскажите, как вы ухаживали за мной после того, как узнали, что я не душевнобольной. Вы же знаете, что ваш драгоценный доктор Риттер и мой дорогой друг мистер Кеннеди — преступники, не так ли?

— Я?… Да…

— Вы и раньше знали об этом, не так ли?

— Нет, — ответила она глухо. — Когда вас привезли, я и понятия не имела о том, что здесь что-то не так. Только когда меня приставили к вам, доктор Риттер сказал, что вы убили девушку и вашу внешность придется… изменить. Он дал мне возможность помочь вам. Я воспользовалась этим шансом, вернее, должна была, так как боялась, что он узнал обо всем.

— О чем?

— О том, что я полюбила вас, — глухо призналась она.

Неужели Марион лжет?

Или притворяется, чтобы завоевать его доверие? Была ли она орудием в руках Кеннеди или же его жертвой?

Когда Роджер вошел в приемную первого этажа, Кеннеди был уже там. Он отложил в сторону газету и помахал рукой в знак приветствия.

— Хэлло, Уэст! Похоже, вы так же хорошо чувствуете себя, как и выглядите?

— Да, я в полном порядке.

— Вот и прекрасно. После некоторого перерыва вам придется снова привыкать к цивилизации. Я намерен разрешить вам небольшую прогулку в обществе Марион. За вами, конечно, будут наблюдать, и, я полагаю, у вас хватит ума не выкинуть какой-нибудь фокус.

— Я устал от безделья.

— У меня для вас будет много работы. Для начала ознакомьтесь с газетами за последние десять дней. Прочитайте новости, прогуляйтесь с Марион в кино, потанцуйте немного, а потом начинайте жить заново.

С этими словами он вышел из комнаты.

Роджер читал газеты до тех пор, пока не перестал понимать написанное.

Копс-коттедж постепенно исчез со страниц «Дейли край», и его место заняли материалы, связанные с его исчезновением. Пропажа Роджера Уэста занимала газетчиков в течение девяти дней, но официальные власти никак его не связывали с убийством. Видимо, сообщения контролировал Скотленд-Ярд. Только фотография Дженет бередила душу Роджера. Постепенно им овладело одно желание: дать знать о себе жене. Даже если до нее дойдет лишь намек о том, что он жив, Роджер сможет рассчитывать на ее помощь и сам поможет ей пережить потрясение.

Марион… Можно ли положиться на нее?

Солнце несмело проглянуло сквозь тучи, и сразу же защебетали птицы, воздух посветлел, наполнился густым ароматом. Роджер, одетый в прекрасно сшитый костюм, вместе с Марион стоял возле небольшой машины у парадного подъезда дома. Вдали виднелись деревья, заросли кустарников, поля, пасшийся на траве скот. Но домов не было видно нигде.

— Садитесь, — предложил он.

Марион забралась в машину.

На ней был красный пластиковый дождевик поверх голубого платья. Глаза ее сияли, Марион выглядела свежей под стать погоде, страхи ее исчезли, и она была готова действовать. Вместе с ним. Они удобно устроились в машине, и шофер-санитар включил зажигание. Дорога несколько миль вилась между деревьев, а потом вывела на шоссе. Замелькали телеграфные столбы, провода, легковушки, грузовики, почти забытые Роджером. Они миновали деревню, констебля, облокотившегося о велосипед и болтавшего с двумя стариками.

Скоро машина подъехала к городу.

Город был чистым и уютным, все дышало умиротворенностью. Улицы и рыночная площадь были заполнены людьми, машинами, одноэтажными автобусами, между ними оказалось и несколько конных повозок. Санитар направил машину к стоянке неподалеку от огромного здания кинотеатра «Одеон».

— Хотите сразу пойти в кино? — обратился Роджер к Марион.

— Нет, сначала давайте заглянем в «Ройал» попить чаю.

Роджер снова находился среди людей, но чувствовал некоторую отчужденность. Здесь было несколько полицейских, но никто из них не проявил к нему ни малейшего интереса. На лицах своих компаньонов он заметил довольное выражение.

Марион крепко стиснула его руку.

За ними, казалось, никто не наблюдал, но Роджер был убежден, что без слежки не обойдется, куда бы он ни направился. Это шестое чувство, выработанное им с годами, еще не умерло в нем. Они подошли к большому отелю, на дверях которого красовалась вывеска: «Чай и танцы. Ежедневно. Вход: 3 шиллинга 6 пенсов».

— Куда мы приехали? — спросил Роджер.

— В Уорчестер.

Уорчестер… Старый городишко, но в нем много новых домов. Они вошли. Обстановка была самая непринужденная, играл неплохой оркестр, правда, танцевали только три пары и еще с полдюжины сидело вдоль стены просторного зала.

Они потанцевали. Марион двигалась легко, словно перышко.

— Если бы так продолжалось вечно, — вздохнула она.

Роджер кивнул, но ничего не ответил. Ее присутствие болью отзывалось в нем. Марион своим поведением, своей покорностью очень напоминала ему Дженет. Он танцевал квикстеп с радостью обретенной свободы.

Затем в дверях появилась новая пара. Роджер взглянул на нее и похолодел.

— Не смотрите так, — сказала Марион.

Он отвернулся, но все же успел еще раз скосить глаза в ту сторону. Это не было галлюцинацией. Кровь бросилась ему в лицо, он сбился с ритма.

— Что случилось? — тревожно спросила Марион.

Роджер не ответил и молча повел ее к столику, ощущая тошноту и боль внутри. Мужчина и женщина окинули беглым взглядом зал.

Мужчина и… Дженет.

Мужчина был Марком Лессингом — единственным близким другом Роджера.

— Что случилось? — требовательно спросила Марион. — Прошу вас, скажите мне.

— Ничего особенного.

— Увидели знакомого?

— Да. Прошу вас, ничего не говорите.

Наступило неловкое молчание. Дженет сняла пальто, довольно поношенное, сшитое из черной тюленьей кожи и купленное Роджером несколько лет назад. Марк накинул его на спинку стула. Дженет сидела боком к Роджеру ярдах в пяти от него. Она озиралась по сторонам, и он с горечью отметил выражение усталости в ее серо-зеленых глазах. Дженет постарела, и в ее движениях сквозило безразличие и напряженность. Взгляд ее, минуя всех присутствующих в зале мужчин, остановился на нем. Дженет пришла сюда в надежде встретить его, но надежда ее постепенно угасала. Она снова посмотрела на Роджера, но взгляд ее не задержался даже на короткое мгновение; на Марион Дженет не обратила внимания.

Глаза ее были утомленными, темные блестящие волосы, казалось, утратили свой блеск. Марк Лессинг предложил ей сигарету, и она закурила, затягиваясь нервно и торопливо.

Марк сидел, откинувшись на спинку стула. Он оглядел Роджера не так внимательно, как Дженет, но все же с интересом, изучающе. Это был симпатичный мужчина, в общем даже красивый. Лицо его казалось аскетичным, и те, кто не знал Марка близко, нередко принимали его за сноба. Кожа на лице его имела нездоровый оттенок, темные волосы, несколько длинноватые, лежали крупными волнами.

Дженет и Марк ближе всех знали Роджера.

— Скажите мне, кого вы там увидели? — прошептала Марион.

— Так, одного знакомого.

— О-о, Кеннеди…

— Отправив нас сюда, он устроил мне хорошенькое испытание нервной системы и силы воли. У меня просто нет слов.

— Это ваша жена, я угадала? — спросила Марион безразличным голосом.

— Она… — кивнул Роджер.

— Она очень мила.

— Давайте лучше уйдем отсюда.

— Нельзя! За нами наблюдает Кеннеди. — Марион, видимо, очень боялась Кеннеди.

Роджер грустно улыбнулся.

— Пойдемте отсюда, — решительно сказал он, вставая.

Пока Роджер шел, с лица Кеннеди не сходила саркастическая ухмылка. Марк бросил на Роджера вопросительный взгляд. Роджер расплатился у кассы, а когда обернулся в зал, уже никто не смотрел в его сторону. Роджер был весь в поту. Он вышел в вестибюль и увидел человека в кресле — отсюда хорошо просматривался весь танцевальный зал. Все, что Роджер смог сделать в этой ситуации, — это отвернуться от наблюдателя, которым был… Слоун, инспектор уголовной службы Скотленд-Ярда. И никто во всем Ярде, кроме него, не знал Роджера Уэста лучше и ближе.

Но и Слоун не обратил на него никакого внимания.

Фильм оказался так себе. Перед глазами Роджера все еще стояла Дженет. Когда они с Марион вышли из кинотеатра, было совсем темно. Санитар дожидался в машине. Обратная дорога заняла не более часа. Роджеру не терпелось добраться до своей комнаты и побыть одному, но Кеннеди пригласил его в приемную. С ним вместе вошла и Марион.

— Вы здесь не нужны, — бросил ей вскользь Кеннеди. — Закройте дверь и оставьте нас одних.

Марион молча повиновалась.

— Неплохо, Уэст, не так ли? — произнес Кеннеди и хмуро посмотрел на Роджера.

— Разве?

— Я бы сказал даже — хорошо. В будущем вы станете Рейнером — Чарлзом Рейнером. У меня уже заготовлены для вас паспорт, регистрационная карточка, занятие, дом, легенда и все, что вам необходимо. Не забудьте, мистер Рейнер.

— Вы упустили из виду, что у меня неважная память.

— Память у вас прекрасная, насколько мне известно, и она вам не должна изменить. Со всеми вопросами обращайтесь к Марион — она довольно милая девушка, мистер… Рейнер.

— Ну а дальше?

— А дальше у вас появится великолепный шанс дать знать о себе вашей супруге. Но не советую делать этого. Кстати, именно я послал ей записку о том, что она сегодня сможет увидеть вас в Уорчестере. Так что, как понимаете, ваша жена не потеряла надежды. Когда вы только выехали в Уорчестер, она уже направлялась в город. Знаете, как я узнал об этом?

Роджер не прореагировал на вопрос.

Кеннеди рассмеялся.

— У вашей жены теперь новая прислуга. Она, между прочим, столько времени потратила на ваши поиски, что вынуждена была нанять надежную женщину, присматривать за вашими детьми. Прислуга будет предана вашей жене ровно настолько, насколько вы будете преданы мне. И ни на день дольше. Надеюсь, вы понимаете меня, Уэст. Так вот, я предположил, что, получив мою записку, ваша жена непременно поделится новостью с прислугой или, по крайней мере, не скроет ее. Так и вышло. Запомните это крепко. Прислуга — хорошая девушка и очень любит детей. Но она будет делать то, что прикажу ей я. А мне бы не хотелось причинить детям боль.

В следующий раз Роджеру разрешили покинуть дом лишь неделю спустя после свидания с Дженет.

Лондон!

Лондон, который Роджер знал и любил, снова предстал его взору, пока он ехал по прямой, широкой и кричаще безвкусной Оксфорд-стрит. Машина свернула на извилистую Риджент-стрит. Потом чередой промелькнули суматошная Пиккадилли, спокойная Лесестер-сквер с островками ласкающей взгляд зелени, Трафальгарская площадь, Уайтхолл, массивное здание парламента и, наконец, Скотленд-Ярд. Шофер свернул к Скотленд-Ярду, но не проехал мимо, а остановил машину так, чтобы Роджеру было хорошо видно старое здание из красноватого кирпича, в котором размещалось Управление гражданской полиции. Дежурившие у входа констебли посмотрели на них без всякого интереса, как на туристов. Затем Роджера провезли мимо здания полицейского участка в Кеннон-роу — мрачного дома с низкой крышей и закопченными, забранными решетками окнами. Роджер знал эти места как свои пять пальцев.

Набережная. Новое белое здание отдела уголовного розыска. Затем они миновали шумную улицу неподалеку от дымно-серой, строгой громады нового моста Ватерлоо и выехали на Стрэнд.

Роджер, сидевший рядом с водителем, не проронил ни слова с того самого момента, как они въехали в Лондон. И только теперь он спросил:

— Куда мы едем?

— Увидите.

Возле Ковент-Гардена, тихого и безлюдного в ожидании нового рабочего дня, они свернули со Стрэнда и остановились на узкой улочке. Здания на ней были обшарпанными, старыми — беспорядочное нагромождение контор и жилых домов.

— Вот этот дом — ваш, — сказал шофер. — Номер пятнадцать.

Роджер вышел. У дома номер пятнадцать на противоположной стороне дверь подъезда была отворена, и можно было видеть мрачный вестибюль и нижние ступени узкой лестницы. Роджер был озадачен. Шофер остался в машине. На его лице играла легкая усмешка. Роджер взглянул на вывеску. На ней значилось шесть фамилий, одна из них явно была выведена недавно:

ЧАРЛЗ РЕЙНЕР

Торговый агент

Оптовая и розничная торговля

4-й этаж

Лифта в доме не было. Роджер стал медленно подниматься по ступеням. Теперь он Чарлз Рейнер, и здесь его контора, в которой ему придется делать свой «бизнес». На лестничных клетках — ни одной лампочки. Четвертый этаж оказался самым темным. Правда, здесь было окно, но оно забито досками. В нерешительности Роджер остановился перед дверью, на которой значилось его новое имя, нажал на ручку и вошел.

И в это мгновение из-за двери на него кто-то бросился.

Глава 11

РЫЖИЙ

Железный прут, зажатый костистой рукой, скользнул по плечу Роджера, который каким-то чудом успел уклониться от него, и, ударившись о дверь, со звоном упал на пол. Придя в себя от неожиданности, Роджер сделал привычный финт и сам перешел в атаку.

Правой — в живот, левой — в челюсть. От первого удара человек охнул, от второго пронзительно вскрикнул и отлетел назад. Ударившись о стул, он вместе с ним грохнулся на пол.

Роджер закрыл дверь и вслушался. Где-то за стеной стучала пулеметная дробь пишущей машинки, но и только. Тем временем человек поднялся, облизал губы и в страхе заслонился рукой, ожидая нового удара.

— Как ты думаешь, почему я не сломал тебе шею? — спросил Роджер. Его голос звучал хрипло и угрожающе. Такую манеру разговора он давно выработал в себе специально для бесед с преступниками.

Человек отпрянул назад — его храбрость и решительность улетучились, словно воздух из лопнувшего шара.

Человек выглядел худым и болезненно-бледным. Ему явно не мешало бы побриться и постричь свои рыжие волосы. Одет он был бедно. Обшлага пиджака цвета морской волны затрепались, а вместо воротничка и галстука на шее болтался грязный шарф.

Все это происходило в приемной с голыми розоватыми стенами, двумя кожаными креслами и четырьмя гнутыми стульями — подделкой под Хепплуайта. На простом, ореховом столе — с десяток свежих журналов торговых реклам. В комнате ощущался легкий запах краски — сухой и неприятный. Из комнаты вели две двери. На одной была надпись: «Справки. Просим звонить» — и под нею колечко вытяжного звонка. На другой — «Чарлз Райнер. Личные апартаменты».

— Почему вы бросились на меня? — резко спросил Роджер.

— Я… думал… — Человек мялся, не зная, куда девать руки. — Вы совсем не тот, кого я ждал.

— Вы же могли убить меня.

— Я и пришел, чтобы убить.

В его словах, в его неожиданном признании, несомненно, сквозило чувство собственного достоинства. Он был горд тем, ради чего пришел сюда.

— Стойте там, — сказал Роджер. Он повернулся, отворил ногой дверь и увидел просторный офис с шестью или семью столами, несколькими пишущими машинками и телефонами, шкафами — отлично оборудованное конторское помещение, где почти все было новым. Стоял здесь и гардероб с плечиками для одежды и крючками для шляп. Осмотрев все это, Роджер вернулся назад, втолкнул рыжеволосого в комнату и запер в гардеробе.

Другая дверь вела в «личные апартаменты». Роджер отворил ее. Комната выглядела прямо-таки роскошно — с толстым ковром на полу, стенными панелями, довольно большой библиотекой и несколькими креслами она скорее напоминала жилое помещение, чем кабинет. Помещение было пустым. Роджер оглядел потолок, стены. Почувствовав себя снова полицейским, он точно знал, что искать, а главное — где. Он обратил внимание на одну небольшую панель в стене позади письменного стола и, легко надавив рукой, открыл ее.

Роджер довольно ухмыльнулся — эта улыбка была первой непритворной улыбкой с тех пор, как ему пришлось покинуть Скотленд-Ярд.

Внутри открывшейся его взору ниши был установлен крошечный диктофон. С помощью карандаша Роджер выключил его и, поставив панель на место, принялся осматривать потолок, пока не убедился, что в комнате больше нет никаких отверстий, через которые можно было бы подслушивать или подглядывать за ним. Тогда Роджер вернулся в офис, отпер гардероб и выпустил рыжеволосого пленника.

— Выходите, — приказал Роджер.

Он запер изнутри входную дверь на ключ. Теперь в контору можно было проникнуть разве что через окна, но они выходили в глухую стену, а прыгать вниз, в узкую щель между домами, было крайне рискованно. Роджер постоял у одного, потом у другого окна, пока не убедился, что заглянуть внутрь снаружи невозможно. Наконец вместе с рыжеволосым, все еще сильно нервничавшим, он подошел к столу и обследовал оклеенный белой бумагой потолок — никаких следов, никаких отверстий или трещин, через которые можно было бы вести наблюдение.

— Кого вы ожидали здесь?

— Только… только не вас.

— Ну что же, допустим, что я поверил. А кого вы хотели убить?

— Рейнера, — ответил рыжеволосый.

Значит, вместе с именем, подумал Роджер, он унаследовал и врага.

— За что?

— Он убил мою жену.

— Убийц обычно вешают.

— Никто не знает, что он убийца, — устало ответил рыжеволосый. — И вообще никто ничего об этом не знает. Никто, кроме меня. Я был в «том доме», когда это случилось. Рейнер всегда твердил мне, что убьет ее, если она откажется выполнять то, что он хочет. Она отказалась, и Рейнер убил ее.

Это что, очередная шутка Кеннеди?

— Как вас зовут? — спросил Роджер.

— Кайл, — пробормотал человек.

— А как вы оказались в «том доме»? — Кайл?… Имя было знакомым, какие-то смутные воспоминания теснились в мозгу Роджера.

— Подделка, — сказал Кайл односложно. — Я гравер, хороший гравер. — В его голосе послышались нотки гордости. — В моих изделиях заметить подделку практически невозможно.

Да, все точно: это тот самый Кайл. Его арестовали и судили в Манчестере. Это был один из тех редких случаев, когда провинциальная полиция отобрала лавры у Скотленд-Ярда. Эдди Дэй, специалист по всем делам, связанным с подделками, ездил в Манчестер в поисках «выгодного» для Ярда дела и вернулся, потрясенный лихостью, с которой местная полиция распутала тот узел.

— Когда вас выпустили?

— Месяц назад.

— И чем вы занимались все это время?

— Искал Рейнера.

— А как выглядит человек, именующий себя Рейнером?

Водянистые глаза, прикрытые розовыми веками со светлыми белыми ресницами, вскинулись на него вопросительно.

— А вы что не знаете?

— Я — Рейнер.

— Нет-нет! Этого быть не может! Вы…

— Кто воспользовался моим именем? Как он выглядит? У него есть какие-нибудь характерные приметы?

Кайл ответил ровным голосом, но в нем сквозила нескрываемая ненависть.

— О, Рейнера забыть нельзя. Его глаза… О, как я ненавижу их! Дениза — тоже, хотя она нравилась ему, но Рейнер все время запугивал ее. Тащил к себе и требовал, чтобы она ушла от меня. Приятели рассказывали, что он грозился убить ее, если она останется со мной. Но Дениза не пошла к нему, И ее убили. Случайно. По ошибке! — Последнее слово он выкрикнул на пределе своего голоса, и в глазах его отразилось отчаяние. — Ее сбила машина, страшно изувечив. А ведь Дениза была такой красивой. — Он извлек из кармана фотографию, при этом пальцы его мелко дрожали. Кайл опустил голову, всматриваясь в изображение. На глазах его заблестели слезы, и он прошептал:

— Взгляните!

Веселая, улыбающаяся девушка. Его королева. Легко поверить, что Кайл боготворил ее.

— Могу понять, — сказал Роджер, — почему вам не нравится Рейнер. Дайте-ка мне взглянуть на ваш бумажник.

— Я… нет!

— Дайте, дайте.

Кайл нерешительно протянул бумажник Роджеру. Тот вытряхнул его содержимое на кожаную поверхность письменного стола. Среди прочего он увидел то, что и ожидал: пропуск на выход из тюрьмы, тюремное удостоверение, регистрационную карточку, старое, затертое, со смятыми уголками письмо восьмилетней давности, банкнот в десять шиллингов и еще одну фотографию. Роджер взглянул на обратную сторону. Он чувствовал, что Кайл внимательно наблюдает за его действиями, а потому придал своему лицу равнодушное выражение.

Это было непросто, так как о фотографии на него смотрела… Люсиль. Девушка из Парижа.

Изучив снимок, он сравнил его с фотографией погибшей жены Кайла. Они были похожи, как могут быть похожи друг на друга близкие родственники.

— Симпатичные, — ворчливо заметил Роджер после длительной паузы.

— Да, очень, — в голосе Кайла снова послышалась гордость. — Это моя дочь.

— Неужели? Вы в этом уверены?

— Конечно, — сказал Кайл, — ее зовут Люсиль, — он улыбнулся. — Несколько лет назад я отправил ее во Францию к родственникам жены. С женой, с Денизой, я познакомился еще во время первой мировой войны. Люсиль очень добрая и умная, и мне не хотелось, чтобы на нее пала тень моей подмоченной репутации. Мы с женой решили, что Франция подойдет для нее как нельзя лучше. Нам пришлось пережить тяжелое военное время, жена очень страдала, потому что я не мог избавить ее от одиночества. Но все утряслось. Во Франции Люсиль жила в деревне, в спокойной обстановке.

— А где сейчас? — спросил Роджер.

— В Париже.

— Адрес знаете?

— А вот этого я вам не скажу.

— Дайте мне его, Кайл, иначе вам придется очень плохо. Назовите адрес и можете убираться отсюда. А это поможет вам продержаться несколько недель. — И Роджер, вынув бумажник, отсчитал десять фунтовых банкнотов из пятидесяти, врученных ему Кеннеди.

Радость засветилась в глазах Кайла.

— Я готов давать вам по десять фунтов в месяц, — пообещал Роджер. — Их будут переводить на ваш адрес.

— Нет, нет! Это опасно, так как я живу у Джо. — «У Джо» означало самую отвратительную ночлежку, которая со времен королевы Виктории была в Лондоне. — Посылайте их лучше в… А за что, собственно, вы собираетесь мне платить?

— Я не люблю людей, которые интересуются мною… оплачиваю ваше молчание. Если кто-либо заинтересуется вашим визитом сюда, вы ответите, что зашли попросить денег, а я вышвырнул вас вон.

— О, да-да!

— Так где же Люсиль? — Несчастный, он пока не знает, что труп его дочери уже отправили на какое-нибудь кладбище для бедняков в Саррее.

— Она живет по адресу: Париж, восемь, рю де ля Круа, двадцать три, — неохотно сообщил Кайл. — Вы не причините ей зла?

— Нет. И запомните: я буду ежемесячно высылать вам десять фунтов на имя Джона Пирсона. Получать деньги вам необходимо в почтовом отделении на Стрэнде у Трафальгарской площади. А теперь проваливайте отсюда. И если кто будет вас беспокоить, звоните сюда. — Роджер отстучал на машинке номер телефона, указанного на аппарате, и адрес: «Джон Пирсон, п/о Стрэнд» — и подтолкнул листок через стол. — Мне не пишите и ко мне не приходите, пока я сам не пришлю за вами. Все поняли?

— Да, но… Я не понимаю…

— А вам ничего и не нужно понимать. — Роджер поднялся. — Когда выйдете на улицу, надвиньте шляпу пониже, чтобы вас никто не узнал. У вас могут быть большие неприятности, если ваш знакомый дознается, что вы его искали.

Кайл кивнул. За годы, проведенные в тюрьме, он научился делать то, что велят, и эта привычка к послушанию укоренилась в нем.

Роджер отпер дверь и проследил, как Кайл, надев шляпу, вышел из конторы — маленький, худой, невзрачный. Роджер проводил его вниз по скрипучей лестнице, держась в нескольких шагах позади.

Рыжеволосый Кайл проскользнул в дверь и свернул в сторону рынка. Тем временем на улице показался еще один человек: инспектор Слоун из Скотленд-Ярда — высокий, светловолосый, с подвижным лицом. Он двинулся следом за Кайлом, внимательно наблюдая за каждым его движением.

Сердце Роджера сильно забилось, но он взял себя в руки, повернулся и стал подниматься по лестнице. На втором этаже ему пришлось остановиться.

Слоун внезапно свернул в подъезд.

Глава 12

ПРОВЕРКА

Роджер приподнял панель в стене, включил диктофон и спокойно устроился в кресле за письменным столом. Он выдвинул ящик, вынул несколько бумаг — первых попавшихся под руку — и разложил их на столе. В это время на лестнице послышались громкие шаги Слоуна. Затем Роджер услышал, как открылась входная дверь.

Кеннеди, кажется, допустил серьезную оплошность, что не ввел его в курс дел. Впрочем, было ли это оплошностью? В любом случае, по всем признакам его затея смахивала на ловушку: пустая контора, визит Слоуна. Сомнительно, чтобы Кеннеди позволил бы ему остаться в конторе одному без какой-либо видимой цели.

Шаги Слоуна звучали уверенно, но не тяжело. Роджер хорошо знал эту походку, ведь со Слоуном они распутали несколько десятков преступлений.

Слоун постучал. Роджер смахнул пот со лба и крикнул: «Входите!»

Слоун распахнул дверь и, прежде чем войти и закрыть, внимательно оглядел помещение. Бросил тяжелый взгляд на Роджера, как на человека, с которым встречается впервые. Этот момент был решающим для Роджера, но… Слоун не узнал его.

— Что вам угодно? — спросил Роджер.

— Мистер Рейнер? Чарлз Рейнер?

— Да, он перед вами.

— Простите, что беспокою вас, мистер Рейнер. — Начало как начало, но Роджер почувствовал враждебное отношение Слоуна к себе уже по тому, как тот брал стул и садился. Усевшись, он извлек из кармана желтую пачку и вынул сигарету.

— Курите?

— Нет. Кто вы?

Слоун закурил и, вынув визитную карточку, протянул ее Роджеру. Роджер взглянул на нее.

— Может быть, вы и полицейский, но это вовсе не означает, что вам принадлежит весь мир.

— Я зашел, чтобы прояснить одну деталь, — сказал Слоун. — У вас только что был посетитель — мистер Кайл, который долгое зремя провел за решеткой.

— Да, он что-то говорил об этом. — Диктофон зафиксировал эти слова, так что Кеннеди в свое время узнает о визите Кайла.

— Ему было нужно что-то от вас?

— Нет.

— Почему вы провожали его вниз?

— Чтобы убедиться, что он ушел.

— У вас на все готов ответ, мистер Рейнер.

— Совершенно верно.

— Уверен, что у вас в запасе есть и другие, на тот случай, если возникнет необходимость. — Это заключение в устах Слоуна прозвучало саркастически. — Мой визит к вам неофициальный. Между прочим, готовы ли вы показать в суде, что не были знакомы с Кайлом до его визита к вам?

— Разумеется.

— Каким бизнесом вы занимаетесь, мистер Рейнер?

— Я агент по комиссионной торговле.

— Это широкое… понятие. — Пауза между словами прозвучала как обвинение. — И сколько времени вы работаете здесь?

— Нисколько.

Ответ озадачил Слоуна.

— Но ведь это ваша контора?

— Да, но я открою ее только на следующей неделе.

— У вас до этого был другой офис или же вы только начинаете свое дело, мистер Рейнер?

— В вашем распоряжении достаточно людей, которые помогут выяснить все интересующие вас подробности.

— Довольно своеобразное утверждение, мистер Рейнер.

— А я считаю своеобразными ваши манеры, мистер полицейский.

— Понятно, — заметил Слоун. — Это должно означать, что вы не намерены оказывать помощь полиции.

— Если я знаю, как это сделать, я ее оказываю.

— Значит, вы только начинаете свое дело?

— Какой ответ вы бы хотели получить?

— Люди, чувствующие неловкость в разговоре с полицией, потом нередко сожалеют об этом. Учтите это.

— Полицейские, которые обращаются с вопросами в частном порядке, не могут требовать исчерпывающих ответов на них.

— А вы умный человек. Где вы живете?

— Здесь и живу.

— И утром, и днем, и вечером?

— Инспектор, мне не нравится ваш тон, — произнес Роджер медленно и веско. — Повторяю, что человек, приходивший сюда, мне не знаком. И не причисляйте меня к аферистам. В следующий раз, когда вам потребуется от меня информация, не начинайте с обвинений в мой адрес. А сейчас извините, мне нужно работать.

— На кого? — внезапно спросил Слоун. — На Кеннеди?

Вопрос прозвучал словно гром с ясного неба. Роджер знал, что крылось за этими словами Слоуна, ему хорошо были известны все оттенки его голоса. Он понимал, что вслед за этим предостережением должна разразиться гроза. Пока Роджер не знал какая, но одно только упоминание имени Кеннеди застигло его врасплох. Однако ему все же удалось сохранить на лице непроницаемое выражение, какое обычно бывает у игрока в покер.

— Кто этот Кеннеди? — спросил Роджер как можно равнодушнее.

— А то вы не знаете!

— Нет, не знаю.

— Вы совершаете ошибку, мистер Рейнер.

— Вы тоже, — парировал Роджер.

— Так вы настаиваете на том, что не знакомы с Кеннеди?

— Скажите мне, какого Кеннеди вы имеете в виду и зачем вам это нужно, а тогда я отвечу вам, если сочту ваши объяснения резонными.

Было немного странно сидеть за столом и следить за ходом мыслей Слоуна. Они смотрели друг на друга, но вдруг глаза Слоуна потускнели, и это означало, что он пришел к определенному выводу.

— Вы и есть Кеннеди, — заявил он вдруг, — и давайте говорить начистоту.

Итак, Роджер Уэст против Чарлза Рейнера.

Кайл знал Кеннеди как Рейнера.

Слоун предположил, что Кеннеди и Рейнер — одно и то же лицо. Догадка Слоуна не случайна, у него, видимо, были основания так считать.

— И все же вам не удастся долго скрывать от полиции факты, — сказал Слоун, поняв, что его атака захлебнулась.

— Я не могу запретить полиции дурачить себя. Я — Чарлз Рейнер и занимаюсь честным бизнесом, у меня полно работы. — Роджер поднялся с кресла, но Слоун продолжал сидеть с загадочным выражением на лице. К чему бы?

— Вы еще пожалеете о своем поведении, мистер Рейнер, — произнес Слоун и вышел из конторы.

Роджер подождал, пока хлопнет наружная дверь, и в тот же момент услышал из приемной какой-то слабый звук. Он насторожился, посмотрел на дверь и вдруг увидел, как медленно поворачивается дверная ручка. Значит, Слоун решил-таки остаться, чтобы подслушать. Роджер снял телефонную трубку, потом положил ее обратно на рычаг. Эту манипуляцию он проделал несколько раз, после каждого тренькал звоночек. Очевидно, Слоун считал, что близок к успеху, и теперь, в довершение всего, рассчитывал подслушать телефонный разговор. Слух у него был отменный. Но тут Роджеру вдруг пришла на ум идея позвонить в Скотленд-Ярд и спросить, работает ли у них старший инспектор Слоун. Подумав немного, Роджер набрал номер, представив себе, как Слоун, прильнув к двери, напряженно вслушивается в тишину. В трубке что-то щелкнуло, а потом раздался спокойный, очень знакомый голос, и на Роджера нахлынули теплые воспоминания.

Конечно же он сделал глупость, позвонив им.

— Говорит Скотленд-Ярд, чем могу служить?… Я вас слушаю… — Так как Роджер ответил не сразу, человек на переговорной станции повысил голос.

— Да… да. Скажите, работает ли у вас офицер по фамилии Слоун — старший инспектор Слоун?

— Да, у нас есть инспектор по уголовным делам Слоун, сэр.

— Это такой высокий, румяный?

— А кто это говорит?

— Меня зовут… э-э… впрочем, это не имеет значения… — Роджер положил трубку.

На противоположном конце провода было прошлое Роджера, которое неотступно преследовало его. Стоит лишь поднять трубку и набрать знакомый номер, и он услышит голос Дженет. Дженет… интересно, что бы она сделала, услышав его голос?

Нет, об этом надо забыть! Он мог бы позвонить Марку Лессингу, десятку, сотне друзей, но лучше этого не делать.

Роджер отодвинул телефонный аппарат и закурил. Рука дрожала. Никогда в жизни он не испытывал такой острой потребности выпить, как сейчас. Окрыв дверку бара, устроенного в тумбе письменного стола, Роджер нисколько не удивился, найдя бутылку, стаканы и сифон с содовой. Он налил себе виски.

Неплохое начало: виски чуть ли не с утра. Плохо же было то, что он оказался в незнакомой конторе, не имея никакого представления о том, за кого должен себя выдавать, а кроме всего прочего, подвергся нападению и даже заслужил обвинение в том, что он-то и есть Кеннеди. Любопытно, а где в это время находился Кеннеди? Насколько правдива рассказанная Кайлом история? Роджер представил себе жену Кайла, сбитую машиной, и перед его мысленным взором предстала мертвая Люсиль.

Машинально он стал просматривать лежащие на столе бумаги. Здесь были счета, бланки заказов, подшивки писем клиентов — то, чем ему предстояло заниматься. Разнообразия в работе не предвиделось. Он совершенно запутался, глядя на эти бесчисленные документы. Бизнес Чарлза Рейнера оказался весьма процветающим. Он торговал буквально всем — табаком и сигаретами, легкими винами и крепкими спиртными напитками, стульями, сделанными из стальных трубок, и изделиями из пластмассы. Безделушки, изготовляемые в Бирмингеме, Рейнер сбывал на базарах Индии и Китая. Продавал он товар в Англии и за ее пределами, но почему-то ничего не импортировал. Основные сделки совершались в конторе на Лиденхолл-стрит. Потом Роджер обнаружил несколько открыток, уведомлявших своих клиентов об «изменении адреса». Кое-что прояснилось из одного циркулярного письма:

«Мистер Сэмюел Вайзман информирует Вас, что отказывается от своего бизнеса в пользу мистера Чарлза Рейнера, но остается в фирме на некоторое время в качестве консультанта. Он имеет удовольствие заверить Вас в том, что мистер Рейнер берет на себя личную ответственность за дела фирмы и обязуется впредь уделять максимум внимания Вашим требованиям».

Письмо было датировано 1 марта, то есть двумя неделями раньше дня гибели Люсиль. Неужели Кеннеди был настолько уверен в себе, что заранее все спланировал, или у него на примете был другой «Чарлз Рейнер» и только в последний момент Роджер занял его место?

Каковы же в действительности планы Кеннеди?

В ящике стола Роджер обнаружил «свой» паспорт; он откинулся на спинку кресла и стал изучать его. Как сотрудник Скотленд-Ярда, он знал, что достать фальшивый паспорт сравнительно нетрудно, однако это был оличный экземпляр: им уже пользовались, в нем стояли штампы виз и отметки таможенных властей США и нескольких европейских стран, в том числе ФРГ, что же касается фотографии, то она была безупречна. Он даже не знал, что его «новую» внешность уже зафиксировали на пленке, и сходство не вызывало сомнений. В столе Роджер не обнаружил никакой зарубежной корреспонденции — может быть, она хранится в одном из шкафов? Очевидно, он найдет и ее, если основательно включится в «бизнес».

Зазвонил телефон.

Роджер поднял трубку, помедлил, потом поднес ее к уху. Он решил изменить свой голос и заговорил, стараясь не шевелить губами.

— Хэлло!

— Роджер! — При этих словах сердце его учащенно забилось. Голос был женским. — Роджер, прошу вас, помогите мне, я…

Это была Марион. Марион в беде!

— Что случилось?

— Я скажу вам после. Мне необходимо встретиться с вами. Я буду ждать вас через час на Пиккадилли возле «Суона и Эдгара». Помогите мне, прошу вас!

— Марион, послушайте. Я…

Но в трубке уже раздавались гудки.

Роджер стоял у входа в универмаг, в самом центре Лондона, созерцая сумасшедший транспортный поток. На людей он почти не обращал внимания, зато каждый полицейский, попадавшийся ему на глаза, казался Роджеру великаном.

Марион опаздывала на полчаса… Ждать было уже бессмысленно. Видно, что-то ей помешало.

Может быть, он совершил ошибку, придя сюда? Может быть, зря разговаривал и с Кайлом?…

Вдруг он заметил санитара-коротышку. Одет тот был броско: голубой костюм, ярко-желтые туфли и красный галстук в белый горошек. Санитар подошел к Роджеру с важным видом.

— Очень устали? — осведомился он.

— Что вам нужно?

— Мистер Рейнер, вы нужны в конторе. На вашем месте я бы не покидал с такой легкостью работу. — Он поднял руку и остановил такси. — Садитесь. — Роджер повиновался. Санитар назвал адрес его новой конторы.

— Что все это значит? — потребовал Роджер.

— Узнаете.

Трижды они попадали в затор и вместо десяти минут добирались все двадцать. За это время они не обменялись ни единым словом. Выйдя из машины, санитар подождал, пока Роджер поднимется по лестнице и подойдет к двери своего офиса, и, быстро догнав его, многозначительно сказал:

— Не сюда — напротив. Вы живете здесь. — Он кинул Роджеру ключ.

Роджер отпер противоположную дверь и оказался в светлой и обставленной комнате.

По радио передавали Брамса. В кресле, вытянув ноги и прикрыв глаза, с мечтательной улыбкой на устах сидел Кеннеди и слушал музыку. Санитар перешел в другую комнату, затворив за собой дверь. Кеннеди продолжал сидеть, не меняя позы. Когда музыка кончилась, он открыл глаза и медленно проговорил:

— Итак, вам нанес визит рыжий Кайл, не так ли?

Кеннеди вел себя вызывающе, а в тоне вопроса слышалась угроза.

Глава 13

БУНТ

Кеннеди, прищурившись, пристально смотрел на него. Роджер демонстративно пересек комнату, выключил радио, вынул сигарету и закурил.

— Я с вами разговариваю или нет? — спросил Кеннеди, и в глазах его вспыхнула бешеная ярость.

— Я слышал вас, — спокойно ответил Роджер.

— Тогда отвечайте!

— Вы сами роете себе яму, — произнес Роджер. — Загнали меня сюда, не сказав ни слова и сделав все, чтобы я засветился. Кайл в расчет не идет, а вот Слоун…

— Что вы сказали Кайлу?

— Сейчас задаю вопросы я. Почему вы меня не проинструктировали? Или вы считаете, что я все равно выпутаюсь? Если бы мне было что рассказать Слоуну о своем бизнесе — у кого я купил дело, чем вообще занимаюсь, — ему не к чему было бы придраться. А теперь Слоун сел мне на хвост. Он ведь как бульдог, и если вцепится в меня, то не отпустит, пока все не вытрясет. На это ему потребуется не так уж много времени. А я-то полагал, что вы умный человек.

Пока Роджер говорил, Кеннеди принял другую позу. Глаза его потухли, но взгляда он не отвел. Внезапно смягчившись, Кеннеди возразил:

— Это было неизбежно. — Он поднялся с кресла. Видимо, доводы Роджера подействовали на него. — Меня тоже навестила полиция.

— Значит, мы оба под подозрением.

— Мне они задали несколько вопросов, а вот вам придется найти способ поставить их на место. Это ваше дело, понимаете, Рейнер? Вы здесь именно для того, чтобы оказывать противодействие полиции, сбивать ее со следа. Подумайте, как это лучше сделать.

— Вы ошибаетесь. Прежде чем появиться здесь, вы должны были меня проинструктировать. И если не соблюдать осторожность, то ваш липовый бизнес приведет вас прямехонько на виселицу.

— Вы должны выполнять мои указания.

— Именно этого я и боюсь.

Кеннеди нехотя улыбнулся.

— Для этого нужны хорошие мозги, — сказал он. — Уверен, что я сделал правильный выбор. Действуйте осмотрительно и помните: в этом деле босс — я.

— Ну, если я что-либо и буду делать, то сделаю это по-своему. — Роджер подошел к креслу, тяжело опустился в него и тут же словно выстрелил в Кеннеди вопросом:

— Что случилось с Марион?

— А почему вас это беспокоит?

— Она мне позвонила и попросила…

— Да, я в курсе, но вам, Рейнер, ни к чему бегать на свидания со всякой красивой женщиной. Вы должны делать только то, что угодно мне, а об остальном забудьте.

— Так где же она?

Кеннеди развалился в кресле и снова вытянул ноги.

— Ее нет, — ответил он мягко.

Смысл его слов не сразу дошел до сознания Роджера. Возможно, он не понял бы его вообще, если бы не ленивая, жестокая улыбка на лице Кеннеди. «Ее нет» означало только то, что Марион нет в живых. Значит, ее убили.

— Дорожное происшествие, — небрежно пояснил Кеннеди.

— Происшествие? — С языка Роджера готовы были сорваться слова: «…как и с женой Кайла», но он сдержался. — Значит, вы…

— Угадали… А разве вы еще не поняли, на кого работаете? Марион слишком разоткровенничалась с вами и оказалась ненадежной. Она влюбилась в вас, подслушивала у замочных скважин, узнала ваш адрес. Когда человек много знает, становится опасным. Но у нее не хватило ума рассказать полиции все, что ей удалось узнать.

— Каждый детектив Скотленд-Ярда, — заметил Роджер, — скажет вам то же самое, что сейчас скажу я. На вас можно ставить крест. Вам, быть может, и удастся скрыть одно, ну, скажем, два убийства. Но вы ведь не успокоитесь на этом и будете убивать до тех пор, пока не погорите. Так что считайте, что вы уже на виселице.

— Вот и превосходно. Я же говорил, что ваша задача в том и состоит, чтобы уберечь меня от полиции. — Кеннеди встал и подошел к окну. Оно выходило на узкую улицу. — Я не хочу превращать вас в покорное существо, такой человек мне не нужен. Но запомните: если меня схватят, вместе со мной пропадете и вы. Итак, я спросил вас, что вы сказали Кайлу?

— А откуда вам стало известно о Слоуне?

— Мы еще успеем поговорить о том, что вас интересует. Слушать же вашу болтовню о всякой чепухе я не намерен. Сейчас речь идет о Кайле.

— Когда я вошел, он уже ждал меня за дверью. Видимо, надеялся встретить кого-то другого, хотя и не сказал об этом открыто. Он сказал мне, что ему было нужно, но я дал ему в ухо и вышвырнул вон.

— И что же ему было нужно?

— Деньги. Найдись у меня на него время, я бы выслушал все до конца. Но времени у меня было в обрез. Кроме того, мне совсем не улыбалось попадаться на глаза полиции вместе с этим каторжником.

— А кто вам сказал, что Кайл — каторжник?

Роджер взглянул на Кеннеди и рассмеялся. Ему даже удалось изобразить на лице удивление. Он закурил еще одну сигарету.

— Господи, да я занимаюсь каторжниками всю свою жизнь. Стоит мне взглянуть на человека, как уже знаю, кто он и сколько сидел. Кайл отбыл в тюрьме по крайней мере года четыре. Вам этого не понять, пока не схлопочете для себя такой же срок или побольше.

— О'кей, Уэст, — сказал Кеннеди, — согласен. А теперь послушайте меня. Бизнес нужно расширить! Мелкими деталями — подбором сотрудников и текущими делами — пусть займется Роуз Морган, ваша секретарша. Главные инструкции вы будете получать у меня. Вам придется много путешествовать — разве я не обещал вам легкую жизнь? — Он усмехнулся. — Здесь ваша лондонская квартира, две комнаты и кухня. Кроме того, в ваше распоряжение я дам человека, который будет вас обслуживать. Он появится здесь в конце дня. Его зовут Харри. Так что обживайтесь как следует, Рейнер.

— А когда вы намерены посвятить меня в то, для чего все это нужно?

— Узнаете в свое время. Я и так много рассказал для начала. И не забывайте о том, что случается с людьми, которые отказываются играть в мою игру. Девушка из Копс-коттеджа была первой, Марион — второй.

Кеннеди поднялся и вышел из комнаты.

Роуз Морган было за сорок. Она оказалась полной и бесформенной. Платье сидело на ней черным мешком. Маленький носик-пуговка, маленькие же и обычно бледные, слегка приоткрытые губы, высокий и решительный голос. Вся ее внешность говорила о недюжинной деловой хватке. Волосы мышиного цвета, завязанные сзади в тугой узел, красивые руки, тщательно ухоженные ногти. Видно было, что дело свое она знает превосходно.

Роджер впервые увидел Роуз Морган в пятницу, на другой день после визита Слоуна. Она сообщила ему, что сотрудники выйдут на работу в понедельник.

Роджер прежде всего потребовал список служащих — их было девять. Роуз заверила его, что все они вполне надежны и работали уже у Вайзмана, бывшего владельца конторы, в течение нескольких лет. Роджер просмотрел список, где была указана и зарплата каждого — он, оказывается, хорошо платил своим подчиненным! Роуз Морган получала тысячу фунтов в год, а общий заработок остальных сотрудников получился больше пяти тысяч. Арендная плата и другие необходимые расходы тоже были высокими. Однако доход конторы превышал расходы на десять тысяч фунтов. Прибыль обычно поступала без каких-либо затруднений и задержек. Например, за последние два года доходы составили около пяти тысяч фунтов. Теперь в них была и его доля.

Перевоплотившись в Чарлза Рейнера, Роджер стал обладателем счета в банке с кредитом, превышающим две тысячи фунтов, и оказался обеспеченным правительственными гарантиями. Он стал стоить в десять раз дороже, чем стоил Роджер Уэст.

Все это открывало перед ним совершенно новые перспективы: он мог считать себя вполне богатым, даже позволяя себе то, что прежде было ему не по карману.

Харри, который «обслуживал» его, был тихой, невзрачной личностью с кукольным лицом, большими карими глазами, ни дать ни взять — вышколенный слуга, знающий свое место. Утром он подавал чай, перед ленчем и обедом приносил виски. Еда была вкусной, одежда всегда выглаженной.

Роджер имел открытый счет в трех фешенебельных ресторанах и в двух крупных магазинах. Теперь он покупал одежду только высшего качества и последних фасонов. Для этого достаточно было только подписать счет или чек.

Кеннеди не появлялся уже десять дней. Ни о Кайле, ни о Слоуне Роджер не получал никаких известий. Он даже не предполагал, что так быстро потеряет связь с прежней жизнью. Случившееся с ним теперь казалось ему далеким, кошмарным сном. Роджер с усилием заставлял себя возвращаться мыслями к прошлому и даже к той цели, которую определил для себя как главную, — узнать всю подноготную Кеннеди.

Роджера увлекло его новое занятие. Ему приходилось отвечать на множество звонков. Он покупал у одного и продавал другому. Бизнес давал Роджеру возможность завести массу ценных связей. Он приобретал без особых затруднений дефицитные товары и потому мог сам назначать на них цены. Не было такого дефицита, с которым не имела бы дела его контора. Однако он не терял головы, действовал осторожно, ибо убедился, что почти все сделки заключались в пределах закона.

Все попытки разгадать «загадку Кеннеди» натолкнулись на прочное противодействие: куда бы Роджер ни направлялся, наблюдение за ним не прекращалось. Выходил ли он погулять, или ложился спать, за ним бдительно следили люди Кеннеди.

С каждым днем он все больше врастал в жизнь Чарлза Рейнера. С каждым днем все дальше в прошлое отступал Роджер Уэст.

К концу третьей недели Роджер понял, что самую большую опасность для него представляет он сам, новые удовольствия жизни, постоянная слежка и желание освободиться от нее. Настоящая свобода придет лишь тогда, когда Кеннеди будет доверять ему и ослабит свое внимание.

Ровно через месяц после визита Кайла Роджер послал заказное письмо «мистеру Джону Пирсону» на адрес почтового отделения на Стрэнде. Кайл с тех пор не звонил.

На следующее утро он получил письмо с пометкой «лично». Это было первое письмо, полученное Роджером с тех пор, как он поселился в этой квартире. Харри принес его на подносе вместе с утренним чаем. Роджер выждал, пока тот уйдет, а затем дрожащими пальцами распечатал конверт. В него был вложен крошечный клочок бумаги, на котором кто-то нацарапал всего два слова: «Кайл мертв».

Утренние газеты подтвердили это. Кайл бросился на рельсы под поезд метро на станции Эджвер-роуд.

В середине дня позвонил Кеннеди.

— Вы получили записку?

— Да.

— Примите это к сведению. А вообще-то у меня к вам дело.

— Где и когда?

— Вас доставят ко мне. Вы помните санитара? Зовите его Перси. Он встретит вас на углу Патни-бридж, возле старого театра. Убедитесь, что за вами нет слежки. Выходите немедленно, Перси будет ждать вас в течение часа.

Кеннеди повесил трубку. Роджер откинулся на спинку кресла, обдумывая сложившееся положение. Значит, его впервые хотят использовать в деле. Он набрал номер Роуз Морган.

— Слушаю, мистер Рейнер.

— Я уезжаю и не знаю, когда вернусь.

— Хорошо, мистер Рейнер.

— Передайте Харри, чтобы ленч не готовил. Думаю, что вернусь к обеду.

— Хорошо, мистер Рейнер.

— Если придет Ренфрю, извинитесь перед ним и скажите, что я болен. А в остальном поступайте по своему усмотрению.

— Хорошо, мистер Рейнер.

Роджер надел шляпу и спустился по лестнице. Добрался до Стрэнда и взял такси, выбрав машину из длинной очереди. «Харродс!» — бросил Роджер шоферу и устроился на заднем сиденье. Он то и дело посматривал в заднее окно: их никто не преследовал. Через три четверти часа он уже был на Патни-бридж.

Перси сидел за рулем большого просторного «даймлера» — старая модель, но с кондиционером. Он был в шоферской униформе, на голове красовалась фуражка. Перси небрежно кивнул вместо приветствия, но даже не улыбнулся, когда вышел из машины, чтобы открыть перед Роджером дверцу. Перси вел себя точно так же, как и Роуз Морган, — словно хорошо отлаженная машина. Роджер уселся на роскошное сиденье, внезапно ощутив себя важной персоной. Он наблюдал за потоком машин, который двигался по мосту, вливался в Патни-хай-стрит и взбирался по ней в гору. Достигнув ее вершины, шофер повернул направо, в сторону Ричмонда. Спустя некоторое время до слуха Роджера донесся жужжащий звук, напомнив ему треск кинокамеры в лечебнице. Шторки на окнах стали медленно опускаться — видимо, на приборной панели автомашины была соответствующая кнопка.

«Даймлер», набирая скорость, плавно вписывался в повороты, а потом с мягким рокотом помчался по главной магистрали города, на которой, судя по шуму, движение транспорта было не столь интенсивным. Так они ехали в течение получаса, а затем, круто свернув, машина выбралась из Лондона и понеслась по шоссе. Вскоре она снова свернула у подножия холма, видимо, довольно крутого, потому что Перси вынужден был переключить передачу. Машина медленно вползла на вершину и остановилась.

Темные шторки поднялись, и солнечный свет ворвался в салон «даймлера», ослепив Роджера. Кода его глаза свыклись с освещением, он увидел, что они стояли возле небольшого загородного дома. Позади него густо росли деревья. К фасаду вела длинная аллея, а перед самым зданием сверкали зеленью лужайки с пестрыми цветочными клумбами, на которых цвели тюльпаны и желтофиоли в горшках, а нежные незабудки придавали голубой фон всему этому многоцветью. Пейзаж ласкал взор. Дорожка, по которой они подъехали, исчезала в густой заросли молодых дубов и березок.

— Выходите, — резко бросил Перси, открывая перед Роджером дверцу машины.

— И все-таки когда-нибудь вам придется сбавить тон, Перси, — заметил Роджер.

Тот осклабился, но промолчал. Роджер поднялся на три каменные ступени и остановился на красно-кирпичном крыльце. Дверь парадного входа была сработана из натурального дуба, обильно покрыта олифой, но не окрашена. По краю шла полоска больших круглых шляпок декоративных гвоздей. Дверь отворил человек — подобострастный и невозмутимый.

— Мистер Рейнер?

— Да.

— Прошу пройти, сэр. — Дверь за ними закрылась, и Роджера провели вверх по лестнице, гораздо более широкой, чем он предполагал. Роджер пересек квадратный холл. В него выходило несколько дверей. Роджера подвели к первой двери направо. Его спутник постучал и открыл ее.

— Мистер Рейнер, мадам, — представил Роджера человек и, отступив в сторону, пропустил его.

Глава 14

«МАДАМ»

Она не была похожа ни на Марион, ни на Люсиль, ни даже на Дженет. Это была просто привлекательная женщина — красивая и молодая. Она сидела в кресле за небольшим, с витыми ножками столиком красного дерева. Солнечные лучи проникали в комнату через окно за ее спиной, и потому фигура ее казалась темным силуэтом на светлом фоне. Женщина слегка улыбнулась и указала жестом на кресло — она не встала и не протянула руки.

Кресло находилось напротив окна, и это позволяло ей рассмотреть каждую черточку, каждую морщинку на его лице. Женщина придвинула к нему серебряный портсигар и ждала, пока он закурит. Сама она сигарету не взяла.

На ней была белая блузка, очень простая, застегнутая доверху. Голос ее оказался низким и менее приятным, чем он ожидал.

— Мистер Кеннеди сказал, что вы можете помочь мне, — начала она. — Я поняла, что вы хорошо разбираетесь в работе полиции, уголовном законодательстве и во всем, что с этим связано.

— Совершенно верно.

— Мистер Кеннеди заверил меня также, что я могу целиком рассчитывать на вас. Это верно?

— Да, верно, — ответил Роджер.

— Мой муж находится под следствием в Брикстонской тюрьме. Весьма возможно, что против него возбудят уголовное дело. Если вина будет доказана, то его, очевидно, осудят на длительный срок. У меня есть копии его заявлений адвокатам, и хотелось бы, чтобы вы с ними подробно ознакомились. Я также знакома с некоторыми деталями предъявленного ему обвинения и уликами, которые помогут вам разобраться в этом деле. Я хочу, чтобы вы изучили все документы и высказали свое мнение насчет того, чем может закончиться процесс. Если вы обнаружите слабые стороны в обвинении, то мне бы хотелось, чтобы вы нашли способ сыграть на них. Его обвиняют в незаконном ввозе иностранной валюты и вывозе значительных сумм в фунтах стерлингов из Великобритании в страны континента.

— Я не специалист по валюте, — возразил Роджер.

— Вам нужно изучить это дело в свете имеющихся улик. Вам будет удобно, если вы поработаете здесь?

Изучение документов могло занять несколько часов, день, несколько дней. Но Кеннеди сам предложил ей его услуги, и в данных обстоятельствах Роджеру ничего не оставалось, как согласиться.

— Благодарю вас. Каков ваш гонорар, мистер Рейнер? — осведомилась она.

— Я сообщу вам, когда ознакомлюсь с делом.

— Прекрасно.

— Но по этому вопросу вам лучше всего говорить с мистером Кеннеди, — добавил Роджер.

Она отрицательно покачала головой.

— За знакомство с вами я уже заплатила ему, а все остальное должно быть решено между вами и мной. Если ваши рекомендации можпо будет использовать, я в долгу не останусь. Нужно, чтобы мой муж избежал тюремного заключения.

На уме у нее было еще что-то, но что — Роджер пока не мог понять.

— Какое помещение вы мне отведете?

— Я приготовила комнату, и все бумаги вам доставят туда, — сказала она. — Если вам что-нибудь еще потребуется, можете позвонить. Пока вы здесь, мне хотелось бы, чтобы вы никуда не отлучались, во всяком случае, не уходили за пределы сада.

Она позвонила в колокольчик, давая понять, что беседа окончена.

Теперь Роджер вспомнил, где он видел ее раньше, — на фотографиях в газетах. Правда, сходство было слабое, но он узнал ее, как только она упомянула о контрабанде валюты. Речь шла о крупнейшей валютной операции, которой когда-либо занимался Скотленд-Ярд. Дело обросло многочисленными побочными линиями и неисчислимым количеством подробностей. Значит, его привезли к миссис Джеймс Дэлани. Муж ее был сыном обедневшего пэра. Как утверждали газеты, обвинения против него оказались самыми тривиальными. Из этого явствовало, что Скотленд-Ярд играл с прессой в «кошки-мышки», скрывая от нее истинный масштаб преступления.

Комната, в которую привели Роджера, была просторной, со всеми удобствами, окна выходили на заднюю часть сада. Принесли чай, а полчаса спустя — две объемистые папки, после чего Роджера оставили наедине с самим собой.

Роджер приступил к работе. Ему нужно было тщательно ознакомиться с массой фактов, вникнуть в каждую деталь и по крупицам воссоздать картину расследования. А оно началось с того момента, когда служащий таможни случайно обнаружил, что Дэлани при выезде из Англии имел при себе на сто фунтов больше, чем разрешалось, — в общем, ничего из ряда вон выходящего. Однако в чемодане Дэлани была найдена почтовая открытка (у дураков всегда при себе есть нечто подобное — они никогда не уничтожают всех улик) с поименным списком французских и швейцарских граждан, с которыми Дэлани входил в контакт. Именно с этими людьми имели дело мелкие валютчики. В папке Роджер нашел подробный отчет о том, какие вопросы задавал сотрудник Скотленд-Ярда Дэлани и какие сведения последний ему сообщил.

Было около восьми часов вечера, когда Роджер закончил изучение документов. Он протер уставшие от чтения глаза и позвонил по телефону. Швейцар ответил без промедления.

— Я бы хотел поговорить с мадам, — сказал Роджер.

— Мадам просит поужинать с ней, сэр. Ужин в 8.30.

Мадам вышла к ужину в черном платье с белыми манжетами и воротничком. Она ожидала Роджера в маленькой комнате позади столовой. Здесь находился бар, красиво отделанный металлом и цветным стеклом. Когда мадам предложила Роджеру коктейль, на лице ее была написана грусть. Это выражение не сходило с него и когда они пили коктейль. Выглядела она побледневшей и, видимо, уже предполагала, каков будет его ответ. Вопросов она не задавала почти до самого десерта.

Внезапно она подняла глаза на Роджера.

— Вы пришли к какому-нибудь мнению?

— Да.

— И каково оно?

— Вы были правы. У него почти нет шансов выкрутиться.

— Вы нашли хотя бы одну лазейку?

— Ни одной. В Ярде он выдал себя с головой.

— Нет, — сказала она и улыбнулась, как может улыбаться мать, когда ее ребенок ошибся. — Джеймс не привык иметь дело с полицией. Он под стражей…

— Да, в бумагах говорится об этом. Он в Брикстоне, и в понедельник или во вторник на будущей неделе дело его будет передано в Олд Бейли[7]. Я очень сожалею, но шансов у него нет. Вы, вероятно, полагаете, что к нему подошли слишком строго, так как до войны за это не судили, но… — Роджер пожал плечами, -… по крайней мере хорошо, что ваш муж не втянул в это дело вас.

— А я в этом деле не участвую. Я даже не знала, чем он занимался. И вообще я не понимаю, как можно на этом заработать. — Мадам улыбнулась. Она действительно была очень красивой. — А я-то думала, что Джеймс ради меня затеял все это. Вот почему я считаю своим долгом помочь ему выкарабкаться из этой трясины. Значит, он должен сесть в тюрьму.

— Я не смогу помешать этому.

— А если его не будут судить, то и в тюрьму он не попадет?

Теперь Роджер все понял. Догадка осенила его внезапно.

— Его не будут судить, если он исчезнет из Брикстона до суда или по дороге в суд, не правда ли? Вам знаком распорядок дня в Брикстоне? Я хочу, чтобы вы посоветовали, как проще всего вырвать его оттуда, и организовали ему побег. У меня все готово к отъезду из Англии. Если мы с ним уедем, то и не о чем будет беспокоиться. Мистер Кеннеди имеет огромные связи и ради меня сделает все. Только не говорите, что это невозможно. Это надо сделать.

Глава 15

ПОБЕГ

Перси вез Роджера от дома Дэлани в Лондон, и по дороге в Патни-бридж они прихватили с собой Кеннеди. По мнению Роджера, пришло наконец время выяснить, где скрывается Кеннеди, и перейти в наступление. Но Кеннеди все еще был недоверчив, а потому опасен.

Кеннеди сел в дальний угол машины и, едва за ним захлопнулась дверца, произнес:

— Она сказала мне, что вы очень самоуверенны.

— Так и есть, — произнес Роджер. Он заявил женщине, что побег можно организовать, поскольку точно знал, что можно.

— И когда вы намерены осуществить свой план?

— В воскресенье ночью. В это время дисциплина во всех тюрьмах заметно ослабевает.

— Я верю вам. А каким образом вы думаете устроить побег?

— Мне нужны будут два человека — один, одетый официантом, другой в форме констебля, и еще девушка для алиби. Форма должна быть настоящей, со всеми аксессуарами — номером, значком и так далее. Обед в комнату Дэлани принесет мой официант. Сопровождать его будет мой констебль, который и отвлечет на себя охрану. Люди должны быть толковыми, а проинструктирую их я сам. Вам же придется уладить дела с рестораном. Дэлани носят пищу оттуда. Нужно сделать так, чтобы этой ночью работал мой официант.

— Какой риск вы собираетесь взять на себя?

— Я поведу машину на обратном пути, если вы называете это риском.

— Я не вижу четкой схемы в вашем замысле, — сказал Кеннеди.

— Мы выработаем ее с двумя помощниками и девушкой. Полагаю, вас интересует не сама схема, а результат?

— Кое в чем вы оказались даже лучше, чем я предполагал, Рейнер. Что еще вам от меня нужно?

— Две автомашины — обычная, старенькая, которая будет ждать у ворот тюрьмы, и еще одна, помощнее, — в полумиле от них. А каким образом вы намерены сплавить эту парочку из Англии?

— По воздуху.

— Откуда?

— У меня есть на примете частный аэродром возле Уотфорда.

— Мне все равно, где он, — заметил Роджер, — но, когда я поведу вторую машину, со мной должен быть человек, хорошо знающий дорогу, чтобы не потерять время. На аэродроме мне понадобится третья машина, на которой я смог бы быстро уехать оттуда.

Перед воротами тюрьмы царил мрак, лишь местами несколько ламп освещали улицу. На территории тюрьмы было почти темно, и только три рассеянных световых пятна тщетно разгоняли ночную тьму. У железных ворот торчали двое полицейских. Неподалеку, за углом, стоял маленький грязно-серый «моррис» с легко сменяющимися регистрационными номерами — для этого достаточно было лишь нажать на кнопку на приборной доске. Роджер сидел за рулем, рядом с ним — девушка, приятная на вид блондинка, без признаков страха или ума на лице. При необходимости она должна была лишь поклясться, что весь вечер находилась в своей комнате вместе с Роджером.

Официант появился первым.

Он был не единственным — в тюрьме работало несколько официантов, и каждый вечер они приносили подследственным, которые располагали деньгами, приличествующий их положению ужин. Официант вышел из ближайшего ресторана, держа в руках большой поднос, накрытый крышкой. Охрана у ворот беспрепятственно пропустила его. Он дошел до дверей главного следственного здания, где охранник осмотрел содержимое подноса.

— Прошу вас, не остудите, — попросил официант охранника.

— Пахнет вкусно, — заметил полисмен. Освещения было достаточно, чтобы он убедился: на подносе не было ничего такого, что могло бы облегчить подследственному побег или самоубийство — одну из наиболее распространенных форм «побега». — Вы новенький, кажется?

— Уже несколько дней. Но сегодня я подменяю товарища.

Охранник засмеялся.

— О'кей.

Официант вошел внутрь. Коридор освещался плохо, но внешне не очень напоминал тюремный. В меблированных камерах были низкие потолки. К официанту подошел еще один охранник.

— К кому? — рявкнул он.

— К мистеру Дэлани.

— О'кей, проходи.

Охранник повел его по коридору, позвякивая ключами. В камере Дэлани тихо наигрывал приемник. Официально иметь приемник не разрешалось, однако в зависимости от «общественного» положения клиентов и наличия у них денег для некоторых иногда делались и исключения. Из коридора музыку не было слышно. Охранник отомкнул дверь камеры Дэлани. В этот момент в противоположном конце коридора возникла фигура констебля. Он спокойно приближался к двери камеры, пока официант и охранник находились внутри.

Охранник следил за каждым движением Дэлани и за тем, чтобы, кроме пищи, в его руки не попало ничего лишнего.

Дэлани, небрежно развалившись, сидел в кресле. Он был светловолос и голубоглаз, строен, изысканно одет. Правда, все впечатление портило хмурое, почти страдальческое выражение лица. На официанта, расставлявшего на маленьком столике тарелки, Дэлани даже не взглянул.

Констебль из коридора свернул в камеру.

— В чем дело? — спросил охранник.

— Меня прислал мистер Карноди из Ярда, — ответил констебль. Карноди был старшим полицейским офицером, ведавшим охраной Брикстона. — Он только что видел Старика и велел спросить у тебя, что мне делать. Вот с этим. — Он кивнул в сторону сидевшего Дэлани.

— Подожди минутку, — ответил охранник.

— О'кей, о'кей. — Констебль расстегнул нагрудный карман френча, скосил глаза вправо, влево, потом оглянулся. Коридор был пуст. Пока охранник наблюдал за официантом, констебль извлек из кармана вещицу, похожую на белый карандаш.

— Ну, скоро? — спросил он.

— Заткнись! — отрезал охранник и обернулся.

И тут констебль молниеносно сломал «карандаш» о подбородок охранника и одновременно нанес ему сильнейший удар в солнечное сплетение. Охранник, судорожно глотая воздух, согнулся пополам. Слезоточивый газ, вытекавший из трубочки белым облачком, обволакивал его рот, нос, глаза. Официант выхватил из кармана противогазовую маску и кинул ее Дэлани.

— Быстро наденьте!

Дэлани судорожно глотнул воздух.

— Надевайте! — Официант тем временем натянул на себя маску, как и констебль. Потом помог Дэлани. Констебль нагнулся над охранником и для верности еще раз ударил его по затылку резиновой дубинкой. Тот затих.

Официант в резиновой маске прокричал Дэлани приглушенным голосом:

— Наденьте свое пальто!

Поняв наконец, что произошло, Дэлани быстро оделся.

Роджер сразу заметил, что у Дэлани тряслись руки — его бил озноб.

— Успокойтесь, — сказал он.

Они забрались в машину, которая ожидала их в полумиле от Брикстона. Когда «бьюик» сорвался с места, официант с девушкой сели в грязно-серый «моррис», стоявший у дороги.

— Все будет в порядке. Побег организовала ваша жена. Вас ждет самолет, на котором вы покинете пределы Англии.

Воскресными ночами движение на дорогах слабое, потому им не было никакой необходимости ехать через Уэст-Энд. Роджер вел машину спокойно, не превышая скорости — около тридцати миль в час. За окнами проплывали полицейские, пешеходы, автомашины, автобусы, мелькали огни кинореклам. Вскоре они достигли окраины и свернули на широкое шоссе. Роджер прибавил скорость. Дэлани, не проронивший до сих пор ни слова, наконец произнес:

— Кто… кто вы?

— Не имеет значения.

— Куда мы едем?

— На аэродром возле Уотфорда.

— Вы уверены…

— Там, в перчаточном ящике, фляжка с виски. Глотните как следует. Через пару часов вы вместе с вашей супругой будете за пределами страны.

Дэлани поднес к губам фляжку и долго пил не отрываясь. Роджер в раздумье смотрел в окно. Свой первоначальный план он изменил только в одном пункте. Накануне вечером, отказавшись от проводника, проехал по этой дороге и познакомился с ее особенностями.

Они прибыли на аэродром в тот момент, когда там уже прогревали моторы двух маленьких самолетов.

Возле крошечного ангара их ожидала миссис Дэлани. Пилот окликнул их из темноты: «Ну как, готовы?» Еще двое или трое наблюдали за происходящим со стороны. Роджер ощутил на себе их пристальные взгляды. Был ли среди них Кеннеди? Или Перси? Дэлани вышел из машины, и жена кинулась ему навстречу.

— Спасен! — крикнул ей Роджер. — Забирайте!

Она обернулась. Света на поле аэродрома было достаточно, чтобы увидеть, насколько красива миссис Дэлани и как блестели от счастья ее глаза. Она сунула ему в руку увесистый пакет.

Роджер, стоя возле машины, наблюдал, как они забирались в кабину, как самолетик разбегался по взлетной полосе и отрывался от земли. Больше он ждать не стал, быстро сел в машину и поехал к воротам. Там уже стоял автомобиль поменьше с включенными фарами. Возле него Роджер увидел Перси.

— Неплохо, — произнес тот почти дружеским тоном.

— Не забудьте сменить номера у «бьюика», — напомнил Роджер. — И не выезжайте на шоссе — рискованно.

— Думаете, за вами был «хвост»?

— Нет, «хвоста» не было, однако мне известно много случаев, когда люди попадались на мелочах.

— О'кей, — согласился Перси. — Спокойной ночи.

На Лайм-стрит было безлюдно, возле дома — ни души. Роджер быстро подошел к подъезду и нырнул в парадное. Отпирая дверь, он осмотрелся по сторонам. Сердце молотом билось в груди. Роджер вошел, запер за собой дверь и смахнул пот со лба. Как часто приходилось ему в подобных местах ожидать преступника, считавшего себя в полной безопасности. На верхней площадке он включил освещение на лестнице. В доме царила гробовая тишина. Роджер остановился у двери, ведущей в квартиру, отпер ее и вошел внутрь. Харри отсутствовал, и в квартире было темно. Роджер прошелся по комнатам, зажигая в них свет, потом сделал себе коктейль, нашел блюдо с сандвичами и копченой рыбой, оставленными ему Харри, и рассмеялся. Закуривая сигарету, бросил взгляд на свое отражение в зеркале — напряжение на лице еще не спало.

Потом извлек из кармана пальто сверток, который ему вручила миссис Дэлани. Он был из коричневой бумаги. Роджер вскрыл его — в нем оказалось несколько пачек фунтовых банкнотов — частью новых, но в основном старых, скрепленных клейкой лентой. Он пересчитал одну из них — ровно сто. Пачек было пять. В свертке оказалось еще что-то — кусок шерстяной ткани, выпавший из пакета к его ногам. Роджер развернул его, и в руке засверкал всеми огнями радуги крупный бриллиант величиной с небольшой орех и стоимостью… сколько он стоил, Роджер понятия не имел.

Плата за преступление…

Роджер умылся и принялся за сандвичи, но вскоре раздался телефонный звонок. Ему звонили редко, обычно Кеннеди или Перси.

— Хэлло?

— Мистер Рейнер?

— Я у телефона.

Человек на противоположном конце провода повесил трубку, не сказав больше ни слова, но Роджеру было достаточно и этого. Ошибиться он не мог: звонил Билл Слоун.

Почему ночью?… И почему именно сегодня?!

Роджер просматривал воскресные газеты: «Таймс», «Обсервер» и «Экспресс», а также «Дейли край», которую выписал для себя Харри. Он перелистал свои, потом взялся за «Дейли край», и вдруг его словно током ударило.

Его лицо — лицо Роджера Уэста смотрело на него с газетной страницы. Он быстро пробежал глазами заметку, отметив, что на сей раз рядом с его именем был упомянут Копс-коттедж, и погрузился в размышления.

Глава 16

БУЛЬДОГ

У входной двери зазвенел звонок.

Слоун вряд ли мог так быстро добраться до его дома, даже если он звонил из ближайшего автомата. Роджер встал и не спеша направился к двери, мысленно пытаясь найти уязвимые места в своем алиби.

Когда Роджер открывал дверь, из-за нее раздался голос Кеннеди:

— Совсем обленились? Может быть, вам присылать кого-нибудь в те дни, когда у Харри выходной? — С этими словами он шагнул в комнату, но Роджер тут же загородил ему дорогу.

— Вы выбрали чертовски неудачное время для визита. Когда вы нужны — вас нет. Скажите, Перси с машиной ждет внизу?

— Нет, — Кеннеди был озадачен вопросом Роджера. Это уже второй случай за время их знакомства, когда Роджер ставил его в тупик. — А что произошло?

— Мне только что звонил инспектор уголовной полиции Слоун, и, как мне думается, он уже отправился сюда. Я не знаю, почему он избрал именно эту ночь, но хочу надеяться, что не из-за сегодняшнего дела. На вашем месте я бы прошел в контору, а когда он появится, осторожно выбрался бы на улицу.

— Мне совершенно не нравится этот ваш приятель Слоун, — тихо произнес Кеннеди, метнув быстрый взгляд через плечо на лестницу. Там пока было тихо.

— Забудьте об этом, Кеннеди. Скажу вам честно: меня беспокоит то, что ваши люди не останавливаются перед применением насилия против представителей власти.

— Не хотите ли вы сказать, что…

— Нет, не хочу. Пройдите лучше в контору.

— Он сказал вам, что идет сюда?

— Нет, потому я и боюсь, что именно так он и поступит. Слоун позвонил мне и, ничего не сказав, бросил трубку. Думаю, что особой опасности нет, за исключением вашего присутствия здесь… — Их шепот вряд ли можно было услышать на расстоянии, но если Слоун уже пришел и находится достаточно близко, он мог заметить тени на верхней площадке. — У вас есть ключ от конторы?

— Похоже, вы даете мне указания? Мне это не нравится, поосторожней.

— Бросьте пустые разговоры, лучше поторопитесь, — отмахнулся Роджер.

Кеннеди пересек лестничную площадку, вошел в помещение конторы и тихо прикрыл за собой дверь. Роджер вернулся к себе, убрал деньги и бриллиант в ящик, запер его, положил ключ в карман и стал медленно спускаться по лестнице, вглядываясь в темные углы и проходы, — никаких признаков присутствия Слоуна он не обнаружил, да и вообще человеку из Ярда здесь негде укрыться. Роджер открыл парадную дверь, вышел наружу и немного прошелся. Он заметил, как на его улицу свернули два человека, но ни один из них не обратил на него ни малейшего внимания и не подошел к дому. Значит, Слоун еще не приехал. Роджер вернулся в подъезд и в этот момент услышал шум приближающейся автомашины. Фары осветили табличку с номером дома. Роджер инстинктивно вжался в стену, чтобы не попасть в луч света, а затем, оставив двери незапертыми, взбежал наверх.

Он включил все светильники в комнате и уже почти доел второй сандвич, когда раздался звонок. Роджер решил подержать Слоуна за дверью, как и Кеннеди. Когда он открыл, Слоун чуть отступил назад, улыбнулся одними губами.

— Кто?… — начал было Роджер.

— Вы меня помните? — спросил Слоун вместо приветствия.

Роджер выждал мгновение.

— А, да-да… вы тот самый полицейский, который приходил накануне открытия моей конторы!… А разве вы по воскресеньям не отдыхаете?

— У полиции выходных не бывает.

— Ну что ж, входите и устраивайтесь поудобнее, — пригласил его Роджер. Он пожалел, что включил все огни. Теперь ему легко было понять, каким образом преступники совершают ошибки. Вероятно, и за ним тянется хвост разных оплошностей.

Слоун огляделся по сторонам и бросил фуражку на стул.

— Вы неплохо устроились.

— Как и все удачливые дельцы. Угощайтесь, берите сандвичи.

— Спасибо. — Если у Слоуна и была слабинка, то это еда. — Сегодня вы что-то слишком любезны.

— Сегодня я отдыхаю, — ответил Роджер и нахмурился. — Я смотрю, вам нравится наносить неофициальные визиты, не так ли?

— Я никогда не хожу в гости по выходным. Можете считать, что я всегда на работе.

— Что будете пить? — гостеприимно осведомился Роджер.

— Пиво, если у вас есть.

— Не только полицейские пьют пиво. — Беседа протекала слишком уж легко. Роджер не знал, следует ли связывать появление Слоуна с Брикстонским делом или нет, но пока его мозг лихорадочно искал объяснение причин визита, мысль о допущенной им ошибке вылетела из головы. Он налил пива в высокий стакан, себе плеснул немного джина, именно джина, ибо настоящий Роджер Уэст никогда его не пил. Он старался говорить резким голосом, не шевеля при этом губами. Больше всего Роджер боялся, что в беседе со Слоуном его выдаст именно голос. — Итак, что вас на этот раз интересует?

— Это главный вопрос. Где вы были сегодня вечером?

— У одной премилой девочки, — мечтательно произнес Роджер. — Милой и невинной, без вопросов и претензий, симпатичной и пышущей здоровьем. А теперь, быть может, вы ответите, почему решили навестить меня?

— Я смотрю, вы сегодня гораздо разговорчивее, чем в прошлый раз.

— И это все, в чем вы хотели бы убедиться?

— Нет, не все. Я еще не знаком с вашими друзьями.

— С Кеннеди, например? — Роджер громко расхохотался.

— Первая буква та же, а фамилия другая. Помните Кайла?

— Кайл… Кайл… — проговорил задумчиво Роджер, делая вид, что пытается вспомнить это имя. — О, Кайл! Тот самый неудачник, который заходил ко мне перед вашим первым визитом? Да, припоминаю.

— У вас хорошая память. Слышали что-нибудь о нем?

— Нет, ничего.

— Удивительно, — сказал Слоун, нахмурившись. — У него в кармане был найден клочок бумаги со штампом почтового отделения на Стрэнде и чужим именем. Когда его задержали, у него нашли и почтовую квитанцию. Я забрал письмо на почте. В конверте ничего не оказалось, кроме десяти однофунтовых банкнотов. Вы что — филантроп?

— Пока нет.

— Ведь это вы послали ему деньги?

— Нет. Можете спросить у него самого.

— А вы даже и не знаете, что случается с вашими друзьями?

— Он вовсе не друг мне. Он…

— Ваши друзья почему-то имеют склонность внезапно умирать, так ведь? Причем от несчастного случая.

— Так он что — умер?! — воскликнул Роджер и нахмурился. — И что в таком случае должен, по-вашему, делать я? Плакать по человеку, которого видел всего один раз в жизни и не желал больше встречать?

— А что вы скажете насчет девушки?

Роджер плеснул себе еще джину, наполнил стакан Слоуна и вопросительно взглянул на собеседника.

— Я не совсем вас понимаю. Вы имеете в виду девушку, от которой я недавно ушел?

— Нет, совсем не ту. Я имею в виду Марион Дэй.

Роджер не понимал Слоуна. Тот раскрывал свои карты, чего бы не сделал ни один опытный полицейский. Правда, он поступил умно, выбрав для визита воскресную ночь, пожалуй, наиболее подходящее для детектива время. Тактика вполне правильная. Но все остальное?…

Роджер словно нехотя переспросил:

— Марион Дэй? Не припоминаю такой.

Слоун неожиданно расхохотался, хотя ничего смешного в ответе не было.

— Припоминаете. — Он вынул из кармана фотографию — это была Марион — и сунул ее под нос Роджеру. — Ну-ка, взгляните хорошенько.

— Я видел ее раньше где-то, — ответил Роджер, — но где — не помню. Мне она не знакома.

— Знакома, раз вы встречались с ней, — загадочно произнес Слоун. — Или кто-то хочет доставить вам крупные неприятности, или же вы сами создаете их для себя. — Он встал, подошел вплотную к Роджеру и внимательно посмотрел ему прямо в глаза. — У Кайла найден номер телефона: «Темпл Бар, 89-511». Это номер вашего офиса. В сумочке этой девицы — такой же: «ТБ 89-511». Как вы это объясните?

— У Кайла — вполне возможно. Он был здесь и, вероятно, хотел снова позвонить. Девушка же… — Роджер с сомнением покачал головой. — Нет, право же, не нахожу объяснения, откуда у нее мог оказаться мой телефон. Но, возможно, вы не учли одного обстоятельства.

— Какого?

— В моей конторе одиннадцать служащих. Один из них вполне мог знать обоих. Я же ее не знаю.

— Ну, это я проверю, — сказал Слоун. — Даю вам слово, что все выясню, Рейнер. Оба они погибли в результате несчастного случая, если верить следователю, но лично я не всегда доверяю подобным заключениям. — Он допил пиво и вынул из знакомой желтой пачки сигарету. Роджер тоже взял одну. — Помните убийство в Копс-коттедже? — спросил Слоун, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Роджера, чтобы прикурить от его зажигалки.

Этот ход вряд ли делал честь Слоуну. Многозначительная пауза, небрежная манера — все это могло предшествовать решительному удару. Посторонние не знали об этой привычке Слоуна, но Роджер помнил, что всему этому Слоун научился у него.

— Сейчас столько убийств… — ответил Роджер. — Копс-коттедж? Не знаю. Хотя вроде что-то слышал. Когда это произошло?

— Скажем, месяца два назад.

— Убийство еще не раскрыто?

— Пока нет. Там убили девушку. Убийца исчез. Вернее, ему помогли исчезнуть, какие-то бандиты отбили его у полиции. Вы, конечно, ничего не слышали о действиях преступных банд?…

— Напротив, много раз. Я читаю о них в газетах.

— Слишком уж вы умный… — хрипло проговорил Слоун. — А где вы взяли деньги на покупку у Кеннеди его бизнеса? — вдруг добавил он.

— Я загипнотизировал его и не оставил ему никакого шанса отказать мне. Но уж если говорить честно, то дело свое я купил у Сэмюэля Вайзмана. А вообще я не понимаю, к чему вы клоните, мистер полицейский?

Слоун пожал плечами и потянулся к столику за своим стаканом — опасность снова отступила.

— А теперь скажите мне, чем вы занимались до того, как купили свой бизнес?

— Я сколотил небольшое состояние в Африке.

В бумагах, переданных ему Кеннеди, говорилось о таком факте его «прошлого».

— Это я тоже проверю, — сказал Слоун. — Когда вы находились в Африке или после возвращения оттуда, вами никогда не интересовался старший инспектор Уэст?

Глава 17

ПРИЧИНА ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА

Роджер почувствовал, что над ним сгущаются тучи. Он метнул взгляд на Слоуна. Слоун смотрел хмуро. Он никогда не хитрил. Роджер молчал. Слоун подошел и положил ему на плечо свою тяжелую руку — хорошо знакомый жест, которым с удовольствием пользуются полицейские в тех случаях, когда предъявляют кому-нибудь обвинение.

— Значит, все-таки интересовался, — произнес Слоун.

— Нет, никакой Уэст ко мне не приходил, — выдавил из себя улыбку Роджер. — Однако имя это мне знакомо. Я читал о нем статью в сегодняшней «Дейли край». — Это было правдой, но было ли это спасением? Слоун слегка растерялся. Он даже снял руку с плеча, однако это отнюдь не означало, что Роджер мог вздохнуть свободно. — Он исчез. Убийство в Копс-коттедже!

— О котором вы не слышали, хотя и прочитали о нем в дневной газете.

Роджер возразил:

— Статья была об Уэсте, а об убийстве, по-моему, там ничего не говорилось. Еще пива?

— Нет, благодарю. Вы уверены, что не видели Уэста?

— Ко мне он никогда не заходил. Вы — первый полицейский, с которым я беседую столь откровенно. — Роджер предложил сигареты, Слоун взял одну и задумчиво осмотрел фильтр. — Я никак не могу понять, к чему вы клоните?

Слоун ответил с мягкой укоризной:

— Роджер Уэст был моим другом…

— Почему был?

— Если это сплетня, газеты вряд ли стали бы о ней писать. Прямо там ничего не говорится, но намек, довольно прозрачный, есть. Уэст был очень хорошим другом. Я предполагаю, что его заманили в ловушку и убили, а имя замарали грязью. Сейчас, в свое свободное время, я кое-что предпринимаю, чтобы разобраться в этом, я хочу докопаться до правды.

— Лучше разыщите автора той статьи.

— Его-то разыскать не сложно, — ответил Слоун.

— Жаль, что этого не скажешь о вашем друге.

— Да, — тяжело вздохнул Слоун. — Послушайте, Рейнер, я ухлопал массу времени, выясняя, кто вы и чем занимались. Ничего против вас я не нашел. Сейчас я еще кое-что скажу, чего никогда бы не сделал, будь я на работе. Вы мне нравитесь. Мне и дело ваше кажется чистым, но, может быть, вас пытаются втянуть во что-то — во что, вы еще и сами не знаете. Дело в том, что ваш бизнес раньше принадлежал не Вайзману, а некоему Кеннеди. И мне думается, что Кеннеди может сообщить мне кое-что об Уэсте.

— У вас какие-то странные предположения, — сказал Роджер, — но, к моему сожалению, я ничего не могу сказать вам о Кеннеди. Я имел дело только с Вайзманом.

— Да, и еще… — продолжил свою мысль Слоун. Он запнулся, повернулся вполоборота к Роджеру, и тот сразу почувствовал, что готовится новый удар. — Рейнер, я только что был у жены Уэста. Держится она прекрасно. Правда, боится, что ее муж мертв, но определенно ничего не знает. Ее пугают вещи, которых она не понимает. «Дейли край» вылила на нее целый ушат грязи. Об Уэсте ей известно ровно столько, сколько и мне. Но мне все же хочется смыть с его имени грязь. Ведь когда человек чист, он может прямо смотреть в глаза. Если же нет…

— Мне очень жаль его жену. — Роджер не почувствовал, каким тоном он произнес эти слова, но и Слоун, видимо, не уловил ничего особенного в его интонации. Скорее всего он просто не обратил на это внимания.

— Хорошо, — сказал Слоун. — Передайте вашему другу Кеннеди все, о чем мы тут говорили.

Он встал и направился к выходу.

Заперев дверь, Роджер вернулся в комнату. Перед его мысленным взором неотступно стоял образ Дженет, возвращенный рассказом Слоуна.

Бесполезно было тратить время на догадки о том, как и почему Слоун связал с его именем имена Кайла, Марион и Кеннеди. Правда, он мог представить себе, как Слоун строил свою версию. К этому следовало добавить его обычную настойчивость. Этого одного уже предостаточно. Однако главным было то, что у Слоуна имелась причина подозревать Кеннеди.

Роджер достал из ящика деньги и бриллиант и запер их в небольшой сейф. Слоун вынуждал его к активным действиям. Пока Роджер вел себя осторожно, осмотрительно, он добился того, что Кеннеди хотя бы немного, но все же стал доверять ему. После Кайла Роджер не сделал ничего, что могло бы вызвать подозрение. Слежку за ним прекратили, но, несмотря на это, сейчас он не имел права оступиться.

Первым делом нужно выяснить домашний адрес Кеннеди.

Мысль его прервал телефонный звонок.

— Ну и как? — спросил Кеннеди.

— Мне необходимо вас видеть, — сказал Роджер. По его расчетам, взволнованный тон должен был поколебать хладнокровие собеседника.

— Я приду…

— Только не это. Вам надо держаться подальше отсюда. И зарубите себе это на носу. Где вы находитесь?

— Я вас встречу…

— Послушайте, — раздраженно перебил его Роджер, — я вам не марионетка, а партнер. Доверяя друг другу, мы подвергаемся равному риску. Хватит с меня всяких тайн. Где вы находитесь?

— Через полчаса Перси будет ждать вас возле Берлингтонской аркады, — ответил Кеннеди. — Он привезет вас ко мне.

Роджер прошел на кухню. Он взял лист бумаги и разорвал его на небольшие квадратики, на каждый высыпал из жестянки немного муки, затем свернул их. Получилась дюжина бумажных фунтиков. Стряхнув остатки муки на пол, он завернул фунтики в носовой платок и сунул его в карман.

Перси сидел за рулем «даймлера». Дверцу он не открыл, и Роджер сам забрался в машину. Она медленно тронулась, на окна тут же со знакомым жужжанием упала черная шторка. Роджер приоткрыл боковое оконце и, дождавшись, когда машина дважды свернула в одну и ту же сторону, бросил на дорогу первый фунтик. Машина сделала еще три поворота — и за окно полетел второй фунтик.

Весь путь занял около четверти часа. Ясно, Перси петлял, запутывая след. Вероятно, прикинул Роджер, от аркады они находились не более чем в пяти минутах езды. Больше Перси никуда не сворачивал. Как только машина замедлила ход, Роджер вытолкнул через оконце третий пакетик.

Перси открыл дверцу. Роджер оглядел улицу. Неподалеку виднелась какая-то площадь, но он ее не узнал. Потом взглянул на мостовую — пакетик с мукой рассыпался ярдах в десяти позади машины.

Вслед за Перси он проследовал к дому, заметив на его стене табличку с номером 27. Дверь открыл привратник — Кеннеди жил на широкую ногу. Перси вошел и молча повел Роджера вверх по лестнице. Дом был роскошный: на полу — ковры, на стенах — гобелены, дорогая мебель, мягкий, рассеянный свет — такой дом по силам содержать лишь миллионеру. Перси подвел его к двери справа и постучал. Дверь тотчас же открылась.

Это был кабинет с рядами книжных полок вдоль стен и великолепным письменным столом из резного дуба. Кеннеди стоял возле камина со стаканом в руке, слегка прикрыв веки. Он поднял голову и в упор посмотрел на Роджера.

— О'кей, Перси, — выдавил он тихо.

На нем был вечерний костюм, в пепельнице на камине дымилась наполовину выкуренная сигара. В другой пепельнице, у кресла, — недокуренная сигарета. На фильтре были видны следы губной помады, значит, он ужинал с дамой.

Дверь закрылась с легким щелчком.

— Отчего вы так встревожились, Уэст?

Оговорка — Уэст вместо Рейнера — выдала его внутреннее состояние. Даже если Кеннеди и осознал свою оплошность, у него хватило ума не исправлять ее.

— Почему вы не сказали мне, что вас разыскивает полиция? — произнес Роджер.

— Меня полиция не ищет, — спокойно возразил тот, — и вы это знаете. Слоун случайно вставил в беседу имя «Кеннеди».

— Смотрите, это ваше дело, — резко отрезал Роджер. — Скажу только, что он связал ваше имя, имена Кайла, Марион и… мое. Только не спрашивайте почему.

Кеннеди отвернулся, взял из пепельницы сигарету, затянулся, потом вынул ее изо рта и долго смотрел, как теплится под ее серым пеплом красный огонек. Весь его облик говорил о полном и непоколебимом спокойствии.

— Я бы хотел услышать подробности.

— Утром вы сможете прослушать вашу магнитофонную запись, — ответил Роджер. — Я думал, что только я рискую… Полиция нашла что-нибудь против вас?

— Им известно только имя и ничего больше. Вы и еще кое-кто знают меня как Кеннеди. Но в этом доме Кеннеди не знают. Меня зовут по-другому. Я осторожный человек, Рейнер. — Он снова перешел на имя «Рейнер». — Против Кеннеди они ничего не имеют. Возможно, его подозревают в каких-то мелких преступлениях, но и только, поэтому нет нужды впадать в панику.

— Называйте как хотите, но это опасно. Слоун предостерег меня, сказав, что если я заодно с Кеннеди, то, значит, заодно и с плохими людьми.

— Вероятно, он принимает вас за честного человека, — сказал Кеннеди. На его лице не отразилось даже и тени удивления. — Меня всегда беспокоил этот Слоун, он слишком быстро вышел на Кайла. Конечно, он следил за теми, кто был связан с Кайлом, то есть…

— … именно таким путем полиция наполовину разрешила свою задачу. Они взяли на чем-то одного, потом узнали, с кем он связан. Вы недооцениваете способности полицейских.

— Возможно, — произнес Кеннеди. — Кстати, вы не знаете, есть ли у Слоуна досье на вас, на Кеннеди и на тех, кто замешан во всем этом?

— Очень может быть, но, очевидно, он хранит свои записи в своем рабочем кабинете, а уж никак не дома. Немногие детективы держат подобные сведения в памяти. Многое можно и забыть — и тогда жди неприятностей. Так что лучше самое важное записать. Слоун же, насколько я помню, хранит свою записную книжку в рабочем столе.

— Интересно, делился ли он с кем-нибудь своими мыслями?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— У него нет в Ярде близких друзей. Он вообще молод, да и для своего звания тоже. Обычно мы с ним работали в паре. Мне Слоун доверял. Что же касается нашего дела, то скорее всего он ни с кем не делился, ибо конкретных фактов у него нет. Он чувствует, что другие над ним посмеиваются. Большинство в Ярде наверняка считают, что девушку в Копс-коттедже убил я.

— Так, понятно. Хотите выпить, Рейнер? Я бы порекомендовал вам бренди или…

— Я бы не отказался от виски.

— Прошу вас. — Кеннеди протянул стакан. — Не знаете ли вы кого-нибудь в Скотленд-Ярде, кто любит деньги?

Вопрос нисколько не удивил Роджера, во всяком случае, не был для него неожиданным. Он взял протянутый ему стакан, но промолчал.

— Так как? — Голос собеседника стал резким и хриплым.

Значит, он добился доверия Кеннеди. Теперь отступать нельзя.

— Трудно сказать. Есть, правда, двое, которым я не очень доверял, но вряд ли они согласятся продать то, что вам нужно. Конечно, в семье не без урода. Есть там один… — Роджер сделал паузу и залпом допил свое виски. — Да нет, вы с ума сошли! Хватит с меня Брикстонского дела. Покупать сотрудника Скотленд-Ярда…

— Вам и не придется его покупать. Человек, который займется этим делом, сделает его лучше вас. С нашей точки зрения, он почти вне подозрения. Однако ему потребовалось бы месяцев шесть, чтобы найти такого человека. Вы можете помочь мне совсем в другом, да заодно помочь и себе, Рейнер.

— Я ничего не могу гарантировать.

— А что за человек, которого вы имели в виду?

— Ну, как вам сказать… сержант… детектив…

— Невелика сошка, — хмыкнул Кеннеди. — А что-нибудь посолиднее?

— Вам он как раз подойдет. Стоит ли искать высокопоставленных чинов? Я бы скорее положился на любую из таких «сошек». «Сошка» эта — сержант Банистер, довольно пожилой. Он презирает старших по званию, а кроме того, сам не выдержал ни одного экзамена на более высокий чин. Банистер хороший работник, но никак не может заручиться солидной поддержкой, а потому и добиться повышения в зарплате. Кстати, и дома у него не все в порядке. Жена вечно болеет — хронический инвалид. Я, конечно, не знаю, как Банистер себя поведет, но для вас он — самая подходящая кандидатура… А что, собственно, вы задумали?

— Мне нужна записная книжка Слоуна.

— А еще что?

— Имеющиеся в полиции данные в связи с расследованием убийства в Копс-коттедже, какими уликами она располагает против нас, данные о Кайле, Кеннеди, Марион, одним словом, досье на всех этих людей. Как вы думаете, сложно ли найти в Ярде человека, способного добыть такие документы?

— Найти можно, но эти люди, как правило, в разъездах, — я имею в виду младших офицеров, сотрудников отдела внутренней безопасности или одного из старших офицеров, — но отсутствуют они недолго. Если Банистер клюнет, ему потребуется несколько дней. Правда, есть одно препятствие.

— Какое?

— Если досье исчезнет, в Ярде поднимется страшный шум, и под подозрением окажутся все, кто имел к нему хоть какое касательство. Вы даже не представляете, что будет, когда они бросят в дело всех экспертов. Поверьте, уж я это знаю.

— Бумаги я долго не задержу — ровно настолько, чтобы снять с них фотокопии.

— Ну что ж, — произнес Роджер, — прощупайте тогда Банистера, но не говорите потом, что я вас не предупреждал.

— Не скажу. — Кеннеди рассмеялся, чуть закинув при этом голову назад. — Итак, приступим к проверке вашей полезности. Интересно, сколько бы заплатил Ярд в подобной ситуации кому-нибудь из моих людей? Это мне помогло бы по достоинству оценить их.

— Но предупреждаю — никакого насилия ни над Слоуном, ни над кем-либо еще! — возвысил голос Роджер.

— Я знаю меру, — произнес Кеннеди. Он казался искренним до тех пор, пока, пятью минутами позже, уже уходя, в дверях, Роджер не обернулся и не бросил на него взгляд: лицо Кеннеди было жестким — видимо, он уже мысленно решал судьбу Слоуна. Все это походило на игру с огнем. Привратник затворил за ним дверь, Роджер пересек лестничную площадку, как вдруг открылась другая дверь: на него в упор смотрела женщина — небольшого роста, красивая, что называется, с изюминкой. На ней было черное вечернее платье с вырезом, шею прикрывал газовый шарфик, конец которого свешивался за спину, волосы ее были цвета спелой кукурузы. Не улыбнувшись, она молча отступила назад в комнату и притворила за собой дверь.

На улице Роджера ожидал Перси.

— Где вас высадить? — осведомился он.

— На том же месте.

Роджер сел в машину. Как только она тронулась, следом тронулся и маленький автомобиль, стоявший у тротуара, несколько поодаль. Сидя в машине за спущенными шторками, Роджер больше его не видел, но когда он вышел на Пиккадилли, то заметил его снова. Роджер медленно двинулся по направлению к зданию цирка. Ночь была звездная, тихая, ни ветерка. Лондон сверкал огнями, и особенно весело искрились лампочки бегущей рекламы на здании цирка.

Следом за ним шел человек.

Роджер и не пытался скрыться, спокойно продолжая свой путь к дому. Он не спеша поднялся по лестнице, включил свет, а затем крадучись спустился вниз. В дверях дома напротив маячила фигура. Значит, Кеннеди, чье имя было вовсе не Кеннеди, приказал Перси включить красный сигнал. Значит, он решил удостовериться, что Роджер не выкинет какой-нибудь номер. Телефон прослушивался. Жаль, что он совершил такую непростительную ошибку, показав, что ему известно о диктофоне. Хотя, вероятно, Кеннеди и так бы обо всем догадался. Но самая большая опасность нависла над Слоуном.

То, что Слоун приговорен к смерти, как и Люсиль, не вызывало никаких сомнений.

Сегодня ночью? Возможно, но только если он будет вне дома. Конечно же это окажется не убийством, а, как обычно, «уличным происшествием». Роджер в нерешительности стоял у телефона. Диктофон можно отключить, но где гарантия, что и телефон не снабжен каким-нибудь устройством? Он подозревал, что и другие конторы, размещенные в здании, принадлежат Кеннеди, хотя и не был до конца в этом уверен. Нет, с телефоном рисковать нельзя.

Интересно, сколько еще времени будет торчать тот тип?

Роджер прошел на кухню, достал небольшой ящик с инструментами, отобрал несколько, включая ключ, который можно было бы использовать как отмычку, и тут вдруг вспомнил о Харри: Харри, когда у него выпадал свободный день, обычно возвращался в одиннадцать. Сейчас было почти десять. Одного часа явно маловато для того, что Роджер задумал. Пожалуй, он подождет возвращения Харри, а тогда уж попытается. Роджер взял первую попавшуюся под руку книгу и стал читать, но никак не мог собраться с мыслями. Он снова перечитал заметку в «Дейли край». Она ему не понравилась, особенно то место, где упоминались имена Дженет, Скупи и Ричарда.

Наконец в замке лязгнул ключ: пришел Харри.

Мрачно улыбаясь, он вошел в комнату, осведомился, не нужно ли чего, и отправился спать. У него была своя комнатка с отдельным входом. Роджер выждал немного времени, которого, по его расчетам, было достаточно для того, чтобы раздеться и лечь в постель, а затем прошел в свою спальню, примыкавшую к комнате Харри. Пустив воду из крана, он мурлыкал под нос песенку и вообще делал все то, что делает человек, готовящийся ко сну. Включил радио — передавали музыку, затем вынул из сейфа пятьдесят фунтов, надел туфли на мягкой каучуковой подошве, завернул инструменты, сунул их в карман, выключил радио и, крадучись, вышел на лестницу.

Перед дверью он остановился и бросил взгляд на дверь комнаты Харри. Снизу пробивалась узкая полоска света, но за дверью было тихо. Немного подумав, Роджер вернулся назад, оторвал от свертка с деньгами, врученного ему миссис Дэлани, ленту клейкой бумаги, пометил ее карандашом и прилепил внизу к косяку двери. Если Харри вздумается заглянуть к нему в комнату, чтобы узнать, дома ли хозяин, разорванная бумажка сообщит об опасности. Приняв меры, он стал осторожно спускаться по лестнице…

Уличный наблюдатель по-прежнему торчал в подъезде напротив.

Роджер остановился у дверей в контору на цокольном этаже здания и стал ковыряться в замке. Замок был несложным — любой полисмен при необходимости смог бы открыть его не хуже специалиста. И все же Роджер повозился минут пять, прежде чем замок поддался. Конечно, на двери остались следы от инструментов, но, может быть, их и не заметят, если ничего не будет украдено. Он неслышно пересек помещение и подошел к окну, выходящему во двор. Окно было заперто на задвижку. Роджер отодвинул ее и поднял раму, потом выбрался через окно во двор и опустил раму. Он двинулся по узкому проходу, ведущему на параллельную улицу, прошел по ней до Лайм-стрит и… увидел наблюдателя. Бросив взгляд в противоположную сторону, Роджер заметил, как «даймлер» Перси поворачивал за угол.

«Даймлер» притормозил возле наблюдателя, и тот быстро юркнул в машину. Она тронулась и скрылась в одной из улиц возле Ковент-Гардена. Теперь Роджер понял, что Кеннеди возложил на Харри обязанность следить за ним, пока он был дома. Харри, видимо, полагал, что Роджер уже спал. Роджеру сейчас очень нужна была удача. Правда, до сих пор он не предпринимал ничего такого, что могло бы возбудить у Харри подозрения. Зато сегодня ему предстояло сделать очень много.

Инструменты оттягивали карман, когда Роджер шел вдоль Стрэнда. Он свернул на боковую улицу к телефонной будке.

Роджер набрал домашний номер Слоуна.

Его била нервная дрожь, пока в трубке раздавались длинные гудки. Брр-брр… Дома ли Слоун? Гудки не прекращались. Если Слоуна нет дома, ему может грозить опасность. Бррр-бррр… Его, конечно, нет — в такое время он никогда не ложится спать.

— Хэлло?

Роджер изменил голос, ибо Слоун мог узнать Рейнера.

— Мистер Слоун?

— Да, это я.

— Хочу предостеречь вас, мистер Слоун. За вами следят.

— Кто?

— Раскиньте мозгами. На вас готовится нападение. Берегитесь автомашин. Я спешу. Берегитесь, мистер Слоун!

— Послушайте, кто…

— Мое дело — предупредить вас. Да, еще одна вещь, мистер Слоун.

— Какая? — Слоун ждал, что абонент назовет себя.

— Помните убийство в Копс-коттедже, ту девушку, которую до сих пор не опознали? Так вот, ищите ее следы в Париже. Рю де Круа, 23, район VIII. Запомнили? По этому же делу ищут и вас.

Роджер повесил трубку и выскользнул из будки. Идти пешком было далеко, да и небезопасно. Поэтому он дошел до Стрэнда и взял такси, выбрав машину в середине длинной очереди.

— Где Илинг, знаешь? — спросил он шофера.

— Положись на меня, приятель.

— Тогда попробуй найти Мерриуэйл-авеню.

— Нет ничего проще. Туда и обратно?

— И там еще подождать.

— Это будет стоить целое состояние. — Таксист рассмеялся, довольный своей шуткой. Роджер устроился на сиденье, скрестив ноги, и стал следить за мелькавшими мимо огнями. Многое теперь зависело от того, удастся ли ему вернуться незамеченным. Он докуривал уже третью сигарету, когда таксист замедлил ход возле платформы Илинг-коммонстейшн — городской железной дороги.

— Какой номер на Мерриуэйл?

— Тридцать пять.

— О'кей.

Мерриуэйл-авеню, 35, оказался скромным домом в глубине небольшого сада, который даже при свете звезд выглядел чистеньким и прибранным. Дом был погружен во тьму. Часы показывали половину двенадцатого, и на всей улице светилось лишь несколько окон. Роджер позвонил у двери и стал ждать. Снова позвонил, а затем принялся стучать.

В окне вспыхнул свет, и на лестнице послышались шаги.

Дверь открыл Пеп Морган, который прекрасно знал Роджера Уэста, — по крайней мере однажды имел возможность узнать его близко. Морган возглавлял частное сыскное агентство и редко конфликтовал с полицией. Это был толстенький человечек, завернутый в толстый халат. Его редкие волосы были всклокочены. Резким визгливым голосом он спросил:

— Какого черта вам нужно?

— Вашей помощи, — ответил Роджер. — Плачу пятьдесят фунтов за работу, которая не стоит и десяти.

— Кто вы такой?

— Возможно, я вам и скажу, но не здесь, — ответил Роджер. Он быстро прошмыгнул мимо человечка, когда того окликнул сверху женский голос:

— Пеп! Кто там, Пеп?

— Всего лишь клиент, дорогая, всего лишь клиент. — Пеп затворил за собой дверь и включил свет в приемной. У него оказались светло-карие глаза, которые теперь начисто утратили сонливое выражение. Он внимательно вгляделся в лицо Роджера.

— Я вас не знаю.

— Надеюсь, и не узнаете. — Роджер вынул из кармана деньги и положил на крышку небольшого пианино. Пеп даже не взглянул на них. — Работа очень простая — никакого риска, ничего противозаконного, но срочная. Первое: я хочу, чтобы утром — если нельзя раньше — вы нашли человека с велосипедом, который проехал бы от Берлингтонской аркады, свернул в первый поворот направо, а затем во второй налево… Уяснили?

— Я сейчас запишу. — Возле телефона лежал блокнот и карандаш. Пухлые пальцы Пепа порхали по бумаге. — Так, дальше…

— … Где-то там он найдет следы рассыпанной муки. Муку сыпали из окна машины, главным образом на поворотах, — вернее только на поворотах, за исключением одного места: у дома номер двадцать семь. В доме несколько дверей. Номер нанесен черной краской на колонне розового цвета.

— Так, дальше… — быстро записывал Пеп.

— Мне нужно знать название улицы и имя владельца дома, только и всего. Как только узнаете, оставьте дома записку. Примерно во время ленча вам позвонит некий мистер Браун. Ему нужны: имя и полный адрес. Все ясно?

— А за что же вы платите пятьдесят фунтов?

— За то, что поднял вас с постели.

Пеп потер свой толстый нос.

— О'кей, — сказал он.

Роджер вернулся тем же путем, каким и ушел, — через окно конторы на цокольном этаже и снова запер его изнутри. Он запер и дверь самодельной отмычкой и тихо поднялся наверх.

Ленточка клейкой бумаги была на месте — значит, Харри не знал, что он уходил из дома. Роджер отклеил ее, вошел и, мягко прикрыв дверь, опустился в кресло. Никогда еще за последние недели у него не было такого приподнятого настроения. Теперь Слоун будет осторожен. А будет ли?

Глава 18

СЛОУН

Билл Слоун в задумчивости постукивал кончиком серебряного карандаша по крепким белым зубам, просматривая свои записи, которые озаглавил «Исчезновение Уэста». Заметки эти он сделал для себя и ревниво оберегал от постороннего взгляда. В них было подробно записано все, что ему удалось узнать за два месяца, когда Слоун искал Роджера Уэста. Прочитав их, можно было прийти к заключению, что он отдал этим поискам все свое свободное время. В записях была зафиксирована работа, которую Слоун провел с Марком Лессингом. При этом он ни разу не консультировался с высшими чинами Скотленд-Ярда. Из предосторожности записи Слоун хранил под замком. В них упоминались имена Кеннеди, Кайла, Марион Дэй и некоторые другие. Но — никаких улик с точки зрения закона.

Слоун закрыл дневник, отложил его в сторону и нажал на кнопку вмонтированного в стол звонка. В этом огромном кабинете работало еще пять инспекторов, но все они были на задании. И никто из них не знал о его дневнике.

В кабинет вошел человек средних лет с цветущим лицом и воинственно торчащими усами. Фигура его формой напоминала бочонок, глаза были тусклыми, а взгляд растерянным.

— Вызывали? — спросил он ворчливо, подойдя к столу. Одет человек был неряшливо. Его коричневый костюм нуждался не только в чистке, но и в глажке. Волосы были давно не стрижены. Выглядел он так, словно думал, что весь мир ополчился против него.

— Да, Банистер, — ответил Слоун. — Ты не знаешь, помощник комиссара у себя?

— Кажется, я видел старика, да… он у себя. — Банистер говорил неуверенно и старался избегать взгляда Слоуна.

— Опять тебе досталось? — поинтересовался Слоун.

— Он всегда против меня. Все против меня. Лучше об этом забыть.

— Конечно, конечно, — согласился Слоун, взглядом провожая сержанта. Дверь с шумом захлопнулась, — видно, Банистер был не в духе. Несколько минут Слоун сидел не двигаясь и совершенно не думая о помощнике комиссара. Он вспомнил разговор с Роджером в доме на Белл-стрит примерно за неделю до его исчезновения. Начал тот разговор Роджер.

— Ну как, ты доволен Банистером, Билл?

— Что ты имеешь в виду? — ответ Слоун знал заранее, но ему хотелось, чтобы Роджер сам сказал об этом.

— Ты полностью ему доверяешь?

— Ну, как тебе сказать… У меня нет оснований не доверять Банистеру. Однако, если бы мне понадобился верный помощник, я бы такого не взял.

— Именно это я и имел в виду, — ответил тогда Роджер.

Роджер был душой Скотленд-Ярда. Его любили все, всем нравилась его внешность, его быстрая походка, доверительная манера разговаривать, доброжелательность, дружелюбие. Слоун быстро привязался к Роджеру. Он чувствовал себя потерянно и одиноко, когда того не было рядом. Вскользь брошенный намек, осторожное предположение, обстоятельный разбор сложного дела — Слоун многое почерпнул у Роджера Уэста. Восхищение и уважение к нему постепенно переросли в доверие и дружбу. Возможно, он был единственным в Ярде, кто еще верил в то, что Роджер жив, и кто считал, что скорее солнце не взойдет, чем Роджер станет предателем.

Внезапно Слоун вскочил со стула и почти бегом бросился в кабинет помощника комиссара. Если бы он попросил у него аудиенции по телефону, ему скорее всего отказали бы. Чартуорд, за исключением чрезвычайных обстоятельств, редко находил время для бесед с инспекторами уголовного розыска.

— Входите, если пришли, — проговорил ворчливо Чартуорд.

— С добрым утром, сэр! — приветствовал его Слоун.

— Что вам угодно? — сердито вопросил Чартуорд. Значит, подумал Слоун, он выбрал неудачное время.

Чартуорд был крупным, дородным мужчиной, с седыми, вечно сальными волосами и сверкающей лысиной. Его загорелое, грубое, обветренное лицо временами, особенно когда он хотел казаться любезным, принимало почти ангельское выражение. Иногда с ним можно было разговаривать запросто. Чартуорд носил зеленый твидовый пиджак, красный, небрежно завязанный галстук. Чем-то он походил на фермера, побывавшего в салоне красоты. Кабинет его был весь из хрома, металла, стекла — холодный и бездушный.

— Не можете ли вы уделить мне несколько минут, сэр?

— По какому вопросу?

— По личному, сэр.

— Входите, садитесь, — и Чартуорд жестом указал на стул. Слоун неловко присел на самый кончик, зная, что Роджер на его месте свободно устроился бы, закурил сигарету, нисколько не заботясь о том, что подумает об этом помощник комиссара.

Чартуорд сдвинул в сторону бумаги, на которых делал пометки тонким карандашиком, и посмотрел на Слоуна. Во взгляде его промелькнуло на этот раз ангельское выражение. Он изобразил улыбку, обнажив мелкие зубы, и придвинул Слоуну серебряный портсигар.

— Курите, Слоун. Так что же случилось?

— Я боюсь, сэр, — примерно так начинал свои беседы с ПК (так за глаза называли его сотрудники) Роджер, для того чтобы овладеть его вниманием.

— О-о! И кого же?

— Я получил предостережение, к которому, как мне кажется, следует отнестись серьезно. В ближайшие день-два на меня должно быть совершено покушение.

— Кому же вы наступили на мозоль?

— Это долгая история, сэр, и…

Глаза Чартуорда сверкнули и потухли.

— Связано с Уэстом?

Роджер ожидал бы такого вопроса, Слоун же — нет. Он глотнул слюну, захлебнулся дымом и закашлялся. Чартуорд молча постукивал карандашиком по стеклянной крышке стола.

— Так как же?

— Да, в какой-то степени. Я…

— Слишком много времени вы уделяете Уэсту, не так ли?

— Только в неслужебное время, сэр. На работе это не отражается, но…

— У вас даже есть свободное время? У хорошего детектива свободного времени нет. Он либо работает, либо отдыхает, набираясь сил для нового дела. Вы полагаете, что Уэст не погиб, не правда ли?

— Именно так, сэр.

— Вы также не считаете, что он мог предать, верно? Все это пустое занятие.

Пустое занятие! Глаза Слоуна сузились от злости.

— Нет, сэр. Решительно нет! Временами я чувствую… вы читали вчерашнюю «Санди край»?

— Этой болтовне я предпочитаю улики. Вам известно, какие факты свидетельствуют против Уэста? Но это неважно… вы копаете на свой страх и риск, до чего-то вы уже дознались, и в итоге теперь вам угрожают. Так ведь?

— Так.

— Расскажите, что вам стало известно?

— Я не знаю, что вам хотелось бы услышать. — Слоун хотел сказать «следовало бы знать» и надеялся, что Чартуорд понял это по интонации его голоса. — Многие ниточки обрываются, но я взял за основу предположение, что Уэст что-то узнал о какой-то крупной организации, о существовании которой мы даже и не подозревали. Возможно, ее люди убрали его, хотя я не знаю, каким образом это им удалось. Однако, несмотря на это, у меня такое чувство, что он все же жив и ведет расследование в одиночку.

— Ведет расследование?

— Да. Если он жив, то наверняка ведет расследование. Правда, все это довольно неопределенно и…

— Хоть это-то вы себе уяснили, — сказал в сердцах Чартуорд, но сарказма в его голосе не прозвучало.

— У меня нет доказательств, что Уэст жив, но вы помните, наверное, что после убийства в Копс-коттедже кого-то задержали, задержанный заявил, что исчерпывающие сведения мы можем получить у некоего Кеннеди. Человек этот исчез, но я просмотрел протоколы и наткнулся на имя Кеннеди. Похоже, именно он стоял за событиями, связанными с тем громким делом о подлоге, которое слушалось где-то на севере. Тогда некий Кайл был приговорен к семи годам. Мне кажется, было бы правильным проследить связи Кайла. Поручить же это дело можно, к примеру, мистеру Эбботту.

— Продолжайте.

— Так вот, недавно Кайл заходил к некому Рейнеру в его контору на Лайм-стрит возле Стрэнда. Этот Рейнер сообщил мне, что сколотил свой капиталец в Африке, потом вернулся и купил агентство по комиссионной торговле у некоего Вайзмана — простите, сэр, если я кое в чем ошибусь, — а у Вайзмана был компаньон по фамилии Кеннеди. Имя это в общем-то обычное, но любопытно то, что Кайл еще раньше, на суде, показывал, что должен был связаться с кем-то, кто купил свое дело у Кеннеди. Пока что Кеннеди — лишь имя. Его самого я не видел и не могу предъявить ему ничего. С Кайлом после его визита на Лайм-стрит я разговаривал лично, он объяснил, что заходил туда в поисках работы, но ему отказали. Беседовал я с Кайлом и о нем самом и выяснил, что, пока он был в заключении, его жена погибла в автомобильной катастрофе. Хотя он выглядел совершенно растерянным, вызвать его на откровенный разговор мне не удалось. Однако я установил, что он боится одного — того, что его дочь, которая живет во Франции, узнает о нем всю правду. Ее зовут Люсиль. А как вы помните, мы пришли к выводу, что убитая в Копс-коттедже девушка — француженка.

— Но Люсиль — не обязательно французское имя, — вставил Чартуорд.

— Я знаю, сэр, но… пойдем дальше. Вы помните, что имя Кеннеди было связано и с убийством в Копс-коттедже, и с похищением Уэста. Мы искали девушку-француженку в списке бесследно пропавших людей, который по нашей просьбе предоставила нам Сюртэ[8], и в нем значилась Люсиль Динар. Зацепившись за это имя, я не так давно слетал в Париж на уик-энд и там выяснил, что эта самая Люсиль в дейстительности была англичанкой, но уточнить английскую фамилию, которую она носила до приезда в Париж к своим дяде и тете, мне не удалось. Я недостаточно сносно владею французским, да и человек из Сюртэ, который сопровождал меня, не проявил должного интереса. Я запомнил ее имя, но решил заняться Кайлом. Спустя месяц после того, как он побывал в конторе Рейнера, Кайл попал под поезд на Эджвер-роуд. Кто-то сообщил полиции, что его столкнули, но на допросе отказался засвидетельствовать это под присягой. Следователь на суде долго разглагольствовал о «живом воображении», так что причиной гибели в заключении поставили: «несчастный случай». Точно так же, как и в деле о смерти жены Кайла за несколько месяцев до этого. Кстати, у Кайла был найден номер телефона Рейнера, записанный на клочке бумаги вместе с именем Джона Пирсона и адресом почтового отделения на Стрэнде, а также конверт с десятью фунтами, адресованный Пирсону, на почтовое отделение на Стрэнде. Значит, кто-то хотел подкупить его.

Чартуорд потер свой круглый красный нос и что-то промычал.

— После произошло еще одно загадочное событие: во время дорожного инцидента погибла девушка по имени Марион Дэй. Все это выглядит довольно естественно, но все же. дорожные происшествия вызывают у меня недоверие, и я затратил довольно много времени на проверку обстоятельств ее смерти. Она погибла на Кенсингтон-Хай-стрит, причем на том ее отрезке, где ничего подобного не происходит. Я исследовал все аналогичные случаи, имевшие место и на других безопасных участках, и это помогло мне сузить сферу поисков. Любопытно, что у девушки был обнаружен номер телефона того самого Кеннеди, которого разыскивал Кайл. Таким образом, три дорожных происшествия, и все они связаны с именем Кеннеди. Я навел кое-какие справки о Марион Дэй. Так вот, она работала в медицинском учреждении, а точнее, в частной психиатрической клинике, специализировавшейся на лечении шизофрении. Через несколько дней после гибели Марион Дэй клиника закрылась. Врач и персонал исчезли. Список персонала отсутствует. Фамилия доктора — Риттер — а он был главным врачом клиники — ни в общемедицинских, ни в хирургических справочниках не значится. В этой клинике — она находилась недалеко от Уорчестера — я провел несколько часов, мне удалось разыскать одного старика, работавшего в ней садовником. Многого он не помнит, в здании клиники никогда не был, однако рассказал мне, что туда нередко наезжал некий мистер Кеннеди — последний раз месяца два назад. О нем садовник узнал от Марион Дэй, которая иногда общалась с ним и раза два упоминала имя Кеннеди. Садовник рассказал, что у нее в то время был особый пациент. Однажды она выводила его на прогулку по саду и… в общем, садовник не может утверждать, но, судя по некоторым данным, это мог быть Уэст. Садовник вспомнил, что, когда он увидел этого пациента, его отвлекли. Я показал ему фотографии. И тут, думаю, совершил ошибку, сэр. Вместо того чтобы предложить ему несколько различных фотографий, я показал ему только фото Уэстд. Но даже и тогда он не смог опознать его с уверенностью, однако имя Кеннеди слышал точно. Пациент появился в клинике сразу же после убийства в Копс-коттедже. А сама клиника, как я уже говорил, была закрыта после гибели Марион Дэй. Тогда я снова посетил Рейнера и попытался заставить его признаться, что он знаком с Кеннеди, Кайлом и Марион Дэй, но ничего не добился. Я не склонен подозревать его. Правда, он может иметь хорошее прикрытие, но даже если это и так, вряд ли он профессиональный преступник. Я видел его вчера, а поздно вечером по телефону меня предупредили, что со мной может произойти дорожное происшествие. Кроме того, мужчина, который звонил мне. сказал, что, если я хочу опознать убитую в Копс-коттедже девушку, мне следует искать ее следы по адресу: Париж, восемь, Рю де Круа, двадцать три. Это адрес Люсиль Динар, к родственникам которой я ездил во Францию. В результате…

— Насколько я понял, — тяжело сказал Чартуорд, — вам нужна защита, официальная поддержка вашей версии расследования, помощники и… вам бы хотелось также получить оружие, не так ли?

— Именно так, сэр. Я понимаю, что сведения, которыми мы располагали до сих пор, были весьма противоречивыми и неопределенными. Но прошлой ночью я пришел к выводу, что нам следует сконцентрировать внимание на этом деле, а сейчас…

— Кого вы хотите себе в помощь?

— Сержанта Пила.

— Согласен. Подготовьте официальный рапорт о том, что возникла угроза вашей жизни, а также прошение о выдаче вам оружия. Узнайте, можно ли на неделю освободить Пила от его непосредственных обязанностей. Недели вам хватит?

— Хватит, если не случится ничего непредвиденного.

Пил был на восемь лет моложе Слоуна, но внешне чем-то напоминал его. Ему тоже покровительствовал Роджер Уэст. Слоуну дали разрешение привлечь его к работе.

На лестнице Слоун сказал Пилу:

— Я поеду автобусом до Ритца, а потом пройду пешком до Хайд-парк-корнер и дальше вниз к Гросвенорплейс. Ты же бери машину и жди меня у Ритца, а потом следуй за мной. Если ко мне прицепится хвост, я сдвину шляпу на затылок. Понятно?

— Все понял. — Пил был рад заданию.

Слоун быстро сбежал по лестнице, вышел из здания Скотленд-Ярда, миновал полицейский участок в Кэннон-роу и свернул на Парламент-стрит. Маленький автомобильчик, стоявший в начале Парламент-стрит, медленно тронулся за ним следом. Это был «моррис», старый, грязно-серого цвета, с регистрационным номером ХА 124. Слоун сел в автобус, нашел место, откуда через заднее стекло хорошо просматривалась улица. Грязно-серый «моррис» не отставал. Когда Слоун увидел «моррис», его словно обожгло, «грязный» и «серый» — именно эти два слова вертелись в мозгу. Он развернул взятую с собой «Дейли край» — с первой же страницы бросились в глаза кричащие заголовки сообщения — о побеге Дэлани из Брикстонской тюрьмы. Вот! «Полиция обращается ко всем, кто располагает информацией о маленьком четырехместном грязно-серого цвета «остине» или «моррисе», стоявшем перед входом в Брикстонскую тюрьму примерно в то время, когда был совершен побег. За рулем находился мужчина, а на пассажирском сиденье — женщина. Информацию следует…» и т. д.

— Я верю в совпадения, но не в чудеса! — сказал вдруг вслух Слоун и в недоумении пожал плечами.

Когда Слоун выходил из автобуса, «моррис» остановился чуть впереди. Из машины выбрался невзрачный человек небольшого роста в синем костюме. На голове у него была шляпа с широкими полями. Слоун быстро миновал автобусную остановку и направился вдоль Грин-парка. На газонах повсюду стояли кресла, немногочисленные посетители бродили по аллеям, радуясь солнечному теплу. Транспортный поток послушно сворачивал к Гайд-парку. Грязно-серый «моррис» по-прежнему стоял там, где остановился несколько минут назад, а невзрачный человек следовал за Слоуном. Слоун щелчком сдвинул шляпу на затылок, но оборачиваться, чтобы удостовериться, едет ли за ним Пил, не стал.

Слоун миновал ворота Грин-парка, на мгновение задержался у края тротуара и посмотрел на массивное здание больницы Сент-Джорджа. Со стороны казалось, что он вот-вот раздумает переходить улицу и направится к Грос-венор-плейс. Его преследователь, а теперь уже и «моррис», двигались за ним на некотором удалении.

Неожиданно Слоун шагнул на мостовую, но не успел коснуться ногой проезжей части, как мотор «морриса» взвыл, и машина резко взяла с места.

Глава 19

ДЖЕНЕТ

Двадцать ярдов — совсем немного, но Слоун не был готов к этому и не сумел среагировать. Водитель другой машины, который намеревался обойти «моррис», нажал на тормоз, ее занесло. Грязно-серый «моррис» вильнул было в сторону Слоуна, но не смог его достать: такой маневр мог закончиться аварией. Водитель «морриса» судорожно вцепился в руль, и, не снижая скорости, машина пулей пронеслась мимо Слоуна, перед самым носом второго автомобиля, который затормозил в нескольких дюймах от Слоуна. Шофер ее был белый, как мел.

Машина Пила промчалась мимо.

Человек в синем несколько минут постоял на краю тротуара, а затем повернулся и быстро зашагал в сторону Гайд-парк-корнер. Водитель машины, которая едва не сбила Слоуна, закричал:

— Ты, болван проклятый! Жаль, что я тебя не угробил! Как только я еще остановился!… Из-за таких вот идиотов и все неприятности. Тебе повезло, что жив остался… — Поток ругательств не прекращался. Слоун поправил свой костюм, попытался что-то ответить, но тот ему не дал и слова вымолвить. Вокруг собрались прохожие, все они были на стороне водителя.

— … врезать бы ему! Ходят тут, точно слепые! Я бы на вашем месте…

— Да, вы правы, — оправдывался Слоун. — Это моя вина. — И он вынул из кармана визитную карточку.

— Да уж, черт побери, это уж точно твоя вина. Только дурак или пьянчуга способен на такое! Да не суй ты мне под нос свою карточку! — Водитель отмахнулся.

— Дело в том, что я следил за одним человеком, — пояснил Слоун. — Я из Скотленд-Ярда.

Прошло минут десять, прежде чем Слоуну удалось из нарушителя уличного движения превратиться в героя и продолжить свой путь. Он поймал такси и направился в Скотленд-Ярд. Там первым делом Слоун написал рапорт об уличном происшествии, подробно обрисовав внешность человека из машины и саму машину. В рапорте он сделал особую приписку: «Проверить по материалам брикстонского дела», а затем принялся разбирать текущие дела в ожидании звонка от Пила.

Наконец зазвонил телефон, Слоун схватил трубку.

— Слушаю?

— Говорит Пил, — послышалось в трубке. — Рад, что с тобой все в порядке, а то я боялся, что ты угодил под вторую машину.

— Ты проследил его до самого дома?

— Да, — ответил Пил. — Пансион в Челси. Я звоню из полицейского участка, думаю понаблюдать за ним.

— Хорошо, — ответил Слоун, — только будь осторожен.

— После сегодняшнего тебе, наверное, не стоит одному появляться на улице.

— Обо мне не беспокойся, — заверил его Слоун. — Ты лучше не спускай глаз с этого человека. Кстати, где машина?

— У ворот пансиона.

— Поспрашивай там, в Челси, у людей, где он был прошлой ночью. Попробуй найти гараж. «Грязно-серый», тебе это ничего не напоминает?

— Брикстон!

Слоун рассмеялся. Он был доволен.

Прекрасное настроение еще не покинуло его, когда снова раздался телефонный звонок.

— Хэлло? О Марк! Привет, Марк!

Голос его изменился, он почти кричал. Марк Лессинг невольно заставил его вспомнить о Дженет.

— Что-нибудь новенькое? — спросил Слоун.

— Боюсь, что да. — Слоун подумал, что было бы хорошо поговорить с Марком по душам, но по телефону всего не скажешь, да и неразумно сейчас давать Дженет надежду.

— Как она там?

— Не очень. Дженет убеждена, что в Ярде о Роджере все позабыли. Ты не мог бы ее как-нибудь расшевелить?

— Я попробую сегодня заглянуть к ней.

Минут десять после звонка он ничего не мог делать. Каждый визит к Дженет приносил ему боль, но Слоун снова был вынужден возвращаться к вопросу: говорить ли с ней о Роджере, чтобы дать ей надежду.

Он пообедал в столовой. Банистер сидел за своим обычным столиком. Взгляд его был мрачен. Банистер всегда казался нелюдимым. Но Слоун тут же забыл о нем.

Был уже пятый час, когда Слоун свернул на Белл-стрит в Челси. За ним никто не следил, да он и не думал сейчас об опасности — вряд ли они так быстро решатся организовать новое покушение. Один инцидент — это инцидент, два — уже совпадение, а совпадение всегда вызывает у полиции подозрение.

Навстречу по улице бежали два мальчугана: один — здоровый, пухлый и розовощекий, другой — пониже ростом, более стройный, с вьющимися волосами. Даже на расстоянии были видны его большие голубые глаза. Оба громко смеялись. В воротах стояла молодая женщина и звала ребят. Не обращая на нее никакого внимания, они вихрем промчались мимо машины, даже не взглянув на Слоуна. Старший, почти догнав младшего, протянул руку и схватил его за серые джинсы.

— Рича-а-ард, — вопил он задыхаясь, — это мое!

Видимо, Ричард взял себе вещь, ему не принадлежавшую. Женщина что-то крикнула, а потом бросилась вслед за мальчиками, и в этот момент Ричард, споткнувшись о камень, растянулся на дороге. Раздался душераздирающий вой. Слоун остановил машину, когда женщина пробегала мимо. Она была небольшого роста, полногрудая, с длинными темными волосами и бледным лицом. Слоун выглянул в окно и увидел Скупи. Старший из мальчиков стоял и широко раскрытыми от испуга глазами смотрел на брата. Потом он стал оправдываться.

— Я не виноват, Ричард взял сам.

— Ты плохой мальчик, Скупи, — сказала женщина.

Ричард кричал не переставая.

Слоун вылез из машины и подошел к женщине.

— Можно мне покатать его на машине? Тогда он быстро успокоится.

— Не надо, он разбил себе колено, — ответила женщина, помогая мальчику встать. Лицо Ричарда было свекольного цвета, а из широко открытого рта вырывались судорожные всхлипывания. У женщины были темные глаза, такие же как у детей. Она подняла Ричарда на руки и понесла к дому Уэстов.

— Скупи, шагай за мной, — приказала она. — Посмотрим, что скажет об этом мама.

Слоун остановил машину перед домом в тот момент, когда подошла вся группа. И тут только Скупи впервые обратил на него внимание — его круглая мордашка расплылась в широкой улыбке.

— О, мистер Слоун!

— Хэлло, Скупи. Из-за чего весь этот шум?

— Ричард забрал мой музыкальный ящик. — Скупи сразу почувствовал в Слоуне союзника. — Он мой, папа мне купил его перед тем, как уехать.

— Неправда! — Ричард перестал плакать и сразу стал агрессивным. — Неправда, ведь так, Грэйс? Папа купил его нам. И сейчас моя очередь играть.

Женщина — ее звали Грэйс — опустила мальчика на землю. Коленка его сильно кровоточила. Она повела обоих мальчиков в дом. Слоун последовал за ними. Дженет спускалась по лестнице навстречу. Его она не заметила. Он молча стоял, наблюдая за ней.

— Ну, что случилось?

— Скупи… — начал Ричард.

— Ричард… — возразил Скупи.

— Я пригляжу за ними, миссис Уэст, промою ранку и перевяжу. Не волнуйтесь. — Грэйс улыбнулась. У нее была приятная улыбка, которая озаряла все лицо и делала ее совсем непохожей на ту женщину, которую Слоун видел всего несколькими минутами раньше. Но ее улыбка не тронула Дженет. Она безучастно стояла в стороне, и Слоун внимательно наблюдал за ней.

Жене Роджера нередко приходилось переживать трудные тревожные минуты, когда Роджеру поручали опасные дела. Но такого отчаяния у нее Слоун еще не видел. Она осунулась буквально на глазах, морщины под глазами и складки у рта состарили ее лицо. Взгляд, в котором всегда легко вспыхивала радость, был усталым, но Дженет не забывала следить за собой: на ней было аккуратное темно-серое платье, волосы тщательно причесаны.

Наконец Дженет заметила Слоуна.

— Билл! — Она обрадовалась, и лицо ее озарила радость. Однако радость быстро улетучилась, Дженет закрыла глаза и теперь стояла молча, не шевелясь.

— Хэлло, Дженет, как поживаешь?

— Ничего, Билл. Входи. — И она направилась в гостиную. Здесь все напоминало о Роджере — его кресло, его трубка, его…

— Выпьешь что-нибудь, Билл?

— Нет, спасибо, немного рановато.

— Никаких новостей, я угадала?

— Никаких, — признался Слоун. — Ни плохих, ни хороших, Дженет. Но я хотел тебе кое-что сообщить, что, возможно, обнадежит тебя.

Она вся напряглась.

— Появилась ниточка, которая тянется от Копс-коттеджа и которую мы раньше не заметили, — сказал он. — Может быть, она никуда не ведет, но, во всяком случае, Чартуорд разрешил мне уделить ей больше внимания. Сегодня я с ним разговаривал. Он согласен поддержать меня и, хотя не сказал об этом открыто, однако, выразил уверенность, что все это дело — нелепая ошибка.

— Мне он об этом не сообщил, — заметила Дженет.

— И не сообщит, пока у него в руках не окажется настоящих улик. Не знаю, зачем я говорю тебе, но это все, чем я располагаю на сегодняшний день. Зато теперь я могу посвятить расследованию и часть своего служебного времени.

— Ты чудный, Билл. — Она слегка улыбнулась. — Ты и Марк. Вы оба. Не знаю, что бы я делала без вас. Но… как бы мне хотелось, чтобы все как-то разъяснилось. Но если Роджер жив, он сумел бы дать мне знать.

Слоун ничего не ответил, но бросил выразительный взгляд на дверь. Ему послышался легкий звук и даже почудилось, что ручка шевельнулась. Скупи очень любил подслушивать разговоры взрослых, но если это Скупи, ему бы не удалось так бесшумно подкрасться к двери. А может, Слоуну показалось?

— Билл, — сказала Дженет, — все это бесполезно, мы должны смотреть в лицо фактам. Либо Роджер мертв, либо он совершил… преступление. Либо — либо, иного быть не может. Ты знаешь, что преступления он совершить не мог, значит, он мертв.

— Не могу этому поверить.

— У тебя есть основания говорить так?

Слоун встал, достал сигареты и словно без всякой цели направился к двери, стараясь ступать бесшумно.

— Оснований нет, Джэн. Зато, мы узнали имя девушки, убитой в Копс-коттедже. Это открывает для нас дополнительные возможности. Я забыл спички в пальто, сейчас вернусь.

Он рывком открыл дверь.

Грэйс торопливо удалялась по коридору к лестнице. Она даже не обернулась. Слоун взял пальто, сделал вид, что ищет спички, и вернулся к Дженет, которая сидела неподвижно в кресле, прикрыв рукой глаза. Ничего необычного она не заметила.

Слоун ушел спустя три четверти часа. Мальчики шумели в ванной, Грэйс беззаботно болтала с ними. Дженет все же чуть повеселела. Слоун сел в машину, махнул рукой на прощание и поехал по Белл-стрит в сторону Челси-Эмбэнкмент. Он решил вернуться в Скотленд-Ярд.

Эта женщина Грэйс…

Откуда-то сбоку вывернула машина. Для Слоуна она была полной неожиданностью, ибо мысли его были заняты Грэйс. Но каким-то шестым чувством он ощутил опасность. Слоун резко крутанул руль. Машина оказалась мощным «бьюиком», способным разнести его малолитражку, как спичечный коробок. Он ощутил удар, «бьюик» лишь задел крыло, но все же Слоун потерял управление, и его машину бросило поперек дороги. «Бьюик» скользнул вдоль набережной, свернул влево, к мосту.

Слоун пришел в себя. К машине бежали люди. Он не ушибся, так — пара царапин.

Когда Слоун вернулся, Пил уже был в Ярде. Он сообщил, что полиция Челси взяла на себя слежку за грязно-серым «моррисом». После того, как Слоун рассказал о столкновении с «бьюиком», Пил заметил:

— Я же тебе говорил.

На что Слоун пожал плечами и произнес:

— Да, теперь придется держать ухо востро. Знаешь, что мне пришло в голову?

— Что именно?

— Роджер Уэст назвал бы это подозрительным. Ладно, мы тоже будем считать это подозрительным. Но нам еще нужно проверить одну няню, ее зовут Грэйс Хауэлл, и живет она в доме Роджера.

Пил ушел.

Слоун принялся за новый рапорт, официальный, для которого ему была не нужна записная книжка. Поэтому он и не хватился ее. Однако Слоуну потребовалась папка с материалами по делу в Копс-коттедже, и он послал за ней в архив констебля. Тот долго отсутствовал, а когда' вернулся с пустыми руками, Слоун нетерпеливо спросил:

— В чем дело?

— Прошу простить меня, сэр, но папки там нет. Помощник комиссара брал ее днем — может быть, она у него?

— Хорошо, благодарю вас, — ответил Слоун.

Он дописал свой рапорт и без досье и уже в восьмом часу отправился домой.

Глава 20

ТРЕБОВАНИЕ КЕННЕДИ

В тот день Роджер не сумел позвонить Пепу Моргану. Куда бы он ни пошел, за ним тащился хвост — то ли это был сотрудник Ярда, то ли человек Кеннеди. Роджер не знал. Поэтому он предпочел не испытывать судьбу.

На следующий день слежка была снята. Почему — он не стал размышлять. На Стрэнде у него было назначено свидание с представителем фирмы по производству нейлоновых чулок, поэтому он ушел из дома еще до полудня и позвонил Моргану из автомата.

Морган сообщил:

— Мистер Рэймонд Хеммингуэй, Маунтджой-сквер, двадцать семь.

— Спасибо, Пеп, — поблагодарил Роджер.

Как только это «Пеп» сорвалось с языка, он сразу же понял, что допустил промах. Очень немногие звали частного детектива Моргана Пепом.

Морган, кажется, на это не обратил внимания.

— Все же пятьдесят фунтов слишком много за работу.

— Возможно, но у меня еще будет к вам одно поручение, но не сейчас. Спасибо вам.

Роджер вышел из телефонной будки возле табачной лавки на Лайм-стрит, стер пот со лба и зашагал прочь. Да, это была грубейшая ошибка с его стороны. Хоть и не подав виду, Морган наверняка зафиксировал ее в своей памяти. Теперь он станет вспоминать всех, кто звал его Пепом. В основном это были сотрудники Ярда и военной контрразведки, пользовавшиеся его услугами. Опасность заключалась в том, что Морган мог рассказать об этом Слоуну, Марку или Дженет.

Два или три человека прошли мимо, никто из них не проявил к нему интереса. Роджер долго шагал по Лайм-стрит, но слежки не обнаружил.

Он уже дорого заплатил за нелепую оговорку. Вероятно, Морган не только узнал адрес Хеммингуэя, но и раскопал попутно кое-что еще. Очевидно, Роджеру следовало сразу же спросить Моргана об этом.

Значит, Кеннеди в действительности мог быть Хеммингуэем. Когда Роджер вернулся в контору, Роуз была на месте.

— Хэлло! — поздоровался он. — Есть что-нибудь для меня?

— Я положила вам несколько писем на подпись, сэр, — сказала она. — Если вы не возражаете, я бы сходила позавтракать.

— Не возражаю. Поставщики все еще жалуются, не так ли?

— Нам очень повезло, сэр.

Роджер улыбнулся и отпустил Роуз. Потянувшись через стол, он взял телефонный справочник. Против фамилии мистера Рэймонда Хеммингуэя стоял адрес: «Маунтджой-сквер, 27». Там же был указан телефон: «Мэйфер 12-131». Значит, Кеннеди все же некоторое время жил в этом доме, так, по крайней мере, следовало из справочника годичной давности. Тогда Роджер взял «Справочник директоров» и «Кто есть кто?», но, прежде чем открыть их, он вдруг подумал о том, почему с такой легкостью «его» фирма умудряется доставать дефицитные товары? Простой факт: если на какие-либо товары возникал повышенный спрос, фирма Рейнера доставала их легче других.

Подобные отношения существовали у его конторы не с одной-двумя, а практически со всеми, фирмами, с которыми она имела дело. Подтверждения тому он получал ежедневно. Нужны сталь и изделия из нее, на которые повышенный спрос? Их можно взять у «Стиллере», которая сохранила это название, хотя давно уже находится в ведении министерства торговли. Дорогой фарфор, который не купить ни в одном магазине, только если из-под прилавка? «Баррис» из Сток-он-Трента поставит тебе сколько требуется. Через «Рейнер и К°» шла саржа ручной выделки, которую можно было найти только у самых модных портных или модельеров. Фирма закупала ее прямо на фабрике — и все на законной основе. Можно было привести еще добрую сотню примеров. Даже импортные товары из любой точки земного шара — те, на которые существовали мизерные квоты, поступали безо всяких осложнений.

Люди, разбиравшиеся в коммерции, владельцы отелей, фешенебельных магазинов и мало кому известных организаций знали, что «Рейнер и К°» может достать для них почти любой товар. Связи фирмы были обширными. Причем она имела дело только с самыми надежными, и доходы не были очень высокими. Однако все сделки осуществлялись строго в соответствии с законом. Тот, кто создал такой бизнес, был гением.

Роджер еще некоторое время размышлял над этими фактами, но потом стал сосредоточиваться на них, обозначив для себя их как «загадку номер два».

Загадкой номер один был Кеннеди, то есть — Рэймонд Хеммингуэй, и этого он не должен забывать. В «Кто есть кто?» он прочитал о Хеммингуэе следующее:

«Хеммингуэй, Рэймонд Менвилл, директор компании. Род. 1905 г. Образ. — Итон. Боллиол. Жен. 1931. Дезире, дочь сэра Роберта и леди Мортимер. Адрес: Маунтджой-сквер, 27. Клубы: «Атенеум», «Карлтон», «Пендекстер».

Немного, если не считать того, что он получил более высокое, чем предполагал Роджер, образование. Хотя, может быть, это и не так. Да, еще — удачная женитьба. Роджер раскрыл «Справочник директоров». Одна компания носила имя «Хеммингуэй, Мортимер и К° Лтд.» и занималась продажей произведений искусства.

Это может пригодиться. Торговцы произведениями искусства располагают прекрасными возможностями для спекуляции антиквариатом, картинами, objets d'art[9], ювелирными изделиями. В Америку и из Америки, в Англию с континента и обратно контрабандистами были проложены свои маршруты. Однако эта компания пользовалась хорошей репутацией.

Рука Роджера невольно потянулась к телефону.

Если бы сейчас он был в Ярде! Достаточно двухминутного разговора, и к вечеру перед ним на столе лежал бы полный отчет о предпринимательской деятельности мистера Хеммингуэя.

Минул полдень, но поступление заказов не прекращалось. Около шести вечера открылась дверь, и в комнату ввалился Перси в сине-голубой шоферской униформе.

— Вас требует босс, — коротко бросил он.

— Прежде чем входить, следует стучать. А сейчас идите вниз и ждите, — рявкнул в ответ Роджер.

— Между прочим, на днях… — начал было тот, но не закончил и вышел из комнаты.

Роджер некоторое время подождал, не повернется ли ручка на двери. Но этого не произошло, значит, Перси спустился вниз.

Однако Роджер не торопился. Ему надо было обдумать все как следует. Что означает фраза «вас требует босс», понять нетрудно, но стал бы Хеммингуэй посылать за ним в таком случае?

Стоп! — сказал себе Роджер. Будь осторожен: считай этого человека Кеннеди, а не Хеммингуэем. Если все время называть его Хеммингуэем, можно невзначай проговориться. Стоит только Кеннеди что-либо заподозрить или, не дай Бог, проведать о планах Роджера, приговор его будет суровым.

Роджер взял шляпу и спустился вниз. Единственная разница, существовавшая между Чарлзом Рейнером и Роджером Уэстом, состояла в том, что Рейнер всегда носил шляпу, а Уэст ходил с непокрытой головой. Мелочь, но существенная. «Даймлер» ждал его, и он сел в машину. На этот раз шторки не опустились: они направлялись не на Маунтджой-сквер, а в район небольших вилл возле Оксфорд-стрит — небольших, но фешенебельных.

— Номер пятнадцать, — сказал Перси без каких-либо признаков недовольства, когда машина остановилась.

Роджер кивнул и вошел в дом.

Кеннеди сам открыл дверь. На нем был повседневный костюм — пиджак и серые, в полоску, брюки. За исключением глаз, ничто в его облике не напоминало Роджеру того человека, которого он впервые увидел после убийства в Копс-коттедже. И все же любопытно, почему Кеннеди лично принял участие в его похищении?

Квартира была небольшой, но гостиная оказалась просторной. Роджера поразило то, что внешне она напоминала жилище женщины.

— Еще одно маленькое pied á terre?[10] — спросил Роджер.

— Надеюсь, оно вам нравится? Что будете пить?

— Виски, пожалуйста.

Кеннеди налил виски, достал сигареты. Пожалуй, слишком долгое предисловие. Он сделал глоток и, как всегда, взглянул на Роджера сквозь ресницы полуопущенных век, как бы пытаясь притушить блеск своих глаз.

— Ваш друг Слоун — крепкий орешек, — начал он.

Роджер весь сжался.

— Я же просил вас…

— Вот именно об этом я и хочу поговорить с вами, — мягко ответил Кеннеди. — Вы же обещали мне забыть свое прошлое. Вы слишком совестливы. Слоун — крепкий орешек и не дурак. Он продолжает свое дело. Вчера на него было совершено два покушения, и оба раза неудачно. Не знаю, подозревает он что-то или нет, — думаю, подозревает, но он не в безопасности.

— Я не одобряю этого, — сказал Роджер.

Кеннеди рассмеялся.

— Неужели? — Он обернулся к столу, взял с него фотографию и передал Роджеру. — Узнаете?

С нее на Роджера смотрели Скупи и Ричард в ярких индейских нарядах и девушка, незнакомая, небольшого роста, полногрудая, в короткой юбке. Он не стал тратить время на разглядывание девушки, а уставился на ребят. Игра в индейцев с ношением перьев и ярких жилетов была их любимым развлечением.

— Я еще раньше говорил вам, — произнес Кеннеди, — что не хочу причинять вреда детям, но вы должны уразуметь, наконец, что они больше не принадлежат вам, а прежние ваши друзья, которые встали на нашем пути, должны с него уйти. И первым — Слоун. Стоит мне только набрать номер, и эта девушка уйдет из дома вместе с детьми. А как на это посмотрит некая вдова?

У Роджера помутилось сознание.

— Я полагал, — продолжал Кеннеди, — что худшее в своей жизни вы уже пережили, Рейнер. — Он отставил стакан, подошел к окну и стал смотреть на улицу. — Слоун очень опасен для вас. Вам нравится ваш нынешний образ жизни?

— У него есть некоторые положительные стороны, — ответил Роджер.

— Вы станете значительно богаче. Сможете делать что вам заблагорассудится. Я не напрасно трачу время, организовывая за вами слежку. Эта новая жизнь идет вам, как хорошо сшитый костюм. Но от вас требуется забыть все, и тогда будущее — в ваших руках.

— Я уже предупреждал, — сказал Роджер, — чтобы вы не трогали Слоуна. То, что он мой друг, — это одно. Но есть и еще кое-что. Он очень подозрителен. Кроме того, стоит вам только тронуть его, как весь Скотленд-Ярд кинется на вас, как стая собак. Подчеркиваю: как стая собак. Они растерзают вас, отберут все. Вот эту виллу, дом, деньги, будущее. Вы сделаете глупость, если пойдете против Слоуна.

— Слоун должен исчезнуть, — произнес Кеннеди, — и очень скоро. — Он подошел к элегантному письменному столу и взял в руки книгу большого формата — очевидно, дневник — с застежкой. — Узнаете?

Роджер невольно сглотнул слюну.

— Записная книжка Слоуна?

— А он многое уже раскопал. Даже доказал правдивость ваших слов — полиция гораздо умнее, чем я думал. Если Слоун сообщит обо всем, нам придется туго. Да, он должен исчезнуть.

— Значит, Банистер…

— Банистер тот человек, который нам нужен. Он сделал свое дело за очень скромное вознаграждение. Сегодня днем я снял копии с досье и теперь знаю все, что известно Скотленд-Ярду. Рекомендую вам взглянуть на эти документы, найти в них сильные и слабые стороны, а уж там решить, как с ними бороться. Но дневник Слоуна раза в два опаснее досье, а потому Слоун должен исчезнуть.

Роджер налил себе еще порцию виски с содовой.

— Вы уже достаточно долго у меня работаете и, вероятно, теперь поняли, насколько вы полезны? — спросил Кеннеди.

— У меня есть идея.

— Вряд ли мне она понравится, — парировал Кеннеди. — Когда мы увеличим число ваших сотрудников, вы станете купаться в деньгах. Где живет Слоун?

— От меня его адреса вы не узнаете. — Наступила пауза. — Если вас устраивает быть повешенным, пошлите одного из своих головорезов, пусть он поищет. Что ему стоит проследить за Слоуном до самого дома? Так что делайте это сами, а меня не впутывайте.

Кеннеди посмотрел на янтарную жидкость в стакане.

— Допустим, Слоун исчезнет, — задумчиво произнес он. — Это может иметь обратный эффект, так ведь? Слоун был вашим лучшим другом. И если исчезновение его произойдет одновременно с пропажей конфиденциальных документов, вашим бывшим коллегам будет несложно к двум прибавить два: бумаги похитил Слоун. Банистер останется в Скотленд-Ярде, всегда готовый услужить нам. Как вам нравится такая перспектива, Уэст?

Роджер понял, что «Уэст» не оговорка.

— Пожалуй, это выход из положения, — согласился он.

— Вы растете прямо на глазах. Значит, под моим крылышком уже два лучших работника Ярда, которые доставят массу неприятностей сыскной полиции. Коррупция в Скотленд-Ярде — ведь это ужасно, не правда ли? Позже мы заполучим оттуда еще парочку специалистов. Могу себе представить, какой ущерб они нанесут. Впрочем, не будем загадывать, лучше сосредоточим свое внимание на Слоуне. Есть один очень простой способ: вы должны заговорить с ним своим настоящим голосом, и он сразу же прибежит к вам! Ведь правда?

— Да… — с трудом выдавил из себя Роджер.

— Он мне нужен, — сказал Кеннеди тоном приказа.

— Когда?

— Скажем, сегодня вечером, ну… самое позднее — завтра.

— Где?

— В вашей конторе. Это облегчит…

— Слоун подозревает Рейнера. Он сразу же почувствует подвох, когда узнает о месте встречи. А если доставить его сюда?

— Хорошо, везите его сюда, — согласился Кеннеди. — Боллингменшн, пятнадцать, Уайлд-стрит. — Он быстро принял решение. — Когда вы его заполучите, Перси сообщит мне об этом. Но никаких фокусов, Уэст! Когда все будет сделано… — он выдержал паузу и произнес: — Прекрасная квартирка, не правда ли? Она ваша, со всем, что в ней есть. Во всяком случае, здесь можно найти все, что вам нужно. — Кеннеди рассмеялся, но в смехе его слышалась угроза. — Оставайтесь здесь и подумайте хорошенько. Я зайду поопозже. Да не суньте по ошибке в карман это фото.

Он поставил фотографию на книжную полку: два смеющихся мальчугана и угрюмая темноволосая женщина.

Кеннеди был неглуп — он знал, что наступил кризис, однако не верил до конца в реальность угроз, поэтому и усилил нажим. Но этим породил в Роджере решимость все-таки раскопать, в чем заключается его «великое будущее». Кеннеди замешан в крупном преступлении, о котором никто не подозревает. Это ясно. Преступление как-то связано с поставками дефицитных товаров, с подлогом, в котором принимал участие Кайл, и наконец с контрабандой валюты. Можно всю жизнь просидеть в Скотленд-Ярде и так и не узнать о существовании мошенников-виртуозов. А таковые есть, и они орудуют, как правило, так, что полиция об этом не догадывается. Кеннеди, или Хеммингуэй, — вне подозрений. Но в таком деле, каким он занимается, обойтись вообще без документов нельзя, ибо держать в памяти все детали «бизнеса» практически невозможно. Следовательно, у Кеннеди есть изобличающие его бумаги и, возможно, — один шанс из тысячи, — хранятся они на Маунтджой-сквер, 27.

Роджеру предстояло серьезно поразмыслить обо всем услышанном и в первую очередь о том, чтобы связаться со Слоуном. Одно не вызывало сомнения: если Слоун исчезнет, Скотленд-Ярд сделает вывод, что он вместе с Роджером замешан в какой-то махинации и исчез, чтобы осуществить их общий замысел. Это послужит подтверждением тезиса Кеннеди о том, что Ярд заражен коррупцией сверху донизу. Правда, такое и раньше случалось — в разное время ряд старых работников оказался замешанным в неприглядных историях. Руководя большим числом людей, любой высшей чин в Скотленд-Ярде мог легко контролировать любое расследование, любую сферу. Щупальца Скотленд-Ярда были очень длинными.

Роджер старался отогнать эти мысли. Он пытался взять себя в руки, спуститься с небес на землю и решить, как же быть со Слоуном.

Но тут услышал, как открылась дверь. В комнату вошла женщина, мягко притворив за собой дверь, и, улыбаясь, подошла к Роджеру. Она была высокого роста, ее фигура не вызвала бы нареканий ни у одного ценителя. Строгое платье, из темно-зеленой ткани с бледно-желтой отделкой. Темно-рыжие волосы, приятно контрастировавшие с красивыми серо-зелеными глазами. Облик ее дополнял приятный, чуть с хрипотцой голос, чем-то напоминавший голос миссис Дэлани.

— Можно мне с вами выпить?

Роджер очнулся от размышлений.

— Что вы предпочитаете?

— Джин с вермутом, пожалуйста.

Он сделал ей коктейль. Ее пальцы с ярко накрашенными ногтями были длинными и тонкими. На правой руке сверкало кольцо с бриллиантом.

— Вы что-то очень задумчивы, Чарлз, — заметила она.

— Просто мне надо о многом поразмыслить.

— Стоит ли? Вам так повезло! — Она отпила из бокала. — У вас все есть. Такая прекрасная квартира…

— Вы уже слышали об этом?

— Да, он рассказал мне. Квартира моя, но она мне надоела.

— Я холостяк по натуре, — сказал Роджер.

— О вас я все знаю, — заявила она. — Вы страдаете от тоски, я вижу по глазам. Я сказала ему, что вам крайне необходима компаньонка. Ничто так не помогает забыться, как близкий по духу человек. Вас это удивляет? Когда ваша жена дойдет до подобного состояния, ей станет легче. Вы считаете такой исход трагедией, но это случается с миллионами людей, и все же они живут счастливо и, в конце концов, остаются довольны своей судьбой. Сентиментальная иллюзия о предназначении одного мужчины для одной женщины — чепуха.

— Итак, я страдаю от тоски, а вы хотите спасти меня от нее, — не удержался Роджер от саркастического замечания.

— Я хочу попытаться, потому что мне не нравится, когда рядом происходит что-то неприятное. Кстати, никто не запрещает вам заботиться о вашей жене.

Это уже совсем новый поворот, новый метод давления. Роджер внимательно посмотрел на нее, и в его глазах женщина прочитала вопрос.

— В материальном плане, разумеется, — разъяснила она.

— Вы предлагаете мне послать ей пачку денег?

— Большинство мужчин, стоит им только попасть в сложную ситуацию, ведут себя по-детски, — заметила она. — Идите сюда и сядьте. — Она подошла к тахте и расправив складки на платье, удобно устроилась на подушке.

Роджер тоже подошел к тахте и сел на боковой валик.

— Ну что ж, помогите мне повзрослеть.

— Я хочу помочь вам. Вы привлекательный мужчина, состоятельный или, по крайней мере, вполне обеспеченный. И достаточно молодой. Вам оказывает поддержку очень влиятельный человек — в некотором роде гений.

Интересно, много ли она знает о Кеннеди?

— А почему вы думаете, что он именно такой?

— Рэй — мой брат, — ответила она. — Я не знаю случая, чтобы он в чем-нибудь допустил серьезный промах. Правда, кое-кто из его друзей считает ошибкой то, что он привлек к этому делу вас. Но это не ошибка. Я верю, что вы будете благоразумны, Рэй безжалостен, и именно это качество выделяет его среди остальных. В один прекрасный день он станет богатейшим человеком Англии. — В ее голосе не было даже намека на сомнение.

— Замечательный человек, — тяжело произнес Роджер. — Он даже держит небольшую армию наемных убийц, не так ли?

— Ни в коем случае, — возразила дама в зеленом. — Он очень влиятельный человек, а потому всегда находит людей, готовых выполнять его желания. Они даже не знают, что приказы исходят от него. Некоторых из них, правда, арестовали — к примеру, Кайла, но это на нем никак не отразилось. Выследить Рэя просто невозможно. Они могут напасть на след некоего Кеннеди, но такого в природе не существует.

Роджер соскользнул с валика на тахту, закинул ногу на ногу и внимательно посмотрел на женщину. В ней не было ничего примечательного, за исключением ее осведомленности в делах брата.

— Да, и еще, — улыбнулась она. — Если вы даже будете встречаться с ним так, как встречаетесь сейчас, вы все равно не узнаете его никогда. Вы ловкий, Чарлз, но вам еще никогда не доводилось восхищаться им, не так ли?

— У меня в голове какая-то путаница.

Она протянула свою тонкую и белую руку и положила ее рядом с его рукой.

— Думаю, что он всегда прав, — сказала она мечтательно. — Рэй чувствует, что, привлекая к работе вас, принял самое важное из всех своих решений. Это открыло перед ним новые возможности. Он никому не передоверит вас, даже мне. — Она непринужденно рассмеялась. — Рэй прекрасно разбирается в людях. Мне часто кажется, что он может даже читать мысли. Думаете, это плод моей фантазии? Возьмите сегодняшний вечер. Рэй заранее знал вашу реакцию на Слоуна. Он понимает, что, стоит вам преодолеть этот барьер, и все у вас пойдет прекрасно. И очень заинтересован в этом.

— И вы поможете мне преодолеть этот барьер?

— Совершенно верно, — ответила она и наклонилась к нему поближе, взяв его руку в свою. — Я помогу вам, покажу настоящее будущее, и вы поймете, каким оно будет. Вы когда-нибудь испытывали бедность?

— До некоторой степени.

— Нет, настоящую бедность — голод, безденежье, когда не на что купить одежду и еду.

— Нет, — ответил он.

— А жаль. Если бы вам довелось испытать крайнюю нужду, вам легче было бы понять это состояние. А мы прошли через нее. Рэй говорит, что начисто забыл о тех днях, но это не так. Именно поэтому он и поставил себе целью разбогатеть. Мы были на «дне», а теперь поднимаемся к самым вершинам. На деньги можно купить все, Чарлз: красоту, любые вещи, возможность путешествовать — все, кроме жизни. И мы стремимся к этому. Рэй ненавидит прошлое и живет будущим. Он очень щедр, и вы знаете об этом. А разве Рэй не был щедр к вам? Может быть, вам чего-либо не хватает?

— Нет, — ответил Роджер.

Она взяла его руку и нежно прижала к своей груди.

— Так что, либо вам придется выполнять то, что он хочет, и в конечном счете вы будете иметь все, что захотите, либо вас просто-напросто не станет. Однако, если вы умрете, пострадают и другие. Рэй заберет у вашей жены детей — это будет очень жестоко. Она никогда не узнает, где они. Ваша жена кончит свои дни в страшной нищете. Он сможет сделать и это. А ваши друзья — Лессинг, Слоун — они тоже окажутся в его черном списке и будут вычеркнуты из жизни, хоть это тоже жестоко. Да, он может быть безжалостным, если стремится к цели. Так что, Чарлз, их судьба в ваших руках. Не глупо ли брать на себя такую ответственность? — Немного помолчав, она добавила: — Ну, хватит с вас. — И, закрыв глаза, приблизила к Роджеру губы. Он поцеловал ее…

— Так вы пошлете за Слоуном? — спросила она тихим голосом. Он стоял возле бара, приглаживая взлохмаченные волбсы.

— Хорошо.

— Сегодня вечером?

— После двух покушений Слоун вряд ли откликнется на таинственное приглашение, да еще вечером. Днем он еще может себе позволить риск.

— Слоун должен прийти сам.

— Я не могу поручиться за его поступки. — Роджер налил шампанского. Оно шипело, пузырилось и искрилось в стаканах. Руки его слегка дрожали.

Дверь открылась — вошел Кеннеди. В его прищуренных глазах, как и прежде, светился серебристый огонь. Он нахмурился.

— Что я слышу?

Роджер заметил мимолетный взгляд, который дама в зеленом бросила в сторону Кеннеди, и прочел в нем триумф.

— Чарлз собирается послать за Слоуном, — сказала она. — Он внес несколько ценных предложений…

— Спокойной ночи, — произнес Кеннеди уже в дверях.

Перси стоял возле своего «даймлера».

— Спокойной ночи, — ответил Роджер.

— Надеюсь, завтра утром вы сообщите Слоуну этот адрес.

Роджер пошел к машине, Перси открыл дверцу не слишком любезно. Он и раньше не навязывал Роджеру свою дружбу.

— Я пойду пешком, — сказал Роджер.

— Нет, не пойдете! — сорвался Перси.

Не сказав ни слова, Роджер повернулся и спокойно двинулся по улице. Он не смотрел на Перси, хотя и догадывался, что тот послал сигнал Кеннеди, который, вероятно, был еще у дверей. На углу Роджер обернулся. Из дома вышел человек и быстро двинулся за ним. Роджер сделал вид, что не заметил его, и спокойно продолжил свой путь. Была теплая лондонская ночь. Он не спешил. Человек, державшийся в некотором отдалении, тоже шел не торопясь. Минут двадцать, пока Роджер добирался до Лайм-стрит, человек шел следом. Роджер задержался в подъезде, закурил сигарету, взглянул вправо, потом влево. Его «тень» остановилась в дверях магазина на углу, делая вид, что не обращает на него внимания.

Роджер поднялся по лестнице, оставив входную дверь незапертой. Когда он слегка сдвинул штору и выглянул на улицу, человек стоял уже напротив его дома.

Харри, как всегда, спокойный и апатичный, осведомился у Роджера, не будет ли он обедать.

— Я бы перекусил, — ответил Роджер

— Очень хорошо, сэр, — и Харри направился в кухню. Роджер поставил пластинку — Вагнер как нельзя лучше соответствовал его настроению, тихая музыка не мешала думать. Мысли его снова вернулись к Кеннеди. Надо же так подсластить пилюлю. Он до сих пор не оставил попыток подавить его волю, подчинить его разум. Поймать в ловушку Слоуна — это серьезная проверка! Вероятно, Кеннеди считает ее последней. Если она удастся, тогда он получит доступ к самому сердцу Ярда; если же нет — женщина в зеленом (он даже не узнал ее имени) скажет: «Я же вам говорила». В общем, бесполезно спорить об этом. Если удастся — Кеннеди поднимет перед ним завесу тайн. В противном случае Роджеру придется умереть, и страшные последствия обрушатся на Дженет и его мальчиков.

Женщина в зеленом начала было рассказывать ему о том, чем собиралась заняться этим вечером, но не договорила. Но Роджер все же понял, что они должны уехать за город, вероятно, и жена Кеннеди присоединится к ним. Почти наверняка их повезет Перси. Ночью домой они наверняка не вернутся. Следовательно, никого в доме на Маунтджой-сквер не будет. Перси — тоже.

Кеннеди убежден, что Роджеру неизвестен адрес дома на Маунтджой-сквер. Они с сестрой уверены, что Роджер «сыграет в их игру». Посланный за ним наблюдатель — дело обычное, просто не надо давать ему шанса в столь большой игре. За Роджером будут следить, за каждым его шагом и до тех пор, пока Слоун не угодит в ловушку. Одним словом, свободы действий ему не дадут. Остается одно — пойти на крайние меры, решиться на отчаянный шаг, который приведет либо к полному успеху, либо к окончательному поражению. Значит, Роджеру нужно пробраться в дом на Маунтджой-стрит, 27. При этом ему понадобится опытный взломщик. При необходимости он сможет найти такого. Роджер рассмеялся…

Если он подчинится Кеннеди, выманит Слоуна и завлечет его в ловушку, тогда успех предприятия будет в значительной степени облегчен. С другой стороны, следовало бы подождать: он слишком далеко зашел, и Слоун, конечно, не простил бы ему этого. Слоун — единственный, кто по-настоящему поймет сложившуюся обстановку. Но… остается один фактор, предвидеть который невозможно. Если он заманит Слоуна, как при этом поступит с ним Кеннеди? Использует его в своих целях? Убьет? А сумеет ли Кеннеди использовать Слоуна, ведь у него уже есть все, что нужно?

Внезапно Роджер поднялся с кресла.

— Он его убьет… — начал он вслух, но в этот момент дверь из кухни бесшумно распахнулась, и в комнату вошел Харри с подносом в руках.

— Вы что-то сказали, сэр? — На его болезненного вида лице не отражалось никаких эмоций.

— Так, говорил сам с собой. Просто у меня такая привычка, Харри.

— У меня тоже сложилось такое мнение, если позволите заметить, сэр. — Харри опустил поднос и снял серебряную крышку с гриля. — Это лучшее, что мне удалось сделать для вас в такое позднее время, мистер Уэст.

Он немного отступил назад. Его карие глаза заблестели. Казалось, Харри ожил. Произнеся имя Уэст, он словно швырнул в Роджера гранату.

— Считай, что я ничего не слышал, — с расстановкой произнес Роджер.

— Нет, слышали, сэр.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Насколько ты осведомлен обо всем этом, Харри?

— Немного, сэр. — Он снова выглядел, как обычно, блеск в глазах погас, но все же в его облике было что-то такое, чего раньше Роджер не замечал. — Я получил инструкции сообщать обо всех ваших передвижениях и телефонных разговорах, сэр. Я честно выполнял свои обязанности, за исключением… — он не договорил.

Это было новой формой пытки. Как догадаться, что у него на уме?! Роджер чувствовал себя словно в эпицентре чудовищного взрыва. Однако голос Харри был спокойным. Роджер знал этого человека почти два месяца и изучал его, однако заметил только то, что Харри был хорошо вымуштрованным автоматом, послушным приказам и никогда не возражающим.

Сейчас он превратился в человека, располагающего опасными сведениями.

— За исключением чего? — Роджер крепко впился руками в подлокотники кресла.

Харри нервно проглотил слюну. Он сам начал разговор и теперь испугался. Напряжение, возникшее в комнате, было хрупким и опасным.

— За исключением того… когда вы уходили из дома той ночью, сэр…

Роджер подумал о диктофоне, спрятанном где-то в этой комнате. Он так его и не нашел, хотя, быть может, и правильно, что не прикасался к нему и дал возможность Кеннеди без помех слушать их разговоры.

— Я заметил бумажную ленточку на двери, сэр. Она подсказала мне, что вы ушли… мне даже казалось, что я слышал, как вы уходили, — пояснил Харри. — Но мистеру Бриггсу я ничего не сказал.

— Кому?

— Мистеру Бриггсу… Перси, сэр. Перси — тот человек, которому я должен обо всем сообщать.

— Понятно. И почему же ты его не информировал?

— Я подумал и решил, что лучше этого не делать, — ответил Харри. Он тщательно подбирал слова и с трудом выговаривал фразы. Чего Харри боялся? Реакции Роджера после того, как ему станет известна вся правда? А может быть, это шантаж?

Харри был преступником и, возможно, профессиональным, в противном случае он не получил бы этой работы. Не исключено, что у него был зуб на своего босса. Роджер стоял не шевелясь, глядя в упор на своего собеседника. Гриль на подносе остывал. Харри, казалось, сжался в комок, он нервно облизывал губы, прежде чем снова заговорил:

— Видите ли, сэр…

Фразу он так и не закончил. Стараясь подавить в себе вспыхнувшую ярость, Роджер резко перебил его:

— Ладно, Харри, оставим это. Сколько ты хочешь?

Харри всплеснул руками.

— Я хочу? Но это не шантаж, сэр…

Договорить он не успел, ибо в это время у входной двери раздался звонок.

Глава 21

В ГОСТИНОЙ

Харри подскочил, будто его ударили, и метнул через плечо затравленный взгляд. Роджер сказал:

— Не волнуйся. Если это не шантаж, тогда что же?

— Я… я лучше посмотрю, кто там, — сказал он. Звонок явно вывел его из равновесия: он побледнел, руки дрожали. — Это, наверное, мистер Бриггс.

Роджер схватил его за руку.

— Забудь об этом. Что…

Но Харри вырвался и бросился к дверям. Роджер не сумел его задержать, да и вряд ли ему стоило делать это — шум можно было услышать с улицы. В этот момент щелкнул замок входной двери. Быстрым взглядом он окинул комнату в отчаянной попытке обнаружить местонахождение диктофона. Но времени уже не было. Роджер услышал низкий мужской голос.

— Ладно-ладно, я знаю, что он дома.

Это был Слоун.

— Но это правда, сэр. — Голос Харри поднялся до протестующего крика. — Мистер Рейнер только что…

Мощная фигура Слоуна заполнила собой дверной проем.

— Вламываетесь силой? — спокойно спросил Роджер.

— Я всегда вламываюсь, когда тороплюсь, а сегодня я особенно тороплюсь. У вас есть место, куда можно было бы отправить эту личность, чтобы он нас не подслушал?

Взгляд Харри затуманился.

— Иди на кухню, Харри, — приказал Роджер, — да поживее!

Харри поспешно вышел и притворил за собой дверь. Слоун для верности повернул ключ в замке. Как и обычно, он казался агрессивным.

Роджер сказал:

— Мне что-то не нравится ваше настроение, инспектор.

— Забудьте на время, что я полицейский. Скажите лучше, это вы звонили мне по телефону в воскресенье вечером? — Слоун был явно не в себе.

Где-то был диктофон, который все фиксировал.

— Ничего подобного.

— Мне нужна правда, Рейнер.

— А почему бы вам не спросить об этом у вашего друга Кеннеди?

— Не острите, Рейнер. После того, как я вышел от вас, меня дважды чуть не сбили машиной. Это было покушение на мою жизнь. Я вам предоставляю шанс избавиться от возможных неприятностей. Так вы мне звонили?

— Нет.

— Тогда эти покушения организовали вы.

— Да вы с ума сошли!

— Ну это мы еще увидим, — Слоун двинулся через комнату. Его правая рука была опущена в карман, где вполне мог находиться револьвер. Если сотрудник Ярда имел основание подозревать, что его жизни угрожает опасность, он мог получить право на ношение оружия. Что-то необычное, новое было в выражении лица Слоуна, точно он был уверен в том, что все равно вынудит собеседника на откровение.

— Успокойтесь, лучше выпейте, — сказал Роджер.

— С убийцами я не пью.

— Ладно, тогда выпейте сами с собой. Не возражаете, если я доем свой ужин? — Роджер присел за стол и взял вилку и нож.

— Где вы были вечером?

— На улице.

— Не уходите от ответа. Где именно вы были?

— Продолжал эксперимент в области любви. На сей раз темно-рыженькая. Сложная особа, но, думаю, она не в вашем вкусе.

— Правда? Уж не та ли, что была с вами воскресным вечером?

В голове Роджера зазвенел колокольчик тревоги. Что-то екнуло внутри, во рту появился медный привкус. Только бы сохранить спокойствие!

— Нет, совсем не та. Та была наивная миленькая зверушка, разве я вам о ней не рассказывал? Эту же наивной не назовешь, а тем более миленькой.

— Как зовут девушку, с которой вы были в воскресенье?

— Дорис.

— Дорис, а дальше?

— В этом нет никакой необходимости.

— Где вы ее подцепили?

— Нигде. Это она меня подцепила. Прекрасная двухкомнатная квартирка. И сама, в общем, ничего. — Он проглотил кусочек бекона с тостом и чуть не подавился.

— Лжете! Вы подцепили ее в машине!

— Думайте, что хотите.

— Машина марки «моррис», цвет серый, вся в глине, ибо прошла немало по проселочным дорогам, и ее не успели вымыть. Она и сейчас в глине. Вот из нее-то вы и извлекли свою девицу… Давайте говорить начистоту, Рейнер.

— У меня нет машины.

— Вы ее брали напрокат.

Роджер откинулся на спинку стула.

— В воскресенье вечером я никуда не ездил. Весь вечер я провел с Дорис и возвратился домой как раз, когда вам взбрело в голову навестить меня. Запомните! И если бы я взял напрокат машину, то уж, во всяком случае, не убогий «моррис».

Слоун сделал шаг вперед и нахмурился.

— Убогий «моррис», говорите? А откуда вам известны размеры этой машины, мистер Рейнер?

Роджер почувствовал, что опять сделал промах, но не подал виду и громко рассмеялся.

— Когда я говорю о «моррисе», я прекрасно представляю его размеры. И все же хотел бы я знать, что вы задумали?

— Узнаете, — ответил Слоун. — Мы взяли эту вашу Дорис.

— Неужели? Что же она такого натворила? Я и не знал, что в свободное время она занимается мошенничеством. Я… О-о, она проститутка? Очень жаль…

— Эта девушка живет на доходы одной банды из Восточного Лондона. Вы эту банду знаете — ее возглавляет Майерс. Той воскресной ночью девушка находилась в грязном «моррисе» у ворот Брикстонской тюрьмы. И с ней в машине сидели вы.

— Это она вам сказала?

— С ней были вы!

— В ее квартире. Если она сказала иначе, значит, она была с другим мужчиной после того, как я ушел от нее. А я ушел довольно рано. Она…

Слоун вытащил свой револьвер и направил его на Роджера. Он был офицером Скотленд-Ярда, а офицер Ярда никогда не пользуется оружием, чтобы угрожать другим. Он применяет его только в целях самозащиты, а сейчас такой нужды не было. Слоун зашел слишком далеко. В комнате находился диктофон, и очень возможно, что и наблюдатель, расположившийся в доме напротив, уже сообщил по телефону о приходе Слоуна. Если так, то птичку, залетевшую к Роджеру в клетку, могут схватить в любой момент.

— Давайте говорить откровенно, — проворчал Слоун. — Вернемся немного назад. Вы убили Уэста, и все остальное неважно. Вы убили Уэста. Я не в состоянии доказать это на фактах, но дал себе слово, что убью того, кто убил Уэста. Я могу застрелить вас в порядке самообороны, и мне за это ничего не будет. — Его низкий голос звучал отчетливо, и Роджер боялся, как бы Харри не услышал его из кухни. Мог ли Слоун осуществить свою угрозу? Или он блефовал? Многолетний опыт подсказывал Роджеру, что это блеф, но еще ни разу в жизни он не видел Слоуна таким разъяренным. Что же касается серой автомашины, о которой Слоун упоминал, то здесь, пожалуй, было больше, чем простое подозрение.

— Я не убивал никакого Уэста, — произнес Роджер. — Я вообще никого не убивал, и воскресной ночью меня не было в сером «моррисе».

— Я вам не верю.

— Ну хорошо, оставайтесь при своем мнении. Я голоден, — Роджер обратил свой взор на гриль. Бекон уже застыл на блюдце. Слоун между тем возвышался горой над Роджером. Он произнес медленно и безразлично:

— Сегодня утром найдено тело Уэста. До этого я не был уверен в его смерти. Теперь я знаю и то, что убили его вы. Но, кроме вас, есть и другие. Среди них — Кеннеди. Говорите правду, Рейнер. Назовите имена, расскажите все, как было, какова ваша роль в Брикстонском деле.

В его голосе не было настойчивости.

Так, надо подумать. Сестра Кеннеди говорила, что за Дженет «будут присматривать» с большой осторожностью, так, что та и не узнает об этом; она весьма прозрачно намекнула, что есть план подсунуть полиции его «тело». Слоун пришел к каким-то выводам, но сейчас с ним трудно столковаться.

Вдруг Роджер услышал, как к дому подъехала машина. Перси? Или же люди, которых вызвал по телефону наблюдатель?

— Вам не удастся повесить на меня преступление, которого я не совершал, — сказал Роджер. — Вы начали не с того конца, Слоун. Уберите ваш пистолет, так будет разумнее. С чего вы взяли, что ваш друг Уэст мертв?

— Мы обнаружили его тело. Уэста утопили. Лицо изуродовано до неузнаваемости, пальцы отрублены — в общем, сделано все, чтобы труп не был опознан. Однако они допустили одну ошибку. Вы допустили ошибку. Известно, что тот, кто хочет одурачить другого, дурачит самого себя. У Уэста был шрам или два, по которым его можно было опознать. Я сам видел труп и эти шрамы. Один у Уэста остался от ранения, а когда его ранили, я был вместе с ним.

Ну что же, все предусмотрено: они даже нашли человека со шрамами, так что полицию это вполне удовлетворит. А Дженет? Дженет уже знает об этом? Ужасное беспокойство охватило Роджера, и он был почти готов рассказать Слоуну всю правду, как вдруг услышал звук: металл звякнул о металл — кто-то вставлял ключ в замок наружной двери.

Слоун, видимо, ничего не слышал.

— Извините, что перебиваю вас, — сказал Роджер. Ему стало не по себе. Неужели Дженет уже знает? — Если эта самая Дорис сказала вам, что я был с ней в машине, значит, она лжет.

Слоун вдруг резко выбросил вперед руку с револьвером.

— Даю вам полминуты, — сказал он. Глаза его зажглись диким огнем, сдержанности как не бывало, но даже и сейчас Слоун блефовал.

Дверь комнаты бесшумно отворилась. Слоун стоял к ней спиной.

— Я не шучу, Рейнер.

— О, нет. Погодите.

В комнату скользнул человек, в руке его был револьвер. Слоун резко обернулся. Человек выстрелил. Пуля попала в револьвер Слоуна и выбила его из руки. Оружие упало на пол между ним и пришельцем, который медленно приблизился и ногой отбросил его в сторону. В комнату вошли еще двое, оба были вооружены.

Слоун отпрянул.

— Убирайтесь отсюда, убийцы!

Но они медленно и неумолимо приближались.

Роджер весь подобрался. Если они получили приказ убить Слоуна, тогда будут стрелять независимо от того, сдастся он или ринется в драку. Да, но почему этот человек только выбил оружие и не застрелил Слоуна сразу?

— Не надо грубить, Слоун, — произнес человек с револьвером. Он был худощавый, небольшого роста, дурные намерения были написаны на лице. Роджер его знал. Это был известный на весь Ист-Энд продажный и злобный гангстер, обычно промышлявший на скачках и входивший в банду Масляного Джо. Его звали Майерс. Он сделал шаг вперед, не выпуская из рук оружия.

— Я сказал, убирайтесь отсюда… — повторил Слоун и неожиданно бросился вперед.

Роджер мгновенно сделал подножку. Слоун споткнулся и растянулся на полу. Через долю секунды прогремел выстрел. Пуля Майерса пролетела выше уже падавшего Слоуна и вонзилась в стену. Двое других, стоявших позади Майерса, мгновенно бросились на Слоуна. Не успел Слоун привстать, как на нем защелкнулись наручники.

Майерс ухмыльнулся Роджеру.

— А ты спас себя от неприятностей. О'кей, забирайте его. — Он кивнул своим людям, которые, подхватив Слоуна под руки, поволокли из комнаты.

— Ну как, все в порядке? — спросил Майерс, повернувшись к Роджеру.

— Слишком много шума, — ответил Роджер.

— Зато теперь будет тихо. Ни о чем не беспокойся. Если кто-нибудь что-то и услышал, мы все устроим. Пока! — Майерс развязной походкой вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Роджер долго сидел без движения и сначала даже не обратил внимания на стук в дверь. Но стук повторился, и Роджер поднял голову и прислушался. Конечно же это Харри стучал из кухни. Он совсем позабыл о нем, забыл о поспешности, с которой тот бросился открывать дверь и впустил Слоуна.

Роджер подошел к двери и повернул ключ.

— Спасибо, сэр, — сказал Харри. Теперь уже он не казался напуганным. — Я боялся, что вас ранили.

— А еще чего ты боялся?

— Я… я ничего не боюсь, сэр. Вам показалось. Жаль, пропал ужин. Может быть, я приготовлю еще чего-нибудь для вас? Я бы с удовольствием…

— Ты знаешь, где здесь спрятан диктофон?

Харри судорожно сглотнул слюну.

— Я отключил его, сэр. Я сделал это еще до разговора с вами.

— Дай мне виски, — резко сказал Роджер. — Налей себе, если хочешь, а потом сядь вот сюда. — Роджер не был уверен, что это правильная тактика. Одни чувствуют себя свободно за стаканом в мягком кресле, других же, напротив, это нервирует. Харри налил себе пива в высокий стакан. Роджер предложил ему сигарету.

— Благодарю вас, сэр.

Они закурили.

— Итак, если это не шантаж, тогда что же?

Страх Харри не исчез, он читался в его взгляде, но все же новая ситуация придала ему некоторую уверенность, и голос его зазвучал тверже.

— Я многое видел в этом доме, мистер Уэст. Как-то перед вашим появлением одна леди наведывалась сюда и спрашивала вас. Я был дома, убирался. Ее звали мисс Дэй, мисс Марион Дэй. Потом из газет я узнал, что с ней случилось. Но именно благодаря ей я догадался, кто вы есть на самом деле, сэр. И я… я был другом рыжего Кайла. Однажды вместе с ним мы вляпались в одну историю. Я не просил снисхождения, сэр. Мы знали, на что шли, и знали, что нам грозило. Мне повезло — в тюрьму я не попал. Заработал немного, и если бы не обстоятельства, сэр, я давно бы все это бросил. Когда Кайла выпустили, он думал, что его ждет богатый куш, а вместо этого они убили его жену — по крайней мере он так считал, а затем и его самого. Я не мог ничем ему помочь, мистер Уэст. И если я в вас ошибся, тогда мне крышка. Но мне все же хочется воспользоваться своим шансом так же, как воспользовался им Кайл. Но, по-моему, никто не видел вас, когда вы ушли той ночью. Тогда я догадался, что вы работаете не на них. Ведь так, сэр? Если да, то все в порядке, я на вашей стороне и готов вам помочь, честное слово!

Он умолк и откинулся на спинку кресла. Его лоб и верхняя губа были покрыты испариной, и смутный страх все еще оставался в его глазах.

Неужели это еще один из тонких трюков Кеннеди?

Глава 22

МАУНТДЖОЙ-СКВЕР, 27

Роджер мог рассказать Харри всю правду, Харри же, в свою очередь, не ровен час, все передал бы Перси. На этом бы все и кончилось.

Роджер мог отказаться от предложения Харри и сообщить о нем Перси. Но стоит ли предавать Харри, посылать его на смерть? Допустим, он примет предложение. Но разве ему не известно, что Кеннеди может убить, убить легко и безжалостно, как никто другой? Этот человек абсолютно аморален, он даже не считает убийство чем-то из ряда вон выходящим. Раз это необходимо, значит, целесообразно. Тем более если так можно устранить препятствие на его пути, словно стереть след мела со школьной доски.

— Перед кем ты исповедуешься, Харри?

— Перед Перси, сэр.

— Так. А где?

— У меня есть номер его телефона. Есть и другой способ — через людей, которые находятся на той стороне улицы. Уверен, что вы видели их, — я заметил, как прошлым вечером вы выглядывали в окно. Раз они дежурят там, значит, еще не до конца вам верят. И думаю, не поверят. Это грязный бизнес, он дурно пахнет. Я много чего сделал в своей жизни, но убивать я боюсь. Да, боюсь, и признаюсь в этом открыто. Я решил использовать свой шанс, и, надеюсь, меня простят.

— Ты знаешь, где живет Перси?

— Нет, сэр.

— А Кеннеди?

— Я слышал это имя, но и только. По-моему, этот человек звонил сюда два или три раза, но когда он приходил к вам, мне заранее приказывали уходить.

— А каким образом ты получал инструкции?

— От Перси, сэр.

— А чтобы ты повиновался ему, он шантажировал тебя?

— Совершенно верно.

— Какую работу ты выполнял? — спросил Роджер.

Харри поставил на стол пустой стакан и, закрыв глаза, ненадолго задумался.

— В основном сейфы, сэр, позже — квартиры. Однажды в квартире, которую я взломал, оказался убитый старик. Я не трогал его, но Перси сказал, что теперь я у него на крючке. Я не сомневаюсь, что когда-нибудь он воспользуется им. Вообще мне хорошо платят, и я не вижу причин отказываться от этой работы. Вы — совсем другое дело. Но после того, как они убрали мисс Дэй и Кайла, я решил: все! Есть вещи, с которыми еще как-то можно мириться… но хладнокровное убийство не по мне.

Роджеру очень нужен был опытный взломщик. И он спросил:

— У тебя есть с собой инструмент для взлома?

У Харри от удивления глаза полезли на лоб.

— Как это пони…

— Я имею в виду хороший современный инструмент, а не какие-нибудь «фомки» или отвертки.

— Здесь нет, но я знаю, где можно достать. — Харри был явно заинтригован вопросом.

— Не побоишься крепко рискнуть?

— Вообще-то мне терять нечего, — ответил Харри, и лицо его, приняло безразличное выражение, но на щеках появился легкий румянец. — Значит, я был прав, вы играете против Перси и его босса?

— Совершенно верно, Харри.

Харри довольно улыбнулся. В улыбке его не было злорадства, скорее облегчение.

Роджер стоял в дверях подъезда и внимательно оглядывался по сторонам. Охрана была на месте. Сам он находился в тени, и наблюдатель не мог его заметить. Роджер видел, как человек сунул руку в карман и извлек пачку сигарет, чиркнул спичкой и, выйдя из подъезда, зашагал по улице. Роджер выглянул было из-за двери, но тут же отпрянул назад: из-за угла дома показался полицейский и направился вдоль Лайм-стрит. Вот почему наблюдатель покинул свой пост! Стараясь не привлекать внимания, наблюдатель стал рассматривать меню, выставленное в витрине кафе. Роджер снова выглянул за дверь. Полицейский прошел мимо. Наблюдатель подождал, пока тот свернет за угол, и снова занял свой пост. Тогда Роджер внезапно вышел из подъезда. Наблюдатель насторожился. Роджер между тем перешел улицу, даже не взглянув на стража. Ясно, теперь он должен либо позвонить по телефону, либо следовать за ним. Роджер двинулся в сторону неосвещенной площадки с рыночными палатками. Человек последовал за ним. Роджер быстро свернул за угол: там была кромешная тьма. Он слышал быстрые шаги и знал, что сейчас тот дойдет до угла дома. Наконец преследователь свернул с Лайм-стрит.

И тут Роджер молниеносно схватил его за горло, стараясь зажать ему рот, и нанес сильнейший удар — сначала в живот, а затем левой рукой — в челюсть. Человек упал на землю. Поблизости никого не было — полицейский уже скрылся из вида. Роджер отволок обмякшее тело по грязной булыжной мостовой в лабиринт ларьков. Найдя обрывок толстой веревки, связал ему ноги в коленях, а также запястья рук и затолкал в рот носовой платок. Затем за воротник потащил его дальше, пока не увидел кучу деревянных контейнеров. Отодвинув один, впихнул в образовавшуюся щель тело и задвинул контейнер на место. Там его не найдут до тех пор, пока не появятся рабочие и не станут разбирать ящики, а это произойдет через несколько часов.

Роджер вернулся на Лайм-стрит. У дверей его поджидал Харри.

— О'кей, сэр?

— Да, пошли, у нас мало времени.

— Но мне еще нужно достать инструменты, — возразил он. — Я буду ждать вас через час, скажем, у Берлингтонской аркады. Сейчас одиннадцать, там я буду в полночь.

Никогда еще шестьдесят минут не казались ему столь долгими. Пешком он добрался до Берлингтонской аркады. Мозг его напряженно работал, обдумывая все варианты. Дом Кеннеди наверняка охраняется. Кеннеди, то есть Хеммингуэй, вряд ли держит документы дома, где чувствует себя в абсолютной безопасности. Правда, может подвести Харри — испугаться или попросту надуть. Не исключено и то, что появится человек Кеннеди — пешком или в машине — и хладнокровно всадит в него пулю.

Роджер шел по ночной Бонд-стрит в направлении Оксфорд-стрит. По пути ему попалось несколько человек — вероятно, они возвращались из «Эолиен-холла», концертного зала лондонского радио. Промчалось несколько такси. С Оксфорд-стрит выплыл сверкающий лимузин, который, поравнявшись с ним, замедлил ход. Было без десяти двенадцать. Роджер опасливо взглянул на машину, готовый метнуться в сторону, если шофер или пассажир сделают малейшее движение. Но машина проехала мимо.

Роджер двинулся назад. Была теплая ночь, но его знобило. Торжественно пробили куранты — полночь. Каждый удар казался громким и пугающим. На условленном месте Харри не оказалось. Роджер повернул обратно: стоять на месте было опасно. Еще одна машина проехала мимо, замедлила ход на повороте и свернула за угол — шофер даже не посмотрел в его сторону. Потом еще одна — уже не частник, а таксомотор.

Машина притормозила. Из нее выбрался Харри с большой сумкой и, заплатив, отпустил машину. Роджер заметил, что шофер подозрительно посмотрел в его сторону.

— Ну вот, сэр, мне повезло. Я добыл все, что нужно. — Голос его звучал хрипло. — Достал новейший аппарат, гораздо лучше старой ацетиленовой горелки. Правда, он не из легких, но вполне можно нести одному. Вообще-то лучше иметь и то, и другое, но тогда без машины не обойтись.

Сначала они прошли всю Бонд-стрит. За Брук-стрит свернули налево. Роджер взял у Харри сумку — она оказалась тяжелее, чем он предполагал. Трижды они менялись, прежде чем добрались до угла Маунтджой-сквер.

Они свернули за угол, прошли несколько ярдов до того места, где начинался служебный въезд, ведущий во двор домов, расположенных вокруг площади. Маунтджой-сквер нельзя было назвать типично лондонской площадью. Таблички с номерами домов крепились к чугунным воротам, за которыми находились небольшие садики. Роджер не стал зажигать фонарь. Он просто подходил вплотную и всматривался в каждую табличку. Таким образом он отыскал номер 23 — белая табличка на черном фоне ворот, на нее падал свет из окон противоположного дома. Следующий — номер 25 и, наконец, 27.

— Пришли, — сказал Роджер.

— Я взгляну на ворота, — предложил Харри.

Он вдруг стал как-то даже выше ростом, значительней, уверенней, почувствовал себя нужным для предстоящей важной работы. Ворота были заперты, но запор оказался простым. Харри легко отпер его отмычкой, не произведя при этом ни малейшего шума. Петли даже не скрипнули, когда он отворял ворота.

Двор был пуст. Их туфли на каучуковой подошве гасили звуки шагов. Скрытый тенью дома, Роджер заметил свет в верхнем окне: от ворот его не было видно. Он просачивался сквозь щель в шторах. Видимо, это была комната прислуги. Харри посмотрел наверх, потом на дверь. Фонарь он не зажигал — да и вряд ли тот был ему нужен, — мягко ощупал пальцами дверь, не заботясь о том, что может оставить на ней отпечатки.

— Ничего не скажешь, — наконец произнес он, — отличная работа. Замки запираются только изнутри. Не знаете, есть ли там сигнализация?

— Вероятно, да.

Харри презрительно фыркнул. Отстранив Роджера, направился к длинному узкому окну возле двери. Подойдя, впервые зажег фонарик. Харри стоял спиной к улице и домам на противоположной стороне, осторожно ощупывая раму. Жалюзи были опущены, и он осматривал их края в поисках провода сигнализации. Внезапно Харри погасил фонарь и подошел к Роджеру.

— Могут быть осложнения, — сообщил он. — А что, если попробовать через окно второго этажа? Нужна лестница. Стойте здесь.

Он исчез, оставив Роджеру сумку с инструментом. Отсутствовал Харри, как показалось Роджеру, слишком долго. Появился внезапно и тихо, словно дух.

— Нашел?

— Нет. Но будьте осторожны, — произнес шепотом Харри. — Тихо!

Роджер отошел в сторону.

Харри вынул из сумки предмет, напоминавший по виду сложенный коврик, затем извлек небольшую банку. Он полил водой коврик и, развернув его, наложил на поверхность оконного стекла. Прилипший коврик должен был заглушить звук. Харри взял молоток и сильно уаарил по коврику. Стекло издало глухой звук.

Харри фыркнул — «триплекс». Он снял коврик, завернул его в газету и убрал в сумку. Достал дрель и, работая бесшумно, высверлил в деревянной раме рядом друг с другом четыре отверстия. Затем, взяв тонкую пилку, стал пилить. Полотно, обильно смазанное жиром, не издало ни звука. Минут через пять он выпилил кусочек рамы, просунул в узкое отверстие руку и, подсвечивая себе фонариком, нащупал запор.

Запор громко щелкнул — Харри застыл на месте. Все было тихо. Никакой тревоги. Харри снова сунул руку в отверстие, нащупал и отсоединил провод сигнализации. Это отняло довольно много времени. По улице прошла автомашина, осветив фарами дома на противоположной стороне, но Харри не прекращал работы. За окном послышался легкий щелчок, и он выдернул руку из отверстия. Потом толкнул раму вверх. Она немного заскрипела, но сигнала тревоги не последовало.

— Сумку! — скомандовал Харри, вскарабкиваясь на подоконник и отводя в стороны шторы. Роджер подал ему раскрытую сумку, а затем влез сам.

— Может быть, стоит отключить весь свет в доме? — предложил он.

— Не вздумай. В верхних комнатах горит свет. Если его отключить, они пойдут проверять, что случилось.

Он задернул шторы и включил свет. Они находились в длинном и узком кухонном помещении. Блестел белый кафель, сверкала хромом мойка. Напротив была дверь.

— Куда теперь? — осведомился Харри.

— Для начала поднимемся на второй этаж — там я знаю одну комнату.

— А может быть, заглянем в подвал?

— Нет, сначала посмотрим, нельзя ли в нее попасть сразу.

— О'кей, наверх так наверх. А знаете что? — Харри взглянул на Роджера, держа руку на выключателе.

— Что?

— Может быть, пусть лучше сначала сыщики осмотрят весь дом? Есть один верный способ — надо только позвонить по номеру 999 и сообщить о взломе.

— Нет, это после.

Они прошли через две комнаты, прежде чем добрались до коридора, ведущего в холл. Дом был погружен в темноту, и лишь тонкий луч фонарика освещал им путь, но и этого было достаточно, чтобы отыскать лестницу. Харри взял из рук Роджера сумку, закрыл ее, и они стали медленно подниматься наверх. Роджер шел впереди.

Харри шепотом спросил:

— А кто сейчас в доме?

— Понятия не имею.

— Почему-то никакой охраны. — По этим словам Роджер понял, что Харри неспокоен. Возможно, это просто нервы, реакция после трудной работы. Предложи ему сейчас взломать сейф, и он забудет о нервах. Наконец они подошли к двери кабинета. Харри тихо опустил сумку на пол и взялся за ручку. Дверь была заперта. Он исследовал ее сначала на ощупь, потом посветил себе фонариком, удовлетворенно кивнул и, достав отмычку, принялся за дело.

Харри отомкнул дверь бесшумно. Света в комнате не было. Он кивнул Роджеру и вошел внутрь, включив фонарик на полную мощность, стараясь все же не направлять луч на окна. Роджер затворил дверь, но сделал это слишком громко и тут же услышал неодобрительное шипение Харри. Харри двинулся вдоль стен, легко ориентируясь в темноте. Он достиг окна и сказал своим тихим, но четким голосом:

— Шторы задернуты плотно.

— Дверь? — спросил Роджер.

— В порядке.

Роджер нащупал выключатель, и в комнате вспыхнул свет. Зажглись только два настенных бра: они давали спокойный приглушенный свет. Комната была знакомой. Роджер посмотрел на дверь и вспомнил, что во время своего первого визита сюда он обратил внимание на то, что дверь сверху, снизу и с боков имела звуконепроницаемые рокладки, следовательно, и свет она не пропускает. Заметил это и Харри. Теперь Роджер проникся к Харри большим уважением. Шторы были из тяжелого зеленого бархата, широкие, ниспадающие до самого пола. Вряд ли сквозь них можно было с улицы заметить свет.

— Где он? — спросил Харри.

— Сегодня ты босс.

Лицо Харри приняло озабоченное выражение, уверенность вернулась к нему. Он бродил по комнате, приподнимал картины, сдвигал мебель, осматривал стены наметанным взглядом. Роджер стал исследовать одну половину комнаты, Харри — другую. Роджера нисколько не удивило, когда он услышал шепот Харри: «О'кей». Харри стоял возле книжного шкафа, который перед этим немного отодвинул от стены. Роджер подошел и увидел за шкафом в стене дверцу сейфа. Существуют десятки разновидностей стенных сейфов, но, глядя на этот, трудно было определить, к какой он принадлежит. Наружу выступала лишь блестящая металлическая ручка. Харри еще чуть отодвинул шкаф и показал на то место, где был установлен механизм, поднес к стене настольную лампу, включил ее, затем достал из сумки асбестовые перчатки, натянул их на руки и взял тоненькую, толщиной с иголку, проволочку. Кончиком ее коснулся ручки сейфа — ничего не произошло. Потом он тронул одну из круглых заклепок, и между проволочкой и заклепкой вспыхнула голубая искорка. Харри нахмурился.

— Что, трудно? — спросил Роджер.

Роджер понимал, что самый простой путь — отключить электричество в доме, но Харри уже показал ему на практике, как надо проникать в квартиры.

— Да, пожалуй. Но если сигнализация электрическая, то это все же не так страшно. Хуже, если инфракрасная. — Харри хмыкнул. — Тогда уж звон будет по всему дому. Пока разобраться трудно: проводка и в том, и в другом случае одинаковая.

— Может быть, вывернуть пробки?

— Идите вы к черту с вашими пробками. — Он нахмурился. — Надо только отключить звонок, это главное. Вероятнее всего, звонок находится где-то снаружи. А может быть, их два. Но если мы найдем контрольный и отключим, то и другой будет молчать. Подождите здесь.

— Нет, я пойду с тобой.

Они вышли вместе. Харри сердито посмотрел на Роджера, когда тот открывал дверь, но не сказал ни слова. Они стояли в темноте на лестничной площадке. Харри включил фонарик — вспыхнул приглушенный свет. В доме по-прежнему царила тишина. Харри обследовал площадку, посмотрел на потолок. Далеко ходить не пришлось: на стене, ближе к потолку возле двери, из-за которой в прошлый раз на Роджера смотрела женщина, была укреплена коробочка. Роджер принес стул, но он был слишком низким. Рядом оказался дубовый сундук. Вдвоем они придвинули его к стене, а сверху взгромоздили стул. Но для Харри и этого показалось мало. Он снял стул, принес из комнаты толстую скатерть, расстелил ее на сундуке, чтобы не поцарапать его, и только тогда поставил на него стул. Все это он проделал без малейшего шума.

Теперь Харри легко мог дотянуться до коробочки. Он осторожно открыл ее — в ней блеснул большой медный колокольчик — и минут пять ковырялся. Затем обернулся и тихо произнес:

— Помогите мне слезть.

Роджер протянул ему руку.

— Теперь все в порядке, — сказал Харри. — Пошли обратно.

Они вернулись к сейфу. Харри взял стамеску, вставил ее в щель между стеной и обшивкой и приподнял. Дерево скрипнуло, застонало, но он продолжал отдирать обшивку, освобождая себе место для работы. Оголился провод, ведущий к сейфу. Харри снова надел асбестовые перчатки и взял кусачки с изолированными ручками. Он быстро перекусил провод: вспыхнула голубая искорка, что-то зашипело. Все было кончено. Харри удовлетворенно крякнул, выпрямился и все свое внимание обратил на сейф. Теперь нужно было время, чтобы подобрать правильную комбинацию цифр. Однако с этим Харри не стал возиться, а извлек из сумки компактный прибор, напоминавший с виду паяльную лампу. Он был соединен длинным резиновым кабелем с небольшим металлическим цилиндром. Минут пять Харри копался с прибором, потом нажал на рычажок и направил струю вспыхнувшего белого пламени на круглую рукоятку створки сейфа.

— Дайте очки, — приказал он Роджеру. — И не смотрите на пламя. — Харри надел очки и повернулся к сейфу. Комната наполнилась бело-голубым свечением. Запахло расплавленным металлом. Роджера так и подмывало обернуться и посмотреть, но он понимал, что это мальчишество, что стоит ему лишь взглянуть на огонь, потом час или больше ничего не сможет увидеть вообще. И Роджер стал смотреть на дверь.

И тут он заметил, что ручка двери стала медленно поворачиваться…

Глава 23

ЖЕНА КЕННЕДИ

Пламя шипело и металось. Харри склонился над сейфом, ничего не видя и не слыша.

Роджер тихо двинулся к двери, но она была закрыта и к тому же не пропускала ни света, ни звука. Кто бы это мог быть? Почему ручку поворачивали с такой осторожностью? Неужели вернулся Кеннеди, вечно всех подозревающий? Роджер ждал и не сводил взгляда с ручки, слегка мерцавшей в свете пламени. Ручка повернулась до конца, и дверь начала медленно приоткрываться.

Она открылась бесшумно, но не так широко, чтобы из-за нее можно было заметить свет, однако вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что в комнате кто-то есть. Дверь осталась приоткрытой, ручка больше не двигалась. Роджер хотел было предупредить Харри, но его шепот мог спугнуть и того, кто был в коридоре. Он немного придвинулся поближе и бросил через плечо мимолетный взгляд. Харри сидел, низко склонившись над сейфом. Пламя ослепило Роджера, он быстро отвернулся и зажмурился, потом медленно приоткрыл глаза. Ручка казалась ему мутным пятном, но Роджер все же заметил, что дверь стала закрываться. Он немного выждал, а потом быстро подкрался к двери. Харри что-то сказал, но он не разобрал что. Шипенье прекратилось, пламя погасло.

— Что… — начал было Харри.

Но Роджер сделал знак рукой, призывая к молчанию. Он подошел к двери и так же тихо и медленно стал поворачить ручку. За спиной послышалось ворчание Харри, Роджер обернулся и увидел, что тот приближается к нему. Он снова дал знак не двигаться и на дюйм приоткрыл дверь. На площадке горел свет, но за дверью никого не было.

— Что случилось? — прошептал Харри.

— Там кто-то есть. Тихо! — Роджер приоткрыл дверь пошире и увидел яркий свет, исходивший из-за соседней двери, которая на его глазах стала медленно закрываться. Это была дверь в комнату жены Кеннеди. Он заметил ее тень на полу.

Харри стоял за спиной Роджера.

— Кто…

— Тихо! Смотри… — Роджер пересек лестничную площадку, сердце его бешено колотилось, он взялся за ручку соседней двери и толкнул ее. Она оказалась незапертой. Вдруг Роджер услышал «дзинь…» — кто-то поднял телефонную трубку. Он заглянул в щель. Жена Кеннеди, маленькая и изящная, стояла возле кровати в своей роскошной спальне. Она держала возле уха телефонную трубку и смотрела на дверь своими серыми, широко раскрытыми глазами. При виде Роджера она вздрогнула, в глазах ее отразился ужас, но трубки не отняла. Вместо этого выхватила что-то из-под подушки — это был автоматический пистолет.

Она стояла, не шевелясь и не произнося ни слова. Набрать номер до конца у нее не хватило времени.

— Дрянь! — вскрикнул Харри, вложив в это слово все, что было у него на душе. Он стоял за спиной Роджера, который стал медленно надвигаться на женщину. Комната блестела серебром и золотом — именно в таких апартаментах живут богатые красавицы. На женщине был тончайший пеньюар, стелившийся по полу бледно-золотым сиянием. Выглядела она существом из другого, прекрасного мира, однако автоматическое оружие не дрогнуло в ее руке. Она медленно положила трубку на столик. Протянула руку, вставила палец в одно из отверстий в диске аппарата, но не знала, куда смотреть — на диск или на Роджера.

Роджер сделал еще шаг.

Харри последовал за ним и притворил за собой дверь.

— Откройте, — приказала женщина.

Роджер впервые услышал ее голос. В нем был страх, но сама она страха не выказывала. Харри не среагировал на приказание. Роджер сделал еще шаг. Комната была длинной — и казалось, женщина находится от него на значительном расстоянии.

— Не приближайтесь ко мне и откройте дверь, — голос ее звучал холодно и отчужденно.

— Положите оружие и отойдите от телефона, — приказал Роджер. Эти слова он произнес шепотом, хотя не было никакой опасности быть услышанным из-за закрытой двери. Роджер сделал еще шаг. Оружие, направленное ему прямо в живот, не дрогнуло в ее руке, и он знал, что она не промахнется. Роджер не мог одновременно следить за ее взглядом и рукой, но наверняка заметил бы движение, если бы она вздумала нажать на спуск. Поэтому он следил за рукой, а не за взглядом женщины, и сделал еще один шаг вперед. Он почувствовал, как внезапно испарина выступила на лбу и шее, и даже вздрогнул.

— Я не хочу причинять вам вреда, — произнес он, — я…

И тут же мгновенно метнулся в сторону. Прогремел выстрел. Он почувствовал, что пуля прошила пиджак и… в этот момент вскрикнул Харри.

Роджер прыгнул к женщине.

Она с ужасом бросила взгляд на Харри. Потом снова вскинула пистолет, но покачнулась. Прогремел еще один выстрел, пуля вонзилась в пол, и тут Роджер схватил ее руку и завернул ее за спину. Споткнувшись о кровать, женщина упала на нее, но оружия не выпустила. Наконец Роджеру удалось захватить ее запястье и крепко сдавить — пистолет выпал, он схватил его и отскочил назад.

— Она… — прохрипел Харри, — она попала в меня. — В его голосе звучали и страх, и какие-то просительные нотки.

Роджер посмотрел на него. Харри стоял на коленях, держась рукой за бок. Сквозь его пальцы сочилась струйка крови. Он силился встать, но это ему не удавалось. Рот его исказила гримаса боли.

Жена Кеннеди стояла возле кровати и молча буравила Роджера взглядом. Из телефонной трубки по-прежнему слышались гудки, но это его уже не беспокоило. Беспокоило другое. Слышали ли слуги вы стрелы? Прошло несколько секунд, прежде чем он сдвинулся с места, но они показались ему целой вечностью. Женщина отпрянула. Роджер схватил ее за плечо, повернул спиной и, переложив оружие в другую руку, ударил рукояткой в шею. Ему показалось, что он ударил скульптуру. Женщина со стоном повалилась на кровать.

Роджер положил трубку на рычаг телефона.

— Я все испортил, — проговорил Харри.

Снаружи, с площадки не доносилось ни единого звука, но, если там кто-то был, он постарался бы действовать бесшумно.

— Чепуха, — Роджер прошел мимо лежащего Харри. Держа пистолет в руке, осторожно приоткрыл дверь, затем вернулся и выключил свет. На площадке за дверью тускло мерцала лампочка. Он вгляделся в темноту лестницы — никого. Было тихо, лишь громко стучало его сердце.

Дверь кабинета по-прежнему была открыта.

Роджер вернулся, прошел мимо Харри и сказал успокаивающе:

— Ничего, все будет в порядке, Харри. — Харри все так же зажимал рукой бок. Роджер подошел к женщине, поднял ее и на руках отнес в кабинет. Она была легкой, как ребенок. Он опустил ее в кресло и вернулся за Харри, который стоял все в том же положении, на коленях, облизывая языком пересохшие губы.

— Я сейчас перенесу тебя в другую комнату. Не волнуйся. Держи крепче свой бок.

Роджер даже застонал, с трудом отрывая от пола тело Харри. Он прошел с ним через лестничную площадку и опустил Харри на пол кабинета. Затем снова вернулся в спальню, стянул с кровати простыню и две подушки и быстро вышел, затворив за собой дверь. Войдя в кабинет, он так же плотно прикрыл дверь.

Ни Харри, ни женщина не двигались. Роджер отодвинул кресло, в котором сидела женщина, от стола, чтобы она не взяла с него что-нибудь, пока он стоял к ней спиной, затем подложил подушку под голову Харри.

— Дай-ка мне посмотреть.

— Я все… конец, — с трудом прохрипел Харри.

— Совсем не конец… еще долго до конца. Вот доктор…

— Не надо… — в глазах Харри не было страха. — Лучше заканчивайте свое дело. — Он снова облизал пересохшие губы.

Роджер отвел руку Харри, и кровь закапала на ковер. Рана, по-видимому, находилась слева и была не опасна. Роджер расстегнул жилет, ослабил пояс и приподнял набухшую рубашку. Кровь из раны побежала струйкой. Он сложил носовой платок в виде подушечки и приложил к ране, чтобы остановить кровь.

— Подержи-ка вот так, Харри. — Роджер приложил его руку к платку, а сам принялся разрывать простыню на узкие полоски. Из одной он сделал еще подушечку, а другой стал перевязывать живот.

Харри сжал зубы, превозмогая боль.

Если немедленно отправить его в больницу, у него еще есть шанс. Через час все может кончиться плачевно. Роджер посмотрел на женщину. Казалось, она все еще находится в бессознательном состоянии.

Сейф был распахнут настежь, инструменты и сумка лежали тут же на полу. Роджер подошел ближе. Металл еще был горячим. Сквозь отверстие Роджер увидел толстые рулоны бумаги, коробочки С драгоценностями, пачки денег, еще какие-то предметы. Он вынул несколько рулонов, стянутых широкой резинкой. Один из них оказался плотнее остальных — похоже на фотографии. Роджер сорвал резинку и увидел фотокопии с досье, выкраденных в Скотленд-Ярде. Он распаковал второй — там оказались списки: фамилии и адреса с пометками против каждой фамилии. Многие имена Роджер знал — это были люди, с которыми «Рейнер и К°» поддерживала деловые связи и которые поставляли дефицитные товары (артикулы поставляемых товаров были указаны в отдельной графе).

В следующем рулоне он нашел имена и адреса, на этот раз не английские. На каждую страну континента приходилось по нескольку листов. Некоторые имена ему уже встречались, когда он занимался делом Дэлани». Значит, за ними стоял Кеннеди. Еще один список — пэры и члены парламента, следующий — пэры и члены политических партий. И наконец — имена биржевиков с незапятнанной репутацией.

Были и еще списки, но Роджер не стал их просматривать… Эти документы представляли огромную ценность. Если передать их в Скотленд-Ярд, они с лихвой могли бы компенсировать его неудачу с Дэлани. Роджеру очень хотелось этого. Он отер пот со лба и отошел от сейфа.

Жена Кеннеди пришла в себя и, сидя в своем кресле, широко открытыми глазами смотрела на Роджера. Между тем Харри чуть внятно произнес: «Ну вот и отбегался… теперь все…»

Женщина сидела молча.

Роджер подошел к письменному столу, мельком взглянул на разлетевшиеся по полу бумаги, снял телефонную трубку и стал набирать номер: WHI…

— Не надо! — вдруг вскрикнула жена Кеннеди. — Не делайте этого! Вы только все испортите!

— Ничего, зато кое-кто отправится на виселицу, — успокоил ее Роджер. Он набрал еще две цифры: 1 и 2. В последний раз Роджер звонил в Скотленд-Ярд, чтобы навести глупые справки о Слоуне, подбросить ему материал для размышления. Где-то теперь Слоун?

— Вы будете очень богаты…

— Я сыт по горло вашим богатством. — Роджер набрал еще одну единицу и двойку. В трубке раздались гудки.

— Говорит Скотленд-Ярд. Мы к вашим услугам.

Роджер судорожно глотнул слюну.

— Чем могу помочь?

— Я говорю от имени инспектора уголовного розыска Слоуна. Он просит немедленно прислать наряд с машиной по адресу: Маунт-джой-сквер, двадцать семь, а также карету «Скорой помощи» — здесь раненый. Он в тяжелом состоянии.

— А мистер Слоун там?

— Нет, он сейчас очень занят. Поторопитесь.

— Хоршо, сэр, — дежурный трубки не положил. — Назовите ваше имя, сэр.

— Мое имя Рейнер, Чарлз Рейнер. Я очень прошу вас поторопиться.

— Хорошо, сэр. Я вызываю дежурный наряд.

Роджер повесил трубку. Женщина не шевелилась, не двигался и Харри. В комнате стояла гробовая тишина. Роджер провел рукой по лицу и смахнул пот. Он не улыбнулся, ему почему-то не хотелось улыбаться. Дежурный наряд обычно приезжает быстро — патрульная машина и «скорая помощь» должны быть здесь минут через десять, значит, через десять минут все будет кончено. Нет только доказательств. Он воспользовался своим шансом и выиграл. Сложности, правда, не исчезнут: с Дженет, с мальчиками, со Слоуном. И еще: как ему убедить полицию быстро убрать с улицы машины, чтобы никто не сумел предупредить Кеннеди, когда он сюда явится. Как…

В этот момент дверь в кабинет широко распахнулась и… вошел Кеннеди и с ним женщина в зеленом.

Глава 24

ХЕММИНГУЭЙ

В руке Кеннеди был револьвер.

Он вошел в кабинет и спокойно огляделся по сторонам. И хотя это был все тот же Кеннеди, что-то в нем изменилось. Но что? Автоматический пистолет его жены покоился в кармане Роджера. Он опустил руку в карман, но Кеннеди предупредил его движение: «Не стоит!» — сказал он и направил оружие на Роджера; тот уже не сомневался, что оно может выстрелить в любой момент.

— Он только что позвонил в Скотленд-Ярд, Рэй, — сказала жена Кеннеди. — Торопись.

Женщина в зеленом решительно пересекла кабинет, остановилась перед Роджером и вдруг ударила его по лицу. В этом ударе, в блеске ее глаз была жестокая беспощадность. Молча запустив руку в карман Роджера, она вытащила пистолет и, не сказав ни слова, отошла в сторону.

Что же все-таки изменилось в облике Кеннеди? Он был тем же, но и одновременно другим!

Ах, вот что — его глаза: они больше не источали серебристого огня, это были обычные, ничем не примечательные глаза. Именно они-то и изменили его внешность.

— Что он им сказал? — спросил Кеннеди.

— Он просил их приехать сюда.

— С ним были еще люди?

— Нет, только этот, — и миссис Кеннеди, указав на Харри, поднялась со своего кресла. Рядом с мужем она выглядела совсем маленькой.

Тут в комнату вошел Перси. От неожиданности он на мгновение остановился.

— Что я… — начал было Перси, но Кеннеди перебил его.

— Собери все бумаги, Перси, и унеси их отсюда. На квартиру мисс Кеннеди не ходи — спрячь где-нибудь еще, а утром первым делом скажи Грэйс Хауэлл, чтобы она забрала детей Уэста. Его женой я займусь сам, но чуть позже. Передай Майерсу, что нужно убрать Слоуна, нам он больше не нужен.

Перси начал складывать листы фотокопий и распихивать их по карманам.

— Да поторопись же ты, — невозмутимо подгонял его Кеннеди.

— О'кэй, босс, — ответил Перси. — Только без паники, нам это не в новинку. — Наконец засунул в карман последний рулон бумаги и выпрямился. Проходя мимо Роджера, он нанес ему сильный удар в челюсть.

— Не теряй понапрасну время, — бросил ему Кеннеди.

Вероятно, патрульные машины были уже на подходе, но, если они опоздают, тогда Перси уже не перехватить. Сейчас остановить его уже нельзя, разве что броситься и завязать драку, но это лишь ненадолго задержит его. Перси подошел к лежащему Харри, на момент задержался возле него, а потом пнул ногой. Харри издал громкий стон, от ярости кровь бросилась Роджеру в лицо. Перси ушел, Кеннеди прикрыл за ним дверь. Его жена открыла бар и смешала три коктейля. Секунды казались минутами. Кеннеди медленно подошел к Роджеру.

— Ваша ошибка, Уэст, заключается в том, что вы полагали, будто мы не следим за вашим телохранителем. Но каждые два часа мы посылали к нему своего человека. Когда же Харри не оказалось на месте, мы догадались, что произошло. Изменив свое лицо, вы не изменили образа мыслей. Я же дал вам все…

— К чему об этом говорить, — произнес Роджер. — Вам все равно не понять меня. — Он не представлял себе, чем все это может кончиться. Ясно одно — Кеннеди все равно выкрутится, ибо улики, эти проклятые улики исчезли вместе с Перси. И все же его интересовало, что на уме у этого человека. Сейчас Кеннеди уже не походил на себя, сейчас он превратился в Рэймонда Хеммингуэя.

— Да, я действительно не понимаю вас, Уэст, — признался Кеннеди.

— Вы судите о человеке лишь по его поступкам, — сказал Роджер. — Вы использовали все виды давления, которые только могли придумать, — угрозы в адрес жены и детей, шантаж. Ничего не вышло. Вам я больше не нужен, жена и мои дети — тоже. Они и так выстрадали достаточно, вы из чувства мести готовы еще больше наказать их. Вы низкий человек.

— Вы так думаете, Уэст? — рассмеялся Кеннеди. — Ну ладно, я найду в Скотленд-Ярде еще кого-нибудь, а случай с вашей женой и детьми использую в «воспитательных» целях, чтобы подчинить себе другого человека. У меня уже есть кое-кто на примете в вашем Скотленд-Ярде. Банистер — хорошее, хотя и небольшое приобретение. Скотленд-Ярд поможет мне провернуть еще много крупных дел, но сейчас нет времени вдаваться в детали. — Он снова рассмеялся. — Одна деталь вас все же заинтересует. Я хочу застрелить вас. — Он направил на Роджера ствол револьвера. — Когда прибудет полиция, я скажу им, что жена услышала шаги в доме, пошла посмотреть, обнаружила вас двоих, одного застрелила, а другой ее обезоружил. Затем вернулся я и застал вас на месте преступления. Это яснее ясного — сейф-то вскрыт. В этом доме я — не Кеннеди, а уважаемый обществом человек и бизнесмен по фамилии Хеммингуэй. Очевидно, вам это известно. Я ничего не знаю, за исключением того, что в дом пробрались взломщики, которые и были убиты при попытке к бегству. Это убийство с целью самозащиты. Чтобы сделать его еще более правдоподобным, я подожду, пока появится полиция вот в этих дверях — выстрел произведет на них впечатление и послужит доказательством того, что я ждал их сколько мог, но вы предприняли последнюю отчаянную попытку. — Он снова захохотал. — Это хороший ход, Уэст, не правда ли? А вы молодец, ваш план почти удался. Харри — слабак. Для меня это будет уроком: не надо было привлекать к делу друзей рыжего Кайла.

Дуло револьвера по-прежнему смотрело Роджеру в живот.

Но одно Кеннеди все же забыл, да и его жена тоже: Роджер назвал имя Слоуна. Как он сумеет объяснить все это?

Женщина в зеленом наконец сказала:

— Рэй, хватит тратить время попусту.

— Возможно, ты права, дорогая, — согласился Кеннеди и слегка приподнял дуло револьвера.

Ну вот и все.

Роджер внутренне весь подобрался. Может быть, стоит броситься вперед, создать видимость борьбы? Лицо смерти всегда отвратительно, а он смотрит ей в глаза, при таких обстоятельствах уже не важно, какой рукой она схватит тебя за горло.

И тут Харри внезапно пнул Кеннеди ногой.

Кеннеди, застигнутый врасплох, обернулся, но Харри снова ударил его. Роджер, как кошка, метнулся к женщине в зеленом. Она тоже смотрела на Харри. Роджер выхватил у нее оружие, она отпрянула, не удержалась на ногах и упала. Кеннеди выстрелил, но промахнулся.

Роджер с пистолетом отскочил за книжный шкаф и тут же почувствовал, что пуля разорвала одежду, а следом услышал звук второго выстрела. Роджер прямо-таки вжался в стену. В поле зрения попадали лишь письменный стол и женщина, пытавшаяся подняться с пола. Кеннеди начал бесшумно подкрадываться к шкафу. Роджера он не видел и потому мог стрелять, лишь ориентируясь на его тень.

Но тут дверь резко распахнулась.

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос.

Роджер узнал его: он принадлежал инспектору Скотленд-Ярда Пилу.

Роджер стоял за книжным шкафом. В комнату вошли еще Люди. Женщина в зеленом задыхающимся голосом воскликнула:

— Осторожнее, он вооружен.

— Кто вооружен? — спросил Пил.

— Грабитель. Он — там. — И она указала на шкаф.

Пил медленно направился к шкафу.

— Только не вздумай шутить, — предупредил он. Пил появился перед Роджером, даже не взглянув на оружие в его руке.

— Мы застали его на месте преступления, — заявил Кеннеди, и в его голосе прозвучала издевка. — Обоих застали. Этот — самый опасный, будьте с ним осторожнее.

— Он не причинит нам вреда, — заметил Пил и протянул руку. — Отдайте мне, пожалуйста, ваше оружие. — Он был очень спокоен. — Вы Чарлз Рейнер, не так ли?

Но тут вмешался Кеннеди:

— Да, именно так. И…

— С вами мы поговорим позже, — перебил его Пил. — Прошу ваше оружие, Рейнер, и не вздумайте шутить.

— Пошли людей за Майерсом, — сказал Роджер, — тем самым, что из банды с Билк-стрит. Они схватили Слоуна и собираются разделаться с женой Уэста. Служанка в доме Уэста получила приказ похитить его детей.

С этими словами Роджер протянул пистолет Пилу. Пил обратился к сержанту:

— Вы слышали, что он сказал? Позвоните в Ярд, пусть возьмут Майерса и допросят служанку Уэста.

Пил повернулся к Роджеру.

— Откуда вам это известно?

Теперь у Дженет появился хоть маленький шанс.

— Это не имеет значения.

— Инспектор… — начал было Кеннеди.

— Не беспокойтесь, все в порядке, мистер Хеммингуэй.

Роджер наконец вышел из своего угла. Женщина в зеленом присоединилась к жене Кеннеди. Их напряжение достигло высшей точки. Кеннеди стоял не шевелясь, лицо его было хмуро. Очевидно, он думал сейчас о том, какие обвинения предъявить. Но это вряд ли имело значение, ибо компрометирующих бумаг в комнате не было. И все же…

Кроме Пила, здесь находились еще двое сотрудников Скотленд-Ярда — таких знакомых, внушительных на вид и уверенных в себе. Те двое осмотрели сейф и стали о чем-то переговариваться вполголоса.

— Итак, что вы хотели сообщить мне, мистер Хеммингуэй? — Голос Пила звучал официально, без дружеских интонаций. — Вы говорили, что миссис Хеммингуэй неожиданно застала двух грабителей и застрелила одного из них. Потом приехали вы и едва не застрелили второго…

— Только после того, как он направил оружие на меня.

— Так, понятно. В доме был кто-нибудь из слуг?

— На верхнем этаже.

— И они ничего не слышали?

— Нет. Грабители вывели из строя сигнализацию.

— Вы пришли сюда вместе с женой?

— Нет, с сестрой. — Кеннеди говорил спокойно. — Жена находилась на этом же этаже, одна. Вы не станете возражать, инспектор, если я налью ей немного вина, она так перенервничала сегодня? — И он направился к стенному бару. — Между прочим, мне бы хотелось предостеречь вас — не обращайте внимания на слова этого человека. Он соврет и недорого возьмет за это. — Кеннеди подошел к шкафчику и извлек бутылку.

— Мне не наливайте, — заметил Пил довольно бесцеремонно, и Кеннеди взглянул на него, словно очень удивившись. Жена его, похожая на китайскую фарфоровую статуэтку, тяжело села в кресло и спрятала лицо в ладонях. Женщина в зеленом не спускала глаз с Роджера. Напряжение, царившее в комнате, достигло предела.

— А почему бы и не выпить? — резко спросил Кеннеди.

— Я предпочитаю не пить на работе, сэр.

Кеннеди подчинился, хотя это было и не в его правилах.

— Ну хорошо. Итак, как я уже сказал, Рейнер без сомнения…

— Ваше заявление, сделанное в подобной обстановке, не является уликой, сэр. Человек должен представить доказательства и попытаться опровергнуть выдвинутые против него обвинения.

Интересно, почему Пил ведет себя столь официально?

— Скажите, инспектор Слоун давно ушел отсюда? — спросил Пил.

Миссис Кеннеди затаила дыхание, но Кеннеди спокойно ответил:

— Слоун? Не припоминаю такого имени. О-о, Рейнер, кажется, упомянул его только что.

— Человек, который вызвал нас сюда, сказал, что говорит от имени Слоуна. Разве это не вы звонили?

— Тут, должно быть, ошибка, инспектор. Я не…

Ошибка? Это величайший просчет Кеннеди! Роджер почувствовал, как блаженное тепло стало разливаться по телу.

— Так это не вы вызвали Скотленд-Ярд? — спросил Пил.

— Нет, но мой шофер…

— Насколько я понял, ваши слуги ничего не слышали?

Браво, Пил, отличная работа, ничего не скажешь!

— Мой шофер привез меня сюда. Он позвонил…

— Он что, знаком с мистером Слоуном?

— Откуда я знаю, черт возьми! — сорвался Кеннеди. — Возможно… может быть, он и упомянул имя Слоуна, чтобы вы побыстрее приехали.

— Мы всегда быстро приезжаем, сэр. А где ваш шофер?

— Его здесь нет. — Кеннеди нервно облизал губы. Обе женщины не сводили глаз с Пила, позабыв о Роджере.

— Это я и сам вижу, — ответил Пил. — Интересно, а почему его нет? Почему вы его отослали?

— Я его не отсылал…

— Тогда почему же он ушел? — спросил Пил.

Пил вырос в глазах Роджера. Роджер подошел к столу и присел на его край. Два сержанта переговаривались между собой шепотом, но Роджер их не слушал: он следил за беседой Пила и Кеннеди.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Кеннеди. — Я даже не знал, что он ушел.

— Вы не знали также, что мы арестовали его, не правда ли, сэр? Патрульная машина немедленно прибыла по вызову, и вашего шофера мы встретили на пороге вашего дома. При нем находилась масса разных документов — документов, которые, вне всякого сомнения, были изъяты вот из этого сейфа. Шофер сообщил, что вы приказали ему увезти эти бумаги. Он не ждал ареста, а потому у него не было времени придумать подобающую случаю ложь, сэр! Зачем вы отослали шофера с документами?

У Кеннеди пропал дар речи. Жена его подалась вперед и закрыла лицо руками.

— Ну что ж, рано или поздно мы это выясним, сэр, — произнес Пил монотонным голосом, которым говорил на протяжении всей беседы. — Значит, у вас есть что-то такое, что вы хотели бы утаить от нас?

— Мне кажется, — ответил Кеннеди, — что вы превышаете свои полномочия, инспектор. — Он посмотрел на Роджера, пистолет все еще находился в его руке. Кеннеди слегка приподнял его ствол. — Я обвиняю этих двух людей в…

Сержант, стоявший позади Кеннеди, неслышно приблизился и, прежде чем Кеннеди понял, что произошло, спокойно взял у него оружие. Кеннеди резко обернулся, его пальцы непроизвольно сжались в кулак, готовый к удару, но он вовремя сдержался и повернулся к Пилу.

— Я настаиваю…

— Один момент, сэр, если вы позволите. — Пил сделал знак рукой, и на лестнице послышались шаги. Роджер наблюдал за происходящим, еще не до конца поверив, что все окончилось, что он стался жив. Появился Перси — кто-то за дверью, невидимый Роджеру, с силой втолкнул его в комнату. Лицо его было бледно, как у Харри, а в глазах стоял страх. Он почувствовал на себе взгляд Кеннеди, но не посмел взглянуть на своего хозяина. Следом за ним в комнату вошел… Слоун. Роджер невольно воскликнул: «Билл!»

Слоун улыбнулся Роджеру. Пил остолбенел от удивления. Сержант безмятежно стоял в дверях с пистолетом, отобранным у Кеннеди.

— Привет, Роджер, — весело откликнулся Слоун. — Я еще в прошлый раз догадался, кто ты на самом деле.

— Роджер Уэст?… — удивленно произнес Пил.

Кеннеди шагнул вперед.

— Вот именно, ренегат-полицейский. Это он вынудил меня…

— Все ваши заявления, сэр, мы выслушаем в свое время, — перебил его Пил, но голос его сорвался, и он, не отрываясь, смотрел на Роджера. — Шеф едет сюда, он будет с минуты на минуту и тогда возьмет следствие в свои руки, — добавил Пил после паузы. Потом сглотнул слюну и прошептал: — Не может этого быть!

— Может, — ответил Слоун. — Какой сюрприз для Дженет!

Глава 25

СЮРПРИЗ ДЛЯ ДЖЕНЕТ

Прошло по крайней мере три часа, прежде чем Роджеру удалось приступить к рассказу.

Чартуорд, прибывший вскоре после появления Слоуна, сидел вместе со Слоуном и Пилом в гостиной дома на Маунтджой-сквер, 27, и слушал. Сержант стенографировал беседу. Началась она сумбурно, но постепенно вошла в спокойное русло. Картина двух мрачных месяцев наполнялась деталями, многие из которых были откровением как для одной, так и для другой стороны. Наверху, в кабинете, сотрудники полиции изучали документы. Кеннеди, его жена и сестра были помещены в разные комнаты. Перси увезли в Скотленд-Ярд, Харри был отправлен в ближайшую больницу.

Из разговора Роджер узнал, что в ту ночь Пил и еще двое сотрудников следили за Слоуном и видели, как его на Лайм-стрит схватили люди Майерса. Они проследили за ними и освободили Слоуна; Майерс и члены его банды в настоящее время были уже в тюрьме, так же как и Грэйс Хауэлл. Роджер продолжал свой рассказ…

Во рту сухо, но он совсем забыл о том, что рядом с ним стояла бутылка виски и содовая. Роджер очень устал, но говорил живо. Он не улыбался, не менял интонации голоса, просто говорил, как если бы рассказывал доктору о ночных кошмарах, мучивших его долгих два месяца. Наконец он замолчал и сделал большой глоток из стакана.

После продолжительной паузы Чартуорд спросил:

— Но почему, Роджер? Как же так?

— Вы имеете в виду, почему я позволил превратить себя в Рейнера? Почему не пришел к вам?

— Нет-нет, тут все ясно. Я понимаю, что вы не могли упустить случай выведать, кто такой Кеннеди и чем он промышляет. Мне думается, я правильно вас понял. — Голос Чартуорда звучал довольно холодно. — Единственный путь уличить Кеннеди в преступлениях — заманить его в ловушку. Я просто не могу себе представить, как человек мог решиться на такое. Но теперь это уже не имеет значения. Меня интересует, зачем Кеннеди все это проделал?

— Мы узнаем об этом, когда изучим весь его архив, — ответил Роджер.

— Им занимается инспектор Чабб, и он уже пришел к кое-каким заключениям. — Пил поднялся со своего кресла. — Разрешите пойти посмотреть, сэр?

Чартуорд что-то буркнул под нос: очевидно, это должно было означать «да».

Пил вышел из комнаты. Чартуорд задумчиво барабанил пальцами по ручке кресла. Слоун сидел молча, откинувшись на спинку стула, и на его хмуром лице светилась счастливая улыбка. Отсутствовал Пил довольно долго, и за это время никто из сидящих в комнате не сдвинулся с места и не обронил ни слова. Чартуорд не мог оторвать взгляда от нового лица Роджера. Он казался теперь совсем иным человеком, но все же шеф пытался найти хоть какое-то сходство с прежним Уэстом. Три или четыре раза он сокрушенно качал головой.

Наконец вошел Пил, в руках он держал документы, и глаза его светились радостью.

— Ну, что? — резко бросил Чартуорд.

— Здорово сработано, сэр! Вот эти бумаги и еще кое-какие документы раскрывают всю тайну! Кеннеди, оказывается, уже много лет занимался этим и за прошедшие годы разработал целую систему шантажа. Он оказывал давление на сотни людей. Сотни!… — Пил был настолько возбужден, что, рассказывая, не переставал нервно постукивать по столу рулоном принесенных документов. — Эта система чудовищна по своим масштабам. Основа ее — шантаж, шантаж повсюду, где только можно. От тянул из людей все соки, а их самих держал в страхе. Люди, поставлявшие товары «Рейнер и К9», вынуждены были подчиняться, ибо Кеннеди их шантажировал. Но все это мелочи. Он имел влияние на членов парламента, пэров, очень известных людей. Совершал крупные валютные операции, спекулировал драгоценностями. Мы нашли у него список лиц, с которыми он поддерживал деловые связи, — все они значатся в нашей картотеке. Кеннеди отдавал им приказы, а потом выгребал у них все без остатка. Майерс, например, признал, что все приказы он получал от шофера Перси Бриггса. В общем, это очень разветвленная организация, целый айсберг, и мы пока не знаем, что скрывается под водой. В этом доме Кеннеди проживал под фамилией Хеммингуэй и доверял лишь своей жене, сестре и Бриггсу.

Он проник в министерство торговли, финансов и другие правительственные учреждения, и это приносило ему прибыль. Ему было нужно надежное прикрытие, а потому Кеннеди особенно себя не афишировал. Человек по фамилии Рейнер, работавший с ним некоторое время, отошел от дела и уехал в Африку, где сколотил себе состояние на алмазах. Он…

— Кто вам это сказал? Ведь таких сведений в документах нет, не так ли? — перебил Пила Чартуорд.

— Вы правы, сэр, но Майерс и Бриггс кое-чем поделились с нами. Я только что разговаривал с Ярдом, сэр, и мне сказали, что этот Рейнер умер несколько лет назад. Поэтому, когда Кеннеди планировал свою операцию против Уэста и создавал ему прикрытие, он присвоил ему имя Рейнера, передал его паспорт, связи — одним словом, все, что нужно. Сам же Кеннеди (кстати, это его настоящее имя) давно подумывал, как бы заполучить себе людей из Ярда, и случайно натолкнулся на одного… — Чэтуорт даже рот открыл от удивления, а Пил тем временем продолжал: — Тогда ему пришла в голову мысль подчинить себе кого-нибудь рангом повыше. И Кеннеди выбрал Уэста. Он прощупал его окружение и обнаружил, что у миссис Уэст есть кузина в Саррее. Именно это и дало ему толчок к разработке многоходовой и сложной операции.

— А та молодая француженка… — начал было Слоун.

— Вот именно, — согласился Пил. — Бриггс и о ней говорил. Она была влюблена в Кеннеди. Он ездил навещать ее в Париж, называл себя при этом Артуром Кингом, а заодно выяснил, известно ли ей что-нибудь о ее отце — рыжеволосом Кайле. Кеннеди очаровал ее. Он вообще пользовался успехом у хорошеньких женщин. Кайл же знал о Кеннеди гораздо больше остальных. Но Кеннеди была нужна его дочь. С ней он, правда, не заключал никаких сделок: она сама увязалась за ним в Англию. Тогда Кеннеди решил использовать ее для осуществления своего коварного замысла и поймать в ловушку Уэста. Он подыскал домик и устроил там с ней свидание. Теперь стало ясно, что именно Кеннеди убил девушку и напал на Уэста. — От долгого рассказа и возбуждения голос Пила звучал хрипло. — Конечно, в этом происшествии еще много всяких деталей, но общая схема вполне ясна. Перси Бриггс не торопится все выложить, но рассказывает он подробно, ибо знает, что это единственный способ спасти свою шею от петли. Когда Кеннеди требуется сделать «работу» — убийство или еще что, — он точно знает, кого использовать. Родился Кеннеди, если верить Бриггсу, в Ист-Энде, настоящий Хеммингуэй, за которого он себя выдавал, жил и умер за границей. Кеннеди занял его место. А так как у Хеммингуэя в Англии не было близких друзей, Кеннеди вынужден был расстаться со своими. В общем, уже сейчас у нас предостаточно оснований, чтобы предъявить обвинение и Кеннеди, и обеим женщинам.

— Все это у меня не укладывается в голове, Роджер, — произнес с расстановкой Чартуорд. — Никогда и никто мне ничего подобного не рассказывал, да, наверное, и не расскажет. Не могу понять, как муж может сохранить в тайне от своей жены… зная вас и вашу жену…

— … но зная также, как Кеннеди контролировал каждый мой шаг, — добавил Роджер.

— Да-да, вот именно. Кстати, уже почти пять часов. Э-э… а как насчет вашей жены? Вам, наверное, не терпится увидеть ее? Хотя она… черт возьми, она же не узнает вас! И мальчики тоже…

— Я попрошу сначала Марка Лессинга съездить к ней, — сказал Роджер. — Если вы ничего не имеете против, то я прямо сейчас и отправлюсь к нему.

Слоун притормозил машину и махнул рукой Роджеру, когда тот выходил из дома Хеммингуэя.

— Ну вот, теперь они все под замком, дружище. Бриггс все еще рассказывает. Ох и выдумщик этот Кеннеди! Ты знаешь, он придумал один трюк: закапывал какие-то капли в глаза — белладонну или что-то в этом роде, — и они меняли до неузнаваемости его внешность, после чего многие принимали его совсем за другого человека. Да и тебя, кажется, загипнотизировали его глаза…

— И ты мне это рассказываешь?! — воскликнул Роджер.

Слоун добродушно улыбнулся. Он был счастлив.

— Кеннеди считал, что, подсунув твой труп, окажется в полной безопасности. Помнишь, я тебе говорил?

— Конечно, помню. Ты был…

— Ах, оставь!

— Никогда.

Роджер сидел в машине Марка Лессинга неподалеку от дома на Белл-стрит. Было чуть больше шести утра. На улицах только стали появляться первые автомашины, два-три человека вышли из своих домов. Белл-стрит была еще по-ночному тиха и пустынна.

Марк что-то долго не возвращался. На тротуаре под окном машины уже скопилась горка окурков. Наконец появился Марк и сделал Роджеру знак рукой. Он не произнес ни слова, когда тот прошел мимо и свернул в ворота.

В дверях стояла Дженет.

Утренний свет падал на лицо Роджера. Он медленно приближался к ней, сердце его бешено колотилось.

Более двух месяцев минуло с тех пор, как они виделись в последний раз. Роджер заметил на ее лице беспокойство и в то же время радостный блеск в глазах. Она смотрела на него, изучая каждую черточку его лица. Наконец медленно протянула ему навстречу дрожащие руки. Он взял их в свои, нежно притянул к себе жену, и тут Дженет громко разрыдалась.

Дженет сидела перед ним на мягком пуфе, закинув голову. Она крепко держала его за руку, словно боясь, что стоит лишь отпустить ее, и ей уже никогда не удастся дотронуться до Роджера вновь.

Вдруг наверху раздался голос Скупи:

— Ричард! Ричард!

Никакого ответа.

— Ричард! — голос Скупи стал громче. — Я проснулся, вставай, я уже проснулся!

Сердце у Роджера готово было выскочить из груди.

— А что скажут дети? — спросил он. — Я думал об этом тысячу раз, они ведь не узнают меня, они…

— Они узнают тебя, стоит только тебе заговорить. — Голос Дженет срывался. — Я расскажу им все. Хотя нет, ты им сам расскажешь… О, нет-нет, лучше я. Теперь у них есть ты и у меня есть ты! Роджер, как это ужасно! Я потеряла всякую надежду. Я…

— Я бы не осмелился…

— Конечно, ты бы не осмелился. Но не вини себя, не беспокойся, дорогой, ни о чем. — Слезы катились из ее глаз. — А знаешь, у тебя совсем неплохое лицо, Роджер. Мне оно чем-то даже нравится…

Наверху на лестнице внезапно воцарилась тишина, а затем раздался чистый голосок Ричарда:

— Мама уже внизу.

— И комната Грэйс пустая, — добавил Скупи.

— Мама!

— Мамочка!

— Я скоро приду, мальчики. Идите в комнату Ричарда и не кричите так громко.

Роджер произнес хриплым голосом:

— Они уже в комнате Ричарда. Ничего не изменилось, господи! Я хочу видеть их, Джен. Я должен их видеть. Я…

— Я сейчас схожу и поговорю с ними, — сказала Дженет. — Я скоро. — Она поднялась, затем склонилась над ним и поцеловала. Повернувшись, Дженет поспешно вышла из комнаты.

Марк бродил по саду, засунув руки в карман.

Поднявшись наверх, Дженет сказала веселым голосом:

— Послушайте меня, мальчики, у меня есть для вас сюрприз.

— Какой же это сюрприз, если ты плакала? — возразил Скупи.

— Я ни в чем не виноват, я ничего такого не сделал, — по привычке стал защищаться Ричард.

— Нет-нет, — Дженет с трудом выдавливала из себя слова. — А теперь послушайте меня, дети. У меня для вас радостная новость. По-настоящему я совсем не плакала. Я… я даже смеюсь. Случилось что-то вроде чуда…

— Папа вернулся! — заорал Скупи во все горло. — Папа вернулся домой!

— Папа! — взвизгнул вслед за ним Ричард.

— Мальчики! Подождите меня. Да, это папа, но…

Но они стремглав бросились вниз, стуча голыми пятками по ступенькам лестницы, а мать тщетно пыталась остановить их и предупредить о том, что их ожидает.

Алистер Маклин

Сатанинский микроб

В то утро в почтовом ящике ничего не оказалось. И неудивительно: уже три недели я не получал писем — с тех пор, как снял комнату на втором этаже близ Оксфордстрит. Закрыв входные двери приемной, я прошел мимо стола и стула секретаря, которого завел бы при условии процветания сыскного агентства «Кэвел», и толкнул дверь с надписью «Кабинет».

За дверью находилась контора главы частного сыскного агентства Пьера Кэвела и всего штата сотрудников — в моем единственном лице. Комната была побольше приемной, это я знал точно, ибо измерил ее, хотя только весьма опытный землемер мог бы, прикинув на глаз, сказать то же.

Я не привередлив, но должен сознаться, что комната эта не из лучших.

Бесцветные стены в серых потеках, грязно-белого цвета пол и темный потолок — результат лондонского тумана и заброшенности помещения. В одной из стен имелось узкое высокое окно, выходящее в мрачный колодец двора, кое-как протертое изнутри и прикрытое рекламным календарем. На линолеуме пола видавший виды квадратный письменный стол, вертящийся стул и кресло для клиента; обшарпанный коврик, чтобы клиент не простудил ноги, вешалка и пара зеленых металлических пустых шкафов. Больше ничего. Для иных вещей в комнате просто не оставалось места. Я собирался сесть, когда раздался мягкий звук колокольчика, дернувшегося два раза, и скрип дверных петель.

«ПОЗВОНИТЕ И ВХОДИТЕ» — гласила табличка коридорной двери. Кто-то так и поступил. Я открыл верхний левый ящик стола, вытащил бумаги и конверты, разбросал их перед собой на столе, нажал коленкой кнопку под столом и встал, услышав стук в дверь кабинета.

Вошел высокий худой человек в узкобортном пальто и в котелке, с саквояжем и перчатками в левой руке, свернутым зонтиком в правой. Длинное белое лицо, тонкие черные волосы разделены пробором точно на две половины и зачесаны почти прямо назад, пенсне на орлином носу, а на верхней губе тонкая черная линия усиков, каким-то образом безукоризненно взращенных.

Должно быть он носил с собой микрометр. Типичный образ старшего бухгалтера из Сити — никем иным представить его не мог.

— Извините за вторжение, — улыбнулся он, показывая три верхние золотые коронки и скосив взгляд назад, — но, кажется, ваш секретарь...

— О, пустяки! Входите.

Он разговаривал, как бухгалтер: взвешивая слова, не торопясь, слегка рисуясь правильным выговором. Протянул мне руку — быстрое легкое пожатие, ни к чему не обязывающее.

— Мартин, — представился он, — Генри Мартин... Мистер Пьер Кэвел?..

— Да. Не угодно ли сесть?

— Благодарю, — он сразу сел, ноги поставил прямо, сдвинув их вместе.

Осторожно покачивая саквояжем перед коленями, огляделся, не пропуская ничего, и слегка улыбнулся. — Дела не очень... э... хорошо... у вас идут, не так лиг, мистер Кэвел?

Возможно, он и не бухгалтер. Те, как правило, вежливы, с хорошими манерами и не столь быстро переходят к ненужным колкостям. Быть может, он чем-то расстроен... Люди, которые обращаются к частным детективам, редко бывают спокойны.

— Хочу подурачить налогового инспектора, — объяснил я. — Чем могу быть полезен, мистер Мартин?

— Рассказом о себе. — Он больше не улыбался и глаза его не блуждали по комнате.

— О себе?.. — переспросил я резко, но учитывая, что за три недели не имел ни одного клиента. — Пожалуйста, поконкретнее, мистер Мартин. У меня куча дел.

Действительно, у меня были свои дела: разжигание трубки, чтение утренних газет и тому подобное.

— Прошу прощения, мистер Кэвел. Итак, о вас... Именно вас я выбрал для выполнения очень деликатной и трудной миссии. Хочу быть уверенным, что вы — именно тот человек, и полагаю, что это логично, не так ли?

Внимательно разглядывая Мартина, я подумал, что его без особого ущерба для себя можно вышвырнуть вон.

— Я не выполняю щекотливых поручений, мистер Мартин. Занимаюсь только расследованием.

— Именно, именно, когда есть что расследовать. — Его тон был еще не таким безразличным, чтобы оскорбиться. — Видимо, я должен кое-что сообщить. Не обижайтесь, через несколько минут вы ознакомитесь с моим методом, мистер Кэвел. Обещаю, не пожалеете, — он открыл саквояж, вынул кожаную папку, достал из нее плотный лист бумаги и с выражением стал читать:

— "Пьер Кэвел. Родился в Лиде, Кальвадос, французского происхождения. Отец — инженер-строитель, Кэвел из Хэмпшира. Мать Анна-Мария Лешанр из Лиде, франко-бельгийского происхождения. Одна сестра, Лизель. Оба родителя и сестра погибли при бомбежке Руана. Бежал на рыбацкой лодке в Англию. Будучи юношей, шесть раз выбрасывался с парашютом в Северной Франции, каждый раз возвращался с ценной информацией. За два дня до высадки союзников забрасывался в Нормандию. В конце войны был представлен сразу к шести наградам — три английские, две французские и одна бельгийская".

Генри Мартин взглянул на меня с легкой улыбкой. — Первая заминка: в наградах отказано. Можно отнести на счет быстрого вашего взросления стали слишком серьезны для побрякушек... Впрочем, вот что дальше:

«Поступил в британскую действующую армию. Дослужился до майора разведки корпуса, честно работал в отделе М-1-6». Контрразведки, полагаю? Затем работа в полиции. Почему вы ушли из армии, мистер Кэвел?

— Плохие перспективы, — ничего, выброшу его из конторы позднее, сразу подумал я, а сейчас он меня заинтересовал. Как много он еще знает и что?

— Вас выгнали, — снова слегка улыбнулся он. — Если младший офицер собирается ударить старшего, то это нарушение армейской дисциплины. А вы ошиблись, выбрав для пощечины младшего по чину, — он вновь уткнулся в бумагу:

— "Поступил в транспортную полицию. Быстрое продвижение в званиях до инспектора. В последние два года выполнял специальные задания, характер коих неизвестен". Мы можем только догадываться. Затем вы ушли в отставку.

Так ведь?

— Так.

— В служебной карточке «отставка» звучит лучше, чем «уволен», что и значилось бы, останься вы на службе на сутки дольше. Видимо, у вас дар к нарушению дисциплины. Однако вы имеете друзей, и влиятельных. Не прошло недели после отставки, как вы уже числились начальником секретной службы в Мортоне.

Я перестал передвигать бумажки на столе и спокойно ответил:

— Сведения о моей службе легко достать, если знать где, но вы не имели права брать их там, где взяли.

— Скорее можно проникнуть в Кремль, чем в Мортонский микробиологический центр в Уилтшире. Прекрасно знаю, мистер Кэвел, что не смог бы иметь эти сведения, но... вы и с этого поста были уволены. Знаю, почему вас уволили.

То, что я принял своего клиента за бухгалтера, не говорило в пользу моих расследовательских способностей — Генри Мартин не узнал бы балансового отчета, поднеси его хоть на серебряном подносе, но я никак не мог догадаться о его настоящей профессии.

— Вас уволили из Мортона, — педантично продолжал Мартин, — за то, что вы умели держать язык за зубами. О, не за нарушение служебной тайны, мы знаем, — он снял пенсне и тщательно протер его. — После пятнадцатилетней службы в разведке вы, вероятно, даже с собой не говорили о том, что знаете. Но беседовали в Мортоне с ведущими директорами и учеными, не скрывая своего отношения к характеру работы, которой они занимались. Не вы первый отмечали с горечью тот факт, что это учреждение контролируется военным министерством, хотя его считают государственным Мортонским центром здравоохранения. Вы, конечно, знаете, что в Мортоне занимаются выращиванием и разведением микробиологических организмов для использования их исключительно в военных целях. Но вы один из немногих, кто сознает страшные и губительные свойства оружия, которое там разрабатывается. И прекрасно представляете, что лишь несколько самолетов с этим оружием могут полностью уничтожить жизнь в любой стране на нашей планете в считанные часы. Вы были против использования этого оружия, против использования его в отношении мирного, ничего не подозревающего человечества. Об этом знали в Мортоне, слишком многие знали. Вот почему вы сейчас вынуждены работать частным детективом.

— Жизнь несправедлива, — согласился я, встал, подошел к двери, повернул ключ и положил его в карман. — Вам ясно, мистер Мартин, что вы наболтали много лишнего. Итак, откуда у вас сведения о моей работе в Мортоне? Иначе вы не выйдете из этой комнаты. Мартин вздохнул, поправил пенсне.

— Мелодраматично, но совершенно излишне. Разве вы приняли меня за дурака, Кэвел? Неужели я кажусь дураком? Я рассказал вам все только в надежде на сотрудничество. Хорошо, выложу карты на стол. В прямом смысле.

— Он достал портмоне и вынул цвета слоновой кости визитную карточку. Что-нибудь говорит вам?

Карточка говорила о многом. Вдоль нее шла надпись: «Совет безопасности мира». В нижнем правом углу: «Генри Мартин, лондонский секретарь». Мартин пододвинул кресло поближе и наклонился, опершись руками о стол, с лицом напряженным и серьезным.

— Конечно, вы слышали о нас, мистер Кэвел. Без преувеличения скажу, что это огромная сила. Наш совет не обращает внимания на расу, религию, политику... Не хочется по этому поводу распространяться, но сообщу, что даже многие церковные деятели Англии являются его членами, будь то протестанты, католики, методисты. Наш список высокопоставленных лиц можно сравнить с «Кто есть кто». Министерство иностранных дел знает о нас и полностью поддерживает. На нашей стороне множество влиятельных людей страны. За мной стоят очень сильные люди, мистер Кэвел. — Он ухмыльнулся.

— У нас есть свои люди даже в Мортоне.

Все это походило на правду, за исключением Мортона. Впрочем, учитывая его осведомленность, и это могло оказаться правдой. Сам я не являлся членом этого совета — очевидно, не подходил по своим данным к справочнику «Кто есть кто», но знал, что такая организация полусекретного характера существует.

— Хочу подчеркнуть, что я — уважаемый человек, работающий в очень влиятельной организации.

— Возможно.

— Благодарю. — Он вновь нырнул в свой саквояж и извлек стальной контейнер, размерами и формой напоминающий фляжку. — Вот, мистер Кэвел, милитаристская клика в нашей стране грозится разбить вдребезги мечты и надежды. Откровенно говоря, она внушает страх. Сумасшедшие они. Голоса их становятся все громче с каждым днем. Они требуют превентивной войны против СССР. Биологической войны. Вряд ли они своего добьются. Но с нашей стороны было бы глупо им попустительствовать. — Он говорил это заученным тоном, будто в сотый раз. — Против бактериологической атаки нет и не может быть защиты. Вакцина против вируса создана после двух лет напряженной и лихорадочной работы, но она находится только в Мортоне, — он умолк, поколебался и бросил флягу мне через стол. — Ее достали в Мортоне три дня назад. Находящейся в ней вакцины достаточно для производства прививок любой нации мира. Спасение зависит от нас, мистер Кэвел. Я молча уставился на него.

— Отвезите это по адресу... — Он взял клочок бумаги на столе и что-то написал на нем. — Вам будет уплачено сто фунтов сейчас же, оплачены все расходы и плюс еще сто фунтов по возвращении. Очень деликатная миссия, полагаю. Возможно, и опасная, хотя на вашем месте я об этом не думал бы.

Вас считают человеком, знающим все проселочные дороги Европы так, как старый опытный таксист знает улицы Лондона. Поэтому не думаю, что границы представят непреодолимые барьеры.

— И мои пацифистские взгляды, — ввернул я.

— Ну да, ну да, — нетерпеливо подтвердил он. — Вы понимаете, конечно, что взгляды ваши проверялись особенно тщательно. И на вас единственном остановили выбор.

— Что ж, это очень заманчиво, — пробормотал я. — И интересно.

— Не понимаю... о чем вы? — быстро спросил Мартин. — Так согласны, мистер Кэвел?

— Нет.

— Нет? — Он сразу стал спокойным. — Вы отказываетесь? Значит, вы не пошли дальше пустых разговоров о вреде бактериологического оружия? Все эти разговоры в Мортоне...

— Вы же сами подтвердили, что дела у меня идут не блестяще, — перебил я его. — За три недели не было ни одного клиента, по всем признакам, не будет и через три месяца. Кроме того, вы признались, что я единственный, на кого пал ваш выбор.

— Значит, вы, в принципе, не отказываетесь? — Его тонкий рот скривился в усмешке.

— В принципе, нет.

— Сколько?

— Двести пятьдесят фунтов за каждый конец.

— Это ваше последнее слово?

— Совершенно точно.

— Хотите, я вам кое-что скажу, Кэвел? — грубо начал он.

— Не хочу. Придержите ваши слова и вашу мораль для своего совета.

Здесь речь идет о бизнесе.

Он долго и зло глядел на меня сквозь толстые стекла пенсне, затем наклонился к саквояжу, достал пять плоских пачек банковских билетов и аккуратно сложил их на столе перед собой.

— Двести пятьдесят фунтов ровно.

— Видно, лондонскому отделению совета придется искать себе другого секретаря, — вставил я.

— Не придется, — явно недружелюбно ответил он. — Мы предложили хорошую плату, но учли и возможность вымогательства. Берите, деньги ваши.

— Сначала снимите резинки с пачек, пересчитайте все билеты у меня на глазах.

— О, боже! — Самодовольство его испарилось. — Неудивительно, что вас выгоняли из стольких мест, — грубо подытожил он, пересчитал банкноты и положил передо мной пачку из полсотни пятифунтовых бумажек.

— Вот вам. Пятьдесят. Удовлетворены?

— Вполне. — Я открыл правый ящик стола, взял деньги, фляжку, адрес и положил все туда. Мартин застегивал саквояж, но что-то заставило его резко взглянуть вверх. Он замер, глаза его расширились, словно готовы были вылезти из стекол.

— Ну да, оружие, — уверил я его. — Японский «хэкати», девятизарядный, автоматический, на взводе. Думаю, этих подробностей достаточно. Не смущайтесь прозрачной ленты на стволе, это для предохранения механизма.

Пуля легко пройдет через нее, через вас и даже через вашего двойника, если бы он сидел за вами. Руки на стол!

Он довольно спокойно выполнил приказ. Обычно люди так не держатся, когда смотрят в дуло пистолета, направленного на них с трех футов.

Незаметно, чтобы он волновался. Это меня насторожило, ибо в таком положении волноваться должен только Генри Мартин.

— У вас несколько необычный способ ведения дел, Кэвел, — с холодным презрением, без всякой дрожи в голосе сказал он. — Что это? Грабеж?

— Не валяйте дурака. Разве это так выглядит? Ваши деньги у меня в кармане. Помнится, вы спрашивали, не принял ли я вас за дурака. Сразу я не мог ответить, но сейчас скажу. Вы именно потому дурак, что забыли о моей работе в Мортоне. Я отвечал там за безопасность.

— Не совсем понятно...

— Поймете. Вакцина, которую вы мне дали, для какого вируса предназначена?

— Я только агент совета.

— Ладно. Все вакцины приготавливаются и хранятся в Холдерс-холле, в Эссексе. Если эта фляжка попала сюда из Мортона, то в ней нет вакцины.

Вероятно, в ней один-два вируса. Во-вторых, я совершенно уверен: никто не может украсть секретный вирус из Мортона, как бы ловок и умен ни был. Едва последний человек покидает лабораторию, как приводится в движение часовой механизм, о котором знают только двое. Если оттуда что украдено, то взломом. А тогда немедленно начнется расследование. В-третьих, вы сказали, что вас полностью поддерживает министерство иностранных дел. Если это так, то зачем тайная возня с нелегальной переправкой вакцины? Дипломатическая почта — вот и все решение задачи. И самая большая ваша ошибка, друг мой, что вы забыли о моей работе в контрразведке. Любое учреждение или организация, вновь появившиеся в Англии, сразу привлекают внимание контрразведки. Не миновало эту участь и отделение вашего совета в Лондоне.

Я знаю одного из членов совета. Пожилого, толстого, лысого и близорукого человека, являющегося полной противоположностью вам во всех отношениях.

Его зовут Генри Мартин. Он числится секретарем лондонского отделения совета. Он-то и есть настоящий Генри Мартин.

Он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. Руки его покоились на столе.

— Вряд ли вы что-либо добавите к этому, так? — помолчав, произнес он.

— Именно так.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Передать вас специальному бюро расследований вместе с записью нашего разговора. В порядке обычной предосторожности я включил магнитофон, когда вы вошли. Конечно, это не совершенное доказательство, но адрес, фляжка и ваши отпечатки пальцев на пятидесяти банкнотах составят то самое, что их заинтересует.

— Кажется, я в вас ошибся, — признался он. — Мы можем договориться...

— Я не продаюсь, по крайней мере, за эти двести пятьдесят фунтов.

Наступила пауза, затем он сказал тихо:

— Может, пятьсот?..

— Нет.

— Тысяча? Тысяча фунтов, Кэвел, в течение часа.

— Благодарю. — Я потянулся к телефону, положил телефонную трубку на стол и стал набирать номер левым указательным пальцем. На третьей цифре раздался резкий стук в дверь моего кабинета.

Я положил трубку на рычаг, бесшумно встал. Когда Мартин входил в мою комнату, дверь в коридоре была закрыта. Никто не мог открыть ее так, чтобы не прозвучал колокольчик, но я не слышал никаких звуков, никаких звонков.

И все же кто-то был уже прямо у двери кабинета. Мартин едва заметно улыбнулся. Мне это не понравилось.

— Повернитесь лицом в угол, Мартин, руки положите на затылок, — тихо сказал я и поднял пистолет.

— Вряд ли это необходимо, — спокойно ответил он. — За дверью наш общий друг.

— Делайте, что велят. — Он повиновался, а я подобрался к двери вдоль стены и спросил:

— Кто там?

— Полиция, Кэвел. Откройте.

— Полиция? — Голос показался знакомым, хотя многие умеют подделываться под чужие интонации. Я бросил взгляд на Мартина. Он не шевельнулся.

— Суньте документы под дверь! — крикнул я. Послышалась возня, и длинная визитная карточка показалась на полу. Ни значка, ни документов, одна визитная карточка с надписью «Д. Р. Харденджер» и — телефон Уайтхолла. Число знавших привычку старшего инспектора Харденджера пользоваться визитной карточкой было невелико. Голос и визитка — значит, все в порядке. Я повернул ключ и открыл дверь. Передо мной вырос действительно старший инспектор Харденджер, большой, грузный, краснолицый, с бульдожьими щеками, одетый в выцветший серый реглан, черную шляпу, которую носил он все годы нашей совместной работы. Сзади инспектора маячил маленький человечек в хаки.

— Все в порядке, Кэвел. — В его удивительно голубых больших глазах мелькнула улыбка. — Уберите пистолет! Вы в полной безопасности, раз здесь полиция.

— Извините, Харденджер, — покачал я головой, — но я у вас больше не служу. У меня есть разрешение на ношение оружия, а вы в моей конторе незаконно, без приглашения, — я кивнул в угол. — Сначала обыщите этого типа, а уж потом я спрячу пистолет, не раньше.

Генри Мартин полуобернулся, держа руки над головой, и улыбнулся Харденджеру, ответившему тоже улыбкой.

— Должен тебя обыскать, Джон?

— Не стоит, сэр, — живо отозвался Мартин, — знаете ведь, что я боюсь щекотки.

Я в недоумении уставился на них, переводя взгляд с Мартина на Харденджера, затем опустил пистолет и устало спросил:

— Что все это значит?

— Выражаем искреннее сожаление, Кэвел, — грубовато произнес Харденджер, — но это было необходимо. Сейчас объясню. Настоящее имя этого человека Мартин, Джон Мартин из спецотдела. Инспектор. Недавно вернулся из Торонто. Можете посмотреть его документы или поверьте мне на слово.

Я молча направился к столу, спрятал пистолет, вынул фляжку, деньги, клочок бумаги с адресом.

— Заберите свой реквизит, Мартин, и убирайтесь отсюда, — с суровым выражением, но спокойно сказал я. — Вы тоже, Харденджер. Знать не хочу, для чего придумана эта глупая игра, бутафория меня не интересует, мне на нее плевать. Вон! Не люблю веселящихся парней, ставящих меня в дурацкое положение. И не собираюсь играть в кошки-мышки, даже если здесь замешан спецотдел.

— Ну-ну, Кэвел, успокойтесь, — начал Харденджер, — ведь я объяснил, что это вызвано необходимостью и...

— Позвольте мне объяснить, — перебил инспектора человечек в хаки, вынырнув из-за Харденджера. Теперь я мог его получше разглядеть: армейский офицер, даже не капитан, чистенький, аккуратный, представительный. Из тех типов, к которым я отношусь особенно неприязненно. — Меня зовут Кливден, генерал-майор Кливден. Я должен...

— Меня выгнали из армии за то, что я замахнулся на генерал-майора, перебил его я. — Стоит ли мне напоминать это, особенно когда я штатский?

Вы тоже — вон! Сейчас же.

— Предупреждал, каков субъект! — пробормотал Харденджер, ни к кому не обращаясь, пожал плечами, запустил руку в карман своего реглана и вытащил наручные часы. — Мы уйдем. Но сперва... думаю, вам они понравятся. Это вам подарок. Их сдали ремонтировать в Лондоне, а вчера получили в конторе Шефа.

— Значит, разбогатели? — грубо сказал я.

— Речь идет о Нейле Кландоне, о вашем преемнике на посту руководителя охраны в Мортоне. Кажется, он был одним из ваших лучших друзей... Я не шевельнулся, часы из протянутой руки не взял.

— Был?.. Кландон был?..

— Кландон мертв. Убит, если хотите. Кто-то проник в секретные лаборатории Мортона прошлой ночью или рано утром сегодня.

Я оглядел всех троих, повернулся к окну, всматриваясь в серый сплошной туман, тянущийся вдоль Глочестера. И спустя немного пробормотал:

— Лучше бы вам отсюда появиться... Нейл Кландон был найден дежурным патрулем вскоре после двух часов пополуночи в коридоре блока "Е" рядом со стальной дверью лаборатории № 1. От чего наступила смерть, еще не известно. Хотя персонал центра состоял в основном из врачей, никому не позволили приблизиться к трупу. Никто не смел нарушать инструкцию. Когда раздался сигнал тревоги, в дело включился спецотдел. Вызвали старшего охраны. Он приблизился к трупу шагов на шесть. По его предположениям, Кландон умер не сразу, умер в конвульсиях и агонии. Признаки отравления синильной кислотой. Если бы охранник мог уловить горький миндальный запах, это позволило бы поставить диагноз точнее. Однако все охранники внутреннего патрулирования обязаны совершать обход в специальных герметических костюмах и противогазах. Старший охраны заметил и еще кое-что. Завод времени часов, установленных на стальных дверях, был переставлен. Обычно они заводились с шести до восьми вечера. В этот раз они были заведены с полуночи. Следовательно, в лабораторию № 1 невозможен вход раньше двух часов дня. За исключением тех, кто знал комбинацию завода механизма часов.

Все это рассказал мне не Харденджер, а генерал. Выслушав его, я спросил:

— Почему рассказываете вы? Откуда вам все это известно?

— Генерал-майор Кливден — заместитель командующего Королевского военного медицинского корпуса, — объяснил Харденджер, — следовательно, он одновременно оказывается директором Мортонского микробиологического исследовательского центра.

— В мое время его не было.

— Предшественник ушел в отставку, — сухо сказал Кливден, хотя можно было заметить его скрытое волнение. — Слабое здоровье. Нервы... Первые известия, само собой, поступили ко мне. Я находился в Лондоне и незамедлительно дал знать о случившемся старшему инспектору. А сам приказал вызвать в Мортон из Олдершота кислородно-ацетиленовую группу: они откроют дверь под наблюдением спецотдела.

— Кислородно-ацетиленовую группу?! — уставился я на него. — Вы что, ненормальный?

— Не понимаю.

— Сейчас же отмените этот приказ. Что вас... что вас надоумило его отдать? Разве вы ничего не знаете об этой двери?.. К тому ж ни одно кислородно-ацетиленовое оборудование не вскроет эту стальную дверь. Но известно ли вам, что сама эта дверь смертельна? Что она начинена смертельным газом? Что в ней находится специальная пластина с двумя тысячами вольт напряжения?!

— Я не знал этого, Кэвел, — шепотом произнес он. — Я ведь недавно здесь работаю.

— Ну, даже если они и проникнут внутрь? Подумайте о том, что их там ожидает. Вы напуганы сейчас, не так ли, генерал-майор Кливден? Вы напуганы тем, что кто-то пробрался внутрь. А если этот кто-то проявил неосторожность? Если он столкнул, уронил или разбил колбу с микробами? Или даже пробирку? Например, содержащую токсин ботулинуса? Это уже готовый и хранящийся в лаборатории номер один вирус. Потребуется не менее двенадцати часов, чтобы он сделался безвредным на воздухе. Если кто поймает этот вирус до полудня, такого можно уже считать сейчас трупом. Вы, Кливден, подумали об этом? Разве вам известно, что Кландон не прикасался к ботулинусу? Симптомы отравления в точности совпадают с действием синильной кислоты. Откуда вам известно, что не получили вирусы те двое из охраны, что обнаружили труп? Или старший охраны, который разговаривал с вами? Если он подвергся воздействию ботулинуса после того, как снял маску, то должен умереть в агонии минутой позже. Вы уверены, что он жив?

Кливден потянулся к телефону. Руки его дрожали. Пока он набирал номер, я обратился к Харденджеру:

— Итак, старший инспектор, ваши соображения?

— Почему здесь оказался Мартин?

Я кивнул.

— Есть веские причины. Первая. Вы в нашем списке первый на подозрении.

— Повторите-ка...

— Вас уволили, — потупился он, — и оставили на подозрении. Ваше мнение о Мортоне и ваша точка зрения на опасные биологические эксперименты хорошо известны. Кроме того, вы хотели все сосредоточить только в своих руках. Знаю это и по совместной с вами работе.

— Лунатик! Как я мог убить своего лучшего друга?! — рассвирепел я.

— Вы единственный, живущий не в Мортоне и знающий всю систему охраны.

Единственный, Кэвел. Если кто-то проник туда и выбрался обратно, так это мог быть только Кэвел. — Он многозначительно помолчал. — И вы единственный из живых, знающий шифр всех дверей лабораторий. А комбинации могут быть изменены только на заводе-изготовителе. После вашего увольнения никто не подумал изменить шифр.

— Гражданский директор доктор Бакстер тоже знает все комбинации шифров, — возразил я.

— Бакстер исчез. Мы нигде не можем его найти. Нам было необходимо предпринять кое-что. Некоторые шаги... Едва вы ушли из дому сегодня утром, мы встретились с вашей женой. Она сказала...

— Вы были у меня дома?! — возмутился я. — Беспокоили Мэри?

Допрашивали ее? Я, пожалуй...

— Не волнуйтесь, — холодно перебил меня Харденджер. — Меня там не было. Я послал младшего офицера. Конечно, с моей стороны глупо спрашивать о муже у жены, которая замужем только два месяца. Естественно, она сказала, что вы были дома всю ночь. — Я молча уставился ему в глаза. — Вы что, хотите вцепиться в меня? За мое предположение, что Мэри могла солгать, или за то, что она не предупредила вас по телефону? — спросил он.

— Мне не нравится все, что вы говорите.

— Она не солгала. Вспомните, я ее хорошо знаю. А предупредить вас она не могла. Мы отключили ваш телефон и дома, и в конторе. И подключились к ним. Так что я слышал все, что вы говорили Мартину. Одно время вы заставили меня поволноваться, — засмеялся он.

— Как вы проникли сюда? Я не слышал.

— Предохранительная коробка расположена в наружном коридоре.

Незаконно, но я прошу прощения.

— Придется переделать, — кивнул я.

— Словом, вы вне подозрений, Кэвел. Считаю, что инспектору Мартину следует дать премию Оскара. Потратили двенадцать минут впустую, но убедиться было необходимо.

— Зачем? Почему именно так? Несколько часов проверки вашими людьми такси, ресторанов, театров, и убедились бы в том же — я не был ночью в Мортоне.

— Некогда ждать, — грубо сказал он. — И еще. Раз вы не замешаны в убийстве, тогда вы тот, кто поможет убийцу найти. Это ясно. Кландон мертв.

Вы один знаете всю систему охраны в Мортоне. Больше никто. Если что не так получилось, прошу прощения. Но если кто и способен что-то обнаружить, так это вы, факт.

— Прибавьте тот факт, что я единственный, кто может открыть ту дверь.

Поскольку Кландон мертв, а Бакстер исчез.

— Это тоже, — согласился он.

— Это тоже, — передразнил я его. — Все, что вы хотите от меня. И едва дверь откроется, я опять могу катиться на все четыре стороны?.. — Если только сами пожелаете.

— Вот как? Сперва Дерри, теперь Кландон. Ну что ж, возможно, что-то я и сделаю.

— Знал, что согласитесь. Даю вам полную свободу.

— Шефу это не понравится, — никто еще не называл начальника Харденджера по имени, да и немногие его имя знали.

— Я уже говорил с Шефом о вас. Действительно, вы ему не нравитесь.

Подозреваю даже, что он вас просто недолюбливает, — кисло ухмыльнулся Харденджер. — Тем более здесь замешаны родственные отношения.

— Так вы обговорили все заранее? Ну что, благодарю за доверие.

— На вас первого пало подозрение, но лично я никогда не сомневался в вас. И все же надо было убедиться... Вы ведь знаете, сколько наших лучших людей перешло за последние годы в противоположный лагерь.

— Когда едем? — спросил я.

— Сейчас. Если вы готовы. — Кливден только что положил телефонную трубку, рука его все еще подрагивала.

— Минуту. Охрана на заводе? Имеется пароль? — обратился я к Кливдену.

Харденджер был мастак сохранять невозмутимость, но сейчас он не мог скрыть вдумчивого любопытства. Обычно так смотрят на совершивших маленькую оплошность.

— Все в порядке. Это не мог быть ботулинус, убивший Кландона.

Центральные лаборатории надежно опечатаны.

— А доктор Бакстер?

— Пока ничего не известно. Он...

— Пока ничего? Значит, две смерти. Какое совпадение, генерал. Если, конечно, это можно так назвать.

— Не пойму, о чем вы? — раздраженно спросил он.

— Об Истоне Дерри. Моем предшественнике в Мортоне. Он исчез два месяца назад, ровно через шесть дней после моей свадьбы, на которой был шафером. О нем тоже ни слуху ни духу. Знаете, конечно?

— Откуда мне знать? — Очень раздражительный маленький человечек, ей-богу. Мне оставалось радоваться, что не он мой лечащий врач, а я не его клиент. — Всего-то я был там два раза со дня моего назначения... Теперь относительно Бакстера. Он вышел из лаборатории в обычное время, возможно, чуть позже. Он живет с сестрой-вдовой в одноэтажном домике с верандой, близ Альфингема, в пяти километрах — от Мортона. Прошлой ночью дома не был, как сообщила сестра. — Он повернулся к Харденджеру. — Нужно немедленно ехать, инспектор.

— Так точно, сэр. Кэвел едет с нами.

— Рад слышать, — сказал Кливден, даже не взглянув на меня, но я и не обиделся: нельзя представить генерал-майоров без армейского мышления — для него мир точен, упорядочен начальническим положением, где нет ничего лишнего и нет места даже частным детективам. Тем не менее он старался быть вежливым. Конечно, на свой лад и на усмотрение:

— Полагаю, нам понадобится ваша помощь. Итак, едем.

— Но сначала я позвоню жене, скажу о случившемся, если, конечно, ее телефон уже включен. — Харденджер утвердительно кивнул, но не успел я протянуть руку к трубке, как Кливден положил на нее свою.

— Никаких звонков, Кэвел. Прошу извинить. Мы должны соблюдать осторожность. Крайне необходимо, чтобы никто, абсолютно никто не знал о случившемся в Мортоне.

— Объясните ему, старший инспектор, — сказал я и отстранил его руку.

Харденджер был явно не в своей тарелке. Пока я набирал номер, он извиняющимся тоном объяснял генералу:

— Весьма сожалею, сэр, но Кэвел теперь не числится в армии и даже не подчиняется спецсектору. Кроме того, э... как вам сказать... он очень скептически настроен в отношении военных.

— Но мы можем, согласно нашему секретному циркуляру...

— Прошу прощения, сэр, — меланхолично помотал головой Харденджер, «специальная информация, добровольно раскрытая гражданскому лицу, не связанному с правительственными органами, перестает быть государственным секретом». Нас никто не заставлял давать такую информацию Кэвелу, тем более сам он нас не просил об этом. У него перед нами нет никаких обязательств. Более того, это мы просим у него помощи...

Я дозвонился Мэри, сообщил, что не арестован, что собираюсь в Мортон и что позвоню сегодня позже. Затем положил трубку, взял куртку и прикрепил свой «хэкати» внутри рукава под мышкой. В отличие от инспектора Мартина, я ношу одежду, удобную для оружия.

Харденджер безучастно наблюдал за мной, а генерал поглядывал неодобрительно. Дважды он пытался что-то сказать, но оба раза сдержался.

Конечно, все это было необычным. Но ведь и убийство было не обычное.

Нас поджидал армейский вертолет, но туман был слишком плотен, и пришлось отправиться в Мортон в большом «ягуаре», за рулем которого находился полицейский в штатском, с удовольствием жмущий на газ, прибавляя и прибавляя скорость. Мы уже проезжали Мидлсенс, когда туман стал рассеиваться, и видимость на дороге улучшилась. После полудня благополучно прибыли в Мортон. Он являл собой безобразный архитектурный комплекс, способный испортить любой ландшафт. Сомневаюсь, что эти сооружения строил архитектор, но если бы таковой имелся и копировал тюрьмы XIX века — а комплекс на самом деле имел сходство с тюрьмой, — то не смог бы добиться более уродливого и отталкивающего вида, чем в Мортоне.

Грязный, мрачный, суровый, под свинцовым октябрьским небом, Мортон состоял из четырех параллельных рядов приземистых, с плоскими крышами бетонных трехэтажных строений. Каждый ряд своей отталкивающей безжизненностью, мертвенностью напоминал богом проклятые, запущенные кварталы викторианской эпохи в трущобах большого города. Каждый ряд тянулся примерно на четверть мили с промежутком около двухсот ярдов между ними. От строений до забора было примерно пятьсот метров голого и от всего свободного пространства. Ни дерева, ни кустика — вообще никаких насаждений, даже ни одной клумбы. При желании можно спрятаться за кустиком или за цветочной клумбой, но невозможно укрыться в двухдюймовой траве газона — кроме нее ничего не росло в этом безликом пустынном месте, окружающем Мортон. Внешний забор вряд ли можно было назвать стеной, ибо за всякой стеной может спрятаться человек. Любой комендант концентрационного лагеря времен второй мировой войны мог бы только мечтать о месте, подобном Мортону, и спал бы безмятежно ночами. Мортон был обнесен колючей проволокой в пятнадцать футов высоты, так круто наклоненной, что верхняя часть ее выступала на пять футов от подножия. Подобная же ограда, только с наклоном в противоположную сторону, шла параллельно внешней на расстоянии около двадцати футов.

Между оградами по ночам бегали немецкие овчарки и доберман-пинчеры, выдрессированные для охоты на людей и слушающиеся только своих армейских поводырей. Они могли разорвать кого угодно.

В трех футах от внутреннего ограждения натянуты две тонкие проволоки, которые невозможно было заметить тому, кто попытался бы проникнуть за второе ограждение ночью. Затем, в десяти футах от этих проволок, шел еще один забор в пять ниток проволоки на изоляторах, прикрепленных к цементным столбам. Через него проходил электрический ток, смертельный для любого. А чтобы все прохожие имели об этом представление, военные через каждый десяток шагов навешали табличек по периметру ограды. Таблички были пяти типов. На четырех из них черным по белому — объявления: «Опасная зона, при команде — уходите», «Собаки спущены», «Запретная зона», «Электрические заборы», а на пятой — красным по желтому, очень четко: "В. М.

Собственность. Нарушители будут убиты". Только безумец или совсем неграмотный мог бы сунуться сквозь эти преграды в Мортон.

Мы выехали на окружную дорогу близ Мортона, повернули вправо и, проехав среди вересковых полей с четверть мили, оказались перед въездом в Мортон.

Водитель-полицейский резко затормозил перед шлагбаумом и стал опускать стекло дверцы, а возле нас уже оказался сержант охраны с автоматом, направленным, нужно заметить, отнюдь не вниз дулом. Узнав Кливдена, он опустил автомат и сделал знак кому-то нам невидимому.

Шлагбаум поднялся, машина въехала и остановилась перед глухими воротами.

Мы выбрались из машины, прошли через стальную дверь в воротах и направились к одноэтажному бараку с надписью «Приемная». Нас уже поджидали трое. Двоих я знал — полковника Уйбриджа, помощника коменданта Мортона, и доктора Грегори, старшего ассистента доктора Бакстера по блоку "Е".

Уйбридж был настоящим хозяином Мортона, хотя номинально числился подчиненным Кливдена. Стройный, моложавый, с черными волосами и совершенно нелепыми серо-стальными усами. Он считался одним из выдающихся ученых. В Мортоне заключалась вся его жизнь. Он был одним из немногих, кто находился здесь постоянно. Поговаривали, что в год он не более двух раз выходил за ворота Мортона.

Высокий, грузный, смуглый итальянец с карими глазами, доктор Грегори был профессором-микробиологом из Турина. Он являлся одним из уважаемых специалистов среди своих коллег. Третий из встречавших — толстый, грузный, в мешковатом твидовом костюме, походивший на фермера, каковым бы он и стал, не выбери иную профессию, — инспектор полиции в Уилтшире по фамилии Вилли.

После краткого приветствия тон задал Харденджер. Сейчас уже не играла роль субординация — ни генералы, ни полковники, ни армейский порядок с его командами «вперед» и тому подобное. Харденджер дал это сразу понять.

— Инспектор Вилли, вы не должны находиться здесь. Ни один сотрудник окружной полиции не имеет права входить в эти ворота. Сомневаюсь, что вы об этом знали и, конечно, не самовольно пришли сюда. Кто вас впустил?

— Я. Учитывая чрезвычайность обстоятельств, — решительно сказал полковник Уйбридж.

— Позвольте объяснить, — вставил инспектор Вилли. — В наш полицейский участок кто-то позвонил прошлой ночью со сторожевого поста, примерно в одиннадцать тридцать, и сообщил, что команда одной из ваших патрульных машин преследует незнакомца, пристававшего или изнасиловавшего девушку невдалеке от Мортона. А это касается полицейских, но не армейских властей, согласно закону. Туда немедленно выехали дежурный сержант и констебль, но никого и ничего не обнаружили. Только сегодня, приехав сюда, я увидел поврежденный забор и, так сказать, предположил некую связь между двумя происшествиями.

— Что?! Забор поврежден? Это невозможно! — вскричал я.

— Но это так, Кэвел, — сухо заметил стройный Уйбридж.

— А патрульный автомобиль, а сторожевые псы, а проволочные заграждения, а электроток? Для чего же все это?

— Сами можете убедиться. Проволока перерезана, вот и вся штука. Уйбридж вовсе не был так спокоен, как хотел казаться, отнюдь нет.

Оба, доктор Грегори и Уйбридж, были сильно напуганы.

— Во всяком случае, я провел дознание, — ровным голосом продолжал Вилли. — Встретил полковника Уйбриджа и по его просьбе провел тщательное дознание, чтобы что-нибудь узнать о докторе Бакстере.

— И вы сделали это? Разве вам неизвестны инструкции? — спросил Харденджер Уйбриджа, стараясь придать голосу спокойствие. — Все расследования должны проводиться или начальником охраны, или моей лондонской конторой.

— Кландон мертв и...

— О, господи! — не выдержал Харденджер. — Теперь и инспектор Вилли знает, что Кландон мертв. Или вы знали об этом раньше, инспектор?

— Нет, сэр.

— Ну, вот теперь знаете. Скольким это еще известно, полковник Уйбридж?

— Больше никому, — напряженно ответил тот и побледнел.

— Слава тебе, господи! Не считайте, что я до смехотворности соблюдаю правила безопасности. Что мы с вами об этом думаем, полковник Уйбридж, не имеет никакого значения. Всем ведают один-два человека в Уайтхолле. Они отдают приказы, мы их выполняем. А когда речь идет о сохранении секретов, так чего уж яснее. Всю ответственность мы полностью берем на себя. И вы умываете руки, тоже целиком. Конечно, я нуждаюсь в вашей помощи, но она должна отвечать моим требованиям.

— Под этим старший инспектор подразумевает, — сухо заметил Кливден, что самодеятельность в расследовании не поощряется, а запрещается.

Полагаю, вы имеете и меня в виду, Харденджер?

— Пожалуйста, не осложняйте мне работу, сложностей и без вас хватает, сэр.

— Не буду. Но меня, как коменданта, должны держать в курсе дел, у меня есть право присутствовать при вскрытии двери в лабораторию номер один.

— Такое право у вас есть, — согласился Харденджер.

— Когда? — спросил Кливден. — Я имею в виду двери лаборатории.

Харденджер посмотрел на меня.

— Итак? Те двенадцать часов, о которых вы упомянули, уже истекли.

— Сомневаюсь, — ответил я и обратился к доктору Грегори:

— Работала ли вентиляция в лаборатории?

— Нет. Конечно, нет. Никто к ней близко не подходил. Мы оставили все, как было.

— Если что-нибудь было. Положим, растворилось, — вкрадчиво продолжал я. — Как вы считаете, окисление уже закончилось?

— Сомневаюсь. Воздух слишком статичен.

— Все лаборатории вентилируются специально очищенным воздухом, повернулся я к Харденджеру, — который, в свою очередь, очищается в специальной камере. Приступим через час.

Харденджер согласился. Грегори взволнованно глянул сквозь толстые линзы очков большими карими глазами, позвонил и отдал распоряжение, затем вышел вместе с Кливденом и Уйбриджем.

— Ну, инспектор, — обратился Харденджер к инспектору Вилли, — вам известно то, что знать вам не положено. Надеюсь, нет нужды издавать какой-то устрашающий приказ специально для вас, верно?

— Мне нравится моя служба, — улыбнулся Вилли. — Не будьте так строги к старине Уйбриджу, сэр. У этих ученых докторов мозги устроены не так, как нужно для службы в охране. Он хотел сделать, как лучше.

— Тернист путь к истине, — сказал я.

— И труден для тех, кто старается сделать, как лучше, — тоном проповедника произнес Харденджер. — А что узнали о Бакстере?

— Вышел отсюда около шести тридцати вчера вечером, сэр. Или несколько позже, как я догадываюсь, потому что он пропустил специальный автобус на Альфингем.

— На выходе он, конечно, отметился? — спросил я. — Каждый ученый, покидающий Мортон, должен поставить отметку «ушел», расписаться в журнале и сдать свой номерок.

— Несомненно. Ему пришлось дожидаться обычного рейсового автобуса, приходящего в шесть сорок восемь. Кондуктор и два пассажира подтверждают, что некто, соответствующий нашему описанию, вошел в автобус. Конечно, имени мы не упоминали. Но тот же кондуктор утверждает, что никто не сходил в Альфингеме, там, где живет доктор Бакстер. Вероятно, он проехал весь Альфингем до Хардкастера, весь маршрут.

— Просто он взял и исчез, — подытожил Харденджер, задумчиво разглядывая крупного человека со спокойными глазами. — Хотите с нами работать, Вилли?

— Признаться, это внесло бы разнообразие в мою службу после обычных деревенских происшествий, — сказал Вилли, — но не уверен, что со мной согласится начальник, главный констебль участка.

— Попробуем его уломать. Ваш участок в Альфингеме, не так ли? Я загляну туда. — Вилли ушел. Когда мы глядели ему вслед через двор, то заметили лейтенанта, нажимавшего на нашу дверную кнопку. Харденджер скосил глаз и крикнул:

— Войдите!

— Доброе утро. Доброе утро, мистер Кэвел, — бодро и энергично поздоровался рыжеволосый лейтенант, хотя выглядел усталым. — Уилкинсон, сэр. Офицер ночного патруля. Полковник сказал, что вы хотели меня видеть.

— Разумно поступил полковник, должен признаться. Харденджер, старший инспектор Харденджер. Вы тот самый офицер, который прошлой ночью нашел Кландона?

— Его нашел разводящий патруля, капрал. Он позвал меня. Я мельком взглянул. Затем опечатал блок "Е", доложил полковнику, и тот одобрил мои действия.

— Молодец, — похвалил Харденджер, — но мы к этому еще вернемся. Вам, конечно, доложили, что колючая проволока ограждения перерезана?

— Естественно, сэр. Когда... когда Кландон исчез, я принял на себя обязанности. Мы нигде не могли его найти, нигде. Он, должно быть, тогда уже был мертв.

— Так. И вы обследовали места повреждений, конечно?

— Нет, сэр.

— Нет? Почему? Это ведь ваша обязанность, верно?

— Нет, сэр. Это обязанность следователя. — На его бледном лице мелькнула улыбка. — Мы только носим автоматы и бинокли. Было чертовски темно. А потом несколько пар солдатских сапог тогда уже так затоптали место, что вряд ли там что-либо можно обнаружить. Я поставил четырех охранников, сэр, в десяти шагах друг от друга возле места повреждения с приказом никого близко не подпускать.

— Никогда не встречал у армейцев такой сообразительности, одобрительно произнес Харденджер. — Вы поступили безупречно, молодой человек.

Уилкинсон слегка порозовел от похвалы, хотя старался выглядеть невозмутимым.

— А что вы еще предприняли?

— Ничего, что могло бы облегчить вам расследование, сэр. Я послал дополнительный патруль для обследования всего ограждения. Обычно в это время у нас три патруля. Вдруг оказались бы еще повреждения. Но было только одно. Затем я расспросил патрульных, которые стремглав бросились за человеком, якобы напавшим на девушку. Пригрозил им, что в следующий раз рыцарские чувства приведут их обратно в полковую казарму. Они не должны были удаляться от забора ни при каких обстоятельствах.

— Считаете, что случай с девушкой был подстроен для отвода глаз?

Чтобы помочь кому-то незаметно пробраться к проволоке с кусачками?

— А для чего же еще, сэр?

— Для чего же еще, в самом деле, — вздохнул Харденджер.

— Сколько людей обычно работает в блоке "Е", лейтенант?

— Человек пятьдесят пять — шестьдесят, сэр.

— Ученые?

— Все. Микробиологи, химики, техники, военные и гражданские. Я мало о них знаю, сэр. Нам не рекомендуется проявлять любопытство.

— Где они сейчас? Ведь блок "Е" опечатан.

— В столовой. Кое-кто хотел уехать домой, но полковник... полковник Уйбридж их не отпустил.

— Как нельзя лучше! Лейтенант, я буду весьма благодарен, если вы выделите нам двух посыльных, вестовых или кого угодно. Одного мне, другого инспектору Мартину. Инспектор Мартин хотел бы поговорить с сотрудниками блока "Е", с каждым в отдельности. Пожалуйста, распорядитесь. Если возникнут какие затруднения, можете сказать, что выполняете приказ генерала Кливдена. Но сначала пойдемте с нами к расставленным у повреждения часовым, представите нас. Затем соберите через двадцать минут в приемной проводников собак. Словом, всех, кто до полуночи находился на дежурстве.

Через пять минут Харденджер и я стояли у места повреждения колючей проволоки. Уилкинсон отвел часовых чуть в сторону и оставил нас. Колючая проволока была натянута на наклонных цементных столбах, какие нынче часто встречаются на улицах. Тридцать проволочных ниток с шестидюймовым расстоянием одна от другой оплетали столбы. Четвертую и пятую нитки снизу наскоро связали в месте обрыва толстой серой веревкой. Пришлось вглядываться, чтобы найти место повреждения. Последние три дня дождя не было, и потому не осталось следов, хотя земля была влажной от росы.

Проволоку разрезали до того, как выпала роса.

— У вас глаза помоложе, — сказал Харденджер, — перепилена или перекушена?

— Перекусили кусачками или пассатижами. Посмотрите, под каким углом?

Харденджер взял в руки перерезанный конец проволоки и внимательно осмотрел.

— Слева направо, — пробормотал он, — обычно так держит кусачки или пассатижи левша. Ему так удобнее.

— Левша, — заметил я, — или правша, который хочет нас сбить с толку.

Харденджер неприязненно глянул на меня и направился к внутреннему ограждению. Ни следов, ни отпечатков ног между двумя заборами, а внутренний ряд колючей проволоки перерезан в трех местах. Тот, кто это делал, был совершенно уверен, что его не заметят с окружной дороги.

Интересно, почему он не испугался овчарок, бегавших между двумя рядами колючей проволоки? Провода с током высокого напряжения за вторым забором были целы. Нарушителю повезло, что он не зацепился за них. Или он знал их точное расположение?..

Этот приятель с кусачками представлялся мне человеком, отнюдь не полагавшимся на случай, хотя бы потому, что пробрался через провода высокого напряжения. В отличие от большинства подобных заборов, где только верхний провод под током, здесь имелись дополнительные вертикальные электропровода на изоляторах. Сигнал тревоги моментально прозвучал бы при малейшем повреждении проводов. Однако это не остановило нашего гостя с кусачками, естественно, изолированными. Два пучка отводного кабеля лежали на земле между столбами и доказывали это совершенно ясно.

— Каков бродяга, а? — произнес Харденджер. — Словно сам дает нам в руки улики, не правда ли?

— Или кто-то за внешним ограждением с подзорной трубой или биноклем.

Кольцевая дорога, как видите, вполне доступна всем машинам. Разве трудно, сидя в машине, разглядеть, что из себя представляет забор с электрическим током, а при хорошей солнечной погоде увидеть и поблескивающие провода внутреннего ограждения?

— Да, ничего не скажешь, — вздохнул Харденджер. — Глупо стоять здесь, уставившись в забор. Давайте-ка пойдем в приемную и начнем опрос.

Все охранники, о которых говорил лейтенанту Харденджер, уже сидели в ожидании на скамьях, проявляя беспокойство и волнение. Некоторые выглядели сонными, иные — напуганными. Я заранее знал, что для оценки обстановки Харденджеру потребуется всего полсекунды и действовать он будет сообразно ей. Он так и поступил. Сел за стол, оглядел всех пристально и недружелюбно из-под мохнатых бровей голубыми глазами.

— Итак, патруль джипа, — сурово произнес он, — те самые, кто пустился в глупую погоню. Начнем с вас.

Трое, капрал и двое в штатском, медленно поднялись с мест.

— Ваша фамилия? — обратился Харденджер к капралу.

— Мьюрфилд, сэр.

— Вы были прошлой ночью старшим патруля?

— Да, сэр.

— Расскажите о происшествии.

— Да, сэр. Мы как раз закончили патрулирование окружной дороги и остановились у главных ворот доложить, что все в порядке. Затем снова поехали. Наверно, около одиннадцати пятнадцати, сэр, может, на минуту позже или раньше. Примерно в двухстах пятидесяти ярдах от ворот осветили фарами бегущую девушку. Она выглядела обезумевшей. Растрепанная, всхлипывала и вскрикивала. Я сидел за рулем. Остановил машину, выпрыгнул.

Остальные последовали за мной. Надо бы им сказать, чтоб не выходили...

— Неважно, что надо было сказать, продолжайте!

— Ну, мы подошли к ней, сэр. Лицо в грязи, пальто порвано. Я сказал...

— Видели ее раньше?

— Нет, сэр.

— Узнали бы?

— Сомневаюсь, сэр, — поколебавшись, ответил сержант. — Лицо ее было так измазано.

— Узнали бы ее голос? Кто из вас узнал бы ее по голосу?

Три категорических отрицания — они не узнали бы ее голос.

— Ну, ладно, — устало сказал Харденджер, — она изобразила из себя девицу, на которую покушались. В нужный момент кто-то удачно обнаружил себя и побежал. Все вы бросились за ним. Вы видели его?

— Мельком, сэр. Силуэт в темноте.

— Полагаю, следующий силуэт тоже — он уехал на машине.

— Да, сэр. Не на легковой, сэр. Крытый грузовой фургон «бедфорд».

— Ага, — уставился на него Харденджер. — Значит, «бедфорд»! Как же вы узнали марку? Сами говорили, что было темно.

— Это был «бедфорд», — повторил Мьюрфилд. — Его всегда услышишь по мотору. На гражданке я работал механиком.

— Он прав, старший инспектор, — вставил я, — у «бедфорда» очень характерный шум мотора.

— Сейчас вернусь. — Харденджер был уже на ногах, и просто было догадаться, что он направился к телефону. Он взглянул на меня, кивнул на сидящих солдат и вышел из комнаты. Я довольно мягко задал следующий вопрос:

— Кто дежурил с собакой у поста номер один? Вы, Фергюсон?

Встал приземистый темноволосый человек в штатском, примерно двадцати пяти — двадцати шести лет. Фергюсон был типичным солдатом, грубым, наглым, не очень развитым.

— Я, — ответил он вызывающе.

— Где вы находились в одиннадцать пятнадцать прошлой ночью?

— У поста номер один с Ролло. С моей немецкой овчаркой.

— Вы видели то, о чем сейчас рассказывал капрал Мьюрфилд?

— Конечно, видел.

— Раз соврал, Фергюсон. Еще раз соврешь — и будешь отправлен в полк до исхода этого дня.

— Нет, не вру, — нагло ответил он. — Вы не имеете права меня запугивать, мистер Кэвел. Нечего мне угрожать. Все знают, что вас отсюда выгнали! Я обратился к дежурному офицеру:

— Попросите прийти сюда полковника Уйбриджа. Немедленно.

Офицер собрался уходить, но тут поднялся огромный сержант и остановил его.

— Нет необходимости, сэр. Фергюсон дурак. Все равно это выяснится. Он был на дежурном пульте, курил и пил какао с дежурным по связи. Дежурил я.

И хотя знал об этом, все равно не волновался. Фергюсон всегда отпускал Ролло у поста номер один. Эта собака сущий дьявол. Так что на нее можно положиться.

— В том-то и дело, что нельзя, но все равно благодарю вас. Вы всегда так делали, Фергюсон?

— Нет, — он нахмурился и сник, — прошлой ночью было в первый...

— Если бы имелось звание ниже рядового, — устало перебил его я, — то носить бы его вам до окончания жизни. Воспользуйтесь остатками своего рассудка. Предположите на минуту, что устроивший такую приманку стоял рядом, с кусачками наготове, и не резал проволоку, пока не убедился, что именно в это время вы не пойдете с осмотром. Наверняка после проверки мистера Кландона еженощно в одиннадцать вы направлялись прямехонько на контрольный пункт покурить и выпить какао, не так ли?

Он стоял, уставившись в пол, и упрямо молчал, пока сержант, наконец, не сказал резко:

— Ради бога, Ферджи, не упрямься. Все уже всем ясно.

Но тот молчал, теперь уже осознав свой промах.

— Мы отклоняемся. Когда вы шли сюда, то оставили... Ролло здесь?

— Да, сэр.

— Что это за собака?

— Он перегрызет горло любому, начиная с генерала, — самодовольно ответил Фергюсон, — за исключением моего, конечно.

— Однако вчера ночью он никому горла не перегрыз, — заметил я. Интересно, почему? Вы не знаете?

— Видать, схлопотал, — сказал он, оправдываясь.

— Что значит «схлопотал»? Вы осматривали его, прежде чем привести обратно в помещение?

— Осматривал? Конечно, нет. С чего бы? Когда мы увидели перерезанную проволоку, то подумали, что злоумышленник увидел Ролло и побежал так, что только пятки засверкали. Я бы, черт возьми, поступил так же. Если...

— Приведите собаку, но, ради бога, сперва наденьте ей намордник.

Фергюсон вышел, и тут вернулся Харденджер. Я рассказал ему обо всем.

— Что вы обнаружите? — спросил Харденджер. — Тряпку с хлороформом или что-нибудь подобное. И — никаких следов. Может, применили иглу с одним из сильных ядов, ткнули собаку. Простой укол — и все тут.

— Узнав от проводника об этой собаке, — сказал я, — не стал бы подходить к ней с хлороформовой тряпкой даже за бриллиантовую корону. Что касается ядов, которые вы упомянули, считаю, вряд ли один из сотни тысяч осмелился бы к ним прикоснуться руками. Или должен знать, как ими пользоваться. Кроме того, выстрел иглой в собачью голову при такой кромешной темени тоже маловероятен, слишком велик риск.

Через десять минут вернулся Фергюсон, с трудом справляясь со своим похожим на волка подопечным. На собаке был намордник, но это мало утешало.

Сержанту не пришлось меня убеждать, что этот пес мог бы в минуту разорвать человека.

— Что, он всегда так себя ведет? — спросил я.

— Нет, не всегда, — озадаченно ответил Фергюсон. — Никогда раньше он себя так не вел. Обычно, когда я снимаю поводок, ведет себя спокойно и может подойти к любому, не трогая его. Но сегодня даже на меня бросился почти всерьез.

Не нужно было много времени для установления причины раздражительности собаки. Ролло страдал от сильной головной боли — на лобной части возле глаз находилась шишка. Только четверо могли справиться с Ролло и придержать, пока я пальцами дотрагивался до больного места. Мы перевернули его на спину, и я стал раздвигать шерсть на груди, пока не обнаружил то, что искал: две треугольные рваные раны, очень глубокие, в трех дюймах друг от друга.

— Дайте отдохнуть собаке пару дней, — сказал я Фергюсону, — и прижгите раны. Желаю удачи. Можете увести.

— Да. Ни хлороформа, ни яда, — признал Харденджер, когда мы остались одни. — Что ж, это раны от колючей проволоки, а?

— А от чего же еще? Расстояние между ранами совпадает. Некто сунул палец за ограждение, Ролло кинулся. Он не лаял, такие собаки бросаются молча. Едва он бросился на проволоку, его схватили и стали тянуть. Вот он и напоролся на колючки. Затем его сильно ударили по голове. Просто, без хитростей. Зато очень эффектно. Действовал явно не дурак.

— Во всяком случае, поумнее Ролло, — заключил Харденджер.

Поднявшись к блоку "Е" в сопровождении двух прибывших из Лондона помощников Харденджера, мы встретили ожидающих нас Кливдена, Уйбриджа, Грегори и Уилкинсона. Последний вытащил ключ от тяжелой дверной ручки.

— Никто не проходил туда после того, как вы открыли ее и увидели там Кландона? — спросил Харденджер.

— Гарантирую, сэр. Охрана безотлучно находилась здесь.

— Но Кэвел просил включить систему вентиляции. Как же это сделали, если никто не входил внутрь?

— На крыше имеются дублирующие устройства, сэр. Все предохранители, соединения, электрические зажимы проводов также расположены на крыше.

Сделано для того, чтобы электрики, проводящие ремонт или профилактику, не входили в помещения.

— Предусмотрительно, — отметил Харденджер. — Открывайте.

Дверь распахнулась, все вошли и направились длинным проходом влево.

Лаборатория № 1 располагалась в правом дальнем углу, в двухстах ярдах от входа. Далековато, но во всем блоке был только один выход. Для безопасности. Пока шли, миновали полдюжины дверей, открывающихся фотоэлементами, пятнадцатидюймовыми ручками, рычагами, и, наконец, подошли к лаборатории N 1. Кландон лежал с дальней стороны массивной двери, его трудно было узнать. Я дружил с большим, грузным, грубовато-добрым веселым ирландцем. А сейчас передо мной лежал маленький, скрюченный труп. Того Кландона больше не существовало. Даже лицо исказила смерть — расширенные обезумевшие глаза, уставившиеся в одну точку, закушенные в смертельной агонии губы. Поглядев на это лицо с застывшей гримасой, никто не сомневался бы, что Нейл Кландон скончался в страшных муках.

Все наблюдали за мной, поэтому я не давал воли чувствам. По крайней мере, они не отразились на моем лице. Я шагнул вперед, наклонился над трупом, принюхался. Потом бросил взгляд на Уйбриджа. Тот подошел, наклонился, тоже принюхался и выпрямился.

— Ты прав, мой мальчик, цианистый калий, — сказал он Уилкинсону.

Я вытащил пару матерчатых перчаток из кармана. Один из помощников Харденджера приготовил было фотокамеру со вспышкой, но я остановил его:

— Никаких фотографий. Нейл Кландон не будет украшать никакую выставку морга. Да и слишком поздно. Если вам очень хочется фотографировать, начните хотя бы со стальной двери. Отпечатки пальцев. Они наверняка имеются, но ни один нам ничего не скажет. Тот поколебался, затем пожал плечами и кивком подтвердил мою просьбу. Я обшарил карманы Кландона.

Ничего особенного в них не нашлось — бумажник, пачка сигарет, пара пакетиков спичек и — в левом кармане пиджака пригоршня леденцов в светлых обертках.

— Вот так он и умер, — произнес я. — Последний крик моды кондитеров: леденцы с цианистым калием. Поглядите на валяющиеся возле его головы леденцы. У вас есть химик, производящий анализы, полковник?

— Конечно.

— Он найдет яд на одной из этих оберток. Надеюсь, ваш химик не будет определять состав вещества на вкус. Подсунувший леденцы знал о пристрастии Кландона. А Кландон знал его. И хорошо знал. Настолько близко, что взял леденцы. Отравивший Кландона не просто работает в Мортоне, а работает именно в блоке "Е". Иначе Кландон, ставивший в этом мире все под сомнение, не только не угостился бы леденцами, но вдобавок сразу же заподозрил неладное. Эта истина ограничивает круг наших поисков. Первая и очень крупная ошибка преступника.

— Возможно... возможно... — пробормотал Харденджер. — А возможно, вы слишком легковерны. Предположения... С чего вы взяли, что Кландона отравили именно здесь? Кажется, вы сами говорили, что приходится иметь дело с умным противником, который тщательно заметает следы и путает нам поиск, подсовывая ложные улики. Скажем, где-то убил, а сюда перетащил труп. Как-то не верится, что у преступника к месту оказался яд в кармане, когда его застигли врасплох...

— Относительно последнего не могу сказать ничего определенного.

Скорее всего, Кландона насторожил бы любой оказавшийся тут ночью. Но Кландон умер именно здесь, это очевидно, — добавил я и обратился к Кливдену и Уйбриджу:

— Как скоро действует цианистый калий?

— Практически мгновенно, — ответил Кливден.

— Ему дали яд здесь, и здесь он умер. Посмотрите, две едва заметные царапины на стене, а под ногтями — следы штукатурки. Он падал и царапал стену. Некий «друг» дал ему леденцы. Нужно отдать на экспертизу бумажник, сигаретную коробку и спички. Правда, всего шанс из тысячи, что этот «приятель» оставил отпечатки пальцев, роясь в бумажнике мертвого Кландона.

Не верю даже в этот единственный шанс. А вот отпечатки пальцев на двери могут быть интересными. И нужными. Сто к одному, что они будут принадлежать только тем, кому дозволено ею пользоваться. Больше скажут признаки уничтожения отпечатков платком или перчатками возле часового механизма, замка и цифровой комбинации.

— Обнаружатся, — уверил Харденджер, — если ваше предположение соответствуют действительности. И если предположить, что сюда кто-то проник.

— Однако Кландон лежит здесь, — сказал я. Харденджер согласно кивнул и, повернувшись, стал разглядывать своих помощников, копошащихся у двери.

Тут появился солдат с фибровым чемоданчиком и маленькой накрытой клеткой, поставил то и другое на пол, отдал честь, ни к кому в частности не обращаясь, и вышел. Кливден вопросительно поднял бровь.

— В лабораторию войду один, — пояснил я. — Для этого принесли противогазовый костюм с маской. Я закрою за собой стальную дверь, открою внутреннюю и прихвачу с собой клетку с хомяком. Если он не сдохнет через несколько минут, значит, внутри все чисто.

— Хомяк? — заинтересовался Харденджер, подошел к клетке и поднял покрывало. — Бедный зверек. Где вы его достали?

— Мортон — то самое место в Англии, где это легче всего сделать. На расстоянии брошенного камня их обнаружится пара сотен. Не учитывая несколько тысяч морских свинок, кроликов, обезьян, попугаев, мышей и разной домашней птицы. Их разводят на ферме в Альфингеме, где находится и коттедж доктора Бакстера. Как вы сказали? «Бедный зверек»? У этих зверьков короткая и незавидная жизнь. Королевское общество охраны животных и Национальное общество борьбы с вивисекцией многое отдали бы, чтобы проникнуть сюда. Однако государственный закон о секретности исследований позаботился, чтоб их представители не появлялись здесь... Небось, Мортон им снится в ночных кошмарах. Но их нельзя упрекнуть за это. Знаете ли вы, что свыше сотни тысяч животных погибло здесь в прошлом году во время опытов. Сдыхали в агонии. Они — лакомый кусок в Мортоне.

— У каждого свое мнение, — холодно заметил генерал Кливден. — Не буду утверждать, что полностью с вами не согласен. — Он через силу улыбнулся. Удобное место для сантиментов, Кэвел, но время не совсем подходящее.

Я кивнул, то ли соглашаясь, то ли извиняясь — пусть думает как хочет.

Открыл чемоданчик и стал разворачивать газозащитный костюм, но тут Грегори взял меня за руку. Из-за толстых линз очков напряженно глядели темные глазки, смуглое лицо напряглось от волнения.

— Не ходите туда, Кэвел, — сказал он тихо и настойчиво, голосом, близким к отчаянию. — Умоляю вас, не ходите туда.

Я молча посмотрел на него. Грегори мне нравился. Нравился он и без исключения всем своим коллегам. Но Грегори был не из Мортона, его просто пригласили сюда работать, ибо он считался одним из блестящих микробиологов Европы. Итальянский медик-профессор находился в Мортоне всего восемь месяцев. Такой крупный улов Мортон получил после многочисленных заседаний кабинета на высшем уровне. Итальянское правительство согласилось отпустить профессора в Англию на неопределенное время. И если такой человек, как доктор Грегори, был взволнован, то обо мне и говорить не приходилось.

— Почему туда нельзя входить? — спросил Харденджер. — Наверное, у вас на то есть серьезные причины, доктор Грегори!

— Причины действительно имеются, — очень веско подтвердил Кливден. Никто не знает о лаборатории номер один больше доктора Грегори. Мы недавно с ним о ней беседовали. Не буду лгать, я тоже испуган. Если бы доктору Грегори разрешили, он бы отлил стены и потолок из бетона вокруг блока "Е" и запечатал бы лабораторию номер один навсегда. Вот как опасается доктор Грегори. Ему хотелось бы хоть на месяц закрыть эту лабораторию.

Харденджер пронзил своим холодным взглядом сначала Кливдена, потом Грегори и своих помощников.

— Пройдите по коридору, пожалуйста. Для вашего же блага будет лучше, если меньше будете знать об этом. Вы также, лейтенант. Простите. — Он подождал, пока Уилкинсон и двое других уйдут, взглянул насмешливо на Грегори и произнес:

— Итак, доктор Грегори, вы не хотите, чтобы дверь в лабораторию номер один была открыта? Это подозрительно. А вы нами подозреваетесь в первую очередь, знаете об этом?

— Как вам угодно. У меня нет настроения шутить именно здесь — Он бросил взгляд на Кландона и сразу отвел глаза. — Я не полицейский и не военный. Если бы вы...

— Конечно. — Харденджер указал на расположенную в нескольких футах от нас дверь. — Что там находится?

— Это кладовая, извините...

— Пойдемте туда. — Харденджер направился к кладовой, а мы за ним. Не обращая внимания на табличку «Не курить», Грегори зажег сигарету и стал быстро и нервно затягиваться.

— Не хочу отнимать у вас время, — произнес он. — Буду по возможности краток, но необходимо вас убедить, — он умолк и затем тихо продолжал: Сейчас термоядерный век. Это век, когда десятки миллионов людей идут на работу и возвращаются домой, зная об угрозе термоядерной войны. Миллионы людей не могут спокойно спать ночью, задумываясь о судьбе нашей зеленой и прекрасной планеты, которой угрожают оружием, сделающим ее безжизненной пустыней. — Он глубоко затянулся, погасил сигарету и сразу закурил новую, продолжая говорить в облаке табачного дыма. — Я избавлен от этих страхов о термоядерном Армагеддоне и безмятежно сплю по ночам. Слышу о русских ракетах и улыбаюсь. Слушаю американцев, хвалящихся своими ракетами, и тоже улыбаюсь. Такой войны никогда не будет, потому что я знаю, пока две сверхдержавы держат свои сабли в ножнах в виде разных мощных ракет, несущих столько-то и столько-то мегатонн, они в действительности не думают о них вообще. Они думают, господа, о Мортоне, потому что англичане, осмелюсь сказать, дали понять великим державам недвусмысленно, что бактериологическое оружие, которое у них имеется, сильнее всех бомб. И это оружие делается здесь, в Мортоне. Это оружие, если его применить, не оставит на всей планете ничего живого. Абсолютно ничего. Вот почему у меня страх перед дверью лаборатории номер один. Надеюсь, вы поймете меня.

Мы выслушали доктора Грегори в полном молчании и были согласны, что опасность за дверью велика. Но нужно было убедиться, что преступники не входили туда. И мы открыли дверь. И убедились в том, что из самой секретной лаборатории исчезло шесть ампул в контейнерах, специальных стальных контейнерах. В трех из них был сильный ботулинусный вирус, смертельный для всего живого. Но самое страшное, что неизвестные похитили три ампулы дьявольского микроба, против которого вообще не было никакой защиты — ни сыворотки, ничего другого. Это был нокаут.

Мэри Кэвел в моей жизни значила все. Уже два месяца я женат на ней, но знаю, это чувство останется до конца моих дней. На всю жизнь. Конечно, это легко может сказать любой — легко, просто и не задумываясь. Звучит такое, возможно, немного банально. Но вам надо бы ее увидеть, мою жену, и тогда вы поверите мне.

Моя жена — маленькая белокурая красавица с поразительными зелеными глазами, но замечательна она не только этим. Вечером вы можете, расставив руки, ловить на улицах Лондона в часы пик всех девушек подряд — и половина из дюжины окажется маленькими белокурыми красавицами. Она была не просто сияющим счастьем, которое никого не минует. Мэри олицетворяла безудержную радость и влюбленность в жизнь. Она жила с напряжением тропической птицы колибри, у которой сердце бьется в темпе шестисот ударов в минуту. Было в ней и еще нечто иное. Какое-то сияние — в лице, в глазах, в голосе, во всем, что она говорила и делала. Она — единственный известный мне человек, не имеющий врагов ни среди женщин, ни среди мужчин. К этим чертам, пожалуй, можно применить только несколько старомодное и затасканное слово «добродетель». Она терпеть не могла святош, всех, кого называют ханжами, но ее собственная добродетель окружала ее ощутимым магнитным полем.

Магнитным полем, невольно притягивавшим к ней стольких обездоленных, надломленных душой и телом, что иному потребовалась бы еще дюжина жизней, чтобы столько встретить. Старик, доживающий свои последние дни при слабом осеннем солнце на скамейке в парке, птица со сломанным крылом — все они тянулись к Мэри. Лечить изуродованные тела и души было ее талантом, и я только совсем недавно стал понимать, что, врачуя одного, она уже знала о другом страждущем, о ком никто еще не подозревал. Впрочем, у нее был маленький недостаток, который мешал ей превратиться в ангелоподобное существо, — она была вспыльчива, и вспыльчивость эта могла проявиться самым невероятным образом в сопровождении не менее невероятных выражений, но только тогда, когда она видела птицу со сломанным крылом и человека, сделавшего это.

Она была моей женой, чему я не переставал удивляться. Она могла выбрать любого по своему желанию, но остановила выбор на мне. Я отношу это к тому, что в некотором роде у меня тоже были перебиты крылья. Гусеница немецкого танка изувечила мне ногу в сражении близ Кайе, а осколок зажигательного снаряда сжег половину лица так, что стать Адонисом мне не помогла бы теперь никакая пластическая операция. Ко всему этому, левый глаз мой едва мог отличить день от ночи, Подошел поезд, и я увидел ее, легко спрыгивающую с подножки вагона в двадцати ярдах от меня. Она была с толстым типом средних лет, несшим ее чемодан. Отмерший тип промышленного дельца большого города, в костюме и с зонтиком. Такие проводят время в сочувственном разглядывании лиц бедных вдов и сирот. Я его никогда раньше не встречал, Мэри тоже. Она просто умела сходиться с людьми: абсолютно разные люди соперничали между собой, чтобы оказать ей услугу. Таким соперником был и этот делец.

Она побежала ко мне, и я раскрыл объятия навстречу. Она всегда бурно выражала свою радость после разлуки, и я каждый раз замечал вокруг удивленно поднятые брови окружающих, но легко с этим примирился. Последний раз мы виделись с ней сегодня утром, но я уже скучал по ней так, словно был на австралийском безлюдье. Едва начал усаживать ее в машину, как подошел делец, опустил чемоданы, поклонился Мэри, приподняв котелок, повернулся, кланяясь, и упал, зацепившись за тележку носильщика. Затем встал, отряхнулся и опять начал кланяться. И вот, наконец, в последний раз приподнял свой котелок и исчез.

— Постарайся поменьше улыбаться своим приятелям, если не хочешь, чтобы я по гроб жизни работал на пособия по увечьям, полученным не без твоей помощи. Этот угнетатель рабочего класса мог бы вынудить меня носить эти чемоданы остаток жизни, хоть и исчез.

— Он довольно милый и внимательный, не правда ли? — серьезно взглянув на меня, сказала она. — Пьер Кэвел, вы устали, раздражены, и нога ваша сильно ноет.

— Лицо Кэвела — маска, — возразил я, — по нему невозможно узнать ни мысли, ни чувства. Его лицо, как утверждают, непроницаемо. Спроси любого.

— И вы уже пили виски?..

— Только долгая разлука с тобой вынудила меня к этому позорному поступку, — пробормотал я и завел машину. — Мы остановились в отеле «Вогоннер».

— Изумительно. Тростниковые крыши, дубовые ветви, местечко у пылающего камина. — Она поежилась. — В самом деле, холодно.

До отеля мы добрались ровно за три минуты. Я остановил машину у модерновой кондитерской, сияющей стеклом и никелем. Мэри глянула на нее, потом на меня и спросила:

— Это и есть «Вогоннер»? Отель?

— Можешь убедиться в этом по неоновой рекламе. Мусорные ведра у двери и клопы в кроватях теперь не в моде. Кроме того, здесь центральное отопление.

Хозяин, он же администратор, встречал нас — краснолицый, с закатанными рукавами рубашки, сильно пропахший выпивкой. Отведя хмурый взгляд от меня, он тотчас же улыбнулся Мэри и вызвал мальчика лет десяти, наверное своего сына, который и провел нас в комнату. Номер был довольно чистый, просторный и выходил окнами на задний двор с мощеными дорожками довольно слабое подражание европейскому городскому садику. Для меня имело значение, что одно из окон выходило на окружающую двор веранду. Дверь за мальчиком закрылась, и Мэри подошла ко мне.

— Как твоя нога, Пьер? Только честно.

— Не совсем в порядке. — Я давно оставил мысль обманывать Мэри: если дело касалось выяснения истины, она превращалась в чуткий детектор, чувствующий малейшую ложь. — Ничего. Отпустит. Всегда так.

— Вот кресло. И вот стул. Вот так. Надеюсь, больше ты сегодня не будешь ходить?

— Боюсь, придется. Нужно. Совсем немного. Весьма сожалею, но иначе не получается.

— Получится, — заупрямилась она, — нет необходимости тебе всегда все делать самому. Разве нет людей кроме тебя?

— Только не на этот раз. Мне нужно сделать два визита. Первый — с тобой. Вот почему я тебя вызвал. Больше вопросов она не задавала. Подняла телефонную трубку, заказала мне виски и себе шерри. Принес сам хозяин, слегка отдуваясь от подъема по лестнице. Мэри улыбнулась ему и сказала:

— Можно пообедать в комнате, с вашего разрешения?

— Пообедать? — Он стал еще багровее от возмущения. — В вашей комнате?

Обед! Неплохо, черт возьми, а? Как вы думаете, где вы приземлились? Не в Кларидже? — Он отвел взгляд от потолка, куда взывал к небесам, и поглядел вновь на Мэри. Открыл было рот, потом закрыл его, уставившись на Мэри. Я уже знал, что песенка его спета. — Кларидж, — машинально повторил он, я... гм... я посмотрю, что можно сделать. Против заведенного в этом доме порядка, заметьте... вы... но... мне доставит удовольствие это сделать, мадам.

Он ушел, а я заметил:

— Против тебя нужно издать закон. Налей мне виски и передай телефон.

Я сделал три звонка. Первый в Лондон, второй инспектору Вилли и третий Харденджеру. Тот все еще находился в Мортоне. По голосу чувствовалось, что он раздраженный и усталый. И неудивительно: у него был тягостный и не очень приятный день.

— Кэвел? — почти прорычал он. — Как там у вас, с теми двумя, с которыми вы виделись? На ферме.

— Брисон и Чиперфильд?.. Ничего. Есть около двухсот свидетелей, готовых поклясться, что никто из них не был замечен ближе пяти миль от Мортона между одиннадцатью и двенадцатью вчера вечером.

— Что вы несете?! Двести свидетелей...

— Они были на танцах. А вы что-нибудь новое узнали из опроса подозреваемых в лаборатории номер один?

— А вы ожидали отсюда что-то новое? — уныло спросил он. — Уж не думаете ли вы, что преступник настолько глуп, что не обеспечит себе алиби?

И черт возьми, хорошее. По-прежнему уверен, что не обошлось без помощи извне.

— Чессингем и доктор Хартнелл. Насколько правдивы их объяснения?

— Почему вы спрашиваете именно о них? — насторожился он.

— Так, интересуюсь. Собираюсь сегодня вечером с ними встретиться, послушать, что скажут.

— Без моего согласия вы не имеете права с кем-либо видеться, Кэвел, почти закричал он. — Я не хочу, чтобы совершались ошибки...

— Я не ошибусь, поеду, Харденджер. Ведь сам Шеф говорил, чтобы дали свободу действий, не так ли? Препятствуя мне... знаете, я несколько иначе понимаю свободу действий. Шефу это не понравится, Харденджер.

Мой собеседник помолчал, успокоился и наконец произнес ровным тоном:

— Вы утверждали, что не подозреваете Чессингема.

— И все-таки хочу увидеться с ним. Он внимателен и осторожен, он более обычного дружен с доктором Хартнеллом. Меня прежде всего интересует Хартнелл. Он довольно выдающийся исследователь, однако в денежных делах весьма неразборчив. Он полагает, что если умен в науке, то таковым будет и на бирже. Три месяца назад Хартнелл вложил деньги в ненадежную компанию, которая помещала свои рекламы во всех национальных еженедельниках. Он почти все потерял. Затем, за несколько недель до моего ухода из Мортона, заложил свой дом. Подозреваю, что и его потерял, пытаясь возвратить ранее утраченное.

— Так какого черта вы не говорили мне об этом прежде? — возмутился Харденджер.

— Мне это только сегодня вечером совершенно внезапно пришло в голову.

— Совершенно внезапно пришло... — Харденджер умолк, будто ему заткнули рот, затем сказал задумчиво:

— Не слишком ли это легко? Броситься на Хартнелла только потому, что его ожидает вызов в суд как банкрота?

— Не знаю. Но, повторяю, он не во всем поступает здраво. Мне нужно выяснить. У обоих алиби, конечно?

— Оба были дома. Семьи могут поручиться за них. Потом хочу с вами встретиться, — сдался он. — Буду в Альфингеме.

— Я остановился в «Вогоннере». Сейчас ухожу. Сможете прийти к нам?

Скажем, в десять?

— К нам?..

— Сегодня в полдень приехала Мэри.

— Мэри? — удивился он с долей скрытого подозрения и все же обрадовано.

Единственная причина, почему Харденджер недолюбливал меня, заключалась в том, что я увел от него самую лучшую секретаршу, какую он когда-либо имел. Она работала с ним три года, и он берег ее как зеницу ока, мою Мэри. Конечно, он ответил, что будет у нас в десять.

Я выехал в Хайлем-вудс с Мэри. Она сидела рядом, задумчивая и молчаливая. За обедом я рассказал ей все подробности истории. Никогда раньше не видел ее такой напуганной. Двое испуганных в автомобиле... Было чего бояться. Этот дьявольский микроб... К дому Чессингема мы подъехали без четверти восемь. Это был старомодный, каменный, с плоской крышей и длинными окнами особняк. Пролет каменных ступеней вел к парадной двери через подобие рва, проложенного вправо вдоль дома для окон подвального помещения. Шумящие на холодном ночном ветру высокие деревья окружали дом со всех сторон. Пошел сильный дождь. И место, и ночь соответствовали нашему настроению. Чессингем, услышав шум мотора, уже встречал нас на верху лестницы. Он был бледен и утомлен, но в этом ничего удивительного не было: каждый, кто так или иначе был связан с блоком "Е", имел основание в этот день выглядеть бледным и утомленным.

— Кэвел, — сказал он, но руки не протянул, а широко распахнул дверь и посторонился, пропуская нас. — Слышал, вы были в Мортоне. Признаюсь, не ожидал вас здесь. Там мне сегодня задали и так слишком много вопросов.

— Это совершенно неофициальный визит, — успокоил я его. — Моя жена, Чессингем. Когда я гуляю с женой, наручники оставляю дома.

Это было не слишком остроумно. Он неохотно протянул руку Мэри и провел нас в старомодную гостиную с мебелью времен короля Эдуарда, бархатными портьерами от потолка до пола, большим огнем в зажженном камине. В креслах с высокими спинками сидели у огня двое. Довольно милая девушка лет девятнадцати — двадцати, тонкая, с каштановыми волосами и карими, как у самого Чессингема, глазами. Его сестра. Затем, очевидно, его мать, но гораздо старше, чем я предполагал. Однако, разглядев внимательнее, пришел к заключению, что она не так стара, а просто выглядит старой. Седые волосы, в глазах тот особенный блеск, какой иной раз можно заметить у людей, отживших свой век; лежащие на коленях руки, тонкие и морщинистые, с набухшими голубыми венами. Скорее, не старая, а больная, сильно больная, преждевременно состарившаяся. Но сидела она очень прямо, дружелюбная улыбка не сходила с ее худого аристократического лица.

— Мистер и миссис Кэвел, — представил нас Чессингем. — Ты слышала, я говорил о мистере Кэвеле. Моя мать, моя сестра Стелла, — познакомил он нас.

— Как поживаете? — спросила миссис Чессингем тем уверенным, открытым и деловым голосом, который подошел бы скорее к викторианской гостиной и к полному слуг дому. Она пристально посмотрела на Мэри. — Мои глаза, боюсь, уже не те. Но, честное слово, вы красивая. Подойдите и сядьте рядом со мной. Как вам удалось на ней жениться, мистер Кэвел?

— Наверное, она приняла меня за кого-то другого, — ответил я.

— Такое иной раз случается, — согласилась миссис Чессингем. Несмотря на возраст, глаза ее сохранили живость. Она продолжала:

— Это ужасное происшествие в Мортоне, мистер Кэвел. Ужасно. Я наслушалась обо всем сегодня. — Она немного помолчала, затем слегка улыбнулась. — Надеюсь, вы не пришли за Эриком и не отведете его в тюрьму, мистер Кэвел. Он еще даже не обедал. Вся эта суета, знаете...

— Миссис Чессингем, вся вина вашего сына заключается в том, что он имел несчастье работать в лаборатории номер один. Наша задача простая: полностью и окончательно избавить его от всяких подозрений. Каждое неподтвердившееся мое расследование в своем роде прогресс.

— Ему не от чего избавляться, — с некоторой сухостью сказала миссис Чессингем. — У Эрика с этим делом нет ничего общего. Даже такая мысль смехотворна.

— Конечно. Вы это знаете, и я это знаю, но старший инспектор Харденджер, ведущий расследование, этого не знает. Все должно проверяться, независимо от необходимости такой проверки. Пришлось много похлопотать, чтобы вместо полицейских послали сюда меня. Еле уговорил инспектора. — Я заметил, как широко открылись глаза Мэри, но она быстро овладела собой.

— Зачем же вы так хлопотали, мистер Кэвел? — Я пожалел ее сына, поскольку всю инициативу в разговоре взяла его мать; он, должно быть, чувствовал себя по-дурацки.

— Да потому, что я знаю вашего сына, а полиция не знает. Это избавит его на три четверти от дурацких вопросов, какие специальный отдел и его детективы могут задавать во множестве, особенно в таком случае, грубых и ненужных вопросов.

— Не сомневаюсь в этом. Не сомневаюсь также, что вы тоже можете быть чрезвычайно жестоки, если понадобится, — она вздохнула и положила руки на подлокотники кресла. — Однако, я надеюсь, вам незачем этого будет делать.

Полагаю, вы меня, старую женщину, извините, здоровье мое оставляет желать лучшего. — Она обернулась с улыбкой к Мэри. — Мне хотелось бы поболтать с вами, дитя мое. Меня так мало навещают. Не поможете ли вы мне подняться по этой ужасной лестнице, пока Стелла позаботится об обеде? Когда мы остались одни, Чессингем сказал:

— Извините мою мать. У нее есть пунктик...

— Думаю, она прекрасный человек. Нет нужды извиняться. (Услышав это, он заметно посветлел лицом.) Теперь относительно ваших показаний. Вы утверждали, что всю ночь были дома. Ваша сестра и мать, конечно, подтвердят это?

— Конечно, — улыбнулся он.

— Я бы удивился, не поступи они так, особенно после знакомства с ними, — согласился и я. — Ваша мать могла бы сказать что угодно, и ей бы поверили. Не то ваша сестра... Она молода и неопытна. Любой толковый полицейский мог бы узнать правду в пять минут. Если бы вы в какой-то степени были замешаны. Вы слишком сообразительны, чтобы не учесть этого.

Значит, ваши ответы должны быть предельно правдивы. Смогут ли они поручиться за всю ночь? Скажем, до одиннадцати пятнадцати?

— Нет, — помрачнел он, — Стелла пошла спать около десяти тридцати.

После этого я провел пару часов на крыше.

— Обсерватория Чессингема? Слышал о ней. Кто может подтвердить, что вы были там?

— Никто, — вновь нахмурился он, соображая, — но имеет ли это значение? У меня нет даже велосипеда, а городской транспорт в это время уже не работает. Если я был после десяти тридцати, то не мог бы добраться до Мортона к одиннадцати пятнадцати. Добрых четыре с половиной мили.

— Вы знаете, там было совершено преступление, — сказал я. — Согласны с этим? Кто-то прикрывал другого, пока этот другой проникал через ограждения. Кто-то отвлекал внимание, укатив на «бедфорде», украденном в Альфингеме.

— Нечто подобное слышал. Полиция не проявила расторопности, но слухи распространились.

— А знаете ли вы, что брошенная машина была найдена всего лишь в ста пятидесяти ярдах от вашего дома?

— В ста пятидесяти?! — воскликнул он, затем молча уставился на огонь.

— Это плохо, не так ли? — Разве?

Он на миг задумался, а затем улыбнулся:

— Я не так сообразителен, как вы полагаете. Это не плохо, это хорошо. Если бы я был в машине, то мне пришлось бы идти за ней в Альфингем после десяти тридцати. Затем, если бы я вел машину, то, очевидно, не смог бы проехать в Мортон, где мне пришлось бы изображать бегство. Третье. Я не настолько глуп, чтобы оставить машину у своего дома. Четвертое. Я не умею водить, машину.

— Да, это довольно убедительно, — признался я.

— Можно все сделать еще убедительнее, — добавил он возбужденно. Господи, я сегодня совершенно разучился мыслить. Давайте поднимемся в обсерваторию.

Мы поднялись по лестнице, прошли мимо двери на втором этаже, из-за которой доносились приглушенные голоса — миссис Чессингем и Мэри беседовали. Винтовая лестница вывела нас в квадратную будку на самой середине плоской крыши. Одна из стенок будки была обита фанерой, вход занавешен шторой. В другой стенке был смонтирован чрезвычайно крупный рефлекторный телескоп.

— Мое единственное увлечение, — сказал возбужденный до энтузиазма Чессингем, забыв про усталость. — Я член Британского астрономического общества, отдел Юпитера, и регулярный корреспондент нескольких астрономических журналов. Некоторые из них зависят исключительно от подобных мне любителей. И могу сказать, что нет ничего менее любительского, нежели любитель-астроном. Я не ложился спать до двух часов утра, делал серию снимков красного пятна на Юпитере для астрономического ежемесячника. Вот письмо с просьбой сделать эти снимки. Они остались довольны моими предыдущими снимками, — пояснил он с широкой облегченной улыбкой.

Я взглянул на письмо. Оно, конечно, было подлинным.

— Сделал серию из шести снимков. Прекрасные, должен отметить. Вот они, я покажу вам. — Он скрылся за шторой, которую я принял за вход в его будку, и вновь появился с пачкой явно совершенно свежих снимков. Я взял их и не нашел ничего прекрасного: какие-то размытые бесформенные пятна, полосы на мягком черном фоне.

— Неплохие, верно?

— Неплохие... — Я задумался на минуту и вдруг спросил:

— Может ли кто-нибудь сказать о времени, когда сделаны эти фото?

— Именно поэтому я и привел вас сюда. Возьмите их в Гринвичскую обсерваторию, дайте точную широту и долготу этого дома, и вам ответят через полминуты, кода они отсняты. Пожалуйста, заберите их с собой.

— Не нужно, благодарю. — Я протянул снимки и улыбнулся. — Знаю, что потерял довольно много времени, слишком много. Отошлите их в астрономический еженедельник с моими лучшими пожеланиями.

Мэри и Стелла разговаривали у камина. Несколько любезностей, вежливый отказ от выпивки, и мы вновь тронулись в путь.

Я повернул рычаг обогревателя до отказа, но это, кажется, не помогло.

Было очень холодно, и шел сильный дождь. Хоть бы дождь перестал.

— Что ты узнала? — спросил я Мэри.

— Не нравится мне это, — натянуто сказала она. — Ненавижу змеиный подход к людям. Лгать, лгать доброй и милой старушке, подобной миссис Чессингем. И этой очаровательной девушке. Подумать только, все эти годы я работала у старшего инспектора и никогда и помыслить не могла...

— Знаю, — ответил я, — но с огнем надо бороться огнем. Подумай о преступнике, уже двое убиты. Представь человека с дьявольским микробом в кармане. Подумай о...

— Извини меня. Извини, пожалуйста, именно для этого я не создана. Ну, хорошо, не обращай на меня внимания. Я узнала немного. У них есть служанка.

Стелла живет дома, так утверждает ее брат. Все время она ухаживает за матерью. Как я узнала от Стеллы, мать их очень больна. Может умереть в любую минуту, хотя доктор ей сказал, что, если она переменит климат и поедет в Грецию или Испанию, это добавит ей лишний десяток лет жизни. У нее астма и плохое сердце. Но старушка никуда не хочет уезжать, говорит, что скорее умрет в Уилтшире, чем будет вести растительную жизнь в Аликанте. Что-то вроде этого. Вот и все, что я выяснила.

Этого было достаточно. Даже более чем достаточно. Я сидел молча, думая о хирургах, которые хотели оперировать мою больную ногу и отрезать ее. Наверное, они правы...

— А ты? Узнал что-нибудь? — вдруг спросила Мэри. Я рассказал ей о моей беседе, и она спросила:

— Слышала, как ты говорил старшему инспектору, что хочешь встретиться с Чессингемом и побольше узнать от него о докторе Хартнелле. Узнал?

— Ничего. Даже не спрашивал.

— Даже не спрашивал? Но почему же?

Я объяснил ей, почему не спрашивал. Доктор Хартнелл и его жена были дома, они бездетны, оба знают Мэри, встречались в обществе в те времена, когда я жил в Мортоне и Мэри была со мной. Но на наше посещение они сейчас не глядели как на дружеское. Все, с кем я встречался, были насторожены.

Это понятно. Еще бы! Станешь нервным, если тебе пытаются навязать на шею пару убийств! Мне опять пришлось выкручиваться, объяснять, что мой визит чистая формальность, что я просто оберегаю их от неприятных вопросов и вторжения полицейских Харденджера. Чем они занимались в начале вечера, меня почти не интересовало. Я спросил о более поздней части вечера, и они рассказали, что в девять тридцать сели у телевизора и смотрели «Золотую кавалерию», с успехом шедшую в Лондоне телевизионную пьесу.

— Вы видели? — вмешалась Мэри. — Я тоже смотрела. Пьера вечером не было, он ушел по делу с коллегой, и я включила телевизор. Это было восхитительно.

Несколько минут они обсуждали пьесу. Я знал, что Мэри смотрела программу и теперь выясняла, действительно ли они тоже видели. Без сомнения, они смотрели.

— Когда кончилась пьеса? — спросил я немного погодя.

— Около одиннадцати.

— А потом?

— Легкий ужин и сон, — сказал Хартнелл.

— Примерно в одиннадцать тридцать?

— Да, самое позднее в одиннадцать тридцать.

— Ну что ж. Совершенно удовлетворительно. Я услышал покашливание Мэри и мельком взглянул на нее. Ее острые пальчики находились на коленях. Я знал, что это значит. Хартнеллы лгали. Я не мог сообразить в чем, но полностью доверял Мэри. Глянул на часы. Я просил позвонить мне в восемь тридцать — как раз было время звонка. Инспектор Вилли был точен: зазвонил телефон. Хартнелл подошел, а потом передал трубку мне:

— Вас, Кэвел. Полиция, кажется.

Я подошел, поднес трубку не вплотную к уху — Вилли обладал пронзительным голосом, да к тому же я просил его заранее говорить четко и ясно. Он старался:

— Кэвел? Вы сказали, что собираетесь туда, поэтому я звоню. Очень срочно. Еще одна неприятность у Хайлемской узловой станции. Связано с Мортоном, если не ошибаюсь. Большая неприятность. Можете вы приехать туда немедленно?

— Постараюсь. Где эта станция?

— В полумиле от вас. В конце переулка повернете налево и пройдете мимо знака «Зеленые насаждения». Как раз там.

Я положил трубку, встал и, немного поколебавшись, сказал:

— Это был инспектор Вилли. Что-то стряслось на Хайлемской станции.

Скажите, можно Мэри остаться на несколько минут у вас? Инспектор сообщил о какой-то неприятности...

— Конечно, — ответил повеселевший от своего алиби доктор Хартнелл. Мы присмотрим за ней, старина.

Я остановил машину в двухстах ярдах от конца переулка, достал фонарь, отмычки, перчатки и направился назад к дому Хартнеллов. Заглянув мельком в освещенное окно, убедился, что нет никакой опасности быть замеченным.

Хартнелл разливал виски, и все трое оживленно болтали, как люди, избавившиеся от опасности. На Мэри можно было положиться — она заговорит любого до бесконечности. Миссис Хартнелл все еще сидела на стуле. Когда мы вошли, она даже не поднялась нас приветствовать. Наверно, у нее болели ноги — эластичные чулки не так незаметны, как полагают их производители.

Гараж был закрыт на тяжелый висячий замок. Правда, обучавший меня кузнец и его знакомые сейчас бы рассмеялись. Но мне было не до смеха и мастером-кузнецом я не был. Все же я в две минуты открыл замок, почти не оставив на нем царапин. После неудачных занятий биржевой игрой Хартнеллу пришлось продать автомобиль. Теперь его единственным средством передвижения был мотороллер «Весна», хотя, как мне было известно, обычно он пользовался автобусом — в Мортон и обратно. Мотороллер был в хорошем состоянии, выглядел так, будто его недавно вычистили, но чистые части меня не интересовали. Я тщательно осмотрел машину, соскреб засохшую грязь из-под переднего крыла, положил в полиэтиленовый мешочек и заклеил.

Следующие две минуты я тщательно осматривал гараж, потом вышел и закрыл его.

Затем снова взглянул в окно гостиной. Все трое сидели у огня и беседовали. Я направился в мастерскую, тоже закрытую на замок. Здесь было вполне безопасно; никто из дому меня не заметил бы, поэтому я, тщательно осмотрев замок, не спеша открыл его и вошел внутрь.

Сарай, оборудованный под мастерскую, был небольшим. Не прошло и десяти секунд, как я нашел разыскиваемое. Все лежало на видном месте.

Заполнив несколько полиэтиленовых мешочков, замкнул дверь, повесил замок и пошел к машине. А вскоре снова подъехал к дому. На звонок вышел Хартнелл.

— Быстро вы вернулись, Кэвел, — весело сказал он, пропуская меня в прихожую. — Что же случилось?.. — Его улыбка мгновенно испарилась, едва он взглянул на меня. — Что-то произошло?

— Да, — холодно ответил я, — кое-что произошло, а вы в этом замешаны.

Не хотите ли сами признаться в происшедшем?

— Замешан?.. — напряженно повторил он со страхом в глазах. — Черт возьми, Кэвел, что вы несете?

— Выкладывайте, — резко сказал я, — если не цените свое время, то считайтесь хотя бы с моим. Не хочу терять его больше попусту и потому не собираюсь подбирать джентльменский набор слов. Итак, кратко и прямо, Хартнелл, вы просто лжец.

— Ну, это уже слишком, черт вас возьми, Кэвел. — Его лицо побледнело, кулаки сжались, будто он собирался броситься на меня, хотя и понимал, как знающий медицину человек, что сам на сорок фунтов легче, и это может иметь свои последствия. — Я ни от кого не потерплю такого тона в разговоре со мной.

— Придется его вести со следователем в Олд-Бейли, и, кстати, тогда у вас будет возможность привыкнуть к этому тону. Если вы смотрели вечером «Золотую кавалерию», как утверждали, то тогда, должно быть, телевизор был установлен на руле вашего мотороллера. А полицейский, видевший вас проезжавшим через Хайлем, ничего не сказал о телевизоре.

— Уверяю вас, Кэвел, у меня нет ни малейшей мысли...

— Вы меня раздражаете, — презрительно сказал я. — Ложь еще можно стерпеть, но глупость в человеке вашего калибра — нет. — Я взглянул на Мэри. — Что ты скажешь об этой передаче?

Она неприязненно и печально пожала плечами:

— Все телевизионные программы в Южной Англии были отменены по причине аварии электрической сети вчера вечером. В программе было три перерыва по техническим причинам, и она не закончилась раньше одиннадцати тридцати.

— У вас, видать, какой-то особенный телевизор, на самом деле, сказал я Хартнеллу, подошел к журнальному столику, взял радиопрограмму, но прежде чем успел открыть ее, услышал взволнованный голос миссис Хартнелл:

— Не утруждайте себя, мистер Кэвел. Программа вчера вечером была повторением воскресной полуденной программы. Мы смотрели ее в воскресенье.

— Она повернулась к мужу. — Успокойся, Том, ты можешь сделать себе хуже.

Расстроенный Хартнелл огорченно взглянул на нее, повернулся, плюхнулся в кресло и осушил двумя глотками свой стакан. Мне он не предложил, но за это его не стоило упрекать и считать негостеприимным просто ситуация сложилась не совсем удачная.

— Я выходил вчера вечером из дому, — наконец сказал он. — Ушел после десяти тридцати. Мне позвонил человек и просил встретиться с ним в Альфингеме.

— Кто это был?

— Неважно. Я не встретил его. Его не было там, когда я приехал.

— Ставлю десять против одного, что это был наш старый знакомый Тариэл из «Тариэл и Ханберри», юридический консультант.

— Да, Тариэл, — удивленно уставился он на меня. — Вы знаете Тариэла?

— Старая юридическая фирма «Тариэл и Ханберри» известна полиции дюжины графств. Они называют себя юридическими консультантами. В этом нет ничего примечательного, потому что добросовестные служители закона не в состоянии что-либо предпринять против них. Единственный источник знания законов Тариэлом — довольно частые встречи с акцизными судьями по обвинению во взятках и коррупции. Они известны как наиболее крупная фирма в стране, представляющая взаймы деньги, и, судя по всему, под высокий процент.

— Но как... как вы догадались?

— Здесь нет догадки, что это был Тариэл. Уверен в этом. Только человек, имеющий над вами власть, мог вытащить вас из дома в такую ночь. А такая власть над вами есть только у Тариэла. У него не только закладные бумаги на ваш дом, но и ваша расписка на восемьсот фунтов.

— Кто вам сообщил об этом? — прошептал раздраженный Хартнелл.

— Никто. Сам докопался. Не думаете ли вы, работая в самой крупной секретной лаборатории Англии, что мы ничего не должны знать о вас? О вашем прошлом мы знаем больше вас самого. Это сущая правда. Значит, это был Тариэл, так? Хартнелл кивнул.

— Он сказал, что хочет меня видеть ровно в одиннадцать. Я, конечно, заупрямился, но он пригрозил, что если я не буду выполнять его требования, то он обнародует закладные на дом и вызовет меня в суд как банкрота по предъявленной им расписке на пятьсот фунтов.

— Все вы, ученые, похожи друг на друга. Едва вы выходите из лаборатории, сразу все запутываете. Дающий вам взаймы деньги человек делает это на свой риск и не имеет права обращаться к закону. Итак, его там не оказалось?

— Нет, я подождал с четверть часа, затем пошел к нему домой. Знаете, такой большой особняк с теннисными кортами, плавательным бассейном и прочим, — сокрушенно продолжал Хартнелл. — Я подумал, что он обмолвился о месте встречи. Дома его не оказалось. Там никого не было. Я вернулся в Альфингем, еще немного подождал и возвратился домой около полуночи.

— Кто-нибудь видел вас? Вы кого-нибудь встречали? Есть ли кто, могущий поручиться за ваш рассказ?

— Никого. Никто не видел. Ночь, пустая дорога. Было очень холодно. Он замолк, затем оживился. — Полицейский-то видел меня, — сказал он неуверенно.

— Если даже он вас видел в Халеме, то потом вы могли повернуть в Мортон, — вздохнул я. — Кроме того, там не было полицейского. Вы не единственный, кто обманывает. Теперь понимаете, в каком положении вы оказались, Хартнелл? Сообщению о звонке мы должны поверить на слово.

Затем, нет и следа звонившего человека. Прошли шестнадцать миль на мотороллере, ожидали в обычном обжитом маленьком городке — и ни единой души, которая бы вас видела. Наконец, вы безнадежно увязли в долгах, настолько безнадежно, что готовы пойти на любой проступок. Даже проникнуть в Мортон, если это улучшит ваше скверное финансовое положение. С минуту он молчал, затем устало поднялся:

— Я совсем невиновен, Кэвел, но вижу, в какую передрягу попал, не так уж я глуп. Выходит, меня арестуют?

— А вы что скажете об этом, миссис Хартнелл? — спросил я.

Она печально улыбнулась мне и нерешительно ответила:

— Думаю, этого не стоит делать. Я... я не знаю, как разговаривает полицейский офицер с человеком, которого собирается арестовать за убийство, но по вашему тону чувствую, что не хотите этого.

— Наверное, и мне стоило поработать в лаборатории номер один вместо вашего мужа, — сухо сказал я. — Вашей истории трудно поверить, Хартнелл.

Это не алиби. Никто в здравом уме не поверит вам, или вы считаете, что я не в здравом уме?

Хартнелл с облегчением глубоко вздохнул, но его жена, колеблясь, произнесла:

— Может быть, это ловушка? Может, вы подозреваете Тома и хотите приписать ему участие в...

— Миссис Хартнелл, я принимаю во внимание ваше абсолютное незнание жизни и ее нелепостей в ненормальном Уилтшире. Ваш муж может считать, что его никто не видел, но, уверяю вас, на отрезке от вашего дома до Альфингема жизнь бьет ключом между десятью тридцатью и одиннадцатью часами: влюбленные, джентльмены на полпути из кабака домой, осушившие последнюю бутылку и готовящиеся к домашнему скандалу, старые леди, а иные и не такие старые, выглядывающие из-за полузадернутых занавесок. С группой детективов я могу к завтрашнему полудню опросить массу людей, и, клянусь, дюжина жителей Альфингема подтвердит, что вчера вечером видели доктора Хартнелла ожидающим у конторы Тариэла. Впрочем, нет нужды даже и это делать.

— Он и это учитывает, Том, — тихо прошептала миссис Хартнелл.

— Да, именно это я и учитываю: кто-то старается навлечь на вас подозрение, Хартнелл. Дня два посидите дома, я сообщу об этом в Мортон. Ни с кем не разговаривайте, ни с кем. Хотите — лежите в постели, но ни с кем не общайтесь. Ваше отсутствие на работе по болезни в таких обстоятельствах заставит думать преступников, что мы подозреваем вас. Понимаете?

— Да. Прошу прощения, Кэвел, что свалял дурака, но...

— Я тоже был не на высоте. Спокойной ночи. В машине Мэри недоуменно спросила:

— Что произошло с легендарной непримиримостью Кэвела?

— Не знаю. А как ты думаешь?

— Тебе не следовало убеждать его в невиновности. После его признания тебе стоило бы промолчать, пусть он продолжал бы свою деятельность.

Подобный Хартнеллу человек не смог бы скрыть своего смертельного страха, а это как раз и помогло бы тебе: настоящий преступник решил бы, что подозревается Хартнелл. Но ты не мог так поступить, не правда ли?

— До женитьбы я таким не был. Теперь я конченый человек. Кроме того, если его обвинить, то он сойдет с ума.

Она немного помолчала. И хотя я не видел ее отчетливо — она сидела слева, — но чувствовал: она разглядывает меня. Наконец, услышал:

— Не понимаю.

— Со мной три полиэтиленовых мешочка, лежат на заднем сиденье. В одном из них — образец сухой грязи. Хартнелл постоянно ездит на работу автобусом, но я обнаружил эту характерную рыжеватую глину под передним крылом его мотороллера. Такую глину можно отыскать только на окружающих главный въезд в Мортон полях. Во втором мешочке — молоток, который я нашел в его сарае. Готов поклясться, что пара седых волосков, к нему прилипших, принадлежит известной собаке по кличке Ролло, которой вчера ночью крепко досталось. Третий мешочек хранит тяжелые кусачки с изолированными ручками.

Их тщательно вычистили, но электронный анализ установит идентичность зазубрин режущей части с зазубринами на перекушенных обрывках колючей проволоки в Мортоне.

— И все это ты нашел? — прошептала она.

— Все это я нашел. Почти гениально, сказал бы я.

— Ты сильно взволнован, не так ли? — спросила Мэри. — Даже имея такие веские улики, ты все же считаешь его невиновным? Полагаешь, что кто-то пойдет так далеко, что...

— Хартнелл невиновен. В убийстве, во всяком случае. Кто-то вскрыл его сарай ночью, на это определенно указывают зазубрины на замке, если знаешь, где их увидеть.

— Тогда почему ты снял...

— Было две причины. Потому что на нашем острове есть такие полицейские, которые крепко усвоили и уверовали в детское правило дважды два обязательно дает четыре. Такие не станут долго рассуждать и сразу поволокут Хартнелла к ближайшему старому дубу. Глина, молоток, кусачки, скачущий под луной преступник — чертовски занятно, не правда ли?

— Да. А может...

— Ерунда.

— Я назвал доктора Хартнелла лжецом, он недалек и всему верит. Ночью все кошки серы. Человек на мотороллере в пальто, шляпе и очках ночью похож на всякого другого в пальто, шляпе и очках. Но я просто не смекнул, как еще можно продвинуть расследование, а пугать их до смерти мне не хотелось.

Не говорить же ему, в самом деле, о безумце, выкравшем дьявольский микроб из Мортона. Кроме всего прочего, я не желаю, чтобы Хартнелла тревожили.

— Что ты имеешь в виду?

— Точно еще и сам не знаю, — сознался я. — Хартнелл не способен и мухи обидеть, но он все же замешан в чем-то серьезном.

— На чем ты это основываешь? Сначала говорил, что он чист. Почему...

— Повторяю, не знаю, — разозлился я. — Можешь считать это подозрительностью, можешь назвать работой интуиции, но я сам еще не могу в этом разобраться. Во всяком случае, это еще одна из причин, почему я унес улики А, В и С. Ведь кто бы их ни подсунул, чтобы навлечь на Хартнелла подозрение, теперь и сам немного поволнуется. Если полиция оправдает Хартнелла или обвинит, то наш неведомый приятель сразу раскусит что к чему. Но когда Хартнелл неожиданно остается дома, а полиция одновременно не сообщает о находке улик А, В и С, преступник заподозрит неладное, начнет ломать голову в догадках. Неопределенность. Нерешительность. Они тормозят дальнейший ход событий, а это даст нам возможность выиграть время. Нам сейчас необходимо побольше времени.

— У вас примитивное и извращенное мышление, Пьер Кэвел, — произнесла Мэри, — но, полагаю, если я невиновна, а факты неумолимо свидетельствуют против меня, то, пожалуй, я предпочла бы поручить вам расследование моего дела, и никому иному. Но если бы я была виновата, а улики отсутствовали, я, пожалуй, предпочла видеть следователем любого, но только не вас.

Уверена, Пьер, ты найдешь преступника.

Мне тоже хотелось разделить ее уверенность. Но я не мог. Я сомневался во всем, за исключением одного: Хартнелл с женой не так уж и невиновны, как могло показаться. Да еще нога сильно ныла. Сегодня вечером я не надеялся ни на что хорошее.

Мы вернулись в «Вогоннер» до десяти, но Харденджер нас уже поджидал в углу пустого холла вместе с незнакомым человеком в темном костюме, который оказался полицейским-стенографистом. Старший инспектор сидел в кресле и с ворчанием изучал какие-то бумаги, но едва он взглянул на нас, его тяжелое лицо сразу озарилось улыбкой. Скорее, он взглянул на Мэри, а не на меня.

Он нежно любил ее и никак не мог понять, что же заставило ее выйти замуж за меня.

Я дал им минуты две на приветствия, глядя на Мэри и наслаждаясь ее неповторимым голосом — мягким, веселым, журчащим. Старался запомнить смену выражений ее лица на те времена, когда мне больше от нее ничего не останется. Затем кашлянул, напомнив, что я еще здесь, а Харденджер только глянул на меня, и улыбка исчезла с его лица.

— Что-то особенное? — спросил он.

— В некотором роде. Молоток, которым ударили овчарку. Кусачки, которыми перекусили проволоку. И возможное доказательство, что мотороллер доктора Хартнелла был вчера ночью в окрестностях Мортона.

— Давай поднимемся в вашу комнату, — не моргнув глазом сказал он. Мы поднялись, и там уже Харденджер обратился к своему спутнику:

— Джонсон, ваш блокнот. — И потом ко мне:

— С самого начала, Кэвел.

Я рассказал ему обо всех событиях вечера так как есть, опустив только то, что узнала Мэри от матери и сестры Чессингема.

— Уверены, что все подтасовано? — спросил Харденджер после моего рассказа.

— Очень похоже, не правда ли?

— А вам не пришло в голову, что здесь двойная игра? Возможно, в ней участвует и сам Хартнелл.

— Возможно и это, но вряд ли. Я знаю Хартнелла. Вне своей работы он недалек, нервозен, нерешителен и глуп. Он мало годится на роль жестокого и тщательно все продумавшего преступника. И вряд ли он настолько изощрен, что сам вскроет свой замок. Однако не это существенно. Я велел ему пока оставаться дома. Ботулинус и дьявольский микроб выкрадены с определенной целью. У инспектора Вилли просто руки чешутся от желания действовать.

Пусть его люди установят круглосуточное наблюдение за домом Хартнелла.

Если виновником окажется сам Хартнелл, то он не настолько глуп, чтобы держать контейнеры с микробами дома. Если же они где-то вне дома, то ему до них не добраться. И это уже утешительно. Нужно также проверить достоверность его безрезультатного ночного путешествия.

— Это мы сделаем, — уверил Харденджер. — Что-нибудь Чессингем сообщил о Хартнелле?

— Ничего полезного. Имеются только одни мои предположения. Мне было известно, что единственного из всех работающих в лаборатории номер один можно шантажировать или вовлечь — Хартнелла. Важно здесь, что об этом еще кто-то знает. Этот некто знал, что Тариэла нет дома. Вот он-то нам и нужен. Но как он обнаружил?

— А как обнаружили вы? — спросил Харденджер.

— Сам Тариэл мне об этом сказал. Пару месяцев назад я помогал Дерри проверить группу вновь прибывших ученых, тогда и просил Тариэла дать мне имена всех мортоновских служащих, обращавшихся к нему за финансовой помощью. Хартнелл оказался единственным из целой дюжины.

— Вы попросили или потребовали?

— Потребовал.

— А знаете, что поступили незаконно? — проворчал Харденджер. — На каком основании?

— А вот на каком. Если бы он отказался выполнить мои требования, то у меня хватало фактов, чтобы упечь его за решетку на всю жизнь.

— И у вас действительно были такие факты?

— Нет. Но у такого темного субъекта, как Тариэл, всегда рыльце в пушку. Он согласился выполнить мое требование. Возможно, именно Тариэл сказал кому-то о Хартнелле. Или его компаньон Ханберри.

— А как относительно других членов фирмы?

— Их нет. Даже машинистки. В подобных делах не полагаются даже на собственную мать. Кроме этих двух о финансах Хартнелла знали Кливден, Уйбридж, возможно, Кландон и я. И конечно, Истон Дерри. Больше никто не имел доступа к секретным папкам в Мортоне. Дерри и Кландона нет в живых...

А Кливден?

— Это смешно. Он почти всю ночь провел в военном министерстве. В Лондоне.

— А что здесь смешного? Если Кливден, обладая такой информацией, передал ее еще кому-то... — Харденджер промолчал. — Затем Уйбридж. Что он делал вчера в ноль часов?

— Спал.

— Кто вам это сообщил? Он сам? — Харденджер кивнул, а я продолжал развивать мысль:

— А подтверждение? — Харденджеру стало неловко. — Он проживает один в офицерском бараке. Он вдовец. Обслуживает его ординарец.

Ну, это ничего. А как других? Проверили?

— Было еще семеро, — сказал Харденджер. — Первый, как отметили, ночной часовой. Он прослужил только два дня, его перевод был полнейшей неожиданностью для меня: послали из полка заменить заболевшего. Доктор Грегори был дома всю ночь. Он живет в довольно дорогих меблированных комнатах высшего класса за пределами Альфингема. Полдюжины людей могут клятвенно подтвердить, что он находился дома, по крайней мере, до полуночи. Он отпадает. Доктор Макдональд был дома с очень респектабельными друзьями. Играли в карты. Двое из них — техники. Верити и Хит были в прошлый вечер на танцах в Альфингеме. Остальные двое — Робинсон и Марч были на свидании со своими подружками. Ходили в кино, в кафе, затем такси, и — к ним домой.

— Итак, вы ничего не обнаружили?

— Ровно ничего.

— А как те два техника и их девочки? — спросила Мэри. — Робинсон и Марч обеспечивают алиби друг друга. А девушка могла быть и для отвлечения внимания.

— Нет, не то, — сказал я. — Кто бы все это ни подстроил, он ни за что не впал бы в элементарную ошибку, обеспечив себе подобное алиби. Тот хитрее. Если бы эти девочки были незнакомы с парнями и раньше, возможно, здесь что-нибудь и светило бы. Но если Робинсон и Марч не меняли своих подружек с последней нашей проверки их, то они просто невинная пара.

Старший инспектор смог узнать от них всю правду в пять минут. А возможно и за две.

— Именно две минуты и ушло на это, — подтвердил Харденджер. — Ничего не вышло. Мы отправили их обувь в лабораторию на анализ, жирная глинистая почва въедлива, проникает в мельчайшие швы и трещины и служит хорошим индикатором. Чистая формальность. Ничего из этого не выйдет. Хотите копии всех заявлений свидетелей и допросов?

— Да, пожалуйста. Что намерены предпринять дальше?

— А вы что? — спросил в ответ Харденджер.

— Опрошу Тариэла, Ханберри, Кливдена и Уйбриджа, чтобы установить, говорили ли они кому-либо о денежных затруднениях Хартнелла. Затем приступлю к Грегори, Макдональду, Хартнеллу, Чессингему и четырем техникам, естественно, к каждому в отдельности, изучу их знакомства. Были ли они когда друг у друга дома? Последнее можно узнать мимоходом. Затем по их домам пойдет группа специалистов проверять отпечатки пальцев. Вам не понадобится доставать ордера на арест. Если Икс будет утверждать, что он никогда не был дома у Игрека, а вы по отпечаткам знаете, что он лжет, тогда кое-кто даст нам любопытное объяснение.

— Включая дома генерала Кливдена и полковника Уйбриджа? — серьезно спросил Харденджер.

— Наплевать, сейчас не до щепетильности. Не время учитывать чье-то уязвленное самолюбие.

— Это очень и очень дальний прицел, — сказал Харденджер. — Во всяком случае, тщательно прячущие связи между собой преступники никогда не будут открыто встречаться в своих домах.

— А можете ли вы игнорировать этот дальний прицел?

— Вероятно, не можем, — сказал Харденджер и повторил:

— Вероятно, нет.

Ровно двадцать минут спустя после их отъезда я вышел через окно на веранду, прошел через двор, сел в машину и помчался в Лондон.

В половине третьего утра меня провели в библиотеку Шефа в его квартире на Ист-энд. Шеф был в красном стеганом халате. Он поздоровался и указал на стул. Я его не разбудил, а халат ничего не значил: Шеф постоянно ходил так дома.

Шести футов ростом, соответствующей комплекции семидесятилетний старик выглядел бодро — осанка спортивная, да и глаза моложавые. Они-то и скрадывали его возраст. Густые седые волосы и такие же седые, аккуратно подстриженные усы, карие глаза и самая светлая голова, которую я когда-либо встречал.

— Итак, Кэвел, — деловито-резко, но совсем не по-военному сказал он, — хорошенькую кашу вы заварили.

— Да, сэр. — Для меня он был единственным в мире, кто заслуживал обращения «сэр».

— Один из моих лучших сотрудников Нейл Кландон мертв. Другой, тоже из лучших, Истон Дерри, значится без вести пропавшим, но, по всей видимости, тоже мертв. Выдающийся ученый доктор Бакстер тоже мертв. Чья вина, Кэвел?

— Моя. — Я взглянул на графин с виски. — Я мог бы выпить, сэр?

— Не часто ты не можешь этого сделать, — язвительно сказал он и затем, немного смягчившись, спросил:

— Нога-то пока действует?

— Немного шевелится. Прошу прощения за столь поздний час, сэр. Но необходимость заставляет. Хотите, чтобы я рассказал эту историю?

— Точно, кратко и сначала.

— Харденджер появился в девять утра. Послал инспектора Мартина проверять мою лояльность, переодев его бог знает в кого. Полагаю, вы об этом знали. Могли бы предупредить меня.

— Пытался, но опоздал, — нетерпеливо сказал он. — Сообщение о смерти Кландона пришло к генералу Кливдену и Харденджеру раньше, чем ко мне. Я звонил вам, но ни домашний, ни в конторе телефоны не отвечали.

— Харденджер отключил телефоны, — пояснил я. — По крайней мере, я прошел испытание. Харденджер удовлетворен. Просил меня приехать в Мортон.

Сказал, что вы неохотно согласились. Выходит, немного нужно, чтобы создать у Харденджера убеждение в собственном величии.

— Да, так и есть. Но советую не недооценивать Харденджера. Выдающийся полицейский. Он вас ни в чем не подозревает? Уверены?

— Что все подстроено? Что вы перевели меня из специального бюро в Мортон и затем снова оттуда? Гарантирую, у него нет подозрений.

— Хорошо. А теперь рассказывайте. Попусту слов я не тратил. Главное, что надо знать, общаясь с Шефом, — никогда не говорить лишних слов. Через десять минут он знал самое необходимое. И это он уже никогда не забудет.

— Почти точное изложение докладов Харденджера, полученных мной по официальной линии, — заметил он.

— Почти, — сказал я.

— Хороший полицейский концентрирует внимание на самом существенном.

Ваши выводы, Кэвел?

— Что с расследованием, которое я просил провести в Кенте, сэр?

— Безрезультатно.

Я еще выпил виски. Мне это было необходимо.

— Харденджер подозревает доктора Бакстера и считает, что за это надо ухватиться, — сказал я. — Вы об этом знаете. Он просил начать расследование. Подозревает, что доктор Бакстер, возможно с соучастником, проник в Мортон. Бакстера убивает его соучастник или кто-то иной, что можно объяснить какими-то обстоятельствами или предварительным планом.

Харденджер не имеет представления, что именно доктор Бакстер первый сообщил Истону Дерри об исчезновении из Мортона малого количества вирусов, самых редких, и просил разобраться. И конечно, не знает, что именно Бакстер освободил меня от Мортона с тем, чтобы я мог заняться расследованием в Лондоне под видом частного детектива. Харденджер дважды ошибся: доктор Бакстер не проникал в Мортон той ночью, потому что просто не выезжал из него. Убийца работает не один, у него серьезная организация.

Он похитил детей Брисонов и Чиперфильдов, хозяев фермы. Дети находятся не там, где утверждают родители: не с бабушкой в Кенте. У Брисонов и Чиперфильдов не было выбора: или сотрудничество, или смерть детей. Они стали сотрудничать. Они приносили ящики с животными в лабораторию номер один в полдень накануне убийства. Они старые работники, и охране в голову не пришло проверить содержимое. Среди этих ящиков было два со спрятанными в них людьми. Один из них загримирован под доктора Бакстера — другой под кого-то неизвестного. В тот полдень привезли восемь ящиков. Следуя своему обычному правилу не тревожить работников лаборатории, Брисон и Чиперфильд поставили их у двери, чтобы потом по мере надобности внести внутрь. Это убедительно доказывает, что им сообщил сведения кто-то из работающих в лаборатории. Пока ящики стояли, один из спрятавшихся, загримированный под неизвестного, тихонько прокрался в раздевалку, примыкающую к лаборатории, и спрятался в шкафу. Другой же, загримированный под доктора Бакстера, был внесен вместе с ящиками в помещение для животных, где для прячущегося найдется дюжина мест.

Расследования показали, что ученые и техники в тот вечер уходили, как обычно, поодиночке. Один из сотрудников, воспользовавшись тем, что в раздевалке никого нет, проник туда, поменялся местом с укрывшимся здесь преступником и отдал ему жетон. Преступник проходит через проходную, отдает жетон и подделывает подпись. Вечер, темно, многие выходят гарантия полной безопасности.

Неизвестный же возвращается в лабораторию, когда уже все ушли, и направляет пистолет на Бакстера. Вероятнее даже, что это уже сделал переодетый Бакстером преступник. Но это несущественно. Бакстер всегда выходил последним, он включал и настраивал код системы охраны. Вот почему его убили. Вскоре самозванец уходит и вручает у ворот на проходной жетон Бакстера. Неизвестный, конечно, не может положить вирусы в карман, убить Бакстера и исчезнуть. Ему приходится пройти мимо часового у ворот и отметиться. Но он не может отметиться дважды. Он знает: чтобы не попасться, нужно выходить после последнего обхода, одиннадцатичасового.

Итак, он дожидается одиннадцати, берет вирусы, наносит рукояткой пистолета удар Бакстеру по голове и уходит, вылив вирусный токсин на беспамятного человека. Ему пришлось убить Бакстера, ибо тот был знаком с ним. Он не знал, что Кландон каждую ночь наблюдал в бинокль за коридором блока "Е", но, возможно, подозревал об этом. Подобные люди не полагаются на волю случая. Он наверняка предполагал ту единственную возможность, которая может сорвать его план.

Здесь появляются отравленные леденцы. Когда Кландон подошел к некоему, закрывшему дверь, тот, вероятно, завел разговор и предложил собеседнику леденцы. Очевидно, он хорошо знал Кландона, как и тот его.

— Остроумно, если не больше, — задумчиво погладил Шеф усы. — В целом вы правы. Кажется, правы. Но что-то не ладится с этим ядом. Что-то здесь не так. Кландон следил за крадущим вирусы. Он наверняка подозревал этого Некто. Не могу представить берущего леденцы Кландона. Кроме того, наверняка Некто имел бесшумное оружие. Почему не оно? Почему яд?

— Не знаю, сэр. — Я хотел добавить, что меня там не было.

— Как вы напали на это первым?

— Собака помогла, сэр. У нее была рана от колючей проволоки на загривке. Должна была остаться кровь и на самой проволоке. Она действительно нашлась на внутреннем ограждении. Никто не проникал в Мортон ночью, кто-то убежал из Мортона. Всего за час я убедился в этом.

— А почему до этого не додумался Харденджер?

— Он не подозревал о моих поисках. Я знал, что Бакстер вне подозрений. Часовой на проходной показал, что у Бакстера, когда он уходил, было закрыто лицо носовым платком и говорил он глухо, якобы из-за простуды. Этого для меня было достаточно. Кроме того, люди Харденджера занимались осмотром колючей проволоки и провели целый час у внешней ограды, а только потом приступили к осмотру внутренней проволоки.

— И ничего не обнаружили?

— Нечего было искать. Я затер следы крови.

— Чертовски неблагородно, Кэвел.

— Да, сэр. — Его реакция была хорошим предзнаменованием. — Затем я посетил Брисона и Чиперфильда. Это пара прямых надежных характеров.

Начинают пить в пять тридцать вечера и проливают виски мимо стакана, наливая в него. Миссис Брисон дымит табаком, как заводская труба, а до этого никогда в жизни не курила. Обстановка плохо скрываемого отчаяния, но все прозрачно.

— Кто на подозрении?

— Генерал Кливден и полковник Уйбридж. Первый был во время убийства в Лондоне. Хотя он появлялся всего два-три раза с тех пор, как стал работать в Мортоне, но имеет доступ к секретным папкам и, возможно, знает о денежных затруднениях Хартнелла. Странно также, что такой храбрый солдат не вызвался войти в лабораторию первым вместо меня. Это его долг, а не мой, он ведь управляет Мортоном.

— Слова «храбрый» и «солдат» не обязательно синонимы, — сухо заметил Шеф. — Запомните, он доктор, а не воин.

— Да, это так. Я все же вспоминаю иных докторов, награжденных парой медалей за храбрость. Но это так, между прочим. То же относится к Уйбриджу. Плюс его постоянное обитание в Мортоне. У него вообще нет алиби.

Грегори подозрителен, потому что слишком настойчиво возражал, когда открывали дверь лаборатории. Однако настойчивость, сама по себе столь очевидная, может снять подозрение, так же как и тот факт, что шкаф с украденными культурами был открыт ключом, а у доктора Грегори, как полагали, был единственный ключ. Что мы на самом деле знаем о Грегори?

— Очень многое. Каждый его шаг со дня рождения. Он не британский подданный, и это заставило нас с двойной строгостью проверять его. Это с нашей стороны. Но перед приездом в Англию он занимался чрезвычайно секретной работой в Турине для итальянского правительства. Можете себе представить, как его там проверяли. Он совершенно вне подозрений.

— И это должно заставить меня отказаться попусту тратить на него время. Однако здесь имеется одна-единственная загвоздочка: расследование показывает, что каждый из них вне подозрений. В любом случае имеются трое подозреваемых. Думаю, у Харденджера тоже возникла мысль о ком-то из них.

— Вы ему это внушили? Так?

— Не нравится мне игра, сэр. Не нравится, потому что Харденджер очень открытый человек, и нет желания работать у него за спиной. Не хочется намеренно путать и обманывать его. Харденджер очень проницателен, и, чтобы не вызывать его подозрения, приходится тратить столько же времени на маскировку, сколько на расследование.

— Не думайте, что мне это нравится, — со вздохом сказал Шеф, — но что поделаешь! Мы столкнулись с умным и решительным противником, чье главное оружие — таинственность, хитрость и...

— И сила.

— Ну хорошо. Таинственность, хитрость и сила. Мы должны победить противника на том поле, какое он сам выбрал. Необходимо использовать наилучшие средства. Не знаю другого, кто решился бы поучать вас в таких вещах. Таинственность. Хитрость. Сила.

— Пока я не перехитрил никого.

— Не перехитрили, — согласился Шеф. — С другой стороны, я не прав, утверждая, что вы заварили кашу. Инициатива постоянно в руках преступников. Ну, какая разница, что вы полезнее самостоятельной работой, а Харденджер полезен всей организацией полицейской службы. Организация требует вести расследование в официальных рамках, разбрасываться, лишает инициативы, не сохраняет секретности — эти факторы уменьшают шансы на конечный успех. Тем не менее организация эта необходима и вам. Она делает всю черновую работу, ведет обычное следствие, которое вы сами не могли бы проделать. Кроме того, она отвлекает внимание и подозрение от вас, поскольку Харденджер непреднамеренно сбивает с толку преступников, стремящихся узнать о ходе расследования. Это уже хорошо. Вот и все, что я от него хочу.

— Если он узнает об этом, сэр, то ему вряд ли понравится.

— Если узнает, Кэвел. А там уж моя забота. Кто еще на подозрении?

— Четверо техников. Но их всех видели вместе, и если предположить, что убийца проник в лабораторию между шестью и семью часами вечера, то они вне подозрений. Это касается пока только убийства. Харденджер сейчас проверяет их действия буквально по минутам. Один из них мог быть приманкой, как и тысячи других. Приманке не обязательно иметь дело с лабораторией номер один. Хартнелл тоже кажется вне подозрений. Его алиби настолько наивно, что кажется гениальным. Но все же у меня чувство, что с ним творится нечто странное. Зайду к нему еще раз.

Затем Чессингем. Здесь — большой вопросительный знак. Для ассистента ведущего химика его зарплата не фонтан. А он содержит большой дом, имеет служанку и держит дома сестру, которая смотрит за его матерью. Служанка появилась два месяца назад. Его мать, между прочим, в очень плохом состоянии. Доктор утверждает, что перемена климата могла бы ей добавить несколько лет жизни, а она утверждает, что не хочет никакой перемены.

Очевидно, не хочет затруднять сына, который, она знает, не может для нее ничего сделать. Возможно, Чессингем хотел получить деньги, чтобы отправить мать лечиться. Я даже уверен в этом. Семья у них очень дружная. Не хотелось бы, чтобы ими занимался Харденджер. Нужно узнать счет Чессингема в банке, неотрывно следить за его перепиской, проверить у местных властей, получал ли он водительские права, проверить в армейском соединении, где он служил, водил ли он когда-либо грузовик, и, наконец, проверить, числится ли он в списках местных ростовщиков. Он, конечно, закабален не Тариэлом и Ханберри, крупными акулами, но в радиусе двадцати миль от его дома существует и дюжина других. А Чессингем никогда не уходит далеко от дома.

Возможно, он берет деньги взаймы у какой-нибудь лондонской конторы почтой.

— И это все, что вы хотите? — спросил Шеф с нескрываемой иронией.

— Считаю все это существенным, сэр.

— В самом деле? А как оцениваете отличное алиби, представленное им: фотографии прохождения Юпитера? Может ли это с точностью до секунды указать на его присутствие дома? Верите вы этому?

— Верю только, что эти снимки точно скажут, когда они сделаны. Но не обязательно Чессингем был дома в момент фотографирования. Он не только прекрасный ученый, но и необычайно умный парень с золотыми руками. Он сделал сам себе автоматический фотоаппарат, радио и телевизор. Он построил рефлекторный телескоп, даже сам шлифовал линзы. Для него не составило бы труда сделать механизм автоматической съемки в определенных интервалах.

Мог и кто-то другой делать снимки вместо него, если он отлучался.

Чессингем слишком умная птица, чтобы сразу сказать о снимках и обеспечить ими себе алиби. Он притворился в разговоре со мной, что не сразу вспомнил о них. Он решил, что слишком подозрительно выглядит, что снимки уже просушены и обрезаны.

— Вы, наверное, не поверите самому святому Петру, Кэвел. Не так ли?

— Возможно, и поверил бы, представь апостол совершенно независимых свидетелей, подтверждающих имеющееся у него алиби. Дать кому-нибудь преимущество находиться вне подозрений такая роскошь, какую не могу позволить себе. Вы знаете это, сэр. И у Чессингема не будет этого маленького преимущества, так же как и у Хартнелла.

— Гм. — Он внимательно вгляделся в меня из-под густых бровей и вдруг отрывисто спросил:

— Истон Дерри исчез, потому что слишком близко был к огню. Интересно, много ли вы скрываете от меня, Кэвел?

— Почему вы об этом спрашиваете, сэр?

— Бог его знает. С моей стороны наивно об этом спрашивать. Даже если бы вы все сказали. — Он налил себе виски и, не отхлебнув, поставил стакан.

— Что за всем этим кроется, мой мальчик?

— Шантаж. В том или ином виде. Наш приятель с дьявольским микробом и ботулинусным вирусом в кармане имеет самое прекрасное оружие для шантажа, какое только видел мир. Возможно, ему нужны деньги, крупная сумма денег.

Если правительство хочет получить эти культуры обратно, то придется раскошелиться и заплатить непомерно крупную сумму. И еще дополнительный шантаж: если правительство не согласится на его условия, он продаст культуры какой-либо другой стране. Надеюсь, что это так. Опасаюсь лишь одного — что мы имеем дело не с преступником, а с сумасшедшим. Не возражайте, что безумный не смог бы все это организовать, иные из них гениальны. Если это безумец, то наверняка обуреваемый благородной идеей, что человечество должно уничтожить войну или война уничтожит человечество.

В этом случае опасность будет, как понимаете, наименьшей: Англия вынуждена будет уничтожить Мортон или я уничтожу Англию. Нечто в этом духе. Может прийти по почте письмо в одну из больших национальных ежедневных газет с сообщением, что он владеет культурами и какие дальнейшие шаги предпримет.

Шеф взял стакан виски и внимательнейшим образом стал разглядывать содержимое, будто предсказатель, ищущий ответ в магическом кристалле.

— Что заставляет вас так думать? Я говорю о письме.

— Ему придется так поступить, сэр. Давление — сущность шантажа. Наш приятель с опасными культурами бактерий нуждается в гласности. Напуганное население окажет такое страшное давление на правительство, что тому останется только подчиниться или сразу подать в отставку. Ведь есть чего ужасаться, это понятно всякому сведущему.

— Где вы находились между девятью сорока пятью и десятью часами сегодня вечером? — резко спросил он.

— Где был я... — Так же пристально я глядел на него, как он только что, затем тихо сказал:

— В отеле «Вогоннер» в Альфингеме. Разговаривал с Мэри, Харденджером и констеблем в штатском по фамилии Джонсон.

— Я впадаю в старческий маразм, — раздраженно покачал головой Шеф и, достав лист бумаги с полки над камином, протянул его мне:

— Лучше прочти это, Пьер.

Обращение по имени означало, что дела оборачиваются скверно. И в самом деле, все складывалось очень и очень скверно. Хуже некуда. В Агентство Рейтер пришло послание, отпечатанное на машинке заглавными буквами:

"Человечество должно уничтожить войну, или война уничтожит человечество, — так начиналось послание. — Сейчас в моей власти уничтожить самую опасную форму войны, которую когда-либо знал или узнает мир, бактериологическую войну. У меня в распоряжении восемь ампул токсина ботулинуса, которые я взял сутки назад в Мортонском исследовательском центре близ Альфингема, Уилтшир. Сожалею, что были убиты двое, но не очень печалюсь: что значат две жизни, когда на карту поставлена судьба всего человечества? Умело использованное содержимое только одной из этих ампул может полностью уничтожить жизнь в Англии. Я буду бороться с огнем — огнем, уничтожу зло силой зла.

Мортон должен прекратить свое существование. Оплот Антихриста должен быть уничтожен, чтобы не осталось камня на камне. Я призываю прекратить отныне все эксперименты в Мортоне, а здания, в которых идет эта злая работа, взорвать динамитом и разровнять бульдозером. Вы передадите по утренней программе радио Би-би-си подтверждение и согласие завтра в девять часов.

Если меня не послушают, вынужден буду предпринять эффективные шаги, о которых не смею даже думать. Но я пойду и на это. Это воля Единственного, который велик и желает навсегда покончить с войной на земле, и я являюсь исполнителем его воли. Человечество должно быть спасено человечеством". Я дважды перечел послание и положил лист. Значит, Макдональд. Никто за пределами Мортона не знал, что было украдено восемь ампул.

— Ну и как? — спросил Шеф.

— Безумец, — сказал я. — Абсолютно тронутый. Обратите внимание на изысканный стиль текста.

— О боже, Кэвел! — Лицо Шефа посуровело, а серые глаза стали злыми. При таком сообщении вы только делаете... слабую...

— Что вы хотите от меня, сэр? Чтобы я надел саван и посыпал голову пеплом? Конечно, это ужасно, но этого и следовало ожидать. Или чего-то в этом роде. Если когда и нужно задуматься, а не впадать в эмоции, то именно сейчас.

— Ты прав, — вздохнул он. — Конечно, прав. И чертовски точен оказался в своих предположениях!

— Послание доставили по телефону из Альфингема? Между девятью сорока пятью и десятью ноль-ноль вечера?

— Извини, но я готов подозревать самого себя. Послание пришло в Рейтер, в Лондон. Очень медленно продиктовано. В Рейтере сочли это шуткой, но на всякий случай дали знать в Альфингем. Новость о краже и убийстве еще не опубликована официально — типично армейская глупость. Половина Уилтшира уже несколько часов знает об убийстве. Знают и на Флит-стрит. На запросы Рейтер они отказались дать комментарий, но именно это и убедило Рейтер, что в воздухе пахнет жареным. Около двух часов, веришь или нет, они ходили вокруг да около, спорили, нужно ли печатать об этом в газетах. Запрещение пришло сверху. Они известили Скотланд-ярд, оттуда сообщили мне. Уже за полночь. У меня оригинал сообщения. Думаешь, это безумец?

— Возможно, у него и недостает пары винтиков, но мозги варят прекрасно. Он уверен, что гласность посеет ужас и окажет нужное воздействие, а чтобы потом еще более ужаснуть, делает вид, будто не знает, что в трех ампулах находится дьявольский микроб. Если общественность узнает, что он в действительности обладает дьявольским микробом и может по ошибке использовать его, то устроит истерику и даст ему все, что угодно, лишь бы он возвратил ампулы.

— А вдруг он на самом деле не знает, что обладает дьявольским микробом? — Никогда раньше я не видел Шефа таким нерешительным, мрачным и взволнованным. — У нас нет уверенности, что ему все известно, — сказал он.

— А я уверен. Ему все известно. Кто бы он ни был, а знает. Вы хотите скрыть письмо от печати?

— Мы выиграем время. Как ты говорил, ему нужна гласность.

— А само преступление? Проникновение, убийство.

— Об этом к утру будет в каждой газете, газетчики уже на улицах.

Местные уилтширские корреспонденты пронюхали обо всем еще рано утром. В итоге мы не могли ничего сделать, остановить новость уже никак нельзя.

— Весьма любопытно будет понаблюдать за реакцией населения. — Я допил виски, встал. — Должен ехать, сэр.

— Чем будешь заниматься?

— Скажу вам, сэр. Должен бы начать с Брисона и Чиперфильда, но это отнимет много времени зря. Они не заговорят. Слишком боятся за жизнь своих детей. Кроме того, уверен, они и не видели человека, который их заставил пронести людей в ящиках, да и этих они не видели. Начну опять с работающих в лаборатории номер один. Сделаю пару телефонных звонков Кливдену и Уйбриджу. Смутно намекну, посмотрим, как они прореагируют. Затем пойду к Чессингему, Хартнеллу, Макдональду, Грегори и техникам. Ничего умного, ничего оригинального. Буду брать на испуг, сделаю вид, что многое знаю.

Нужно найти хотя бы малую зацепку у любого из них. Затем такого я затащу в подвал, разберу на части и добьюсь признания.

— А если ты ошибаешься? — Шеф в задумчивости уставился в пространство.

— Тогда снова соберу. Если сумею, — спокойно ответил я.

— Мы никогда не пользовались такими методами, Кэвел.

— Но мы никогда и не имели дело с лунатиком, который может нас стереть в порошок.

— Так, так, — покивал он головой. — Кто станет первым объектом твоего внимания?

— Мистер Макдональд. Не считаете ли вы странным, сэр, что из всех основных действующих лиц лишь один Макдональд не бросил на себя ни единой тени подозрения? Это очень любопытно. Возможно, он забыл о себе, когда наводил подозрения на других? Наш мир необычайно грязен, и я немедленно настораживаюсь, когда вижу человека чище свежевыпавшего снега. Шеф молча посмотрел на меня, затем глянул на часы.

— Когда возвратишься, поспи пару часов.

— Высплюсь, когда верну дьявольский микроб на место.

— Трудно долго продержаться без сна, Кэвел, — сухо сказал он.

— Я все быстро закончу. Обещаю. Через тридцать шесть часов дьявольский микроб будет в Мортоне.

— Через тридцать шесть часов... — Он долго и многозначительно молчал.

— Если бы это сказал кто-то другой, я рассмеялся бы ему в лицо. Но тебя я слишком хорошо знаю. И все же... тридцать шесть часов! — Он покачал седой головой. Воспитанный в старых традициях, он был слишком вежливым, чтобы обозвать меня дураком или хвастуном. — Дьявольский микроб, говоришь... А как же... а как же с убийцей?

— Важно вернуть эту страшную культуру бактерий. Это главное. А убийство сейчас дело второе: кто убил — сам или другому поручил, — пусть теперь остерегается.

— Я больше за тебя опасаюсь. Будь предельно осторожен, Кэвел, не мне тебя учить, но учти: преступник умнее и опаснее тебя. — Он протянул руку и коснулся моего рукава чуть ниже левого плеча. — Полагаю, ты не расстаешься с «хэкати» и ночью. Я ведь не давал тебе разрешения на ношение оружия.

— Я им только беру на испуг, сэр.

— Доводить людей до сердечных приступов не значит пугать. Не задерживаю тебя, мой мальчик. Как Мэри?

— Хорошо, сэр. Передает вам привет.

— Из Альфингема, конечно. — Он на минуту забыл, что я был единственным подчиненным, который не съеживается под его суровым взглядом.

— Не одобряю, что ты вмешиваешь в эту историю моего единственного ребенка.

— Мне нужно на кого-то опереться. Кроме Мэри, не на кого. Вы знаете свою дочь так же хорошо, как и я. Она не любит нашу профессию, но чем больше не любит, тем больше труда стоит держать ее в неведении. Она считает, что мне нельзя оставаться одному. Словом, последние сутки она обретается в Альфингеме.

Шеф пристально поглядел, тяжело кивнул и повел меня к выходу.

Макдональд — большой, грузный человек, в возрасте далеко за сорок, с хорошей гладкой кожей лица и наигранно твердым взглядом, какой часто встречается среди определенного слоя праздных землевладельцев, большую часть времени проводящих на открытом воздухе, в седле, охотясь на лисиц.

У него были рыжеватые волосы, рыжие брови, рыжие усы, а полное гладкое лицо, покрытое красноватым загаром, указывало на его пристрастие к вкусной еде, хорошему винному погребу, ежедневному бритью и на пошаливающее сердце. Несмотря на высокомерие, на гусарство, Макдональд был довольно привлекательным субъектом, но в тот момент он выглядел не лучшим образом. Да и кто выглядел бы хорошо, протирая заспанные глаза при встрече непрошеного гостя в шесть шестнадцать утра.

— Приветствую. — Возможно, я выбрал не то слово.

— Какого черта! С чего это вы приходите сюда и барабаните в дверь в кромешной тьме? — возмутился Макдональд, еще плотнее запахнул халат и поежился, вглядываясь в рассветные сумерки, чтобы убедиться, что это действительно я. — Кэвел! Что это, черт возьми, значит?!

— Прошу прощения, Макдональд. — Я терпеливо и вежливо пытался наладить разговор. — Конечно, время неподходящее, но нам серьезно надо поговорить.

— Нет на свете ничего столь важного, черт возьми, из-за чего стоит в такое время вытаскивать человека из постели, — зло сказал он. — Все, что мне известно, я уже сообщил полиции. Если есть еще вопросы, то можете увидеть меня в Мортоне. Простите, Кэвел. До свидания. Или доброе утро. Он сделал шаг назад и хотел хлопнуть дверью перед моим носом.

Терпение мое лопнуло. Я сунул пятку правой ноги в дверь раньше, чем был повернут ключ, и резким толчком д0 распахнул ее. Удар по больной ноге дверью был довольно ощутим, но это ничто по сравнению с болью, которая досталась от двери Макдональду. Он схватился за локоть и заплясал танец дервиша с подходящими к данному случаю проклятиями. Выкрики были впечатляющи. Я вошел в дверь, но прошел еще десяток секунд, пока он осознал, что я стою рядом.

— Убирайтесь, — зарычал он с искаженным от боли лицом. — Вон из моего дома сейчас же!.. Вы... — Он хотел ударить меня в пах, но я пресек его попытку.

— Двое убиты, Макдональд. На свободе безумец, имеющий возможность увеличить эту цифру до двух миллионов. У вас есть шанс не попасть в их число. Мне немедленно нужно получить от вас кое-какие разъяснения.

— Ему нужно! Да кто ты такой?! — Его толстые губы изобразили полуусмешку, полугримасу. — Все знаю, Кэвел. Изгнан из Мортона за то, что не мог держать язык за зубами и держать пасть закрытой. Обыкновенный частный детектив, рассчитывающий поживиться на крупном деле, вместо того чтобы заниматься маленькими грязными бракоразводными делишками. Бог знает, как вы пробрались сюда, но я позабочусь, чтобы вас вышибли отсюда с треском. Кто вам дал право допрашивать меня? Вы не полицейский. Где ваши документы? Покажите! — Все это он произносил с презрительной издевкой.

Я не мог ему предъявить никаких документов, но зато вытащил «хэкати», считая, что этого будет достаточно для прекращения показного шума и угроз.

Но получилось иначе. Зря я думал, что этого будет более чем достаточно доктору Макдональду.

— Боже! — засмеялся он отвратительным, отнюдь не похожим на звон серебряных колокольчиков смехом. — Размахивать пистолетом! В шесть утра! А дальше что? Дешевый приемчик. У меня есть номер вашего телефона, Кэвел, клянусь господом! Один звонок старшему инспектору Харденджеру поставит вас на место, мистер дешевый мелкий детектив.

Он и после работы старался, очевидно, соблюдать точность: возможно, я и был дешевым, но все же на пару дюймов выше него и несколько тяжелее.

Телефон стоял на столике рядом. Он сделал два шага к нему, а я один к Макдональду, направив пистолет чуть пониже груди. Когда он прыгнул на меня с большим складным ножом, я успел отскочить, и он тут же рухнул на пол.

Удар был жестокий, мне это даже самому не понравилось, но мысль о безумце с дьявольским микробом не нравилась мне еще больше. Нужно было беречь каждую секунду. Позже, когда все кончится, я принесу извинения Макдональду. Но не сейчас. Он катался по полу, обхватив руками живот, скуля от боли и пытаясь глотнуть широко раскрытым ртом воздух. Через минуту он сделал попытку встать на ноги, все еще держась за солнечное сплетение и задыхаясь. Лицо его посерело, а глаза налились кровью. Злость на него прошла.

— Вам крышка, Кэвел, — прохрипел он, задыхаясь. — Слишком много вы на себя берете. Нападение без причины... — Он вздрогнул и умолк, увидев приближающуюся к лицу рукоять «хэкати». Инстинктивно он закрыл лицо обеими руками, но тут же застонал от боли, получив удар под ложечку. На этот раз он лежал бездыханным дольше прежнего, а когда наконец, шатаясь, поднялся на ноги, то выглядел довольно неважно. — Его глаза по-прежнему светились яростью, но теперь в них был еще и страх. Подняв «хэкати», я сделал два шага к нему. Макдональд машинально отступил на столько же назад и, наткнувшись на кушетку, тяжело плюхнулся на нее. Лицо его выражало гнев, возмущение и боязнь получить еще удар. Мы оба злились. Я — за свой поступок, он — потому, что вынужден был подчиниться мне. Макдональд не хотел говорить, но оба мы знали, что он заговорит.

— Где вы были, когда убили Бакстера и Кландона? — спросил я, все еще держа наготове «хэкати».

— Узнайте у Харденджера, — вяло ответил он. — Дома. С тремя друзьями играл в бридж. Почти до полуночи.

— С друзьями?

— Старый сослуживец, местный доктор и викарий. Этого вам достаточно, Кэвел? — Вероятно, он приходил в себя.

— Никто лучше докторов не разбирается в смертях. Раньше и священники лишались сана за это. — Я поглядел на серый набивной ковер: если кто уронит бриллиантовую галстучную булавку в такой ворс, то придется вызывать ищейку. Потом произнес спокойно:

— Гляньте на рисунок этого ковра, доктор.

Пятьсот фунтов зарплаты не дают возможности покупать такие ковры.

— Вы приехали меня оскорблять, Кэвел? — К нему возвращалось самообладание, а я хотел только, чтобы он не вел себя глупо и не схлопотал еще.

— Тяжелые шелковые портьеры, — продолжал я, — стильная мебель, прекрасная хрустальная люстра, большой дом. Спорю, что весь он богато обставлен. Откуда у вас деньги, доктор? Играете в пульку? Шулер?

Он с минуту глядел на меня так, будто собирался послать к черту, я даже приподнял «хэкати» ровно настолько, чтобы заставить его отказаться от своего намерения.

— Я холостяк, иждивенцев не имею. Могу потрафить своим вкусам, задыхаясь от гнева, сказал он.

— Счастливец. Где были прошлой ночью между девятью и одиннадцатью часами?

— Дома, — нахмурившись, сказал он.

— Уверены?

— Конечно, уверен. — Он, по-видимому, решил, что лучше всего и безопасней изобразить скрытое негодование.

— Свидетели есть?

— Я был один.

— Всю ночь?

— Всю ночь. Моя домработница приходит утром в восемь.

— Это может плохо для вас обернуться, отсутствие свидетелей.

— На что вы намекаете? — озадаченно спросил он.

— Скоро узнаете. Вы не водите машину, доктор, не так ли?

— Как ни странно, вожу.

— Но в Мортон ездите в военном автобусе?

— Да, я предпочитаю... Это вас не касается.

— Верно. А какую машину вы водите?

— Спортивный автомобиль.

— Какой марки?

— "Бентлик-континенталь".

— "Континенталь". Спортивный автомобиль, — я буравил его взглядом, но он уставился в ковер — возможно, все же обронил бриллиантовую булавку — Ваш вкус к машинам такой же, как и к коврам.

— Это старая машина. Подержанная.

— Когда купили?

— Какое это имеет значение? Под что вы подкапываетесь, Кэвел? — резко спросил он.

— Когда купили?

— Два месяца назад. Или три. — Он вновь уставился в ковер.

— Говорите, машина старая? Сколько ей лет?

— Четыре года.

— Четыре года! Такой «континенталь» не продают по цене консервной банки. Он стоит пять тысяч фунтов. Откуда у вас появилось пять тысяч фунтов три месяца назад?

— Наличными я заплатил всего тысячу, а остальные буду отдавать три года. Так многие покупают, вы это знаете.

— Расширенная кредитная система после долгих уговоров. Это для таких, как вы. Для меня и мне подобных это считается дорогой покупкой. Давайте-ка поглядим на ваше дорогостоящее соглашение. — Он показал мне договор.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в правдивости его слов. Какое у вас жалованье, доктор Макдональд? — спросил я.

— Немногим больше двух тысяч в год. Правительство не очень щедро.

Он перестал возмущаться и злиться. Интересно, почему?

— Итак, после уплаты налогов и вычета прожиточного минимума у вас не останется и тысячи в конце года, а в три года вам не набрать трех тысяч. И все же, согласно соглашению, вы должны в три года выплатить четыре с половиной тысячи плюс проценты. Как вы думаете решить эту математическую шараду?

— У меня имеются два страховых полиса, по которым я получу в будущем году. Сейчас их вам покажу.

— Не беспокойтесь. Скажите лучше, доктор, чем вы так расстроены?

— Я не расстроен.

— Не врите.

— Ладно, вру. Да, я взволнован, нервничаю. Ваши вопросы подействуют любому на нервы. Возможно, он и прав.

— И почему это вас так волнует, доктор? — спросил я.

— Почему? Еще спрашивает! — Он со злобой взглянул на меня и снова уткнулся в ковер, снова принялся за поиски бриллиантовой булавки. — Мне не нравится тон ваших вопросов. Мне не нравится, куда вы клоните. И никому бы не понравилось.

— А куда это я клоню?

— Не знаю. — Он помотал головой, не поднимая глаз. — Вы хотите доказать, что я живу не по средствам. Не знаю. Не знаю, куда вы клоните.

— Глаза у вас нынче красные, доктор, и, простите, от вас несет виски так, будто вы всю ночь пили. Провели ночь за бутылкой? Нет, положительно вам пошла на пользу пара ударов в солнечное сплетение. Любопытно, а вы у нас всегда считались умеренно пьющим. Вы были один всю ночь, а умеренно пьющие не пьют в одиночестве. Именно поэтому они и умеренные. Вы одиноко пили ночью, и пили много, доктор. Любопытно, почему? Волновались? Ожидали появления Кэвела с его назойливыми вопросами?

— Перед сном я обычно немного выпиваю, — сказал он, оправдываясь и по-прежнему разглядывая ковер. Теперь он пытался скрыть выражение лица. И представьте, не стал от этого алкоголиком. Много ли — один стаканчик?

— Или два, — поддакнул я, — но когда стаканчик превращается в целую бутылку виски, то это уже не стаканчик. — Я огляделся и спросил:

— Где ваша кухня?

— Что вы...

— Черт возьми, не тяните.

— Пройдите прямо.

Я вышел из комнаты и очутился в безупречно сияющем сталью и никелем чудовище, которое предназначалось для операционной, но в последний момент почему-то превратилось в кухню. Это тоже требовало денег. В сияющей раковине нашлось убедительное доказательство, что доктор Макдональд не ограничился перед сном стаканчиком. Почти пустая бутылка виски с валяющейся рядом отвинченной металлической пробкой. Грязная пепельница, полная смятых окурков сигарет. Услышав за спиною шаги, я оглянулся. У порога стоял Макдональд.

— Ладно, — устало сказал он. — Да, я пил. Пил несколько часов подряд.

Я не привык к подобному, Кэвел. Я не полицейский. И не военный. Два страшных убийства. — Его передернуло: если он играл, то играл отлично. Бакстер многие годы был моим лучшим другом. Почему его убили? Остановится ли убийца на этом? Знаю, что может натворить этот дьявольский микроб. О боже! У меня есть все причины волноваться. Даже слишком много причин.

— Это так, у вас была причина, — согласился я, — и даже сейчас имеется. Впрочем, я уже напал на след преступника. Возможно, вы будете его следующей жертвой. Об этом стоит задуматься.

— Ради бога, убирайтесь и оставьте меня в покое, бессердечный сатана, — простонал он.

— Ухожу моментально. Держите двери на замке, доктор.

— Вы еще пожалеете, Кэвел. — Едва я сообщил о своем намерении уйти, он снова расхрабрился. — Посмотрим, будете ли вы таким наглым, когда вас вызовут в суд и обвинят в насилии.

— Не болтайте глупости, — коротко бросил я, — никогда вас и пальцем не трогал. Никаких следов нет, значит, вы на меня наговариваете. Но и тут я вас опережу.

Я вышел из дома. Увидел очертания гаража, где должен находиться «бентлик», но меня он ни в коей мере не интересовал. Если люди хотят иметь симпатичную, неброскую и обычную машину для воровских или тайных дел, то никогда не будут брать в кредит «бентлик-континенталь». Я остановился у телефона-автомата и под предлогом уточнения адреса Грегори сделал два коротких звонка — Уйбриджу, который, я знал, не мог помочь мне, и Кливдену, который и дал нужный адрес. Оба они весьма нервно восприняли мои звонки на заре, но успокоились, когда я объяснил, что мне срочно нужен адрес, поскольку расследование достигло критической стадии и может задержаться еще на день. Оба старались расспросить о ходе поисков, но ничего не добились, ведь мне действительно ничего не было известно.

В 7.15 утра я нажимал звонок двери в дом доктора Грегори, точнее дом, где жил доктор Грегори. Пансион высшего класса, который содержала вдова с двумя дочерьми. У подъезда стоял морской синевы «фиат-2100» автомобиль Грегори. Было еще совсем темно, холодно и сыро. Я очень устал, и нога так сильно болела, что я с трудом соображал, что же надо делать.

Дверь открылась, вышла полная седая женщина. Это была сама хозяйка, миссис Уитхорн. По слухам, хозяйка беспечная, довольно свободных правил вольготного пансиона. Желающих поселиться в этом пансионе было много: хозяйка славилась своими кулинарными способностями.

— Кого это принесло так рано? — добродушно-ворчливо спросила она. Надеюсь, не полицию.

— Именно ее, миссис Уитхорн. Моя фамилия Кэвел. Мне хотелось бы видеть доктора Грегори.

— Бедный доктор Грегори! Он уже достаточно общался с вашими людьми.

Ну, заходите-ка лучше, а я пойду посмотрю, встал ли он.

— Укажите его комнату, я сам отыщу, если не возражаете, миссис Уитхорн. — Она на минуту замешкалась и потом неохотно объяснила, куда идти.

Пять ярдов по большому холлу, затем в боковой проход и — я оказался у двери с табличкой, на которой написано его имя. Грегори уже был на ногах, но, должно быть, только что встал. На нем был поношенный коричневый халат, наброшенный поверх пижамы. Он еще не успел побриться.

— Кэвел? — сказал он без особой радости. Встречающие на рассвете полицию редко бывают дружелюбно настроены. Но, в отличие от Макдональда, он был по крайней мере любезен. — Входите-ка. Садитесь. Вид у вас очень усталый.

Я чувствовал себя именно так. Сел на предложенный стул и огляделся. У Грегори не было такого пристрастия к мебели, как у Макдональда, но ведь он жил в пансионе. Комната, где мы находились, служила кабинетом, а спальня, наверное, была за дверью дальней стены. Потертый, но все же приличный ковер, пара кресел, тяжелый дубовый стол с плетеным креслом, пишущая машинка и одна стена, полностью занятая книгами, — вот и все, что здесь было. В каминном очаге виднелись остатки вчерашнего огня — белый пепел от сгоревших березовых поленьев. В довольно холодной комнате воздух был спертым. Грегори еще не соблазнился скверной привычкой англичан открывать окна при любой погоде. В воздухе чувствовался какой-то странный запах, слабый, трудноуловимый.

— Чем могу быть полезен, Кэвел? — спросил Грегори.

— Обычные вопросы, доктор Грегори, — спокойно сказал я. — Знаю, время весьма неподходящее, но сейчас дорога каждая минута.

— Вы совсем не спали? — проницательно спросил он.

— Еще нет. Я был занят... визитами. Боюсь, эти визиты не прибавят мне популярности. Я только что от доктора Макдональда. Кажется, он не очень обрадовался, что его вытащили из постели.

— Макдональду это наверняка не понравилось, — деликатно сказал Грегори. — Он довольно несдержанный человек.

— Вы с ним в хороших отношениях? Друзья?

— Скорее коллеги. Я ценю его работу. Но почему вы об этом спрашиваете, Кэвел?

— Неизлечимое любопытство. Скажите, доктор, у вас имеется алиби на прошлую ночь?

— Конечно, — озадаченно ответил он. — Я все рассказал мистеру Харденджеру. С восьми и почти до полуночи я был на дне рождения дочери миссис Уитхорн...

— Простите, — перебил я его, — речь идет о позавчерашней ночи, не прошедшей.

— Ага, — с беспокойством поглядел он на меня, — что, были... были еще убийства?..

— Больше не было, — успокоил я его. — Итак, доктор?

— За позапрошлую ночь? — слегка улыбнувшись и пожав плечами, переспросил он. — Алиби? Если бы я знал, что мне нужно будет представить алиби, я бы незамедлительно представил. Какое время вас интересует, мистер Кэвел?

— Скажем, между девятью тридцатью и десятью тридцатью вечера.

— Увы, не могу. Кажется, у меня нет алиби. Я сидел в своей комнате и работал над книгой. Можете назвать это трудовой терапией после всего случившегося. — Он помедлил и затем, будто извиняясь, произнес:

— Впрочем, не весь вечер. После обеда, примерно с восьми до одиннадцати. В некотором роде я отлично поработал: целых три страницы. — Он улыбнулся несколько иначе. — Для такой книги, какую я пишу, мистер Кэвел, большое достижение и страница в час.

— А какого рода эта книга?

— По неорганической химии. — Он покачал головой и задумчиво добавил:

— Люди не будут толпиться у книжных прилавков, чтобы купить ее. Круг читателей моей книги, ввиду ее специфичности, ограничен.

— Эта книга? — кивнул я в сторону стопки листов.

— Да. Я начал писать ее в Турине, не помню уж сколько лет назад. Если желаете, взгляните, мистер Кэвел. Но, боюсь, она вам ничего не скажет.

Помимо того, что она написана по узкой теме, она еще на итальянском. Когда пишу, то предпочитаю итальянский язык.

Я не сказал ему, что могу читать по-итальянски так же хорошо, как он говорит по-английски. Вместо этого я спросил:

— Вы ее сразу печатаете на машинке?

— Ну да. Мой почерк, как у многих ученых, почти невозможно разобрать.

Одну минуточку!.. — Он задумчиво потер ладонью острый, с синеватым отливом подбородок. — Машинка. Должно быть, ее слышали.

— Именно потому я и спросил. Думаете, ее слышно?

— Не уверен. Я специально выбрал эту комнату, чтобы никому не докучать стуком машинки. Надо мной и сбоку нет спальных комнат. Подождите.

Да, да, кажется, я слышал включенный телевизор за соседней дверью. — Потом повторил с сомнением:

— Вроде бы слышал. За дверью находится, как ее гордо называет миссис Уитхорн, телевизорная комната, впрочем, не часто посещаемая миссис Уитхорн с дочерьми, не часто. Но, уверен, что-то я слышал. Гм, почти уверен. Давайте спросим.

Мы прошли на кухню, где миссис Уитхорн и одна из ее дочерей готовили завтрак. Аромат жареного бекона еще сильнее дал мне почувствовать собственную усталость. Показалось, что и нога заныла сильней.

В минуту мы выяснили, что в тот вечер шел часовой фильм о сборе винограда. Миссис Уитхорн и дочери просмотрели его до конца. Фильм начался ровно в десять. Когда они проходили мимо двери доктора Грегори и когда смотрели программу, слышали звук пишущей машинки. Правда, приглушенный, но достаточно явственный. Миссис Уитхорн тут же заметила, что доктор Грегори плохо поступает, мало уделяя времени отдыху, но она понимает, что доктор Грегори наверстывал время, которое провел на дне рождения ее дочери единственное развлечение за многие недели труда. Доктор Грегори не пытался скрыть, что доволен.

— Очень благодарен почтенному фильму, показанному в тот вечер, а также вам, миссис Уитхорн. — Затем улыбнулся мне:

— Ваши сомнения рассеялись, мистер Кэвел?

— У меня их и не было, доктор, но работа полицейского состоит в проверке самых мелких фактов.

Доктор Грегори проводил меня до парадной двери. Было еще темно, холодно и очень сыро, однако уже можно было разглядеть, как на гудронированном шоссе плясал дождь. Я подумал, как лучше ответить ему о ходе расследования, и Грегори действительно спросил об этом:

— Я не прошу вас раскрывать профессиональные тайны, мистер Кэвел, но, гм... полагаете, вам удастся поймать этого дьявола? Есть ли какие успехи?

— За последние полсуток их оказалось больше, чем требуется.

Расследование вывело меня на верный след. Я бы сказал, вывело вплотную... если не учитывать, что я вновь наткнулся на глухую стену.

— Через стену можно перелезть, мистер Кэвел.

— Конечно. Я перелезу через нее, — и, помолчав, добавил:

— Не знаю, следовало ли мне говорить об этом, но, уверен, вы никому не расскажете.

Он стал горячо заверять, что будет нем, как могила, и мы расстались.

Проехав с полмили, я остановился, зашел в телефон-автомат и позвонил в Лондон.

— Не спали, Кэвел? — вместо приветствия спросил Шеф.

— Нет, сэр.

— Что поделаешь, я тоже в таком положении. Кажется, нажил себе врагов, вытаскивая из постели людей среди ночи.

— Не меньше меня, сэр.

— Пожалуй. Есть какие-нибудь результаты?

— Ничего особенного. А у вас, сэр?

— Чессингем. Нет никаких данных, что он владел гражданскими водительскими правами. Возможно, имеются в другом месте, не в Англии, хотя и маловероятно. Что касается его армейского послужного списка, то он, оказывается, был в королевском армейском батальоне по обслуживанию.

— Вот как. Тогда есть шансы обнаружить, что он имел права. Вы обнаружили, сэр?

— Мне удалось только установить факт службы Чессингема в армии, сухо сказал Шеф. — Он действительно служил. Аппарат военного министерства необычайно медленно работает ночью, но оживляется днем. К полудню мы что-нибудь из них выудим. Зато мы получили некоторые довольно любопытные цифры, касающиеся Чессингема, их нам предоставил полчаса назад управляющий банком.

Он продиктовал мне цифры и повесил трубку. Я устало залез в машину и поехал к дому Чессингема. Через четверть часа я был там. В полумраке наступавшего рассвета куб дома с его нижним подвальным помещением выглядел неприятнее и мрачнее прежнего. Но мои впечатления сейчас не имели никакого значения. Я взлетел по истертым ступеням и позвонил. Открыла Стелла Чессингем. Она была чисто и привлекательно одета, цветастый халатик ей очень шел, волосы гладко зачесаны, но лицо бледное, а серые глаза усталые.

Когда я сказал, что хочу видеть ее брата, она не проявила восторга.

— Входите, — нехотя сказала она. — Мама еще в постели. Эрик завтракает.

Снова дразнящий запах бекона и яичницы. Снова я почувствовал слабость. Чессингем взволнованно поднялся и нервно поздоровался:

— Доброе утро, мистер Кэвел.

Отвечать тем же мне не хотелось. Я равнодушно поглядел на него, как смотрят только полицейские и официанты, и сказал:

— Мне придется задать вам еще несколько вопросов, Чессингем. Я провел бессонную ночь и не настроен разоблачать ваши увертки. Отвечайте откровенно. Этой ночью мы узнали некоторые любопытные подробности, выводящие на вас. — Я взглянул на его сестру:

— Мисс Чессингем, не хочется вас расстраивать без надобности. Лучше бы я побеседовал с вашим братом наедине.

Она посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, и собиралась было уйти, но голос брата остановил ее:

— Останься здесь, Стелла. Мне нечего скрывать. Сестра все обо мне знает, мистер Кэвел.

— На вашем месте я не проявлял бы столько уверенности, — холодно произнес я и сурово поглядел на него. — Если хотите остаться, мисс Чессингем, то оставайтесь. Но помните, я просил вас удалиться.

Оба они были бледны и чрезвычайно напуганы. Учитывая мою способность запугивать людей, меня бы в любой момент взяли в центральную европейскую секретную полицию, в Интерпол. Я приступил к допросу.

— Что вы делали в прошлый вечер, Чессингем? Скажем, около десяти часов?

— Вчера вечером? — заморгал он. — Почему я должен был считать каждый свой шаг вчера вечером?

— Вопросы задаю я. Пожалуйста, отвечайте.

— Я... я был дома. Со Стеллой и матерью.

— Весь вечер?

— Конечно.

— Отнюдь не «конечно». Кто может подтвердить, что вы находились дома?

— Только Стелла и мать.

— Только мисс Чессингем. В десять часов ваша мать обычно уже в постели.

— Да, в постели. Я забыл.

— Не удивлен. Вы забыли мне сказать, что служили в королевском армейском батальоне обслуживания.

— В батальоне?.. — Он опустился за стол, конечно, не для того, чтобы продолжать завтрак. Едва заметное движение руки подсказало мне, что он сжал ладони. — Да, это правда. Но как вы узнали?

— Птичка начирикала мне на ушко. Та же птичка сказала, что вы водили армейский грузовик. — Мне ничего не оставалось, как слегка слукавить. Что делать, время было не на моей стороне. — А вы говорили, что не водите.

— Да, я не могу. — Он бросил взгляд на сестру и снова посмотрел на меня. — Это ошибка. Кто-то ошибся.

— Вот видите, Чессингем, а вы отказываетесь. А если к вечеру вам будут представлены четыре свидетеля, которые под присягой подтвердят, что видели вас за рулем?

— Возможно, один-два раза я и пробовал. Я... я не помню. У меня нет прав.

— Надоело! — сказал я с отвращением. — Вы ведете себя по-дурацки. А вы не кретин, Чессингем. Перестаньте увиливать и корчить из себя дурачка.

Вы можете водить машину. Признайтесь. Мисс Чессингем, ведь ваш брат может водить, не правда ли?

— Оставьте Стеллу в покое! — выкрикнул побледневший Чессингем. — Вы правы, черт вас возьми! Я могу водить... кое-как.

— Думаете, поступили очень разумно, оставив «бедфорд» у своего дома два дня назад? Предполагали, что полиции никогда и в голову не придет подозревать кого-то в столь очевидном?

— Никогда и близко не был у этой машины! — закричал он. — Клянусь.

Клянусь, что не был у этой машины! Я испугался, когда вы вчера пришли к нам, и решил сделать все, чтобы доказать свою невиновность.

— Невиновность? — засмеялся я смехом полицейского. — Снимки Юпитера, по вашему утверждению, вы сами делали. Как вы их сняли? Смастерили приспособление для автоматического фотографирования, когда вы здесь отсутствуете, а находитесь в Мортоне?

— Ради бога! О чем вы говорите?! — обезумел он. — Приспособление?

Какое, к черту, приспособление?! Да переверните вверх дном весь дом и найдите...

— Не будьте столь наивным, — перебил я. — Вы могли припрятать его в лесу, где-нибудь за полсотни миль от дома.

— Мистер Кэвел! — Возмущенная Стелла встала передо мной со сжатыми кулачками. — Вы совершаете чудовищную ошибку. Эрик ничего не имеет общего с... ни с чем. С этим убийством. Ничего, говорю я вам! Я знаю.

— Вы были с ним после десяти тридцати в тот вечер? В его обсерватории? Если не были, милая леди, вы ничего не знаете.

— Я знаю Эрика! Знаю, что он совершенно не способен на...

— Личные аттестации меня не интересуют, — перебил я. — Если вы столько знаете, то, может быть, объясните, как ваш брат положил за последние четыре месяца тысячу фунтов в банк? Пятьсот фунтов третьего июля и столько же третьего октября. Сможете объяснить?

Они испуганно переглянулись, не скрывая этого. Чессингему удалось заговорить не сразу, а когда он заговорил, голос был хриплым и дрожащим.

— Это клевета! Кто-то хочет меня оклеветать.

— Не кричите и объясните вразумительно, — устало сказал я. — Откуда эти деньги, Чессингем? Прежде чем ответить, он помолчал с минуту.

— От дяди Джорджа, — жалким шепотом произнес он, уставившись в потолок.

— Очень любезно с его стороны, — мрачно сказал я. — Кто же он такой?

— Мамин брат, — все еще шепотом пояснил он. — Проклятье нашей семьи.

Он утверждал, что совершенно невиновен в преступлениях, которые ему приписали, но факты были так убедительны, что ему пришлось бежать из Англии.

Я пристально поглядел на него. Такой двусмысленный разговор не очень-то был мне по душе, особенно после бессонной ночи в восемь часов утра.

— О чем вы говорите? Какие преступления?

— Не знаю, — отчаянно сказал он. — Мы никогда не видели его... он два раза звонил в Мортон. Мама никогда о нем не упоминала, мы до недавнего времени даже не подозревали о его существовании.

— Вы об этом тоже знали? — спросил я Стеллу.

— Конечно, знала.

— А ваша мать?

— Разумеется, — ответил Чессингем, — ведь я говорил, что она никогда не упоминала о нем и его существовании. Во всяком случае, в чем бы его ни обвиняли, это неприятно. Он сказал, если мама узнает, от кого деньги, то назовет их грязными и откажется от них. Мы... и Стелла... хотим послать ее за границу лечиться. Эти деньги помогут.

— Да, они вам помогут взобраться на виселицу в Олд-Бейли, — грубо сказал я. — Где родилась ваша мать?

— В Альфингеме, — ответила Стелла, так как Чессингем был не в состоянии отвечать.

— А как ее девичья фамилия?

— Джей Барклай.

— Где у вас телефон? Хочу позвонить. Она сказала где, я вышел из холла и соединился с Шефом. Через четверть часа я вернулся. Оба сидели в тех же позах.

— Господи, да вы прекрасная пара, — восхищенно воскликнул я, конечно, вам и в голову не приходило обратиться в Сомерсет. Что бы получилось? Вы знали, что потеряли бы время. Дядя Джордж никогда не существовал. У вашей матери никогда не было брата. И для вас это не новость. Ну-с, Чессингем, у вас было время придумать более подходящее объяснение. Не уверен, что вы придумаете что-либо более оригинальное о давшем вам тысячу фунтов человеке. — Он и не придумывал. Он безнадежно уставился на меня, затем поглядел на сестру и себе под ноги. Я сказал ободряюще:

— Ну, не надо торопиться. У вас будет несколько недель придумать историю получше. Однако хотелось бы повидать вашу маму.

— Оставьте ее в покое, черт вас возьми. — Чессингем так стремительно вскочил, что опрокинул стул, на котором сидел. — Моя мать больная старая женщина. Оставьте ее в покое, слышите, Кэвел?!

— Пожалуйста, пойдите и скажите вашей маме, что через минуту я поднимусь к ней, — обратился я к Стелле.

Чессингем рванулся ко мне, но его сестра встала между нами.

— Не надо, Эрик. Пожалуйста, успокойся. — Она посмотрела на меня, будто пригвоздила взглядом к стене, и сказала горько:

— Разве ты не видишь, что мистер Кэвел — человек, который все делает по-своему?

В этом она была права. Беседа с миссис Чессингем заняла не более десяти минут, не самых приятных в моей жизни. Когда я спустился вниз, они ждали меня в холле. С наполненными слезами глазами Стелла подошла ко мне, бледная и испуганная.

— Вы совершаете чудовищную ошибку, мистер Кэвел, чудовищную ошибку.

Эрик мой брат. Я знаю его, я знаю его. Клянусь, он абсолютно ни в чем не виновен.

— У него будет возможность доказать это. — Иной раз я ненавидел себя, и сейчас настало именно такое время. — Чессингем, благоразумнее для вас было бы собрать чемодан. Запастись, по крайней мере, дня на два.

— Вы забираете меня? — отрешенно и безнадежно спросил он.

— У меня нет ни ордера, ни права на это. Кто-нибудь другой придет, не беспокойтесь. И не глупите. Даже мышь не пробежит сквозь кордон вокруг этого дома.

— К-к-кордон? — захлопал он глазами. — Хотите сказать, что полиция вокруг...

— Думаете, мы хотим, чтобы вы улетели из страны первым же рейсом? спросил я. — Как ваш старый дорогой дядя Джордж?

Это под занавес были самые подходящие слова. И я оставил их размышлять над ними.

Хартнелл был очередным и последним, кого я хотел посетить перед завтраком в это утро. На полпути к нему я зашел в телефон-автомат и позвонил в «Вогоннер». Вскоре к телефону подошла Мэри. Спросила, как я себя чувствую, я ответил, что великолепно. Она обозвала меня лгуном. После этого я сказал, что вернусь в отель к девяти, и попросил приготовить завтрак, а к нему пригласить, если возможно, Харденджера. Закончив разговор, я вышел из будки. Машина моя стояла невдалеке, и я поспешил к ней, так как все еще шел холодный дождь. Но, полуоткрыв дверцу машины, я замер и уставился на некую направляющуюся в мою сторону личность.

Совсем забыв, что спешу, я разглядывал среднего возраста человека, хорошо одетого, в плаще и фетровой шляпе, который вел себя довольно нелепо. Он шел в ста ярдах от меня по полной воды придорожной канаве, размахивая широко раскинутыми руками, и гнал перед собой ногой ржавую консервную банку. С каждым ударом из-под его ноги разлетались веером брызги воды.

Некоторое время я наблюдал это представление, пока не почувствовал, что барабанящий по спине дождь проник за шиворот и ноги промокли. Даже если это сбежавший из бедлама сумасшедший, не стоило смотреть на него дольше. Не отрывая взгляда от этого привидения, я скоренько уселся в машину, но, захлопывая за собой дверцу, тотчас почувствовал, что задачей этого типа, гоняющего банку под дождем, вовсе не было показывать уровень ненормальности в деревенском Уилтшире. Он просто отвлек мое внимание от заднего сиденья машины, где кто-то спрятался, скорчившись на полу.

Я услышал шорох, хотел повернуться, но было поздно: дубинка уже опускалась. Моя левая нога еще не уперлась в педаль. Кроме того, неизвестный спрятался с левой, точнее — с моей слепой стороны. Дубинка опустилась на мой затылок пониже левого уха, сильно и точно. Я мгновенно потерял сознание, так что не почувствовал даже боли.

Нельзя сказать, что я очнулся. Слово «очнулся» означает короткий и быстрый промежуток времени перехода от бессознательного к сознательному состоянию, но со мной было не так. В первое мгновение я ощутил, что лежу на чем-то твердом и мокром, потом это ощущение исчезло.

Сколько времени я был без сознания, даже не мог представить.

Постепенно сознание возвращалось все чаще и чаще, хотя от этого я лучше себя не чувствовал, ибо не только ощущал резкую тупую боль в голове, шее и правой стороне груди — будто тисками сдавило, но и не мог вообще шевельнуть телом. С трудом открыл я здоровый глаз, скосил его и увидел слабый свет из зарешеченного окна высоко в стене, почти под потолком. Я находился в каком-то подвале, сыром, полузатопленном, примерно как в доме Чессингема, лежал на недоделанном цементном полу среди мелких луж. Руки крепко связаны за спиной. Кисти онемели от тугих веревок — кто-то на славу потрудился, когда приволок меня и бросил здесь. Я попытался привстать, но не мог двинуться. Тогда, извиваясь, попытался сесть, и это после долгих усилий удалось. В глазах закрутились огненные круги. Немного придя в себя, огляделся. Ноги связаны. Рядом стояли высокие, доходящие до окна винные чаны — веревка протянулась от щиколоток к какой-то ржавой скобе. Чаны тянулись вдоль всей стены. Шнур руками развязать было невозможно. Даже горилла не могла бы перегрызть этот пластиковый линь.

Потихоньку, стараясь не делать резких движений, ибо у меня от них туманилось в голове, стал осматривать подвал. Окно, закрытая дверь, винные чаны. И я среди них. Впрочем, могло быть и хуже. По крайней мере, никто не залил подвал водой, чтобы утопить меня, никто не пустил удушающий газ, не было змей и зловещих черных тарантулов. Только пустой подвал — и я в нем.

И все же положение довольно скверное. Я подтянулся к винным чанам и попытался зацепиться ногой за шнур, которым был к ним привязан, но это только добавило мне боли, уже и так чрезмерной. Затем я попытался освободить руки, заранее зная бесполезность этой затеи. Мелькнула мысль, что я долго буду здесь умирать от голода и жажды.

Спокойно, сказал я себе. Обдумай все без спешки, Кэвел. И я принялся обдумывать, но так ничего путного и не придумал, кроме подтверждения безвыходности моего положения. Плачевно.

И тогда взгляд мой остановился на «хэкати». Несомненно, из левого отворота пальто торчала его ручка. Я удивился, как это те, приволокшие меня сюда, не обыскали меня. Вероятно, знали, что полицейский в Англии не носит оружия, а меня посчитали полицейским. Я приподнял плечо к голове, одновременно стараясь лицом отогнуть полу у пальто. На третьей попытке мне удалось зажать зубами ручку пистолета, но она выскользнула. Я сделал еще четыре попытки, бесполезных и мучительных. Круги снова завертелись у меня перед глазами, а резкая боль в груди убедила, что одно из ребер наверняка сломано. Пришлось дать себе отдых, прежде чем вновь возобновить попытки вытащить пистолет. Наконец, извиваясь червем, я кое-как встал на колени и изогнулся так, что «хэкати» выскользнул из чехла, но тут же потерял равновесие и упал прямо лицом на пол. Когда в конце концов вновь прояснилось в голове, я принялся доставать валяющийся пистолет. И вот в слабоосвещенном полутемном подвале я стоял на коленях, уставившись на него, размышляя, не могли ли приволокшие меня сюда позабавиться, вытащить обойму, а оружие вновь сунуть в чехол. Но судьба меня пожалела. Пистолет был на боевом взводе, и стрелка показывала цифру "9". Магазин был полон.

Извиваясь на полу, я схватил «хэкати» связанными руками, взвел курок и потянул пистолет вправо, насколько позволяло левое плечо. Складки пальто мешали мне, но все же я сунул «хэкати» под себя и стал сгибать колени, пока ноги не оказались в пятнадцати дюймах от дула.

Некоторое время я колебался, стрелять ли в шнур, связывающий мне щиколотки: шансов попасть в шнур, а не в ноги почти не было. Связанными за спиной, да к тому же онемевшими руками прицелиться точно я не мог. Скорее всего, результатом выстрела могло быть исполнение желания тех двух лондонских хирургов, которые хотели ампутировать мне ногу. И тогда я решил сосредоточить внимание на четырехжильном шнуре восемнадцати дюймов длиной, которым были привязаны мои ноги к винным чанам. Глубоко вздохнул и нажал на курок.

Отдача от выстрела была так сильна, что показалось, будто я сломал большой палец. Гулкий звук выстрела оглушил, ударил мне по барабанным перепонкам, а пуля с визгом пролетела рикошетом всего лишь в полдюйме от головы.

Спустя пару секунд я выстрелил вновь. Без колебаний, ибо знал, что если начну думать о пуле, проходящей рикошетом в полдюйме от головы, то никогда не решусь спустить еще раз курок. Грохот выстрела — и шнур перерезало пулей, как бритвой. Лучше сделать трудно.

Кое-как я схватил обеими связанными руками стояк, которым крепились чаны, и, извиваясь, попытался встать на дрожащие от напряжения ноги. Потом для устойчивости облокотился локтем о первый попавшийся выступ и уставился в ожидании на дверь. Если кто-то войдет сюда узнать, в чем дело, что за грохот, то будет довольно легкой целью. До двери — футов шесть, а человек — не восемнадцатидюймовая веревка.

Целую минуту простоял так на трясущихся, подгибающихся ногах, вслушиваясь и ничего не слыша, ибо оглох от выстрелов. Затем рискнул подобраться к высокому окну. Никого. Тогда допрыгал до двери и локтем нажал на ручку. Заперта. Я повернулся спиной к двери, нащупал дулом «хэкати» замок и нажал на курок. После второго выстрела дверь поддалась.

Навалился на нее всем корпусом, и она распахнулась, а я вывалился через порог, тяжело рухнув на цементный пол.

Если бы кто-то стоял за дверью, лучшего случая трахнуть меня дубинкой не представлялось. Но никто не стукнул меня, поскольку никого за дверью не было. И снова я кое-как поднялся на ноги. Нашел выключатель и включил свет плечом. Лампочка на коротком шнуре под потолком не зажглась. Наверное, перегорела, но, скорее всего, вообще в доме было отключено электричество.

Воздух в подвале спертый, и это вернее всего говорило о заброшенности дома.

Марш истертых ступеней лестницы вел во тьму. Я запрыгал по ступеням, балансируя, чтобы не потерять равновесие, но едва успел плюхнуться на ступень, чтобы не покатиться вниз. Мне показалось гораздо безопаснее и благоразумнее ползти вверх спиной, отталкиваясь от каждой ступени пятками.

Дверь вверху также была замкнута, но у меня оставалось еще пять патронов.

Замок поддался первому же выстрелу, и я оказался в комнате. Прихожая была высокой и узкой. Две двери по сторонам, обе закрытые, стеклянная дверь в дальнем конце, еще одна — рядом со мной, ведущая в заднюю половину дома, лестница вверх и бугристый паркетный пол, густо покрытый пылью, на которой отчетливо проступали отпечатки ног, ведущих от стеклянной двери к месту, где я стоял. На всем лежала печать заброшенности. Стало ясно, что поблизости нет ни единой живой души.

Однако сколько времени я провалялся в подвале?.. Нельзя терять ни секунды. Я не хотел затаптывать следы и поэтому направился к боковой двери. Она оказалась открытой. Запрыгал дальше и вскоре оказался в хозяйственной части дома: кладовая, кухня, чулан. Как положено в старинном большом доме.

Я прыгал через эти комнаты, открывая шкафы и выдвигая ящики на пол. И зря тратил время. Бывшие хозяева не оставили даже иголочной булавки, а мне нужно было что-то такое, чем можно избавиться от пут. Наружная дверь кухни была не заперта. Открыл ее и оказался под сильным дождем. Огляделся, но вокруг ничего не увидел и не смог ориентироваться. Разросшийся заброшенный сад окружала десятифутовой высоты зеленая изгородь, к которой годами не прикасались ножницы. Шелестели под черным плачущим небом сосны и кипарисы.

Неподалеку смутно виднелись два деревянных строения. Большое походило на гараж, другое по размеру вдвое меньше. Я поскакал к последнему просто потому, что оно находилось ближе. Разбитая дверь болталась на ржавых петлях и противно заскрипела, когда я стал ее открывать. Здесь, очевидно, была мастерская. Возле грязного окна стоял верстак с массивными ржавыми тисками. Если бы они не так заржавели и я отыскал бы режущий инструмент, который можно зажать в тиски, то они пригодились бы мне. Но сколько ни глядел, не мог обнаружить ничего подходящего. Как и в доме, уезжавшие захватили с собой все. Стены мастерской совершенно голые. Только одна плетеная коробка, набитая наполовину всяким хламом, стояла посреди мастерской. Мне удалось открыть ее и вывалить содержимое на пол: кусочки дерева, ржавые отвертки, изогнутые куски железа, кривые гвозди. Наконец, попалось старое и ржавое полотно ножовки. Минут десять я закреплял его в тисках бесчувственными, будто парализованными руками. Еще десять минут ушло на распиливание шнуров вокруг запястий. Со связанными за спиной руками быстрее этого не сделать. Нужно было соблюдать осторожность, чтобы не перепилить заодно себе артерию или сухожилие, ибо руки мои ничего не чувствовали.

Когда я распилил последний шнур и поднес руки к глазам, чтобы получше их рассмотреть, то увидел вдвое распухшие багрово-синие культяшки с порезанными запястьями и следами шнура. Что ж. Можно только надеяться, что ржавчина от ножовки не вызовет заражения крови. Я сидел на ящике около пяти минут и отчаянно ругался от боли, ожидая, когда спадут багровые пятна и восстановится нормальное кровообращение.

Наконец, я почувствовал руками полотно ножовки и перепилил путы на ногах.

Потом задрал рубашку, взглянул на правый бок и сразу заткнул ее в брюки, чтобы не расстраиваться. Бок весь был покрыт запекшейся кровью и сплошными синяками. Видать, меня сильно пинали. Тренировались на мне, как на футбольном мяче.

Выходя из сарая, я на всякий случай держал «хэкати» наготове, хотя вряд ли кто мог оказаться поблизости. Я не стал проходить мимо дома: знал, что ничего, кроме следов, там не найду, а ими займутся люди Харденджера.

От фасада дома петляла среди раскачивающихся сосен дорожка. И я поковылял по ней. Наверняка она вела к какой-то дороге. Пройдя несколько шагов, вдруг додумался своей отчаянно болевшей головой, что приволокшие меня сюда спрятали мою машину где-то поблизости. Проще и логичнее оставить машину Кэвела там же, где и его. Но где?

Повернул к гаражу. Машина оказалась там. Забрался в нее, устало откинулся на спинку сиденья, посидел так несколько минут и нехотя вылез под дождь, решив, что машину мою могут узнать и догадаются, что я снова свободен. Я даже не задумывался, насколько это было необходимо, но все же смекнул, что это может оказаться моим преимуществом: преступники будут считать, что Кэвел выведен из игры. Я был настолько измучен, избит и обессилен, что действовал скорее интуитивно — моя голова еще не могла мыслить последовательно. Я был беспомощен, и расследование до сих пор ничего не дало мне нового. Словом, приходилось хвататься за любую соломинку. Поэтому двинулся пешком.

Тропинка вывела к дороге, залитой водой и покрытой непролазной грязью. Повернул вправо к крутому холмику и через двадцать минут вышел на проселочную дорогу с указательным знаком «Нитли Комен. 2 мили». Я хорошо знал это место, находящееся в десяти милях от Альфингема, на шоссе Лондон — Альфингем. Значит, я оказался, по крайней мере, в шести милях от той телефонной будки, возле которой меня стукнули. Наверное, это был единственный заброшенный дом поблизости.

Две мили до Нитли шел полчаса не только потому, что скверно себя чувствовал, но еще из-за того, что прятался в кустах и за придорожными деревьями при звуке машины или мотоцикла. Нитли Комен я обошел безлюдными в это холодное и ненастное октябрьское утро полями. И вот наконец добрался до главного шоссе, опустился на обочине за реденькими кустами. Я ощущал себя полной развалиной, настолько был измучен, и даже не чувствовал боли в груди. Замерз, как могильная плита, и дрожал мелкой дрожью марионетки в руках сумасшедшего кукольника.

Двадцать минут напрасно ожидал попутную машину. Движение в деревенском Уилтшире никогда не сравнится с движением на лондонском Пикадилли, даже в выходной день. За это время прошло только три автомобиля и один автобус, почти полные. А я ожидал грузовик с одним водителем.

Впрочем, неизвестно еще, как отнесется ко мне одинокий водитель.

Оборванная фигура, смакивающая на арестанта или беглеца из сумасшедшего дома, не может внушать доверия на пустынной дороге.

Тут показалась машина с двумя пассажирами, но я сразу разглядел полицейских в форме, даже раньше, чем определил марку большого черного, медленно двигавшегося «уолси». Машина затормозила, из нее вышел большой дородный сержант и участливо помог мне выбраться из кювета.

— Мистер Кэвел? — изумился он, разглядев меня. — Ну да, мистер Кэвел!

Я утвердительно кивнул.

— Благодарение богу. Полдюжины полицейских машин и бог знает сколько военных ищут вас эти два часа. — Он помог мне усесться на заднее сиденье.

— Теперь все в порядке, сэр.

— Да, теперь мне только и остается, что не беспокоиться, — ответил я, поудобнее устраиваясь на сиденье. — Такого удобного и мягкого сиденья никогда больше в жизни не встречу, сержант.

— Не переживайте, сэр, найдем еще машины с такими же сиденьями, весело ответил он, уселся рядом с констеблем-водителем и, едва тронулась машина, взялся за радиотелефон. — Ваша жена ждет вас в полицейском участке вместе с инспектором Вилли.

— Минуту, — остановил я его, — никакой суматохи относительно воскресшего Кэвела, сержант. Спокойно. Не хочу ехать туда, где меня узнают. Нужно такое местечко, где я мог бы остановиться незаметно.

— Не понимаю, — тихо сказал он, повернувшись ко мне и недоуменно уставившись в угол, куда забился я.

Мне хотелось сказать, что ничего не изменится от того, поймет ли он, но это было бы неблагодарно с моей стороны. Я сдержался и объяснил.

— Это очень важно, сержант. Во всяком случае, я так думаю. Знаете какое-нибудь убежище?

— Да, — заколебался он. — Это трудно, мистер Кэвел...

— Мой коттедж подойдет, сержант? — предложил водитель. — Вы же знаете, Джина уехала к матери. Мистер Кэвел может побыть там.

— Нужно тихое место с телефоном, близ Альфингема, — сказал я.

— Точно такое, как вы хотите, сэр.

— Отлично. Премного благодарен. Сержант, поговорите с инспектором по секрету. Попросите его приехать вместе с моей женой в этот коттедж. И побыстрее. Захватите и мистера Харденджера, старшего инспектора, если найдете. И еще. Есть ли у вас в альфингемской полиции надежный доктор?

Такой, что лишнего не болтает?

— Имеется. — Он вгляделся в меня. — Доктор... Я кивнул и распахнул куртку. Дождь в то утро промочил меня насквозь, и кровь окрасила всю мокрую рубашку на груди в ржавый цвет. Сержант мельком взглянул, повернулся к водителю и тихо сказал:

— Ну, давай, Ролли, мальчик. Ты ведь всегда хотел показать класс езды, сейчас можешь отличиться. Только убери руку с этой дурацкой сирены, — затем достал микрофон и стал тихо говорить, но торопливо и серьезно.

Через полчаса доктор оказал мне первую помощь, уложил в постель, а сержант доставил в коттедж Мэри и Харденджера. Прощаясь, доктор сказал побледневшей от переживаний Мэри, которая сидела у постели:

— Проверяйте дыхание, пульс, температуру каждый час. В случае каких-либо изменений или затрудненного дыхания, пожалуйста, сразу свяжитесь со мной. Номер моего телефона у вас есть. Далее, обязан предупредить вас и находящихся здесь джентльменов также, — он кивнул в сторону Харденджера и Вилли, — если мистер Кэвел встанет с постели в ближайшие трое суток, я не смогу считать себя ответственным за его здоровье.

Он подхватил чемоданчик и пошел. Едва доктор закрыл за собой дверь, я спустил ноги с кровати и стал натягивать рубашку. Ни Мэри, ни Харденджер ничего не сказали, но Вилли, видя, что они не собираются этого делать, произнес:

— Вы хотите себя убить, Кэвел? Слышали, что говорил доктор Айлтоу?

Почему вы не остановите его, старший инспектор?

— Он сумасшедший, — объяснил Харденджер, — замечаете, инспектор, что даже жена не пытается остановить его? В некоторых случаях бесполезно убеждать, напрасная трата времени. Один из таких случаев — требовать благоразумия от Кэвела. — Он посмотрел на меня. — Итак, вы вели себя чересчур умно, как одинокий волк? Видите, что из этого получилось?

Посмотрите, в каком вы состоянии. О господи! Когда вы, наконец, поймете, что мы добьемся успеха только совместной работой? К черту методы д'Артаньяна, Кэвел! Система, метод, привычные способы, кооперация — вот единственный путь раскрытия больших преступлений. Вы очень хорошо знаете это.

— Знаю, — согласился я. — Терпеливые опытные люди, работающие на совесть под опытным терпеливым руководством. Конечно, я с ними. Но только не в этом случае. Для терпеливого, кропотливого расследования у нас нет времени. Кропотливым нужно время, мы его не имеем. Вы распорядились поставить вооруженную охрану в доме моего заточения и направить экспертов для изучения отпечатков? Он кивнул.

— Расскажите, как все случилось. И давайте не терять времени на споры.

— Хорошо, расскажу, но сначала объясните, почему вы не ругаете меня за трату своего драгоценного полицейского времени на мои поиски? Почему на заставите меня лежать в постели? Волнуетесь, старший инспектор?

— В газетах уже напечатано о взломе с убийством, о краже дьявольского микроба, — спокойно сказал он. — Но это еще не все. Уже начинается паника.

Кричащие заголовки в каждой газете. — Он указал на кипу газет на полу. Хотите посмотреть?

— И терять еще больше времени? Догадываюсь, чего там понаписали. Но меня беспокоит другое.

— Конечно, Шеф спрашивал о вас по телефону полчаса назад. Еще шесть копий писем послано сегодня утром крупнейшим газетным объединениям на Флит-стрит. Этот тип пишет, что первое его предупреждение проигнорировали: не было сообщения по Би-би-си в девять утра в новостях, стены Мортона еще стоят и тому подобное в том же духе. Пишет также, что в ближайшие несколько часов он продемонстрирует следующее: а) что вирусы у него, б) он их использует.

— Газеты об этом напечатают?

— Напечатают. Редакторы собрались вместе и сделали запрос в особый отдел Скотланд-ярда. Помощник уполномоченного связался с министром внутренних дел, и, как полагаю, было собрано секретное совещание. Во всяком случае, правительство распорядилось не печатать, а Флит-стрит, по моим предположениям, посоветовал правительству заниматься своими делами и не вмешиваться в дела прессы, и прибавил также, что пресса должна информировать народ, а не наоборот, и что если нации угрожает опасность, то люди имеют право знать о ней. Представители печати также напомнили правительству, что если оно хоть чуточку ошибется, то к утру окажется несостоятельным. Сейчас на улицах должны уже появиться лондонские вечерние выпуски газет. Готов поклясться, что их заголовки будут гораздо крупнее, чем в день победы в Европе.

— Да, хорошенькая карусель, — согласился я, наблюдая за невозмутимым лицом Мэри, которая старалась не смотреть на меня, когда продевала запонки в рукава моей рубашки. Обе мои кисти были перевязаны, пальцы едва двигались. Я продолжал:

— Конечно, теперь нашей публике будет о чем поговорить, кроме футбола, — о последнем сообщении по телевидению, о последних новостях. И начнется сенсация.

Я рассказал о случившемся прошлой ночью, умолчав только о моей поездке в Лондон к Шефу. Под конец Харденджер серьезно сказал:

— Очень и очень любопытно. Собираетесь меня убедить, что проснулись среди ночи и, ни слова не говоря Мэри, затеяли телефонные разговоры и расследование в Уилтшире?

— Я же вам объясняю: старые полицейские методы, да и вы с ними согласны, требуют застать подозреваемых врасплох и — будешь на полпути.

Вообще-то я и не собирался спать. Пошел один, потому что вы возразили бы против моих приемов и, не колеблясь, воспрепятствовали бы мне вести расследование.

— Да, вы правы, но если бы я остановил вас, то ваши ребра остались целыми. Все до единого, — холодно возразил он.

— Конечно, но тогда не отпало бы сразу столько подозреваемых.

Осталось пятеро. Я каждому намекнул, что мы скоро раскроем это дело, и один из них, довольно нервный, решил меня остановить. — Это только предположение.

— Черт возьми, но предположение толковое. У вас имеется что-либо получше?.. Сначала я сразу же принялся за Чессингема. У него довольно много грешков и...

— Я забыл спросить, — перебил меня Харденджер, — вчера ночью вы звонили Шефу?..

— Да, — без тени смущения ответил я. — Добивался разрешения действовать своими методами: знал, что вы не согласитесь.

— Вы дьявольски хитры, не правда ли? — Если он и догадался, что я обманываю, то на лице это не отразилось. — Просили узнать об этом Чессингеме, о его службе, о том, водил ли он машину в армии?

— Да. Хотите его арестовать?

— Намереваюсь. А как его сестра?

— Ее нельзя ни в чем обвинить. Мать также вне подозрений. Это точно.

— Итак. Остается четверо, с кем вы утром общались. Можете утверждать, что они вне подозрений?

— Нет, не могу. Возьмите хотя бы полковника Уйбриджа. У него доступ к секретным папкам, он мог бы легко шантажировать и привлечь к соучастию доктора Хартнелла...

— Вчера вечером вы считали Хартнелла невиновным.

— Да, но у меня имелись на него особые виды. Во-вторых, почему наш храбрый полковник, как подобает храброму офицеру, не вызвался войти в лабораторию номер один вместо меня? Не потому ли, что знал о выпущенном там вирусе ботулинуса? В-третьих, он единственный, не имеющий алиби на ночь убийства.

— Боже! Кэвел, не предлагаете ли вы арестовать полковника Уйбриджа?!

Должен сказать вам, что мы не очень красиво поступили, когда потребовали отпечатки пальцев у Кливдена и Уйбриджа сегодня утром у них дома. Кливден сразу же после этого позвонил помощнику специального уполномоченного.

— И тот схватился за голову?

— Как положено воспитанному человеку. Он на нас сейчас зол чертовски.

— Это еще ничего. Результаты исследования отпечатков пальцев в этих домах дали что-нибудь?

— Для этого нужно время. Ведь еще не полдень. Будут готовы только через два часа. Да и вообще, я не могу арестовать Уйбриджа: военный министр в сутки снимет с меня голову.

— Если этот тип пустит в действие дьявольский микроб, то военное министерство тоже через сутки перестанет существовать. И тогда вряд ли ваша судьба кого-нибудь заинтересует. Кроме того, вам не обязательно сажать его в тюрьму. Посадите его под домашний арест или как-нибудь в этом духе изолируйте. Назовите это как угодно. Что нового дали последние часы?

— Тысячу версий, и все пустые, — удрученно ответил Харденджер. Молоток и кусачки действительно использовались при налете. Но это и так ясно. Абсолютно ничего о «бедфорде» и телефонной будке, из которой звонили вчера вечером в Рейтер. Упрятали вашего Тариэла и его партнера. Ими теперь занимается комиссия по коррупциям и взяткам, будут сидеть, пока об их бизнесе мы не будем знать лучше их самих. Посидят не меньше недели, но я об этом не грущу. Во всяком случае, доктор Хартнелл является их единственным клиентом из лаборатории номер один. Лондонская полиция пытается напасть на след человека, который посылал письма на Флит-стрит.

Если мы зря тратим время здесь, то они делают то же самое. Инспектор Мартин все утро допрашивал работающих в лаборатории номер один, выяснял их связи друг с другом. Ему удалось только установить, что доктор Хартнелл и Чессингем обменивались визитами. Но это всем известно. Сейчас мы проверяем каждого, кто в течение года имел хоть какой-то промах. Наряды наших людей проверяют обитателей каждого дома в радиусе трех миль от Мортона.

Выясняют, не случилось ли чего странного или необычного в ночь убийства.

Авось что-то и наклюнется. Если широко забрасывать сеть, всегда что-то поймается.

— Разумеется. Через пару недель. Или через пару месяцев. А наш общий приятель с дьявольским микробом начнет действовать через несколько часов.

Черт возьми, старший инспектор, мы не можем сидеть и ждать, когда что-то наклюнется! Методичность даже в самом большом масштабе не поможет. Другой метод — курение пеньковой трубки в стиле Шерлока Холмса — нас также далеко не уведет. Нужно спровоцировать действие.

— Вы уже это сделали, — кисло сказал Харденджер, — видите, куда это вас привело. Хотите еще больших реакций? Так?

— Первым делом нужно проследить всякую финансовую операцию и каждый денежный взнос любого работающего в лаборатории номер один, каждый прошлогодний взнос в банк. Не забудьте при этом Уйбриджа и Кливдена. Пусть подозреваемые об этом знают. Пошлите наряды полицейских в их дома.

Переверните там все вверх дном. Составляйте список мельчайших вещей, какие там обнаружатся. Это не только обеспокоит человека, которого мы ищем, это может дать реальный результат.

— Если мы зайдем так далеко, — вставил инспектор Вилли, — то можем посадить кучу невинных людей. Это единственный способ заодно вывести из игры того, кого мы ищем?

— Бессмысленно, инспектор. Возможно, мы имеем дело с маньяком, но весьма талантливым. Такую вероятность он предусмотрел еще несколько месяцев назад. У него должны быть сообщники: никто из Мортона не смог бы отправить эти письма в Лондон сегодня утром, спокойно спорьте на вашу будущую пенсию, что сразу после кражи бактериологических культур он, должно быть, избавился от сообщников.

— Хорошо, тогда мы поторопимся, — неохотно сказал Харденджер, — хотя и не знаю, где отыскать столько людей, чтобы...

— Пусть они действуют поэтапно, от дома к дому. Не теряйте времени.

Вновь Харденджер неохотно кивнул и, пока я одевался, долго и обстоятельно говорил по телефону. Когда он положил трубку, то обратился ко мне:

— Не собираюсь спорить с вами до изнеможения. Идите. Но подумайте о Мэри.

— Вот именно. О ней я тоже думаю. Полагаю, если наш незнакомый приятель начнет неосторожно обращаться с дьявольским микробом, то вскоре и Мэри не будет. Тогда не будет ничего.

Казалось бы, я положил конец ненужным разговорам, но через некоторое время Вилли сказал задумчиво:

— Если этот незнакомый приятель действительно так поступит, интересно, закроет ли правительство Мортон?

— Закроет ли Мортон?! Наш незнакомый приятель желает сровнять его с землей! Невозможно и предположить, что сделает правительство. Разговор пока принял только угрожающий оборот, но никого до сих пор наглостью не запугивали.

— Говорите лишь о себе, — кисло произнес Харденджер, — а что вы намереваетесь делать, Кэвел? Если будете любезны и сочтете возможным сообщить мне, — добавил он с неуклюжей иронией.

— Конечно, поставлю вас в известность. Не смейтесь только, я собираюсь загримироваться. — Я указал на шрамы левой щеки. — Помощь Мэри с ее пудрой, и они исчезнут. Роговые очки, намалеванные углем усики, серое пальто, удостоверение на имя инспектора Гибсона из транспортной полиции, и — я уже другой человек.

— А кто выдаст вам документ? — спросил подозрительно Харденджер.

— Никто. Он у меня при себе, на всякий случай, — не замечая его взгляда, я продолжал:

— Затем вновь зайду к нашему другу доктору Макдональду. В его отсутствие, конечно. Добрый доктор при скромном заработке умудряется жить, как маленький восточный царек. Все есть, за исключением гарема. Впрочем, возможно, он держит и его где-нибудь. Тайно.

Кроме того, сильно пьет, потому что напуган дьявольским микробом, угрожающим безопасности его особы. Я ему не верю. Итак, я отправляюсь к нему.

— Зря потеряете время, — мрачно сказал Харденджер. — Макдональд вне подозрений. Выдающийся и безупречный жизненный путь. Я лично потратил сегодня утром двадцать минут, просматривая его дело.

— Читал и я. Некоторые светила несколько лет назад тоже имели безупречную биографию, пока их не разоблачили и не осудили в Олд-Бейли.

— Здесь он высокоуважаемый человек, — вставил Вилли, — немного заносчив, сноб, общается только с избранными, но все о нем хорошего мнения.

— Его биография гораздо обширнее того, что вы читали, — добавил Харденджер. — В биографии только упоминается, что он служил в армии во время войны, но случайно моим другом оказался командир полка, в котором служил последние два года войны Макдональд. Я звонил ему. По-моему, доктор Макдональд скромничает. Знаете ли вы, что в тысяча девятьсот сороковом году он, будучи младшим лейтенантом в Бельгии, не раз проявлял храбрость и закончил войну в чине подполковника танкового полка с вереницей медалей длиной с вашу руку?

— Нет, не знал, но не понимаю, — признался я, — к чему ему понадобилось производить на меня впечатление, будто он шизофреник, который если и совершит героический поступок, то никогда в нем не признается.

Значит, он хотел убедить меня в том, что он испуган. Не пожелал, чтобы я считал его храбрецом. Почему? Потому что хотел объяснить страхом свое ночное пьянство. Но, принимая во внимание биографию, трудно считать его трусом. Непонятно. Это первое. Вторая неясность: почему всего этого нет в его личном деле? Дерри составлял многие из этих досье и вряд ли упустил бы так много из биографии этого человека.

— Мне неизвестно почему, — признался Харденджер, — но вполне достаточно, чтобы Макдональд оказался вне подозрений, если биография его правдива. Неправдоподобно, что такой храбрый бескорыстный патриот замешан в таком деле.

— Этот командир полка, который рассказывал вам о Макдональдс... можете ли вы его немедленно вызвать? Харденджер холодно и задумчиво поглядел на меня.

— Считаете, что настоящего Макдональда заменил преступник?

— Не знаю, что и думать. Нужно еще раз посмотреть его биографию и проверить, действительно ли ее составил Дерри.

— Это можно быстро сделать, — согласился Харденджер.

На этот раз он говорил по телефону целых десять минут, а когда окончил, Мэри уже загримировала меня, и я готов был в путь.

— Вы чудовищно выглядите, — сказал Харденджер, — я бы вас на улице не узнал. Дело находится в сейфе, в моем отделе, поедем туда? — Я пошел к выходу, Харденджер глянул на мои ободранные кровоточащие пальцы, порезанные полотном ножовки, и сказал раздраженно:

— Почему вы не хотите перевязать руки? Желаете получить заражение крови?

— А вы когда-нибудь пробовали стрелять из пистолета перебинтованными пальцами? — угрюмо спросил я.

— Послушайте, ну тогда хоть перчатки наденьте. Ведь это же смешно.

— Тоже плохо. В перчатках не нажмешь курок.

— А резиновые перчатки подойдут? — предложил он.

— Вот это другое дело, — согласился я, — они скроют порезы. — Я уставился на него бездумно и, тяжело опустившись на кровать, тихо произнес, просидев в молчании несколько секунд:

— Резиновые перчатки.

Скрыть порезы. Почему тогда не надеть эластичные чулки? Почему бы нет?!

Я глянул на Харденджера. Тот смотрел на Вилли и, наверное, думал о том, что они слишком рано отпустили доктора. Тут меня выручила Мэри. Она коснулась моей руки, я повернулся к ней. Ее лицо было задумчиво, зеленые глаза широко раскрыты, а лицо выражало догадку.

— Мортон, — прошептала она. — Поле вокруг него. Дрок. Поросшее дроком поле. У нее были эластичные чулки, Пьер...

— Ради бога, о чем вы там... — глухо начал Харденджер.

— Инспектор Вилли, — перебил я. — Сколько времени вам нужно на получение ордера на арест? Убийство, соучастие, все равно.

— Нисколько, — мрачно ответил тот, поглаживая внутренний карман на груди. — У меня есть три подписанных ордера, уже готовых. Вы сами говорили, что бывает время, когда некогда заниматься формальностями. Вы утверждаете, убийство, да? Соучастие?

— А какую фамилию вы собираетесь вписать? — спросил Харденджер, все еще сомневаясь и колеблясь: не послать ли за доктором.

— Доктора Роджера Хартнелла, — произнес я.

— Послушайте, о чем вы говорите? — уставился на нас доктор Роджер Хартнелл, еще молодой, но мгновенно постаревший лицом, напряженно повернувшись к своей жене, стоявшей рядом с ним, а затем снова обернувшись к нам. — Соучастие в убийстве? Послушайте, о чем вы говорите?

— Надеемся, вы достаточно хорошо знаете, о чем идет речь, — спокойно произнес Вилли. Это был округ инспектора, поэтому он предъявлял обвинение и выполнял формальности ареста. — Должен предупредить вас, что весь теперешний разговор обернется против вас в суде. Лучше бы вам сделать полное признание, впрочем, арестованные могут воспользоваться своими правами. Можете сначала проконсультироваться с юристом, а потом уже говорить.

Черта с два он воспользуется! Он заговорит прежде, чем покинет этот дом. И Харденджер, и Вилли, и я знали об этом.

— Может ли кто объяснить мне всю... всю эту чепуху? — холодно спросила миссис Хартнелл.

Несколько театральное изображение непонимания, но сжатые вместе пальцы рук ее явно дрожали. На ней все еще были эластичные чулки.

— Охотно, — ответил Вилли. — Вчера, доктор Хартнелл, вы заявили мистеру Кэвелу...

— Кэвелу? — Хартнелл напряженно в меня всмотрелся. — Это не Кэвел.

— Мне не понравилось мое прежнее лицо, — сказал я. — Вы осуждаете меня? Говорит инспектор Вилли, слушайте его, Хартнелл.

— ...следующее, — продолжал Вилли, — Ночью вы поехали встретиться с мистером Тариэлом. Тщательное расследование обнаружило несколько человек, которые могли бы вас заметить, если бы вы ехали в ту сторону. Ни один из них вас не видел. Это первое.

Должен сказать, что Вилли неплохо повернул ситуацию. Хотя все это и было придумано, но расследование действительно производилось, и ни одного, подтверждающего слова Хартнелла свидетеля, как и следовало ожидать, не обнаружилось.

— Второе, — продолжал Вилли, — вчера вечером под передним крылом вашего мотороллера обнаружена грязь, оказавшаяся идентичной с красной глиной, находящейся исключительно в окрестностях Мортона. Мы подозреваем, что вы ездили туда. Сейчас ваш мотороллер направлен в полицейские лаборатории для проверки. Следующее...

— Мой мотороллер! — Хартнелл выглядел так, словно на него свалился мост. — Мортон... клянусь...

— Третье. Этой же ночью, но позже, вы с женой подъехали близко к дому Чессингема. Вы почти выдали себя мистеру Кэвелу, когда утверждали, что видевший вас на мотороллере полицейский может подтвердить ваши слова о поездке в Альфингем, но с запозданием сообразили, что если он видел вас, то видел и вашу жену на заднем сиденье. Мы обнаружили следы колес вашего мотороллера в кустах, в двадцати ярдах от брошенного «бедфорда».

Неосторожно, доктор, очень неосторожно. Должен заметить, это все вы не сможете опровергнуть.

Опровергнуть он не мог. Мы обнаружили следы менее двадцати минут назад.

— Четвертое и пятое. Молоток, которым оглушили овчарку, кусачки, которыми перекусили проволоку. Все это найдено вчера вечером у вас в сарае. Тоже мистером Кэвелом.

— Вы, вы грязный, разнюхивающий, сующийся... — Он потерял контроль над собой, бросился на меня с перекошенным лицом и вскинутыми кулаками, но не дошел трех шагов: Харденджер и Вилли быстро придвинулись к нему с двух сторон и зажали в коробочку.

Хартнелл бессмысленно вырывался, все больше теряя самообладание. — Я принимал тебя здесь, ты... ты свинья! Развлекал твою жену. Я... Постепенно он затих, а когда вновь заговорил, это был уже другой человек.

— Молоток, чтобы оглушить собаку? Кусачки? Здесь? В моем доме? Их нашли здесь? Как их могли найти здесь? — Если бы даже он узнал, что покойный сенатор Маккарти вдруг объявил, что всю жизнь был коммунистом, и тогда бы новость эта не могла более потрясти его. — Их не могли найти здесь! О чем они говорят, Джейн? — с отчаянием обратился он к своей жене.

— Об убийстве, — спокойно повторил Вилли. — Я и не ждал, что вы признаетесь, Хартнелл. Пожалуйста, оба пройдите.

— Это ужасная ошибка. Я... я не понимаю. Какой-то кошмар. — Хартнелл затравленно уставился на нас. — Я смогу доказать, уверен, смогу доказать свою невиновность. И докажу. Если вы пришли меня арестовать, то забирайте.

Но оставьте в покое жену. Прошу.

— Почему? — спросил я. — Вы ведь не колеблясь взяли ее с собой пару дней назад.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — устало пробормотал он.

— Бы повторите то же самое, миссис Хартнелл? — спросил я. — Учитывая заявление доктора, который осматривал вас менее трех недель назад и нашел ваше состояние здоровья отличным?

— Что вы имеете в виду? — с возмущением сказала она, отлично владея собой, по крайней мере, лучше супруга. — На что вы намекаете?

— Хотя бы на то, что вы вчера ездили в аптеку в Альфингем и купили эластичные чулки. Дрок, растущий в округе Мортона, очень колючий, миссис Хартнелл, да к тому же было очень темно, когда вы бежали, отвлекая внимание охраны. Вы сильно поцарапались, не так ли? Вам пришлось скрывать порезы, не так ли? Полицейские особенно подозрительны, если речь идет об убийстве. — Это совершенно смехотворно. — Ее голос был ровным, одеревенелым. — Как вы смеете выдумывать?! — Вы отнимаете драгоценное время, мадам! — впервые заговорил Харденджер, резко и весомо. — С нами пришла женщина из полиции. Хотите, чтобы я пригласил ее сюда?.. — Вопрос его остался без ответа. — Очень хорошо, тогда я предлагаю вам проехать в полицейский участок.

— Разрешите сперва мне поговорить немного с доктором Хартнеллом? попросил я. — Разумеется, наедине.

Харденджер и Вилли переглянулись. Они уже знали заранее, что произойдет, и были согласны, но для проформы мне пришлось повторить свою просьбу еще. Ради их самих, если об этом речь пойдет на суде. — Зачем? спросил Харденджер. — Доктор Хартнелл и я очень давно и хорошо знаем друг друга, — объяснил я. — Мы были друзьями. К сожалению, мало времени.

Возможно, он захочет поговорить со мной...

— С вами? — очень трудно усмехаться и кричать одновременно, но Хартнеллу это удалось. — Господи! Ни в коем разе!..

— Да, времени маловато, — сокрушенно согласился Харденджер. — Десять минут, Кэвел. — Он кивнул миссис Хартнелл. Та заколебалась, посмотрела на мужа и вышла в сопровождении Харденджера и Вилли. Хартнелл хотел было последовать за ними, но я преградил ему дорогу.

— Дайте мне пройти, — низким и противным хнычущим голосом сказал он.

— Не желаю говорить с подобными вам людьми. — Он одним словом объяснил, что это за люди, которые похожи на меня, но когда я не проявил ни малейшего желания уступить ему дорогу, занес руку, правда, так, что даже слепой восьмидесятилетний старик смог бы парировать удар или увернуться. Я показал ему пистолет, и он сразу переменил свое намерение.

— Есть в доме подвал?

— Подвал? Да, мы... — Он осекся, и лицо его вновь противно исказилось. — Если вы думаете, что удастся взять меня...

Я размахнулся левой, подражая его неуклюжей попытке и, когда он поднял правую руку для защиты, слегка стукнул его рукояткой «хэкати», ровно настолько, чтобы отбить у него желание драться, поймал за левую руку повыше локтя и повел вглубь дома, к лестнице в подвал. Потом закрыл подвальную дверь и грубо толкнул его на деревянную скамейку. Он посидел несколько минут, почесывая голову, затем взглянул на меня.

— Это бандитизм, — прохрипел он. — Харденджер и Вилли знали, что вы собираетесь делать.

— Они не имеют права, — холодно произнес я. — У них руки связаны инструкциями о порядке допроса подозреваемых. Они также беспокоятся о своей карьере и пенсии. А мне не о чем беспокоиться. Я частное лицо.

— Думаете, вам это легко сойдет с рук? — недоверчиво спросил он. Серьезно считаете, что я промолчу об этом?

— К тому времени, как я закончу допрос, — равнодушно ответил я, вряд ли вы будете в состоянии вообще говорить. Через десять минут вы признаетесь, а я не оставлю на вас ни одного следа. Я знаток пыток, Хартнелл. Группа бельгийских квислинговцев три недели делилась со мной опытом. Я был подопытным. Подумайте хорошенько — и тогда поверите, что мне наплевать, больно будет вам или нет.

Хартнелл посмотрел на меня. Он старался хорошенько подумать, чтобы не поверить, но все же сомневался. Твердости у него не было.

— Впрочем, начнем с легкого, — сказал я. — Давайте попробуем напомнить вам, что на свободе находится безумец с дьявольским микробом, при помощи которого он угрожает уничтожить, бог знает, сколько людей в Англии, если не согласятся на его условия. Первое исполнение угрозы может начаться через несколько часов.

— О чем вы говорите? — глухо спросил он. Я передал ему то, что рассказал мне Харденджер, и затем добавил:

— Если этот безумец уничтожит какую-либо часть страны, нация потребует мщения. Потребуется козел отпущения. Общественное давление окажется столь сильным, что этот козел отпущения будет найден.

Естественно, вы не столь глупы, что не можете себе представить свою жену Джейн с петлей на шее в тот миг, когда палач открывает люк. Падение, судороги, сломанные позвонки, дергающиеся ноги. Можете представить повешенной свою жену, Хартнелл? Ей еще слишком рано умирать. А смерть через повешение — ужасная смерть, даже для соучастника в убийстве.

Он посмотрел на меня воспаленными глазами с вялой ненавистью и горем.

В полусумраке подвала его лицо посерело и покрылось капельками пота.

— Представьте, вы можете отказаться от любого своего показания, данного здесь мне, — продолжал я. — Без свидетелей показания не имеют силы, — я немного помолчал и спросил тихо:

— Вы сильно замешаны? Он кивнул и уставился в пол.

— Кто убийца? Кто все это подстроил?

— Не знаю. Бог свидетель. Я не знаю. Мне позвонил какой-то человек и предложил деньги, если я отвлеку внимание охраны. Джейн и я. Сначала я решил, что это сумасшедший. Если бы он так открыто не предлагал... я бы отказался. На следующее утро почтой пришли почти двести фунтов с запиской, в которой говорилось, что я получу еще триста, если выполню просьбу.

Две... две недели прошло, и он вновь позвонил.

— Его голос. Вы можете узнать голос?

— Глухой и неразборчивый. Понятия не имею, кто это был. Наверное, он что-то приложил к трубке, когда разговаривал.

— Что он сказал?

— То же самое, что писал в записке. Что будет еще триста фунтов, если я выполню то, что мне скажут.

— И?..

— Я согласился. — Он по-прежнему глядел под ноги. — Я... я уже часть денег растратил.

— Получили еще триста фунтов?

— Еще нет.

— Как много вы потратили из двухсот полученных фунтов?

— Около сорока.

— Покажите остаток.

— Он не здесь. Не в доме. После вчерашнего вашего посещения я остаток закопал в лесу.

— Какие были деньги? Какие банкноты, я имею в виду?

— Пятерки. Пятерки английского банка.

— Так. Все это очень интересно, доктор. — Я подошел к скамейке, запустил руки ему в волосы, сильно рванул вверх, ткнул «хэкатп» в солнечное сплетение и, когда он охнул от боли, ударил по зубам рукояткой.

Секунд десять я стоял неподвижно, а он глядел на меня обезумевшими от страха глазами. Меня слегка подташнивало от всего этого.

— Я дал вам один шанс, Хартнелл, он у вас был. Теперь придется проучить тебя, презренный лжец. Ожидал, что я поверю в эту идиотскую историю? Неужели устроивший все это умный человек, позволивший себе обратиться с подобной просьбой, наверняка зная, что ты пойдешь в полицию, натравишь на него полицейских, военных Мортона и сорвешь его планы?

Неужели ты думаешь, что в районе, где нет автоматической телефонной сети, он станет говорить с тобой по телефону, когда любая телефонистка из пустого любопытства подслушала бы каждое его слово? Неужели ты столь наивен, что считаешь меня простаком, способным поверить во все это? Или полагаешь, что обладающий прекрасными организаторскими способностями преступник поставит успех своего предприятия в зависимость от твоей жадности? Неужели поверишь, что он заплатит пятифунтовыми банкнотами, которые столь же легко обнаружить, как и выдававшего их кассира? Неужели ты хочешь уверить меня, что он предложил пятьсот фунтов за дело, которое состряпала бы любая пара лондонских бродяг за десятую часть этой стоимости? И, наконец, неужто ты полагаешь, что я могу поверить в басню о закопанных в лесу деньгах, а когда полиция потребует на рассвете выкопать их, то ты забудешь место, где спрятал? — я отступил назад и отвел пистолет от его лица. — Или, может, пойдем сейчас за деньгами?

— Господи, это бесполезно... — простонал он. — Я конченый человек, Кэвел, конченый. Я брал деньги у всех взаймы, у меня долг свыше двух тысяч.

— Перестань хныкать! — грубо оборвал его я. — Меня это не интересует.

— Тариэл... ростовщик... нажимал на меня, — продолжал он машинально, стараясь не глядеть на меня. — Я заведую кассой столовой и растратил свыше шестисот фунтов. Кто-то уведомил меня запиской, что если я не соглашусь на соучастие, то факты станут известны полиции. И все...

Я убрал пистолет. Голосу его, правда, было еще далеко до чистоты звона колокольчиков, хотя в это некоторые и не поверили бы, но я знал Хартнелла: слишком он испуган, чтобы и дальше продолжать изворачиваться.

— Вы не имеете понятия о человеке, пославшем записку?

— Нет, клянусь. Ничего не знаю о молотке, о кусачках и красной глине на мотороллере.

Нога моя заныла сильнее. Пришлось взять полицейскую машину и водителя. И все же меня не радовала мысль о предстоящем посещении Макдональда. Время бежало, а передо мной все еще была глухая стена. Этим вечером должны были появиться осторожные сообщения в газетах об аресте двух мортонских ученых по обвинению в убийстве и о том, что украденные бациллы будут найдены буквально через несколько часов. На эти несколько часов мы надеялись усыпить внимание настоящих преступников, хотя и это не продвигало наше дело. Мы были как слепые в полуночном тумане. Нет никакой ниточки, никакой зацепки. Харденджер собирался заняться энергичным расследованием в Мортоне, чтобы обнаружить всех, имевших доступ к счетам в столовой. Около двух сотен человек, сокрушенно отметил я. Или около того...

В дверях дома Макдональда меня встретила его домохозяйка миссис Турпин. Женщина лет за тридцать, более чем чувственно выглядевшая. Лицо мрачнее тучи, как у преданного телохранителя, беспомощного оградить от разорения и опустошения имущество хозяина. Когда я показал свои фальшивые документы и попросил разрешения войти, она с горечью сказала, что еще одним везде сующим нос больше или меньше — теперь не может иметь значения.

Дом был полон полицейских в штатском. Я назвался Гибсоном главному из них, сержанту-детективу по имени Карлисль.

— Обнаружили что-нибудь интересное, сержант?

— Трудно определить. Мы здесь уже больше часа, все обыскали, но ничего особенного, что можно само по себе считать подозрительным, не нашли. Этот доктор Макдональд, должен отметить, устроился неплохо. Один из моих людей, Кемпбелл, понимающий толк во всем этом художественном барахле, говорит, что такое множество картин, посуды и другой рухляди стоит кучу денег. Вам нужно заглянуть в темную комнату на чердаке — одно фотографическое оборудование стоит массу фунтов, если не больше.

— Темная комната? Это интересно. Никогда не слышал, что доктор увлекается фотографией.

— Клянусь душой. Он один из лучших фотолюбителей страны. Он президент клуба фотографов Альфингема. У него в кабинете целый шкаф набит призами. И он не делал из этого секрета, уверяю вас, сэр.

Я покинул сержанта и производящих обыск детективов — если они ничего не нашли, то я тем более не смогу — и поднялся в темную комнату. Карлисль нисколько не преувеличивал. Доктор Макдональд располагал такими же прекрасными аппаратами, как все остальное в его быту. Но оставался я здесь недолго, ибо в фотоаппаратах ничего не понимал. Только отметил про себя, что надо прислать полицейского специалиста по фотоделу, чтобы осмотрел оборудование — один шанс из тысячи обнаружить хоть что-то. Затем спустился к миссис Турпин.

— Весьма огорчен всем этим беспорядком, миссис Турпин, — любезно начал я. — Чистая формальность. Для вас, наверное, одно удовольствие вести такой прекрасный дом?

— Если хотите задавать вопросы, то задавайте, — оборвала она, нечего ходить вокруг да около.

Места для деликатного обращения больше не оставалось.

— Сколько лет вы знаете доктора Макдональда?

— Четыре. С тех пор, как он сюда приехал. Прекрасный джентльмен, таких не найдете нигде. А почему об этом спрашиваете?

— У него здесь целое богатство. — Я несколько раз обвел взглядом обстановку. — Как давно он все это приобрел?

— Я не обязана отвечать на ваши вопросы, мистер инспектор.

Довольно занятная особа.

— Конечно, — согласился я, — вы не обязаны. Особенно, если не хотите добра своему хозяину.

Она пронзила меня взглядом, поколебалась и стала разговорчивее.

Оказалось, почти половину имущества Макдональд привез с собой четыре года назад. Остальное покупал с довольно равномерными промежутками времени.

Миссис Турпин относилась к числу тех скверных женщин с фотографической памятью, фиксирующей самые незначительные мелочи жизни. Она могла почти точно назвать число, час и погоду, в какие покупалась та или иная вещь. Я чувствовал, что зря теряю с ней время. Если миссис Турпин говорила, что это и это было так и так, то оказывалось действительно, что это было так и так, и все тут. Такая точность говорила о невиновности Макдональда.

Никаких подозрительных признаков внезапно появившихся денег в последние недели или месяцы. Он делал дорогие покупки в течение нескольких лет. Где он доставал необходимые деньги, я не мог догадываться, да и вряд ли это было сейчас важно. Действительно, свободный холостяк без родственников мог позволить себе все это. Я вернулся в гостиную и увидел Карлисля, направляющегося ко мне с парой пухлых папок под мышкой.

— Мы тщательно изучаем личное дело Макдональда, сэр. Обращаем внимание не на все, конечно. Я подумал, что это может вас заинтересовать.

Какая-то официальная переписка.

Я на самом деле заинтересовался. Но не так, как ожидал. Чем больше я узнавал о Макдональдс, тем более безвредным он мне представлялся. В личном деле находились копии написанных под копирку писем, ответов от коллег и различных научных организаций всей Европы, главным образом от Всемирной организации по вопросам здравоохранения при ООН.

Судя по этим письмам, Макдональд был высокоодаренным и высокоуважаемым химиком и микробиологом, одним из блестящих людей науки.

Почти половина его писем адресована некоторым членам Всемирной организации по вопросам здравоохранения при ООН в Париже — в Стокгольм, Бонн, Рим.

Ничего вредного в них не содержалось, тем более что письма часто сопровождались подписью доктора Бакстера, что само по себе было достаточной гарантией. Хотя вся переписка тайно проверялась в Мортоне, но все ученые об этом знали. Я посмотрел дело и отложил в сторону, едва услышал телефонный звонок.

Звонил Харденджер. Голос его был мрачным, а его сообщение заставило и меня задуматься. Оказывается, кто-то позвонил в Альфингем и поставил условие полиции приостановить расследование на сутки, иначе с мистером Кэвелом может произойти очень большая неприятность. Они были уверены, что я исчез. Говорящий добавил, что представит доказательство местонахождения Пьера Кэвела, если сегодня полиция не приостановит расследования к шести часам вечера. И это оказалось еще не все.

— Что ж, нечто подобное мы и ожидали, — сказал я. — Мои намеки сегодня перед рассветом о якобы существующем прогрессе в расследовании напугали подозреваемых.

— Обольщаетесь, мой друг, — ответил Харденджер. — Вы только заложник.

Только повод. Звонили не в полицию, а вашей жене в отель «Вогоннер» и сказали, что если Шеф (назвали его полное имя, чин и адрес) будет вмешиваться, то она, Мэри, завтра утренней почтой получит пару ушей. И еще звонивший сказал, что хотя она замужем всего два месяца, но безошибочно признает уши мужа, если ей пришлют.

Я почувствовал, как у меня поднялись дыбом волосы на затылке, хотя это не относилось к обещанной операции с моими ушами. Я сказал осторожно:

— Обратите внимание на три пункта, Харденджер. Число знающих, что мы с Мэри поженились два месяца назад, невелико, а число знающих, что Мэри дочь Шефа, еще меньше. Но число знающих личность Шефа, кроме вас и меня, можно сосчитать по пальцам одной руки. Как мог преступник узнать подлинный облик Шефа?

— Вы это мне говорите? Это самое худшее, — глухо сказал Харденджер. Этот тип не только знает, кто такой Шеф, но даже знает, что Мэри единственная его дочь и что он в ней души не чает. Знает даже, что Мэри единственная в мире может оказать на него влияние. И она повлияет на Шефа, будьте уверены: абстрактные идеалы справедливости ничего не говорят женщинам, когда жизнь любимого в опасности. Все это очень скверно пахнет, Кэвел.

— Под самую завязку, — неохотно согласился я. — Предательством, предательством в высших кругах.

— Лучше, думаю, не говорить об этом по телефону, — торопливо проговорил Харденджер.

— Ладно, не буду. Пытались установить, откуда звонили?

— Нет еще. Но это пустая трата времени, как и в других случаях. — Он повесил трубку, а я все стоял, уставившись на телефон.

Шеф был назначен лично премьер-министром и министром внутренних дел.

О нем знали также шефы разведки и контрразведки — они были обязаны его знать по должности. Его знали еще помощник уполномоченного по особым делам, Харденджер, комендант и начальник охраны Мортона. На них кончался список тех, кому известна личность Шефа. Я даже смутно не мог представить те веселенькие часы, которые ему вскоре придется пережить! Нет нужды обладать особой телепатической силой, чтобы представить себе, куда сразу же после разговора со мной направился Харденджер. Из всех подозреваемых только генерал Кливден знал личность Шефа. Возможно, надо было побольше внимания уделить генералу Кливдену?..

Я глянул на дверь и увидел троих в хаки. Стоявший в середине сержант поднял было руку к звонку, но, заметив меня, тут же ее опустил и сказал:

— Мне нужен инспектор Гибсон. Он здесь?

— Гибсон?.. — Я даже не вспомнил сразу, кем здесь считаюсь. — Я инспектор Гибсон, сержант.

— Мне надо кое-что передать вам, сэр, — он указал на пакет под мышкой, — но мне приказали сначала посмотреть ваши документы.

Я их показал, он передал пакет и, извиняясь, добавил:

— Мне приказано не спускать глаз с пакета, сэр. Старший инспектор Харденджер объяснил, что документы взяты из официальных материалов Клендона. Полагаю, строго секретные.

— Конечно.

Сопровождаемый сержантом, по бокам которого шли двое дюжих штатских, я перешел в гостиную, игнорируя гневный взгляд миссис Турпин. Сломал печать и раскрыл папку. В ней была еще одна сургучная печать для опечатывания после чтения бумаг секретного дела доктора Макдональда. Я, конечно, видел это личное дело раньше, когда был назначен в Мортон и принимал дела исчезнувшего Истона Дерри, но не обратил тогда на дело особого внимания. Да и не было причин для этого. А теперь они появились.

Дело было напечатано на семи листах стандартной писчей бумаги. Я перечитал его трижды. Ничего не пропустил в первый раз, еще меньше — во второй. Искал любой намек на какое-нибудь несоответствие в словах или фактах, на все, что могло бы мне дать любую зацепку, самую малую.

Вынюхивающий коммунистов сенатор Маккарти не смог бы перещеголять меня в рвении и подозрительности. Единственная странность, как упоминал Харденджер, — малое количество сведений о военной карьере Макдональда.

Кроме этого, я не нашел ни малейшего, даже тончайшего штриха, который мог бы мне как-то пригодиться. А ведь дело это составил Истон Дерри. И вот почти ничего, за исключением сноски внизу листа, сообщавшей, что Макдональд поступил рядовым в Территориальную армию в 1938 году, окончил службу в Италии в звании подполковника танковой дивизии в 1945-м. В начале следующего листа было приколото отношение о его назначении правительством на работу химиком в северо-восточной Англии в начале 1946 года. Так или не так составлял личные дела Истон Дерри? Что у него был за метод? Кто знает.

Острием перочинного карманного ножа, не обращая внимания на сержанта и его смущенное лицо, я открыл в верхнем левом углу клеенчатый уголок, скреплявший страницы. Под ним была тонкая проволочная скрепка, обыкновенная канцелярская скрепка. Я разогнул ее концы, освободил листы и осмотрел их, каждый в отдельности. Ни один лист не имел больше одной пары проколов от скрепки. Если кто-то открывал скрепку, чтобы вытащить лист, то вложил его обратно исключительно аккуратно. По внешнему виду папка выглядела так, будто к ней никто не притрагивался.

Я поднял глаза и увидел стоящего рядом со мной со связкой бумаг и папок переодетого в штатское Карлисля, сержанта-детектива.

— Возможно, это вас заинтересует, сэр? — сказал он.

— Минуточку. — Я вновь скрепил бумаги вместе, вставил их в папку, запечатал и протянул пакет военному сержанту, который ожидал поодаль с двумя своими спутниками. Затем спросил Карлисля:

— Что это такое?

— Фотографии, сэр.

— Фотографии? Почему вы полагаете, что я заинтересуюсь фотографиями, сержант?

— Дело в том, что они находились внутри запертого стального ящичка, сэр. А ящичек был на дне запертого среднего ящика письменного стола. И там же находилась эта связка. Думаю, личная корреспонденция.

— Много хлопот вам доставил этот стальной ящичек?

— Не очень. С тем размером ножовки, какой я его вскрывал, сэр... Мы закончили осмотр дома, инспектор. Все переписали. Осталось доложить. Вряд ли что интересное вы в этом найдете.

— Обыскали весь дом? Есть ли подвал?

— Только грязная кладовая для угля, которая имеется в каждом доме, засмеялся сержант. — Насколько я разобрался в личных вкусах доктора Макдональда, такой человек вряд ли, считаю, даже уголь держал в этом подвальчике, если бы мог найти место почище и пошикарнее.

Карлисль оставил свои находки. Среди них — четыре фотоальбома. Три содержали самые обычные семейные фотографии, такие альбомы можно встретить в любом из миллиона английских домов. Большинство фотографий двадцатых-тридцатых годов, когда Макдональд был еще молоденьким, выцвело и пожелтело. Четвертый альбом, более позднего времени, был подарком Макдональду от коллег Всемирной организации по вопросам здравоохранения при ООН в знак признания его многолетней деятельности, что и было написано на сияющем обращении, приклеенном сверху альбома. В нем находилось более полусотни снимков Макдональда и его коллег, отснятых в дюжине различных европейских городов.

Большинство снимков было сделано во Франции, Скандинавии и Италии, но имелись снимки и из других стран. Они были расположены в хронологическом порядке, под каждой фотографией стояли число и месяц, а также место.

Последние снимки были сделаны в Хельсинки менее полугода назад. Они меня не заинтересовали, но я обратил внимание на одну отсутствующую фотографию.

Ее вытащили, совершенно точно, полтора года назад. Надпись под ней тщательно зачеркнута горизонтальными линиями, такими же белыми чернилами, какими сделаны и остальные надписи. Я включил свет и стал внимательно рассматривать зачеркнутое.

Вне сомнения, название места снимка начиналось с буквы "Т". Остальное было трудноразличимо. Следующая буква была или "О", или "Д"... Скорее всего — "О". Я был уверен, что в Европе нет города, начинающегося с «ТД».

Конец слова совсем не разобрать. «То...» По длине — около шести букв, возможно — семь, но ни одна буква не выступала внизу строчки, чтобы можно было подставить буквы р, у, д, ф и тому подобные. Какие названия столиц и городов Европы я знаю, чтобы они начинались с букв ТО... и были в шесть-семь букв длиной? Не очень много, решил я, да и совещания Всемирной организации по здравоохранению при ООН созывались, конечно, не в деревнях.

Торин? Нет. Внизу выступают хвостики. Тотнес — слишком маленький. В Европе? Торнио в Швеции, Тондор в Дании — оба незначительные. Толедо?

Сейчас никто не назовет его деревней, но Макдональд никогда не был в Испании. Более всего подходит Торкай в Бельгии или Тулон во Франции.

Торкай? Тулон? Минуту или две я в уме перебирал названия. Затем достал пачку писем.

Их было тридцать или сорок, тонко пахнувших, перевязанных не более и не менее — голубой ленточкой. Можно было все что угодно ожидать найти в вещах Макдональда, но только не их. Могу спорить на месячную зарплату против самого бесполезного! Они походили на любовные письма, а у меня вовсе не было желания устраивать встречу с добрыми порывами юности доктора. Однако в то время я прочел бы даже Гомера в оригинале, если бы надеялся что-то оттуда извлечь. Я развязал бантик ленточки, а пять минут спустя говорил с Шефом по телефону.

— Хочу побеседовать с некой мадемуазель Иветт Пежо, которая работала в институте Пастера в Париже в тысяча девятьсот сорок пятом и сорок шестом годах. Не на следующей неделе, не завтра, а сейчас. Сегодня в полдень.

Можете это устроить, сэр?

— Могу устроить все, — спокойно ответил Шеф, — менее двух часов назад премьер-министр выделил в наше распоряжение все средства и виды передвижения. Он перепуган до смерти. Как срочно это?

— Возможно, это вопрос жизни и смерти, сэр. Нужно выяснить следующее.

Эта женщина находилась в очень дружеских отношениях с Макдональдом около девяти месяцев после войны. Единственный период его жизни, о котором нет сведений. Если она жива и ее найдут, она поможет нам заполнить пробел.

— И это все? — спокойно спросил он, но с едва скрытым разочарованием.

— А как письма сами по себе?

— Прочел всего два, сэр. Кажутся вполне безвредными, хотя содержание таково, что будь я их автором, вряд ли захотел бы зачитывать их на суде.

— Кажется, не с чего продолжать, Кэвел?

— Заминка, сэр. Предполагаю, что вырван лист из досье Макдональда.

Даты на письмах соответствуют недостающему листу... если его недостает. А если это так, то я хочу узнать почему.

— Недостает? — резко спросил он. — Как может отсутствовать страница из секретного досье? Кто мог или мог бы иметь доступ к досье?

— Истон, Кландон, Кливден и Уйбридж.

— Точно. Генерал Кливден. — Многозначительная пауза, а затем спокойно:

— Недавняя угроза Мэри показать твою голову на подносе. В Мортоне генерал Кливден единственный, кто знает обо мне и о родстве между Мэри и мной. Один из двух человек, имеющих доступ к секретным досье. Не думаете, что надо сосредоточиться на Кливдене?

— Надеюсь, Харденджер сделает это. А я хочу встретиться с мадемуазель Пежо.

— Очень хорошо. Не опускай трубку. — Я подождал и через несколько минут вновь услыхал его голос:

— Езжай в Мортон. Оттуда вертолет доставит тебя в аэропорт Стентон. Там тебя будут ждать. Двухместный ночной истребитель от Стентона до Парижа летит сорок минут. Устраивает?

— Прекрасно. Только вот у меня нет паспорта с собой, сэр.

— Не потребуется. Если мадемуазель Пежо еще жива и еще в Париже, то она будет ждать тебя в аэропорту Орли. Обещаю. Вернешься, встречусь с тобой, а через полчаса еду в Альфингем, — он повесил трубку.

Я повернулся со связкой писем в руке и увидел миссис Турпин у открытых дверей. Она отвела от меня бесстрастный взгляд, уставилась на письмо, затем снова на меня. Через миг она повернулась и скрылась.

Интересно, сколько времени она находилась здесь, подглядывая и подслушивая, подумал я?

У Шефа дело никогда не расходилось со словом. Вертолет ожидал меня в Мортоне. Самолет из Стентона доставил меня ровно через тридцать пять минут стремительного полета на аэродром Орли. Мадемуазель Пежо в компании парижского инспектора ожидала меня в служебной комнате. Кто-то, подумалось мне, проявил расторопность.

Как оказалось, было не очень трудно разыскать мадемуазель Пежо, а ныне мадам Галль. Она по-прежнему работала в том же месте, в институте Пастера, и охотно согласилась приехать в аэропорт, когда полиция пояснила, что это срочно и касается ее прошлых месяцев знакомства с Макдональдом.

Она была темноволосой, полной и привлекательной женщиной сорока лет с улыбчивыми глазами, в которых светилась нерешительность, неуверенность и недоумение — нормальное состояние, когда вами начинает интересоваться полиция. Французский полицейский представил нас друг другу, и я сказал, не теряя времени:

— Мы были бы чрезвычайно благодарны, если бы вы дали нам сведения об англичанине, с которым вы познакомились в середине сороковых годов, точнее в сорок пятом или сорок шестом, о докторе Александре Макдональдс.

— Доктор Макдональд? Алекс? — засмеялась она. — Он бывал страшно рассержен, услышав, что его называют англичанином. Во всяком случае, в то время. Он был ярым шотландцем в те дни, когда я его знала. Националистом?

— Разумеется. Шотландским националистом. Насколько помню, пламенным.

Всегда повторял: «Долой старого врага Англию», «Да здравствует франко-шотландский союз». Но я точно знаю, что он храбро сражался на стороне этого старого врага в прошлую войну. Возможно, не был столь искренен, — она внезапно умолкла, посмотрела на меня проницательно и задумчиво. — Он... он мертв, да?

— Нет, мадам, он жив.

— Но у него неприятности? Неприятности с полицией?

Она оказалась сообразительна и умна, сразу уловила едва заметную смену тона.

— Боюсь, что да. Как и когда вы с ним впервые встретились, мадам Галль?

— За два месяца до окончания войны или за три... Полковник Макдональд был направлен в Сен-Дени на поенный химический завод, которым раньше владели фашисты. Я работала в исследовательской группе на этом заводе, уверяю вас, не по собственному желанию. Я не знала тогда, что полковник Макдональд блестящий химик, и взяла на себя труд объяснить ему различные химические процессы и устройство производства. Еще не закончилась смена на заводе, как я обнаружила, что он знает гораздо больше, чем я предполагала, — она засмеялась. — Кажется, я понравилась храброму полковнику. А он мне.

Я кивнул. Судя по пылкому тону ее писем, она не все говорила о своих чувствах.

— Он оставался в Париже несколько месяцев, — продолжала она. — Не знаю точно, чем он занимался, но вроде бы вопросами технического характера. Все свободное время мы проводили вместе. — Она пожала плечами.

— Это все так давно было, словно в ином мире. После демобилизации он вернулся в Англию, потом приезжал на неделю, пытался найти работу в Париже, но не смог. Думаю, в конце концов он получил какую-то исследовательскую работу у английского правительства.

— Вы когда-нибудь подозревали что-либо темное или достойное порицания в полковнике Макдональдс? — прямо спросил я.

— Никогда. Если бы подозревала, то не общалась бы с ним.

Искренность, достойные манеры исключали возможность сомнения в ее словах. Внезапно я почувствовал душевную пустоту. Наверное, прав был Шеф, и я просто теряю время, драгоценное время. Если, конечно, можно назвать драгоценным потраченное в пустых поисках время. Кэвел, возвращающийся с поджатым хвостом домой.

— Ничего? — настаивал я. — Ни одной черты, которая заставила бы вас задуматься?

— Хотите оскорбить меня? — тихо спросила она.

— Простите. — Я изменил подход. — Можно спросить вас, вы любили его?

— Надеюсь, не доктор Макдональд послал вас сюда? — спокойно сказала она. — Вы должны были узнать об этом из моих писем. Вам ответ известен.

— А он любил вас?

— Любил. Во всяком случае, он делал мне предложение. Не меньше десятка раз. Это вам может кое-что сказать, не так ли?

— Но вы не согласились, — возразил я. — Если вы любили друг друга и он просил вас выйти за него замуж, то можно поинтересоваться, почему же вы отказали ему?

— Я отказала по той же причине, из-за какой оборвалась наша дружба. Я немного побаивалась. Несмотря на торжественные заверения в любви, он был неисправимым волокитой. Но главным образом — из-за нашего глубокого расхождения. К тому же мы не были столь стары и умудрены жизненным опытом, чтобы прислушаться к голосу рассудка.

— Расхождения? Можно спросить, какие, мадам Галль?

— Вы очень настойчивы, не правда ли? Какое это имеет значение? — Она вздохнула. — Полагаю, для вас это имеет значение, раз вы спрашиваете.

Будете спрашивать, пока не получите ответа. Секрета здесь нет никакого, но все это мелко и довольно глупо.

— И все же хотелось бы услышать.

— Не сомневаюсь. Франция после войны, как вы можете вспомнить, была в очень неустойчивом положении. У нас были партии от крайне правых до крайне левых. Я добрая католичка и принадлежала к правой католической партии, она обезоруживающе улыбнулась. — Вы таких называете самыми голубыми тори.

Ну, боюсь, что доктор Макдональд был настолько не согласен с моими политическими взглядами, что наша дружба в конце концов стала совершенно невозможной. Знаете, такие вещи случаются. Для молодого человека политика чрезвычайно важна.

— Доктор Макдональд не разделял ваших консервативных взглядов?

— Консервативных? — Она засмеялась с неподдельным изумлением. Консервативных, сказали вы?! Был ли Алекс истинным шотландским националистом или не был, сказать не могу, но одно могу утверждать совершенно безошибочно: никогда не встречала человека более неумолимого в своих взглядах. Он был прелесть. Спустя час и десять минут я вошел в холл отеля «Вогоннер», в Альфингеме.

Из Стентона я позвонил Шефу и Харденджеру, оба они сидели в гостиной и ждали меня. Хотя вечер еще и не наступил, но перед Шефом уже стояла почти пустая бутылка виски. Я никогда не замечал за ним раньше, чтобы он начинал пить до девяти вечера. Лицо его было бледным, измученным, застывшим и усталым. Впервые ему можно было дать столько лет, сколько есть. Он сидел ссутуленный, что-то расслабленное и жалкое появилось в нем, как в человеке, сбросившем с себя груз, который пришлось долго носить.

Харденджер выглядел тоже не блестяще.

— Где Мэри? — спросил я.

— В гостях у Стеллы Чессингем и ее матери, — ответил Харденджер. Еще одно сломанное крыло, которое она хочет залечить. Ваш угрюмый друг за решеткой, а я отвез ее и вернулся. Она хочет поддержать их. Согласен с ней, обе чувствуют себя довольно скверно после ареста молодого Чессингема.

Но с моей точки зрения, визит был не нужен и бессмыслен. Это было перед приездом Шефа. Она не послушалась меня. Вы знаете свою жену, Кэвел. И вы знаете свою дочь, сэр.

— Напрасно она старается, — заметил я. — В этом самом деле молодой Чессингем совершенно невиновен. Я сказал об этом его матери сегодня в восемь утра. Мне пришлось сказать. Она больная женщина, и такой удар она могла бы не перенести. А она сообщила об этом дочери, едва за ним приехала машина. Они не нуждаются в утешении.

— Что?! — С потемневшим от гнева лицом Харденджер подался со стула, а большой стакан, зажатый в его кулаке, казалось, вот-вот хрустнет. — Что вы сказали, Кэвел? Невиновен? Черт бы все это побрал! Существенные улики...

— Единственная улика против него — та очень понятная ложь о мнимой поездке и тот факт, что настоящий преступник посылал ему деньги под вымышленным именем. Хотел навлечь на него подозрение. Хотел выиграть время. Он выигрывает время каждый раз, заставляя подозревать еще кого-нибудь. Он настолько умен, что смог бросить тень подозрения практически на каждого. Он выиграл время, похитив меня. Задолго до преступления посылались деньги на счет Чессингема. В июле он знал, что нужно будет сегодня выиграть время. Зачем ему время?

— Вы дурачите меня, черт возьми! — грубо сказал Харденджер. — Вы выдумали эти историю...

— Сейчас я изложу вам факты. — У меня не было настроения умиротворять Харденджера. — Если я сказал бы о его невиновности, вы арестовали бы его?

Вы прекрасно знаете, что нет. Но вы это сделали и помогли выиграть время, потому что преступники прочтут об этом в вечерних газетах и решат, что мы на ложном пути.

— Теперь еще скажите, что Хартнелл с женой тоже жертвы шантажа, раздраженно сказал Харденджер.

— Что касается молотка, кусачек и грязи на мотороллере — да. Вы это знаете. А в остальном они виновны. Но никакой суд это никогда не докажет.

Муж втянул в шантаж жену, которая кричала и останавливала машину. Ничего в этом криминального и страшного нет. Он получит самое большее пару годиков по довольно несвязному обвинению в растрате, если военные власти начнут оказывать давление на суд и на обвинение, в чем я сомневаюсь. Но, опять же, его арест дает нам время: преступники, подсунувшие молоток и кусачки, тоже стремятся выиграть время. Они не знают, что мы согласились сами клюнуть на эту их приманку. Еще одно очко в нашу пользу.

Харденджер повернулся к Шефу:

— Вы знали, что Кэвел действовал за моей спиной, сэр?

Шеф нахмурился.

— Это несколько сильное определение, не правда ли, старший инспектор?

Что же касается моей осведомленности, черт бы все это побрал, то именно вы уговорили меня привлечь в это дело Кэвела. — Очень ловко повернул, надо признаться. — Согласен, он работает в высшей степени необычным способом.

Кстати, Кэвел, вспомнил. Откопали что-нибудь интересное о Макдональдс в Париже?

Я немного помолчал. Какое-то было странное безразличие в его вопросе, словно он думал о другом, более важном. В той же манере ответил и я:

— Все зависит от того, что вы считаете интересным, сэр. Могу с уверенностью назвать имя одного из замешанных в этом деле. Доктор Александр Макдональд. Уверен, что он крупный шпион, о каких только говорили последние пятнадцать лет. Или за большее время.

Это их изумило. А ведь, пожалуй, трудно найти еще двух таких людей, которые привыкли не удивляться. И тем не менее они были изумлены.

— О господи! — тихо воскликнул Харденджер и пошел вызывать по телефону полицейскую машину.

— Вы видели на улице полицейскую машину с передвижной походной аппаратурой? — спросил Шеф. Я кивнул.

— Мы поддерживаем постоянную связь с правительством и Скотланд-ярдом.

— Он достал из внутреннего кармана два напечатанных на машинке листка. Первый из них пришел два часа назад, второй — десять минут назад.

Быстро просмотрел их, и впервые в моей жизни мороз прошел по коже. Я почувствовал невольную дрожь и обрадовался, увидев Харденджера, возвращающегося с тремя бутылками виски из бара. Теперь я понимал, почему оба выглядели пришибленными, близкими к отчаянию, когда встретился с ними.

Стало ясно, что моя поездка в Париж явилась относительно неважной для них.

Первое, очень короткое, письмо было отправлено почти одновременно в Астер и в Ассошиэйтед Пресс. Несомненно, это был тот же самый витиеватый стиль: "Стены дома Антихриста еще стоят. Мои приказания игнорируются.

Ответственность на вас. Я вложил ампулу с вирусами в простое взрывающееся устройство, которое сработает в 3.45 пополудни в Лоу-Хамптоне, графство Нордфолк. Ветер западно-северо-западный. Если разрушение Мортона не начнется сегодня к полуночи, я разобью другую ампулу завтра. В центре города Лондона. Будет такая бойня, о которой мир никогда не слыхивал.

Выбирайте".

— Лоу-Хамптон — это деревня со ста пятьюдесятью жителями в четырех милях от моря, — сказал Шеф, — ссылка на ветер означает, что вирус распространится только на четырех милях суши и потом рассеется над морем.

Если ветер не переменится. Послание было получено в два сорок пять пополудни. Ближайшие полицейские машины помчались туда, все население приморской деревни эвакуировано на запад, — он осекся и посмотрел на стол перед собой. — Это плодородный фермерский район, где много скота и ферм.

Предполагаю, что все вывезти было невозможно. Произвели быстрые поиски бомбы в Лоу-Хамптоне, но это труднее, нежели отыскать иголку в стоге сена.

Ровно в три сорок пять сержант и два констебля услышали слабый взрыв и увидели дым и огонь, идущие из соломенной крыши заброшенного дома. Они бросились к машине. Можете представить, как они мчались оттуда.

У меня пересохло во рту. Я прополоскал его виски — полстакана одним глотком.

— В четыре двадцать бомбардировщик Королевского военно-воздушного флота, поднявшись в восточной Англии, — продолжал Шеф, — произвел разведывательный полет над этой местностью. Пилоту приказали не опускаться ниже десяти тысяч футов. Хотя наступал вечер и была плохая видимость, но самолет был оборудован современной аппаратурой для фотосъемок, которая дает результат при любых условиях. Сфотографирована вся местность — с высоты двух миль не очень долго снимать несколько квадратных миль территории. Через полчаса, закончив фотографирование, самолет приземлился.

В несколько минут проявили снимки. Их изучили эксперты. Этот вот второй лист описывает результаты.

Лист был меньше первого, в нем напечатано: "В окружности заданной территории над деревней Лоу-Хамптон и ее окрестностях не обнаружены признаки жизни, как и вокруг домов, строений и на полях. Дохлый скот около трех-четырех сотен. Три стада овец тоже, по всей видимости, дохлые.

Опознано семь трупов людей. Характерные позы людей и животных предполагают наступление смерти в конвульсиях. Детальный анализ продолжается".

Я прикончил вторую половину стакана виски еще одним глотком. С таким же успехом я мог бы выпить кока-колу и не почувствовать никакого действия.

— Что собирается делать правительство? — спросил я.

— Не знаю, — бесстрастно сказал Шеф. — Оно тоже не знает. Примет решение завтра вечером, к десяти часам. Теперь, после вашего сообщения, примет решение даже скорее. Это полностью меняет дело. Мы предполагали, что имеем дело с безумцем, но талантливым безумцем, однако, по всей видимости, здесь идет речь о коммунистическом заговоре, который хочет уничтожить мощное британское оружие. Не знаю, черт возьми! Бог его знает.

Кроме того, Кэвел, мы не представляем, насколько точна ваша информация.

— Существует только один путь уточнения, сэр, — сказал я, вставая, спросить у Макдональда. Кажется, полицейская машина уже здесь. Не поехать ли нам в гости поболтать?

Мы добрались до Мортона за восемь минут, но напрасно. У ворот на проходной нам сказали, что Макдональд вышел два часа назад. Спустя еще восемь минут мы затормозили у парадной двери его дома. Дом был темен и пуст. Миссис Турпин, экономка, не должна была отлучаться из дому на ночь.

Но ее не было. Не было и Макдональда. Его и не будет. Птичка улетела.

Макдональд даже не побеспокоился запереть входную дверь. Должно быть, очень торопился.

Мы направились в холл, включили свет и наскоро осмотрели первый этаж.

Ни огня, ни тепла, ни запаха пищи, ни сигаретного дыма в воздухе. Ушедший не убегал в заднее окно, когда мы входили в парадную дверь. Дом покинули сравнительно давно. Я сразу почувствовал себя постаревшим, усталым и разбитым. И одураченным, поскольку теперь была известна причина быстрого исчезновения хозяина дома.

Не теряя времени, мы обошли весь дом, начиная с чердачной жилой комнаты. Все великое множество дорогого фотооборудования находилось на месте, но теперь я смотрел на него иными глазами. Когда есть достаточно фактов, даже Кэвел может кое-что сообразить. Мы направились в спальню, но и там не было признаков поспешных сборов.

Странно. Собирающийся в путь, из которого не намерен возвращаться, обычно берет с собой кое-что, даже в спешке. Осмотр ванной также нас озадачил. Бритва, помазок, крем для бритья, зубная паста — все находилось на месте. Бывший полковник Макдональд, не к месту подумал я, будет не очень доволен, когда придется его опознавать.

На кухне наше недоумение усилилось. Миссис Турпин, как мне было известно, каждый вечер в 6.30 к возвращению домой Макдональда оставляла ему готовый обед. Макдональд обычно ел один и оставлял мыть посуду экономке на утро. Но не было никаких признаков приготовления пищи. Ни жареных хлебцев в духовке, ни кастрюль с еще не остывшей пищей, а электроплита была такой холодной, что, видимо, не включалась уже несколько часов.

— Последние полицейские в штатском, производившие обыск, должны были уйти самое позднее в три тридцать дня, — сказал я. — Они не могли помешать миссис Турпин приготовить обед, а Макдональд, по-моему, не такой человек, который, оставшись без обеда, спокойно к этому отнесется. И все же она ничего не приготовила. Почему?

— Она знала, что обед ему больше не потребуется, — глухо произнес Харденджер, — или она что-то такое узнала либо услышала сегодня, после чего нашему драгоценному доктору здесь задерживаться не было нужды.

Конечно, она рассказала ему о том, что видела и слышала. Это наводит на мысль, что она кое-что знает о делах Макдональда.

— Моя вина, — откровенно сказал я. — Чертовка! Она подслушала мой телефонный разговор с Шефом о поездке в Париж. Бог знает, как долго стояла она в дверях и наблюдала за мной. Я ее не сразу заметил, так как она стояла с той стороны, которой я плохо вижу. Заподозрила что-то неладное и по телефону предупредила Макдональда. А если она сообщила ему о моей хромоте, тот сразу догадался, кто здесь. Только на мне вина, — повторил я, — мне в голову не пришло подозревать ее. Считаю, что нам и надо с ней поговорить. Если она дома, конечно.

Харденджер направился к телефону, а мы с Шефом вошли в кабинет Макдональда. Я подошел к письменному столу, в котором обнаружили альбомы, письма и фотографии. Он был заперт.

— Минутку, — сказал я и вышел.

В гараже ничего подходящего для меня не было. К гаражу примыкал большой сарай. Я включил фонарик и огляделся. Садовые инструменты, куча брикетов серого каменного угля, куча пустых мешков из-под цемента, рабочий верстак и велосипед. А я искал гвоздодер. Наконец нашлась отличная вещь довольно тяжелый топорик. Я вернулся с ним в кабинет, подошел к столу. Тут появился Харденджер.

— Собираетесь взломать стол? — спросил он.

— Пусть Макдональд возражает, если ему хочется. — Я взмахнул пару раз топориком, и ящик стола открылся. Альбомы и официальная переписка доктора со Всемирной организацией по здравоохранению при ООН были на месте. Я открыл альбом, нашел страницу с отсутствующей фотографией и показал Шефу.

— Фотография нашего доброго друга, которую он не пожелал сохранить.

Какое-то неясное чувство говорит мне, что это сделано неспроста. Тщательно зачеркнута надпись, в которой не больше шести букв. Очевидно, название города. Начинается с «ТО...» Не могу угадать. Была бы другая бумага или различные чернила — простая задача для парней из нашей лаборатории. Но белые чернила, и зачеркнуто белыми чернилами, да еще на такой пористой промокательной бумаге! Не выйдет ничего.

— Ни одного шанса? — Харденджер недоверчиво посмотрел на меня. Почему это так важно?

— Если бы знал, тогда бы не беспокоился об этой замазанной подписи.

Отыскали нашу дорогую миссис Турпин?

— Не отвечает. Она живет одна. Вдова, как сообщили местные власти.

Для проверки отправил туда офицера, но он никого не найдет. Будем продолжать поиски.

— Это поможет нам, — кисло сказал я, вновь перелистал корреспонденцию Макдональда и отобрал ответы его коллег по Всемирной организации в Европе.

Я знал, что искать. У меня на это ушла пара минут — отобрать полдюжины писем от доктора Джона Вейсмана из Вены. Я протянул их Шефу и Харденджеру.

— Первая улика для суда в Олд-Бейли, откуда Макдональд последует на виселицу.

— О чем это вы, Кэвел? — резко спросил Харденджер, а Шеф взглянул невыразительно.

Я немного поколебался и глянул на Шефа. Тот спокойно произнес:

— Сейчас это можно говорить, мой мальчик. Харденджер поймет вас. И, кроме него, никто не будет знать.

Харденджер посмотрел на бумаги и потом вновь на меня.

— Что пойму? Мне давно пора понимать. С самого начала знал, что от меня в этом деле кое-какие детали скрывались. Прежде всего, все взялись за это дело слишком рьяно.

— Прошу прощения, — сказал я. — Так нужно было. Вы ведь знаете, что я часто менял работу со дня окончания войны: армия, полиция, специальный отдел, отдел наркотиков, вновь специальный отдел и потом частный детектив.

По сути дела, никаких работ я не менял, а служил у Шефа все последние шестнадцать лет. Каждый раз, когда меня выгоняли с работы... гм... это устраивал Шеф.

— Вовсе я и не удивлен, — глухо сказал Харденджер. — У меня имелись подозрения.

— Именно потому вы и старший инспектор, — пробормотал Шеф.

— Как бы то ни было, около года назад у моего предшественника, начальника охраны в Мортоне, появились сомнения. Не буду рассказывать, когда они у него появились и где. Но он пришел к заключению, что некоторые в высшей степени секретные открытия в бактериологии и вирусологии утекают из Мортона. Подозрения эти подтвердились, когда к нему обратился доктор Бакстер и сказал, что убежден в утечке информации из Мортона.

— Доктор Бакстер! — Харденджер был слегка ошарашен.

— Да, Бакстер. Прошу прощения и за это, но я намекал вам насколько можно ясно, чтобы не теряли времени на него попусту. Хотя, как он сказал Дерри, эта утекающая из Мортона информация не очень секретная. Не такая, как из лаборатории номер один, но тем не менее и она считалась секретной.

Очень секретной, в самом деле. Англия является ведущей страной в производстве бактериологического оружия против людей, животных и растений на случай войны. Вы никогда не услышите об этом в парламентских дебатах, когда будет идти речь об ассигнованиях для Мортонского центра здравоохранения, но наши ученые в Мортоне вырастили или усовершенствовали наиболее смертоносные виды бактерий, вызывающих чуму, тиф, оспу, туляремию и тропическую лихорадку у человека; свиную чуму, птичью чуму, слоновую болезнь, чуму рогатого скота, сап и сибирскую язву у скота; паразитов для растений: японского жучка, европейского пожирателя зерна, средиземноморскую фруктовую муху, колорадского жука, долгоносика для семян, рак цитрусовых, зерновую ржавчину, спорынью и бог знает каких еще паразитов для растений. Все они готовятся для локальной или мировой войны.

— Какое все это имеет отношение к Макдональду? — спросил Харденджер.

— Я подхожу к этому. Два года назад нам удалось установить исчезновение готовых вирусов из Мортона. В выводе трудно ошибаться. Истон Дерри принялся за расследование. Он сделал две ошибки — слишком смело играл с огнем, не предупредив нас о том, что творилось, и довольно опрометчиво выдал себя. Каким образом, мы не знаем. Возможно, он, сам того не ведая, вошел в контакт с человеком, помогавшим утечке информации из Мортона. Наверное, с Макдональдом, поскольку трудно предположить, что два агента разных стран работали одновременно. Словом, кому-то удалось разнюхать, что Истон Дерри может напасть на след. И Дерри исчез. Тогда Шеф устроил мой перевод из специального отдела в Мортон. Первое, что я сделал, — это подсадил утку. Взял стальную фляжку-контейнер очень сильного ботулинусного токсина, как на ней было обозначено, и положил ее в шкаф лаборатории номер один. В тот же день фляжка исчезла. У нас был установлен чувствительный приемник у пропускных ворот, ибо фляжка содержала не токсин, а микроволновый транзисторный передатчик на батареях. Любой проходящий с этой фляжкой в районе двухсот ярдов от ворот был бы тут же схвачен. Понимаете, укравший эту фляжку человек вряд ли стал бы ее открывать для проверки содержимого. Мы никого не поймали.

Нетрудно догадаться, что произошло. После наступления темноты кто-то подошел к забору в отдаленном месте и бросил фляжку на примыкающее поле всего лишь десяток ярдов расстояния. Они сделали это не оттого, что что-то заподозрили. Просто это был их обычный способ, ибо у проходной часто бывают проверки всех выходящих из Мортона. К восьми вечера этого же дня мы установили микроволновые улавливатели в лондонских аэропортах Саутенде и Лиде, в порту и...

— Сотрясение от падения фляжки через забор могло повредить батареи? спросил Харденджер.

— Американская часовая компания, производящая эти передатчики, сильно бы огорчилась, если бы такое произошло, — ответил я. — Ими можно стрелять из морского орудия, и они будут продолжать работать. Так или иначе, поздно вечером мы получили сигнал из лондонского аэропорта. Почти невероятно, но этот человек садился в самолет. Мы его забрали. Он признался, что курьер, берет пакеты раз в две недели по адресу в Южном Лондоне. Он никогда не видел того, кто их давал.

— И он вам рассказал такую сказку? — кисло спросил Харденджер. — Могу представить, как вы его добровольно заставили дать такую информацию.

— Ошибаетесь. Мы предупредили его, что шпионаж влечет за собой смертный приговор, а он считал, что предстанет перед королевским судом. И потому заговорил. Мы хотели поймать того, кто давал пакеты, наверняка человека из Мортона, вот почему меня перевели в Мортон и я охотился по этому адресу и в округе три недели. Но безуспешно. Мы не обнаружили никого подходящего для этого дела, поскольку я был единственным, кто знал в лицо всех ученых и техников Мортона. Тут доктор Бакстер сообщил нам, что исчезновение вирусов прекратилось. Нам показалось, что мы, во всяком случае на время, приостановили утечку. Но, согласно утверждению Бакстера, это была не единственная утечка. Мы узнали, что кто-то выкрадывал информацию по выращиванию и производству смертоносных бактерий. Теперь мы это также обнаружили, — я похлопал по связке корреспонденции Макдональда.

— Система не нова, но почти невозможно ее обнаружить и разоблачить: микрофотография.

— Все это дорогое фотооборудование наверху? — пробормотал Шеф.

— Совершенно верно. Сюда должен приехать специалист по фотоаппаратуре из Лондона, но его прибытие сейчас уже вряд ли необходимо. Взгляните на эти письма от доктора Вейсмана. В каждом вы найдете, что точка над "1" или вообще точка отсутствуют в первой же фразе. Вейсман отпечатал донесение, уменьшил его до размера точки микроминиатюрным аппаратом и вклеил в письмо вместо какой-то точки. Макдональду оставалось только увеличить, отлепив, эту точку. И он, конечно, делал то же самое, отсылая письма Вейсману.

Конечно, делал это не из-за валюты. — Я обвел взглядом обставленную богатой мебелью комнату. — За несколько лет он заработал на этом целое состояние, не платя при этом ни цента налога.

Наступило минутное молчание. Шеф кивнул в знак согласия.

— Наверное, все так и есть. По крайней мере Макдональд не будет нас больше беспокоить. — Он взглянул на меня с улыбкой. — Когда речь идет о том, чтобы закрыть двери конюшни, из которой уведена лошадь, то это можно сделать с двух сторон. Могу закрыть для вас другую дверь, если это поможет: надпись, сделанная в альбоме и зачеркнутая...

— Тулон? Торкай?

— Ни то, ни другое, — он перевернул альбом. — Изготовлен для членов Всемирной организации по вопросам здравоохранения при ООН фирмой Джузеппе Заполетти, улица Двадцатого сентября, Генуя. Зачеркнуто слово «ТОРИНО» по-итальянски. По-английски — Турин.

Турин. Просто слово, но меня словно обухом ударили по голове. Турин.

Я бессильно опустился на стул. Немного оправившись, стал подхлестывать отшибленные в подвале клетки мозга и вновь кое-как соображать. После побоев и холода, бессонницы и голода никак не мог заставить свой мозг активно работать. Медленно, с трудом вспоминал те немногие факты, которые хранились где-то в глубине памяти. Впрочем, важно не то, как я их вспоминал, а та картина, которая из них сложилась. Два и два всегда давали в сумме четыре. Я тяжело поднялся на ноги и сказал Шефу:

— Обычно утверждают о вас, сэр, что вы говорите большую правду, чем сами знаете.

— Вам плохо, Кэвел? — с беспокойством спросил он.

— Я распадаюсь на части. Но голова моя, как ей и положено, работает нормально. Скоро все выяснится. — Взяв фонарик, я повернулся и вышел из комнаты. Поколебавшись, Шеф и Харденджер последовали за мной. Уверен, что у меня за спиной они обменивались многозначительными взглядами относительно моей вменяемости, но мне было все равно.

Все еще шел дождь. Я был уже почти у сарая и гаража, хотя не там следовало искать. Где-нибудь в кустах, мелькнула мысль. Но я вдруг вернулся в дом. Там из холла повернул на кухню и направился было к двери черного хода, когда заметил лестницу, ведущую в подвал. Припомнил, что сержант Карлисль упоминал сегодня о нем, когда его люди производили обыск.

Спустился вниз, открыл подвальную дверь и, нащупав выключатель, включил свет. Потом посторонился, пропуская Шефа и Харденджера.

— Вы точно сказали, сэр, — пробормотал я, — Макдональд нас больше не будет беспокоить. — Но сказал это преждевременно.

Макдональд собирался еще беспокоить полицейского доктора, паталогоанатома, гробовщика и вынужденного перерезать веревку человека, веревку, прикрепленную к тяжелому кольцу наверху люка, на котором он висел, доставая почти до пола ногами. Рядом валялся опрокинутый стул.

Повешенный напоминал привидение из кошмаров — вылезшие из орбит глаза, багрово-синее лицо, вспухший прикушенный язык, торчащий между почерневшими губами, смертный оскал рта.

— О, мой бог... — прошептал Шеф. — Макдональд. — Всмотрелся в висевшего и сказал:

— Он, наверное, почувствовал, что его время кончилось.

— Кто-то решил за него, что его время кончилось, — возразил я, отрицательно покачав головой.

— Кто-то еще... — Харденджер осматривал труп с бесстрастным лицом. Его руки свободны. Так же, как и ноги. Он был в сознании. Стул принесен из кухни. И все же вы утверждаете...

— Он был повешен. Посмотрите на разбросанный уголь, и на следы угля рядом со стулом, и на разворошенную ногами по всему полу кучу угля.

Взгляните на кровавые ссадины его пальцев и ладоней.

— Он мог раздумать в последнюю минуту, — проворчал Харденджер. — Это часто случается. Едва начнут задыхаться. Возможно, он хватался за веревку и подтягивался, пока достало сил и они не изменили ему. Этим можно объяснить ссадины на ладонях.

— А следы на его руках от веревки или от проволоки, которыми он был связан? Его привели сюда, заставили лечь на пол. Возможно, с завязанными глазами, не знаю. Возможно. Повесивший его продернул веревку в кольцо, затянул петлю вокруг шеи Макдональда и стал поднимать раньше, чем тот задергался. Посмотрите на разбросанный уголь. Макдональд отчаянно пытался встать на ноги, а петля на его шее все затягивалась.

С завязанными за спиной руками он поднялся с помощью своего убийцы, но это только отсрочило его смерть на несколько секунд — веревку продолжали тянуть. Разве вы не видите, Макдональд порвал кожу на пальцах, пытаясь освободиться?

Мало-помалу он оказался на носках, но человек не может вечно стоять на пальцах. Он умер. Тогда убийца принес стул и помог Макдональду оторваться от пола: Макдональд ведь грузный. Его приподняли, разрезали путы на руках и ногах и выбили стул, чтобы изобразить самоубийство. Это сделал наш старый приятель, любой ценой стремящийся выиграть время. Если бы он смог нас уверить, что Макдональд кончил жизнь самоубийством, чувствуя, что круг замкнулся, тогда он считал бы, что мы поверили в версию о шпионаже и что Макдональд главный в этом деле. Но сделавший все это не совсем уверен.

— Это только догадки, — сказал Харденджер.

— Нет, не догадки. Разве можно поверить, что Макдональд, не только храбрый офицер, сражавшийся в танковом батальоне шесть лет, но также хладнокровный агент, совершит самоубийство, когда вокруг него станет замыкаться круг? Чтобы Макдональд уступил или сдался? Макдональд в любом случае получил по заслугам. Но на самом деле его убили не только с тем, чтобы наш неведомый приятель еще более рассеял наши подозрения и выиграл время. Он должен быть убит. А наш приятель рассчитывал представить это самоубийством и еще более выиграть время, надеялся нас подольше задержать.

Это только мои догадки, Харденджер, и более ничего.

— Макдональду пришлось умереть. — Харденджер изучающе глядел на меня при общем молчании и затем внезапно сказал:

— Кажется, вы очень во все это верите.

— Уверен. Знаю.

Я схватил угольную лопату и стал разгребать угольную кучу у дальней стены подвала. Угля, насыпанного почти до потолка, было около двух тонн. В моем скверном состоянии пришлось сжать зубы и работать молча, чтобы не застонать. С каждым взмахом я отбрасывал кусочки угля лопатой, а они сыпались сверху и катились по полу.

— Что вы собираетесь обнаружить под этой кучей? — с мрачной иронией спросил Харденджер. — Еще один труп?

— Совершенно верно, собираюсь обнаружить еще один труп. Рассчитываю откопать покойную миссис Тургин. Она предупредила Макдональда и не побеспокоилась приготовить ему обед, поскольку знала, что Макдональд не останется обедать. Что известно Макдональду, известно и ей. Она была его соучастницей. Неразумно заставить молчать Макдональда, если миссис Турпин останется жива и будет квакать. Поэтому о ней тоже позаботились и заткнули рот.

Но, оказалось, о ней позаботились в другом месте, не в подвале. Мы поднялись наверх, и, пока Шеф долго говорил по телефону, установленному в полицейской машине, следовавшей за нами из Альфингема, Харденджер, я и двое полицейских водителей с помощью пары фонарей стали обследовать нижний этаж. Эта работа была нелегкой. Наш хороший доктор неплохо устроился с меблировкой дома и создал себе спокойную обстановку. Его парк во многом способствовал этому. Он простирался более чем на четыре акра. Большую часть парка окружала живая изгородь из буковых деревьев, которая остановила бы даже танк.

Было темно, холодно, безветренно, но шел дождь, вернее сильный ливень, обрушивающий потоки воды на промокшую землю. Подходящая обстановка для поисков трупа, подумалось мне. Да еще на четырех акрах. Да еще в темную ненастную ночь.

Буковые деревья подстригали месяц назад, и обрезанные ветви с листьями были собраны в дальнем углу сада. Мы нашли миссис Турпин под этой кучей. Ее кое-как прикрыли, набросав несколько ветвей и сучьев. Возле валялся молоток. Стоило только взглянуть на ее затылок, чтобы стало ясно, как было дело. Я предположил, что это сделал тот же, кто сломал мне ребра.

Голова мертвой женщины была размозжена множеством ударов, хотя было достаточно одного.

Возвратившись в дом, я принялся за виски из запасов Макдональда. Ему виски больше не потребуется. Как он предусмотрительно когда-то мне заметил, у него нет родственников и некому оставлять наследство. Было бы глупо оставлять виски. Мы в нем очень нуждались. Я налил тяжелые большие бокалы Харденджеру и себе, еще два бокала полицейским водителям. Если даже Харденджер отметил про себя мой проступок как воровство имущества и нарушение служебных правил — ведь я предложил алкогольный напиток полицейским во время службы, он все-таки промолчал. И прикончил виски раньше нас. Полицейские уже уходили, когда вернулся Шеф.

Казалось, он старел с каждой минутой. С тех пор как я видел его последний раз, складки вокруг носа и рта еще резче углубились.

— Вы нашли ее? — спросил он, беря стакан виски.

— Мы нашли ее, — подтвердил Харденджер. Мертвой, как и предполагал Кэвел. Убитой.

— Вряд ли это кого заинтересует. — Шеф вдруг поежился и отхлебнул большой глоток. — Она только одна из многих. К этому времени завтра... сколько тысяч их будет... Один бог знает, сколько тысяч. Этот безумец прислал еще послание. Обычный библейский язык: стены Мортона еще стоят, нет признаков разрушения, поэтому приближается его время. Если разрушение Мортона не начнется к полуночи, он собирается открыть ампулу ботулинусного токсина в центре Лондона в четыре часа утра, в четверти мили от Нью-Оксфорд-стрит. От такого сообщения захотелось выпить еще.

— Он не безумец, сэр, — сказал Харденджер.

— Нет. — Шеф устало потер лоб. — Я передал о том, что обнаружил Кэвел, и выразил наше мнение. Они сейчас в полной панике. Знаете, некоторые национальные газеты уже продаются на улицах, а еще нет и шести утра! Беспрецедентно, но так. Газеты очень подробно передают охвативший население ужас, просят и требуют у правительства удовлетворить условия безумца, поскольку, когда печаталась информация, все считали его безумцем, сумасшедшим. Слова об уничтожении части Восточной Англии беспрерывно повторяются по радио и телевидению в последних известиях. Все до смерти напуганы. Кто бы ни стоял за всем этим, еще несколько часов — и нация будет на коленях. В результате стремительности событий за очень короткое время люди не успели задуматься. А тут еще каждая падкая на сенсации газета и каждая передача радио нагнетают страх, твердят, что этот безумец не отличает ботулинусный вирус от дьявольского микроба и что в следующий раз может случиться подмена токсина дьявольским микробом.

— В самом деле, — сказал я, — все, кто стонал и горько жаловался, что опасно жить при надвигающейся угрозе термоядерной войны, вдруг увидели еще большую опасность, узнали, что страх не имеет границ. Думаете, правительство пойдет на уступки?

— Не могу утверждать, — признался Шеф. — Кажется, я довольно поверхностно судил о премьере. Думал, что он, как и все, напуган. А теперь сомневаюсь. Он занял очень жесткую позицию. Это может привести к катастрофе. Возможно, он стыдится, что перепугался сразу. Возможно, видит шанс для себя оставить бессмертный след в истории...

— Возможно, он похож на нас, — сказал я. — Может быть, он напился от переживаний и не сообразит, что делать.

— Может быть. В данную минуту он консультируется с министрами. Он твердит, что это дело рук коммунистов. Если же коммунисты здесь ни при чем, тогда уступка уничтожения Мортона приведет к краху правительства, расписавшегося в своей неспособности найти выход из трудной ситуации.

Лично я считаю, что в такой ситуации может быть единственно правильный ход. И я согласен с премьером, когда он говорит, что готов эвакуировать Лондон.

— Эвакуировать Лондон? — недоверчиво переспросил Харденджер. — Десять миллионов за десять часов?! Фантастично! Он ненормальный! Невозможно.

— Не так уж невозможно. Слава богу, будет безветренный вечер, метеосводка обещает безветренную ночь и сильный дождь. Находящийся в воздухе вирус будет смываться дождем на землю. Специалисты утверждают, что в дождливую погоду вирус вряд ли распространится больше нескольких сот ярдов от места заражения. При необходимости они предлагают эвакуировать район между Юстон-роуд и Темзой. От Портленд-стрит до Риджент-стрит на западе и до Грей-инроуд на востоке.

— Это вполне выполнимо, — согласился Харденджер.

— Там ночью совсем безлюдные места, там расположены в основном учреждения и магазины. Но этот вирус... Его может смыть дождем, и заразится Темза. Питьевая вода будет отравлена. Что бы ни произошло, надо предупредить население воздерживаться от питья, стирки в течение двенадцати часов.

— Это и предлагают газетчики. Запастись водой, герметизировать ее.

Господи, что же из всего этого получится?! В жизни никогда не чувствовал себя таким беспомощным. И нет ни единого просвета в этом деле. Если бы мы имели хоть малейшее подозрение, хоть намек на личность преступника, хоть что-нибудь. Если бы мы на него вышли, отвернулся бы и разрешил Кэвелу поработать над ним.

Я осушил и поставил свой стакан:

— Вы имеете в виду это, сэр?

— А что еще?! — Он поднял взгляд от стакана и уставился на меня усталыми серыми глазами. — Что вы предлагаете, Кэвел? Можете указать путь?

— Могу сделать большее, сэр. Я знаю. Я знаю, кто это.

Когда прошел шок, Шеф вновь стал невозмутим. Он это умел. Широко рта не открывал, глаза не вытаращивал, словом, не выражал никаких эмоций.

— Половину моего королевства отдам, Пьер. Кто? — прошептал он.

— Еще одно доказательство, последнее доказательство, и тогда я скажу — кто. Мы пропустили эту улику, когда она смотрела на нас. По крайней мере, на меня. И Харденджера. Подумать только, безопасность страны зависит от таких людей, как мы! Полицейские, детективы! Мы не могли бы обнаружить даже дыр в сыре груйе. — Я повернулся к Харденджеру. — Мы только что внимательно обыскали сад. Согласны?

— Согласен. Ну и что?

— Не пропустили ни одного фута, правда?

— Продолжайте, — с нетерпением проворчал он.

— Вы видели признаки недавней кладки? Хижины? Сарая? Беседки? Пруда?

Декоративной каменной стены? Чего-нибудь?

Он покачал головой, устало глядя на меня. — Ничего. Ничего подобного, — воодушевлялся я. — Тогда зачем, зачем им понадобился цемент, пустые мешки из-под которого лежат в сарае? Куда он делся? Он ведь не мог испариться! И несколько строительных блоков мы видели. Наверное, это остатки большой кучи таких блоков. Если строительство воздушных замков не было увлечением Макдональда, тогда где может быть наиболее вероятное место кладки?

— К примеру? Подскажите мне, Кэвел.

— Я сделаю лучше — я покажу вам это место. — Я оставил их в кухне, пошел к сараю за ломом или киркой, но не нашел ничего. Потом мне попался ломик. Его достаточно. Взял его вместе с ведром, вошел в кухню, где Шеф и Харденджер ожидали меня, наполнил ведро водой в кухонной раковине и вместе с ожидавшими спустился в подвал.

Харденджер, по-видимому забывший о висящем покойнике, глухо спросил:

— Что, Кэвел? Собираетесь показать нам, как делаются угольные брикеты?

Неожиданно наверху в холле зазвенел телефон. Мы невольно переглянулись. Звонки к Макдональду могли оказаться интересными.

— Я отвечу, — сказал Харденджер и ушел. Мы услышали его голос, затем он позвал меня. Я стал подниматься по ступеням, чувствуя, что Шеф идет следом. Харденджер передал мне трубку:

— Вас. Не называет своего имени. Хочет говорить с вами лично. Я взял трубку:

— У телефона Кэвел.

— Итак, вы на свободе, а маленькая леди лгать не будет, — доносились до меня глухие угрожающие слова. — Прекратите, Кэвел. Посоветуйте Шефу прекратить, Кзвел. Если хотите видеть маленькую леди живой.

Эти новые синтетические телефонные трубки довольно твердые, иначе я сломал бы трубку в руке. Чуть-чуть, и сломал бы. Сердце замерло и вновь гулко забилось. Я старался сдержаться и старался быть спокойным. Сказал сдержанно:

— Что вы там, черт возьми, несете?

— Прелестная миссис Кэвел у меня. Она желает вам сказать кое-что.

После минутного молчания я услышал ее голос:

— Пьер? О, мой дорогой, извини меня... — Голос внезапно оборвался, послышался хрип, и наступила тишина. И снова угрожающий шепот:

— Прекратите, Кэвел. — И после звук опущенной трубки. Я тоже бросил трубку. Руки у меня дрожали, как у малярийного. Потрясение и страх превратили лицо в маску. Тут, видать, и грим сыграл свою роль. Словом, они ничего не заметили, только Шеф спросил:

— Кто это? — вполне нормальным тоном.

— Не знаю. — Я помолчал и сказал машинально:

— У них Мэри.

Рука Шефа уже взялась за дверную ручку, но сразу замерла. Лицо его окаменело. Харденджер пробормотал что-то непечатное и тоже окаменел. Они не просили меня повторить сказанное, ибо не сомневались ничуть в истине моего сообщения.

— Они требуют от нас прекращения расследования, — продолжал я деревянным голосом, — или они убьют ее. Она у них, это точно. Они, должно быть, сильно мучили ее.

— Как они узнали, что вы убежали? — почти с отчаянием спросил Харденджер. — Как могли даже предположить?

— Доктор Макдональд, вот как, — сказал я. — Он знал. Миссис Турпин сообщила ему, а убийца Макдональда узнал от него. — Бездумно смотрел я Шефу в лицо, с которого исчезла жизнерадостность и бодрость. Простите, если что случится с Мэри по моей вине. Из-за моей непростительной глупости и неосторожности.

— Что ты собираешься делать, мой мальчик? — спросил Шеф усталым и бесцветным голосом. — Знаешь, ведь они собираются убить твою жену.

Подобные типы всегда убивают.

— Зря теряем время, — оборвал я его. — Мне нужно всего две минуты, вот что. Надо удостовериться.

Я побежал в подвал, схватил ведро и выплеснул половину на дальнюю стену. Вода быстро сбегала на пол, не оставляя почти никаких следов на въевшейся многолетней угольной пыли.

Шеф и Харденджер безучастно наблюдали, как я выплеснул остатки воды на стену, где уголь раньше был навален высоко, до того как я его расшвырял. Вода вновь полилась в уголь, оставляя стену почти такой же, как и раньше. Но угольная пыль смылась, и обнажилась свежая кладка, сделанная буквально несколько недель назад. Харденджер пристально вгляделся в стену, затем бросил взгляд на меня и вновь глянул на свежую кладку.

— Виноват, Кэвел, — сказал он. — Вот почему уголь насыпан так высоко у стены. Хотели скрыть следы недавней работы.

Я не стал тратить время на пустые разговоры. Время стало единственным нашим преимуществом. Поэтому схватил молоток и ударил по верхнему ряду кладки — эта часть стены была сильно зацементирована. Этот взмах отразился во мне острой болью, будто кто всадил в меня шестидюймовый стилет под самое правое ребро. После этого я молча протянул молоток Харденджеру и бессильно опустился на перевернутое пустое ведро. Харденджер выбивал сразу по несколько блоков и, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, работал ловко, стремительно, со всей решимостью и мощью. Он атаковал стену, словно она была причиной всех существующих на земле зол. Вскоре первый ряд блоков кладки поддался, и через полминуты образовалась дыра около двух футов.

Харденджер остановился, поглядел на меня. Кряхтя, я поднялся и включил фонарик. И мы заглянули туда. Между фальшивой стеной и стеной подвала было пространство около двух футов, в нем различалось полузасыпанное щебнем и угольной пылью, втиснутое кое-как то, что когда-то называлось человеком.

Зверски искалеченные, но все же несомненные останки человека.

— Вы знаете, кто это, Кэвел? — мрачно, но спокойно спросил Харденджер.

— Знаю. Истон Дерри. Мой предшественник, начальник охраны Мортона.

— Истон Дерри? — в противоположность Харденджеру Шеф отлично владел собой. — Как ты определил? Лицо неузнаваемо.

— Да. Но на левой руке кольцо с голубым топазом. Истон всегда его носил. Это Истон Дерри.

— Что... что они сделали с ним?! — Шеф уставился на полуобнаженное тело. — Раздавили автомобилем? Или... или его растоптало дикое животное? С минуту он молчал, вглядывался в мертвое тело, затем выпрямился и обернулся ко мне. Старость и усталость отражались на нем как никогда.

Старые глаза застыли в ледяной холодной неподвижности. — Они такое с ним вытворяли. Замучили до смерти.

— Замучили до смерти, — повторил я.

— И ты знаешь, кто это сделал? — снова спросил Харденджер.

— Знаю. Знаю, кто это сделал.

Харденджер вытащил ордер на арест, ручку из внутреннего кармана и застыл в ожидании.

— Этого не потребуется, старший инспектор. Пока я не доберусь до него. На всякий случай: не выписывайте ордер на имя доктора Грегори.

Настоящий Грегори мертв.

Через восемь минут большой полицейский «ягуар» резко затормозил у дома Чессингема. В третий раз за последние сутки я поднялся по истертым ступеням и нажал на звонок. Шеф стоял за мной, Харденджер был в передвижной радиомашине, отдавал приказание полицейским дюжины графств выследить Грегори и его «фиатик», опознать, но пока не задерживать. Мы знали, что Грегори не убьет Мэри, пока не окажется в безвыходном положении. И все мы ухватились за эту слабую надежду для ее жизни.

— Мистер Кэвел! — воскликнула Стелла Чессингем совсем не так, как сегодня на рассвете. Глаза ее снова сияли и лицо было спокойно. — Как мило с вашей стороны! Я... я прошу прощения за сегодняшнее утро, мистер Кэвел.

Это правда, что мне сказала мама? Когда брата уводили сегодня утром...

— Совершенная правда, мисс Чессингем, — подтвердил я, стараясь улыбнуться, хотя лицо горело от стертого грима. Он стал бесполезен после визита к Макдональду. Я даже радовался, что не видел себя и свою улыбку.

Наши отношения за двенадцать часов в корне переменились.

— Искренне сожалею, но это было продиктовано необходимостью. Ваш брат будет сегодня вечером освобожден. Вы видели мою жену сегодня днем?

— Конечно. Это было так мило с ее стороны — прийти к нам. Не хотите ли вы и ваш... гм... друг повидаться с мамой? Ей будет приятно, уверена. Я отрицательно покачал головой.

— В котором часу моя жена ушла от вас?

— Кажется, около половины шестого. Только начало смеркаться и...

Что-нибудь с ней случилось? — закончила она шепотом.

— Она похищена убийцей, и ее держат заложницей.

— О нет! О, сэр Кэвел, нет, нет! — Она схватилась руками за горло. Это... это невозможно.

— Как она ушла отсюда?

— Похитили? Вашу жену похитили? — Она уставилась на меня округлившимися от страха глазами. — Почему, кто-то захотел...

— Ради бога, отвечайте! — не выдержал я. — Она села в такси, поехала автобусом... на чем?

— На машине, — прошептала она. — За ней приехала машина. Какой-то человек сказал, что вы ее срочно хотите видеть... — еле слышно ответила она, осознав вопрос. — Там был еще один, на заднем сиденье. Не знаю, какая была машина, за исключением... ну конечно! Это иностранная машина, руль у нее находился слева. Разве она...

— Грегори и его «фиат», — прошептал Шеф. — Но, ради бога, как он узнал, что Мэри здесь?

— Поднял трубку, и все, — сокрушенно объяснил я. — Он знал, что мы остановились в «Вогоннере». Он спросил Мэри. Ему ответили, что ее нет. Он спросил — где? И этот толстый, стоящий за баром болван объяснил, что сам два часа назад отвез на машине миссис Кэвел к мистеру Чессингему. Это было по пути Грегори, он остановился посмотреть. У него все для выигрыша и ничего для проигрыша.

Мы даже не попрощались со Стеллой Чессингем. Сбежали вниз по лестнице, увидели Харденджера, выходящего из радиомашины, впихнули его обратно.

— Альфингем, — крикнул я, — «фиат», он им все-таки воспользовался. Не думаю, чтобы он рискнул...

— Он не рискнул, — подхватил Харденджер, — только что мне сообщили, что «фиат» брошен на обочине возле деревни Грейлинг. Недалеко отсюда, в трех милях, на проселке... Почти рядом с домом местного констебля. Тот как раз слушал нашу передачу, глянул в окно и увидел «фиат».

— Пустой, конечно.

— Пустой. Он не бросил бы машину, если бы не прихватил другую. Я дал знать о краже машины. Наверняка ее украли в деревне Грейлинг. Полагаю, мы скоро ее обнаружим.

Действительно, вскоре машину обнаружили мы сами. Через две минуты мы влетели в Грейлинг и увидели прыгающего на тротуаре типа. Он отчаянно махал саквояжем. «Ягуар» остановился, Харденджер опустил стекло.

— Это безобразие! — кричал тип с саквояжем. — Слава богу, вы уже здесь! Бандитизм! Разбой среди бела дня...

— В чем дело? — остановил его Харденджер.

— Моя машина! Среди бела дня! Украдена, господи! Я сидел в гостях в этом доме, и...

— Сколько времени вы были в доме?

— А? Сколько времени? Какого черта...

— Отвечайте! — рявкнул Харденджер.

— Сорок минут. Но что...

— Марка машины. Какая?

— "Ванден-плас-принсис". — Он почти рыдал от расстройства. Совершенно новая, говорю вам. Бирюзового цвета. Ей всего три недели... как...

— Не волнуйтесь, — отрезал Харденджер. Полицейский «ягуар» уже набирал скорость. — Мы ее вернем, — он закрыл окно. Позади нас остался тип с разинутым ртом. Харденджер приказал сержанту-водителю:

— Альфингем.

Потом по лондонской дороге. Отмените розыск «фиата». Ищите бирюзовый «принсис». Учтите, вы передаете это полицейским, а не их женам. Половина из них будет считать, что вы сообщаете о рождественском обеде.

— Все началось с Макдональда, — сказал я. Наша большая полицейская машина со свистом неслась по шоссе. Сосновые ветки с обеих сторон дороги мелькали и исчезали в кромешной тьме. Я разговорился, так было легче коротать дорогу. — Мы мало знаем о пристрастиях Макдональда. У доктора Макдональда был только один интерес — сам доктор Макдональд. Несомненно, когда-то он ловко прикинулся попутчиком. Мадам Галль не производит впечатления в чем-то ошибающегося человека. Он, должно быть, заработал кучу денег за эти годы. Стоит только взглянуть на содержимое его дома. Но он тратил деньги очень осторожно и рассудительно.

— У него был «бентли-континенталь», — сказал Харденджер. — Разве это не роскошь?

— Эту покупку он хорошо объяснил. Но, — заметил я, — он стал жадничать. Столько собрал денег за последние месяцы, что не мог остановиться.

— Работал сверхурочно, отсылал образцы за деньги и сведения в Вену? спросил Шеф.

— Нет, — ответил я. — Шантажировал Грегори.

— Прости, — зашевелился Шеф в углу сиденья, — не совсем улавливаю твою мысль.

— Это просто, — ответил я. — У человека, которого мы знаем как Грегори, был отличный план. Вспомните, ничего не было тайного в пребывании Грегори здесь, в нашей стране. Имелись кое-какие осложнения. Итальянцы возмущенно топали ногами оттого, что один из первоклассных специалистов вынужден пренебречь своей страной и поехать работать в Англию. Кто-то с поверхностным знанием химии и с большой схожестью с ученым вычитал обо всем этом. И в намеченном отъезде Грегори в Англию усмотрел для себя возможность крупно обогатиться, на всю жизнь. Соответственно этот некто и подготовился.

— Настоящий Грегори убит? — спросил Ханденджер.

— Об этом не может быть и речи. Грегори вместе со своими пожитками в багажнике «фиата» отправился в Англию, но уже не тот Грегори прибыл в Англию. Настоящий, конечно, попал в автомобильную катастрофу, а самозванец, немного изменив внешность для большего сходства, прибыл в Англию с одеждой, паспортом, фотографиями, со всеми барахлом. Итак, пока все шло гладко. Теперь о неудаче. Настоящего Грегори никто не знал в Англии, только его работы. Но нашелся единственный человек, который хорошо знал его. И надо же случиться, лже-Грегори стал работать в одной лаборатории с этим человеком. Макдональдом. Лже-Грегори этого не знал. Но Макдональд знал, что этот Грегори мошенник. Не забывайте, что Макдональд много лет был делегатом при ООН. Могу держать пари, что таким делегатом был и Грегори, только от Италии.

— Что и подтверждается отсутствующей фотографией в альбоме, спокойно заметил Шеф.

— Да. На фотографии, без сомнений, Макдональд и настоящий Грегори стоят, взявшись под ручку. В Турине. Словом, после размышлений Макдональд показал поддельному Грегори фото и сказал об этом. Мы можем только догадываться, что между ними произошло. Грегори мог вытащить пистолет, заставить замолчать Макдональда, чтобы поправить ситуацию. Но Макдональд не так глуп, он, видимо, сообщил, что предусмотрел такую возможность и в случае внезапной смерти приказал незамедлительно вскрыть запечатанное сургучом письмо, в котором содержится несколько интересных фактов о лже-Грегори. Тогда последний вынужден был заключить сделку. Одностороннюю сделку. Ежемесячно Грегори должен был выплачивать Макдональду какую-то сумму. Не забывайте, что Макдональд мог всегда обвинить самозванца в убийстве Грегори.

— Не понимаю, — спокойно сказал Харденджер. — Здесь нет никакого смысла. Вот, например, у Шефа работают двое людей в одном месте. Они не только не знакомы друг с другом, но работают с совершенно разными целями.

Они ставят себя тем самым под удар друг друга. Боюсь, Кэвел, о разведке коммунистов у меня более высокое мнение, чем у вас.

— Согласен с Харденджером, — вставил Шеф.

— Тогда и я присоединяюсь, — согласился я. — Просто говорил, что Макдональд агент. Я никогда не утверждал, что Грегори или кража дьявольского микроба имеют что-то общее с коммунистами. Это вы и Харденджер так предположили.

Харденджер наклонился, чтобы разглядеть меня получше.

— Вы думаете... вы думаете, что Грегори — сбежавший из сумасшедшего дома безумец?

— Если вы еще верите в это, — съехидничал я, — вам пора отправляться на отдых, в отпуск. У Грегори была очень важная причина заполучить вирусы.

И, клянусь жизнью, он сообщил о ней Макдональду. Сделал его таким образом своим сообщником. Если бы он сказал Макдональду, что хочет просто взять ботулинусный вирус, сомневаюсь, что Макдональд на это согласился бы. Но если он ему предложил, скажем, десять тысяч фунтов, Макдональд быстро согласился. На Макдональда это очень похоже.

Мы уже почти доехали до Альфингема. Большой полицейский «ягуар» с включенной сиреной, вдвое превышая установленную скорость, мчался, проскакивая мимо машин на шоссе. Шофер был знатоком своего дела, одним из лучших людей Харденджера в Лондоне, и совершенно четко знал возможности машины.

— Остановите машину возле этого регулировщика, — неожиданно приказал Харденджер.

Мы подкатили к единственному альфингемскому светофору с ручным переключателем. Им в Альфингеме пользовались только в часы пик.

Полицейский в белой каске, поблескивающей в свете фар, застыл у контрольной доски светофора, прикрепленной к фонарному столбу. Харденджер опустил боковое стекло и подозвал полицейского.

— Старший инспектор Харденджер из Лондона, — кратко представился он.

— Не видали ли вы сегодня вечером голубой «ванден-плас-принсис»? Час назад, может, немного меньше?

— Видел, сэр. Он ехал на желтый свет. Хорошо, что тут же загорелся красный. Я просвистел. Он остановился, проехав перекресток. Я спросил водителя, о чем он думал. Водитель объяснил, что задние покрышки плохо тормозят на мокрой дороге, хотя он и затормозил. Он не решился снова сильно тормозить, так как его дочь спала на заднем сиденье. Могла ушибиться от резкого торможения. Я взглянул на заднее сиденье. Там действительно спала леди. Крепко спала. Даже наши голоса ее не разбудили.

Около нее сидел еще один человек. Ну... ну, я его предупредил и махнул рукой... — Он в нерешительности умолк.

— Действительно! — взревел Харденджер. — Теперь сообразили?! Разве нельзя отличить спящего от человека, которому приказали притвориться спящим, приставив к боку пистолет?! Она продолжала спать! — съязвил он. Несчастный простофиля! Я вас вышвырну со службы!

— Да, сэр. — Полицейский застыл истуканом, глядя поверх крыши «ягуара», настоящая копия гвардейца на параде, который вот-вот рухнет, но сохранит стойку «смирно». — Прошу прощения, сэр.

— Какой дорогой они поехали? — спросил Харденджер.

— Лондонской, сэр, — деревянно ответил полицейский.

— Не стоит надеяться на то, что вы запомнили номер, — с сарказмом сказал Харденджер.

— ХО-973, сэр.

— Что?!

— ХО-973.

— Считайте себя восстановленным на службе, — прорычал Харденджер, поднял окно дверцы, и мы вновь помчались. Сержант о чем-то тихо говорил в микрофон. Харденджер произнес:

— Я несколько грубо с ним обошелся. Если бы он был повнимательнее и заметил что-то неладное, то сообщил бы по рации, вместо того чтобы играть кнопками светофора. Простите, Кэвел, что перебил вас.

— Неважно, — сказал я, даже радуясь, что меня перебили, так как все, отвлекавшее мысли от Мэри с направленным на нее пистолетом убийцы, облегчало мое состояние. — Макдональд. Я говорил о Макдональдс. Падкий на деньги, но хитрый. Очень хитрый, иначе он так долго не продержался бы. Он знал, что похищение ботулинуса повлечет тщательное изучение личных дел всех работающих в лаборатории номер один. Уверен, Грегори никогда не упоминал о своем намерении похитить дьявольский микроб. Он знал, что все факты его жизни изложены в секретном досье. Он знал, что начальник охраны Дерри имеет это досье. Он сказал Грегори, что не может быть и речи о совместной работе, пока он не просмотрит картотеку. Макдональду не хотелось попасть как кур в ощип при расследовании.

— Так, Истон Дерри, то есть останки его лежат сейчас в подвале, тихо произнес Шеф.

— Да. Это только мои предположения, но они довольно основательны. Вот так. Макдональд хотел добраться до картотеки, Грегори хотел знать комбинацию цифр двери в лабораторию номер один, которая была известна только Дерри и доктору Бакстеру. Думаю, они устроили приглашение Дерри Макдональдом к нему в дом, и едва тот вошел, уже мог считаться мертвецом.

Грегори, вероятно, ждал, притаившись с оружием в руках. Прежде всего они забрали у него ключи от сейфа в доме Дерри, там он держал картотеку.

Начальник охраны обязан всегда носить ключи при себе. Затем попытались заставить его назвать комбинацию цифр двери лаборатории. Во всяком случае, Грегори пытался... Представить не могу, чтобы это сделал Макдональд, хотя он наверняка слышал или видел происходившее. Возможно, Грегори и не безумец, но в некотором роде кровожадный психопат, человек с садистскими наклонностями. Видели, что он сделал с Дерри и миссис Турпин? Не упоминаю о своих ребрах и повешенном Макдональдс.

— И расстроил собственные планы, — глухо заметил Харденджер. — Так пытал Дерри, что тот умер прежде, чем что-то сказал. Будет нетрудно установить личность такого преступника, этого лже-Грегори. При таких методах он обязательно отыщется в картотеке преступников. Если послать отпечатки его пальцев и черепной индекс, то Интерпол узнает это через час.

— Он наклонился вперед и отдал приказание сержанту.

— Да, — сказал я, — здесь не будет трудностей. Но сейчас это не так важно. Не добившись ничего от Дерри и убив его, лже-Грегори пришлось искать иной путь проникновения в лабораторию номер один. Конечно, они обыскали дом Дерри. Уверен, что в его вещах они наткнулись на фотографию Дерри, когда он был шафером на моей свадьбе. Шеф тоже есть на снимке. Вот почему они похитили меня, потом Мэри. Словом, они открыли сейф, удалили лист из досье Макдональда и очень внимательно просмотрели остальные досье.

И тут они узнали о денежных затруднениях доктора Хартнелла. Удачная находка для шантажа. И фигура подходящая для отвлечения внимания от взлома в Мортоне. Лже-Грегори изобрел новый план похищения вирусов.

— Взлом? — нахмурился Харденджер. — Или, скорее, проникновение.

— Прошу прощения, имею в виду взлом. — Я высказал сидящему в сумраке на заднем сиденье и с изумлением взиравшему на меня Харденджеру предположение, изложенное сегодняшним ранним утром Шефу, о двух неизвестных, внесенных в ящиках, один из которых загримирован под Икса, а другой — под доктора Бакстера, о том, что оба вышли через проходную в обычное время и показали жетоны, между тем как настоящий Икс остался до одиннадцати часов, убил Бакстера ботулинусным токсином и отравленными леденцами Кландона, а потом только исчез с вирусами через забор.

— Очень и очень любопытно, — возбужденно сказал Харденджер. — Бог мой! И вы еще говорили об Истоне Дерри, который играл с огнем! У вас настоящий талант водить меня за нос, черт возьми!

— Это не так. Вы шли своим путем, а я иным. О налете на Мортон говорили вы, а не я. У вас были подозрения относительно досье Макдональда.

Неожиданно заработало радио в машине. Владелец «ванден-пласа», участковый врач, пришел в полицейский участок и сообщил очень интересные подробности: бензобак в его машине был почти пуст. Харденджер коротко приказал, чтобы сержант-водитель сразу сообщил о первой же заправочной станции, и затем повернулся ко мне:

— Так, продолжайте.

— Осталось немного добавить. Этот Грегори не только знал о сложных отношениях Хартнелла с ростовщиком Тариэлом, но также обнаружил, что Хартнелл растратил общественные деньги столовой. Не спрашивайте меня как.

После этого...

— Могу рассказать, — перебил Харденджер. — Черт возьми, как всегда поздно, — добавил он. — Макдональд был руководителем столовой в Мортоне.

Обнаружив финансовые трудности Хартнелла, стал проверять внимательнее расходные книги.

— Конечно, конечно. — Я также был раздражен, как и Харденджер. — Все это мне известно. Но старина Кэвел считал, что слишком это очевидно.

Словом, Хартнелл был у него в руках. Зная, что Хартнелл обязательно попадется, он подсунул молоток и кусачки, которыми пользовались в Мортоне, и наляпал желтой глины под крыло мотороллера. Если это сделал не Грегори, то один из его помощников. Первый трюк. А вот и второй трюк. Представляясь таинственным дядей Джорджем, он положил деньги на счет Чессингема за неделю до преступления. Он знал, конечно, что полицейские первым делом займутся банковскими счетами.

— Ловкие трюки, — сокрушенно сказал Харденджер. — Ох уж эти трюки! Но зачем?

— Выиграть время. Я как раз к этому подвожу.

— Значит, два убийства в Мортоне и похищение вирусов произошли именно так, как вы предполагаете? — спросил Шеф.

— Нет, — покачал я головой. — Здесь я ошибался. — Шеф смотрел на меня. По его лицу нельзя было определить ничего, хотя взгляд был красноречив. Я продолжал:

— Мое предположение заключалось в другом. Один из ученых лаборатории номер один убил обоих, доктора Бакстера и Кландона.

Все указывало на это. Но я ошибся. Мы проверили и вновь перепроверили каждого ученого и техника этой лаборатории. Все они имели твердое алиби в ночь убийства. Возможно, внесли двоих или троих. Не знаю. Но ясно, что Грегори имеет шайку сообщников. Возможно, трех. Предположим, трех. Только один из них вышел из Мортона в обычное время, переодетый Бакстером. Двое остались, но не остался еще некто, а также ушел в обычное время и пришел домой, чтобы обеспечить алиби. Некто был почти наверняка Грегори, ибо Макдональд слишком незначительный соучастник. Грегори забрал, а скорее даже не забирал вирусы с собой. Ведь иначе его могли бы поймать при проверке. Одно точно: он оставил ампулу ботулинуса и леденцы с ядом.

Вспомните, никто из нас не мог представить Кландона, покорно берущего леденцы от возможного преступника, в полночь.

— Но ботулинус? Яд? Зачем? — недоумевал Шеф. — Они были совсем лишними...

— Грегори так не считал. Он приказал сообщникам оглушить Бакстера и открыть ампулу перед уходом. У внешней двери лаборатории номер один находился один из них, его заметил наблюдавший из окна своего дома за коридором лаборатории Кландон. Когда Кландон с пистолетом в руке прибежал задержать преступника, второй подкрался сзади, выбил пистолет. Затем они насильно всунули ему в рот отравленный леденец. Один бог знает, успел ли Кландон понять, что ему давали, — умер раньше, чем узнал.

— Изверги, — пробормотал Шеф, — жестокие изверги.

— Все было сделано для того, чтобы внушить мысль о знакомстве Бакстера и Кландона с убийцей. И это, конечно, сработало. Это третий трюк, направивший нас по ложному следу. Выигрыш времени, только выигрыш времени.

У Грегори необыкновенный дар обманывать. Он одурачил меня также первым телефонным звонком в Лондон, в десять вечера, вчера. Он это сделал сам.

Еще один трюк, черт знает какой по счету.

— Грегори звонил? — Шеф пристально посмотрел на меня. — У него ведь имелось алиби как раз на то время, когда был звонок. Вы лично проверяли.

Кажется, печатал книгу.

— Задним умом Кэвел крепок, тут вы его не собьете, — кисло отметил я.

— Звук пишущей машинки шел несомненно из его комнаты. Он заранее записал его на пленку магнитофона и включил, перед тем как выйти через окно. В комнате был особый запах и куча белого пепла в камине, когда я сегодня рано утром пришел к нему. Остатки пленки.

— И все же, зачем все эти трюки?.. — начал было Харденджер, но сержант прервал его:

— Сейчас будет автозаправка.

— Въезжай, — приказал Харденджер. — Наведи справки.

Мы съехали с главной дороги, водитель включил полицейскую сирену, звук которой разбудил бы и мертвого, но дежурный заправщик бензина не появился. Сидящий впереди сержант не стал ждать, выскочил из машины и ворвался в ярко освещенную станцию. Почти в тот же миг он снова выскочил и скрылся за углом. Я сразу все понял и рванулся следом. Харденджер тоже не мешкал.

Мы нашли заправщика в гараже за станцией, надежно связанного, с кляпом во рту, без сознания. Ему нанесли сильный удар по затылку. Однако, когда мы подходили, он уже приходил в сознание. Полный, средних лет субъект с багровым лицом — от злости и желания освободиться от пут. Мы развязали ему руки и ноги, содрали с лица липкую ленту и помогли сесть. Он нещадно ругался. Хотя мы отчаянно спешили, но пришлось подождать несколько секунд, пока Харденджер не оборвет этот поток брани резким словом:

— Хорошо. Этого достаточно. С вами расправился беглый преступник, а мы полицейские. Каждая секунда дорога, он убегает, а вы ругаетесь. Быстро и коротко расскажите, что и как.

Заправщик помотал головой. Не нужно быть врачом, чтобы увидеть, что человек все еще оглушен и не пришел в себя.

— Смуглый, средних лет, — сказал он, — вошел запыхавшись и попросил бензина. Это было в шесть тридцать. Он спросил...

— В шесть тридцать?! — перебил я его. — Всего двадцать минут назад!

Точно?

— Точно, — ответил он. — У его машины кончился бензин в одной или двух милях от станции. Сильно спешил. Он попросил галлон бензина с собой.

Я повернулся, хотел идти за бензином, но тут он меня саданул этой штукой и связал. Я сделал вид, что потерял сознание. Потом я увидел человека с пистолетом, ведущего девушку, блондинку. А тот тип, который меня по макушке стукнул, уже выводил машину хозяина из ворот и...

— Опишите цвет и назовите номер машины, — перебил его Харденджер.

Потом не мешкая записал ответ и добавил:

— Оставайтесь здесь, никуда не ходите, не двигайтесь. У вас сотрясение мозга. Я свяжусь с полицией Альфингема, и скоро сюда прибудет машина с врачом.

Десять секунд спустя мы уже мчались по дороге, оставив держащегося за голову и очумело глядящего нам вслед заправщика.

— Двадцать минут, — произнес я, прислушиваясь к сержанту, передающему сообщение по телефону быстро и обстоятельно. — Они еще потеряли время, сталкивая машину с дороги и добираясь до заправочной. Двадцать минут.

— У них осталось всего двадцать минут, — уверенно сказал Харденджер, — а полдюжины полицейских машин уже полчаса патрулируют и знают окрестности так, как их знают только местные полицейские. Если хотя бы один из них нападет на след, то им никогда не отвязаться.

— Прикажите расставить оцепление, — сказал я, — Прикажите остановить их любой ценой.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Харденджер. — В своем ли вы уме, Кэвел? Хотите, чтобы вашу жену убили? Черт вас дери, вы ведь знаете, он будет прикрываться ею, как живым щитом! Для этого он ее держит. Грегори не встречал полицейских, кроме регулировщика, с того момента, как уехал от Макдональда. Вряд ли он знает, что мы объявили всеобщий розыск. Разве вам это не понятно?

— Оцепление, — повторил я. — Нужно расставить оцепление. Где же вы будете брать его? В центре Лондона? Там, где он собирается открыть ампулу с проклятым ботулинусом? Едва он окажется в Лондоне, полицейские потеряют его из вида, наверняка потеряют. Разве не ясно, что его необходимо остановить раньше? Если же он окажется в Лондоне...

— Но ведь вы согласились...

— Когда я не знал, что он направляется в Лондон.

— Шеф, — взмолился Харденджер, — не можете ли вы заставить Кэвела...

— Она мой единственный ребенок, Харденджер. У старика нечего спрашивать о жизни и смерти его единственного ребенка, — бесстрастно сказал Шеф. — Вы знаете, как я привязан к Мэри. — Он помолчал и продолжал так же бесстрастно:

— Я согласен с Кэвелом. Делайте, как он говорит.

Харденджер выругался вполголоса и наклонился вперед к сержанту. Когда он кончил отдавать распоряжения, Шеф спокойно сказал:

— Пока мы едем, мой мальчик, ты мог бы добавить некоторые штрихи к этому делу. Мне еще не все ясно. Хочу задать тебе такой же вопрос, как и старший инспектор. Трюки. Все эти трюки, зачем?

— Выиграть время. — Мне самому не все было ясно, но я догадывался о причине этой просьбы: отвлечься от мыслей о преступниках, за которыми мы гнались, уменьшить чувство беспокойства, уменьшить напряжение, которое овладело нами. Запинаясь, я продолжал:

— Нашему хитрому приятелю нужно выиграть время. Ложный след приводил нас в тупик не раз. Это отвлекало, требовало времени. И все же он недооценил нас. Несмотря на его трюки, мы продвигались с расследованием быстрей, чем он рассчитывал. Не забывайте, со времени преступления прошло только сорок часов. Он знал, что рано или поздно мы нападем на след. Больше всего внушал ему опасения Макдональд. Он знал, что рано или поздно придется его убить, но рассчитывал сделать это попозже, потому что через несколько часов после смерти Макдональда запечатанный конверт в банке или в полиции вскроют и бросятся его ловить.

В любом случае, Грегори было удобнее действовать под маской уважаемого члена альфингемской общины, а не как преступнику, за которым охотится половина полиции Англии.

— Очень трудно угрожать правительству и нации, когда за спиной чувствуется дыхание закона, — согласился Шеф. Решимость старика, его самообладание были невероятными. — Но зачем ему было нужно убивать Макдональда?

— Потому что тот знал истинную цель Грегори. Если бы Макдональд остался жив и вынужден был все рассказать, это расстроило бы все планы Грегори. И еще из-за миссис Турпин. Макдональд упрям, он мог и молчать в случае поимки. В конце концов почти очевидно, что он не принимал участия в убийстве, хотя по уши замешан. Но миссис Турпин могла бы его выдать. Мадам Галль сказала мне, что еще в Париже Макдональд был волокитой. Таким он и остался. Люди, в сущности, не меняются. Миссис Турпин привлекательная женщина. Она явно отстаивала интересы Макдональда, когда мы с ней говорили. Она была в него влюблена. Любил ли он ее, трудно сказать, да это и не так важно. Она тоже мешала планам Грегори. Думаю, что показания обоих, ее и Макдональда, были бы очень важны, настолько важны, что оба получили бы относительно легкое наказание. Считаю, что Макдональд не колебался бы в выборе между повешением за соучастие в убийстве, как того требует закон, и полным признанием, смягчающим наказание. А если бы он заколебался, то миссис Турпин проявила бы инициативу.

Мое предположение можно проверить в Мортоне: миссис Турпин позвонила в лабораторию Макдональду сразу после моего ухода. А Грегори или подслушал, или ему рассказали о случившемся. Он, возможно, сопровождал Макдональда домой, чтобы выяснить подробности. Тут ему все стало ясно.

Тучи сгущались. Над Макдональдом и Грегори. Последний решил сделать их фатальными для миссис Турпин и Макдональда.

— Ловко сработано, не так ли? — невозмутимо сказал Харденджер.

— Да, сеть крепко их накрыла, петля затягивалась, — согласился я. Жаль только, что крупная рыба ускользнула, а в сети остался негодный улов.

Но одно теперь ясно. Нужно не придавать значения этим воплям о разрушении Мортона. Если бы это было целью Грегори, то его ничто бы не остановило.

Даже признания Макдональда, поскольку вся страна и так уже все знает.

Здесь что-то иное, покрупнее, чему мы могли бы помешать или помешали бы, зная его планы заранее.

— Например? — спросил Харденджер.

— Что меня спрашивать! Хватит догадок на сегодня. — И я откинулся на теплую и удобную спинку сиденья. Снова на меня нахлынула усталость и чувство разбитости. Возбуждение прошло.

Водитель вел машину со скоростью более девяноста миль по мокрой дороге, вел так ровно и умело, что я стал подремывать, но тут раздался голос из динамика: «Отвечающий описанию разыскиваемой машины серый „хамбер“, номер не опознан, только что свернул с главной лондонской дороги на дорогу В, чтобы избежать столкновения на перекрестке у Флемингтона, в двух с половиной милях восточнее Кратчли. Следуем за ней».

— Перекресток во Флемингтоне, — возбужденно сказал сидящий впереди сержант. Они на дороге, которая никуда не ведет, всего три мили во Флемингтон и — обратно на главную дорогу в Лондон.

— Как далеко мы от Кратчли? — спросил Харденджер.

— Около четырех миль, сэр.

— Значит, в девяти-десяти милях от поворота, где Грегори должен снова выехать на главное шоссе? Как далеко он находится от Флемингтона?

— В пяти-шести милях, сэр. Но дорога там плохая и извилистая. Он доедет за десять минут, если будет гнать и ему повезет. На дороге полно тупиков.

— Сможете ли вы добраться к перекрестку за десять минут?

— Не знаю, сэр, — заколебался водитель. — Я не знаю дорогу.

— Уверен, он доберется, — решительно сказал сержант.

Так и получилось. Дождь хлестал, дорога была скользкой, напряжение нервов предельное. Но он успел. Он прибыл к перекрестку менее чем за десять минут. Из постоянных донесений преследующих Грегори полицейских стало ясно, что за рулем его машины был кто угодно, но не отличный водитель. Наша машина остановилась у оцепления, перекрывшего доступ на главное лондонское шоссе. Мы быстро вышли из машины, а сержант установил мощный прожектор сбоку дороги, нацелив его в направлении ожидаемого появления машины Грегори. Из предосторожности мы заняли позицию в десяти футах за «ягуаром».

В такой сильный дождь дворники на смотровом стекле малоэффективны.

Водитель машины, идущей на большой скорости, не сразу заметит «ягуар».

Особенно водитель неопытный. Я хорошенько осмотрелся. Трудно было выбрать лучшее место для засады. Одна сторона Т-образной развилки была совершенно скрыта густыми буковыми деревьями. Другая сторона, освещенная ослепительным светом фар «ягуара», была открытой местностью, выгоном.

Около двухсот ярдов поодаль виднелись три линии фермерских домов. На половине этого расстояния стояли сарай и разбросанные фермерские строения.

Светилось лишь одно окошко, мерцая сквозь потоки дождя. Со стороны флемингтонской дороги находилась глубокая канава, и я хотел было спрятаться в ней, чтобы бросить камень в стекло машины Грегори, тем самым наполовину уменьшив их возможность к сопротивлению. Но могло быть, что они пересадили Мэри на переднее сиденье. Поэтому решил оставаться на месте и не прятаться в канаве.

Сквозь шум дождя, хлещущего по шоссе и барабанящего по крыше машины, мы вдруг услышали нарастающий звук тяжело воющего мотора и скрежет неумело переключаемых скоростей. Несколько секунд спустя показались белые пятна фар. Мы укрылись за «ягуаром», я вытащил «хэкати» и взвел курок.

Затем под визгливый скрежет переключения скоростей и бешеный вой мотора машина выскочила из-за поворота и помчалась прямо на нас. Сразу завизжали тормоза и колеса, заскользившие по мокрой дороге. Свет фар метался из стороны в сторону. Я инстинктивно сжался, ожидая столкновения с «ягуаром». Но его не произошло. Благодаря счастливой случайности, нежели умению водителя, машина остановилась в пяти футах от «ягуара», занявшего середину дороги, и развернулась чуть влево.

Я выпрямился и пошел навстречу стоящей машине, прикрыв глаза от слепящего света фар. Я четко вырисовывался в темноте, но сидящие в «хамбере» меня вряд ли видели, так как на них был направлен мощный прожектор с крыши «ягуара».

Я не Анни Окли, не чемпион мира, но с десяти футов могу поразить цель размером с суповую тарелку. Два быстрых выстрела, и фары «хамбера» погасли. В это время машина с преследующими полицейскими остановилась позади машины Грегори. Одновременно распахнулись дверцы с правой стороны машины, из нее стремительно выскочили двое. Одна секунда! На одну секунду игра была в моих руках! Я мог бы прошить одного и другого, но, как дурак, заколебался, замешкался, прицеливаясь. Пропал мой единственный шанс. В следующую секунду выволокли Мэри и поставили перед Грегори. Он взял меня на мушку, целясь через ее правое плечо. Второй был приземистым, с широкими плечами и типичным бандитским лицом итальянского гангстера. Пистолет в его левой волосатой руке походил на отпиленное дуло пушки. Я обратил на это внимание. Это и был тот левша, который перекусывал проволоку в Мортоне.

Возможно, именно он убил Бакстера и Кландона. Впрочем, у меня не было сомнений, что именно он был убийцей. На своем веку перевидал таких достаточно. Они могут выглядеть обычными и безобидными, но у них всегда пустые глаза. И этот был таким. А Грегори? Разве другой? Он был таким, каким я его всегда знал: длинным, смуглым, с седыми волосами и с чудаковатым выражением лица. Но сейчас перед нами предстал совсем иной человек, без очков.

— Кэвел, — спокойно, равнодушно, почти доброжелательно сказал он, была возможность убить вас еще несколько недель назад. И надо было. Моя промашка. Я хорошо знал вас, изучил, и это было для меня достаточным предупреждением. Надо было убить вас...

— Ваш приятель, — сказал я, опуская пистолет и глядя на зажатое в левой волосатой руке дуло пистолета, нацеленного прямо в мой левый глаз, левша. Убийца Бакстера и Кландона.

— В самом деле, — Грегори еще сильнее сжал Мэри, ее белокурые волосы были растрепаны, лицо измазано, под правым глазом большой багровый синяк.

Наверное, она пыталась вырваться, когда беглецы шли к бензоколонке. Однако она не выглядела испуганной или хорошо скрывала страх. — Меня верно предупредили. Генрих, мой... как бы... помощник. Он выполнял еще некоторые другие поручения, не так ли, Генрих? Он-то слегка побил вас, Кэвел.

Я кивнул, это соответствовало истине. Генрих — простой исполнитель.

Посмотрел на его жестокое грубое лицо и пустые глаза. Но с Грегори исполнитель вины не снимал. Он стал теперь понятнее: гангстеры типа Грегори стараются грязную работу переложить на других и не занимаются сами физической расправой.

Грегори бросил взгляд на двух полицейских, вышедших из машины, кивнул Генриху. Тот вскинул пистолет, держа двоих на мушке. Те остановились. Я поднял пистолет и сделал шаг к Грегори.

— Ни с места, Кэвел, — спокойно сказал Грегори и так ткнул дулом пистолета Мэри, что та застонала от боли. — Я не задумываясь убью ее. Я сделал еще шаг вперед. Нас отделяло четыре фута.

— Ты ничего не сделаешь ей, — сказал я, — иначе я тебя убью. Ты это знаешь. Бог ведает, что ты поставил на карту, ради чего пошел на преступления и убийства. Но своей цели ты не достиг. И не откажешься от нее так просто, убив мою жену. Не правда ли, Грегори?

— Забери меня от этого чудовища, Пьер! — хрипло и прерывисто пробормотала Мэри. — Мне... мне все равно, что он сделает.

— Он ничего не сделает, моя дорогая, — спокойно сказал я. — Он не посмеет. И он знает об этом.

— А вы, оказывается, психолог, — добродушно сказал Грегори, потом совершенно неожиданно прислонился спиной к автомобилю и сильно толкнул Мэри в мою сторону. Она машинально раскинула руки, я отпрыгнул назад, поймал ее, едва устояв на ногах, но стараясь держать Грегори под пистолетом. Грегори отвел руку со стеклянной ампулой, запечатанной голубой пробкой. В другой руке у него была стальная фляжка-контейнер, из которой он только что вынул ампулу.

Я перевел взгляд с бесстрастного лица Грегори на ампулу в его руке и вдруг почувствовал, как вспотела ладонь, державшая рукоятку «хэкати».

Повернулся, посмотрел на Шефа, Харденджера и стоящих позади меня полицейских — оба, Шеф и Харденджер, держали тяжелые пистолеты в руках.

Потом посмотрел вперед на двух других полицейских, находящихся под прицелом Генриха, и сказал тихо, но отчетливо:

— Никому ничего не предпринимать. В ампуле у Грегори дьявольский микроб. Вы все читали о нем сегодня в газетах и знаете, что произойдет, если разобьется стеклянная ампула.

Они это очень хорошо знали. Мы застыли восковыми фигурами. Сколько нужно времени, чтобы жизнь в Англии вымерла после того, как будет выпущен на волю этот микроб? Я не мог вспомнить. Во всяком случае, немного. Да это сейчас и не имело значения.

— Совершенно верно, — спокойно произнес Грегори. — В ампуле с розовой пробкой ботулинусный вирус, а в голубой — этот дьявольский микроб. Кэвел играл сейчас жизнью своей жены. Прошу поверить, что я не запугиваю.

Сегодня вечером я надеюсь достичь своей цели, — он умолк, разглядывая каждого из нас по отдельности, глаза его сверкали. — Если же мне помешают достигнуть цели, то жизнь свою я в грош не поставлю, разобью эту ампулу.

Прошу поверить, у меня нет иного выбора.

Я ему полностью верил. Он совершенно обезумел. — А ваш помощник, спросил я, — как он относится к вашему безразличию к его жизни?

— Однажды я спас его из воды и дважды от электрического стула. Его жизнь принадлежит мне. Он это понимает. Кроме того, Генрих немой.

— Вы безумец, — резко сказал я. — Вы нам сообщили, что ни огонь, ни холод, ни моря и горы не в состоянии остановить дьявольский микроб.

— Уверен, что это сущая правда. Если мне придется умереть, то для меня безразлично: последует ли за мной остальное человечество.

— Но... — Я умолк. — Боже мой, Грегори, ни один безумец, ни один самый чудовищный преступник за всю историю не осмелился и помыслить о такой, о такой... Ради всего святого, не делайте этого.

— Может статься, что я психически ненормален, — ответил он.

Я не сомневался в этом. Охваченный страхом, завороженно глядел, как неосторожно он переложил ампулу и, нагнувшись, сунул ее на мокрую дорогу под подошву своего башмака. Стоило ему опустить подошву — и... Я быстро прикинул, сможет ли пара выстрелов из «хэкати» отбросить его назад от ампулы? Но тут же оставил эту мысль. Безумец мог играть жизнью своего товарища, но я не был сумасшедшим. Даже на один шанс из миллиона я не согласился бы.

— Я пробовал уже давить эти ампулы в лаборатории. Пустые, конечно, продолжал разглагольствовать Грегори. — Получается очень просто. Между прочим, я запасся на всякий случай таблетками с ядом для себя и Генриха: смерть от дьявольского микроба, как мы наблюдали на животных, продолжительнее, чем от ботулинуса, и очень мучительна. Пусть каждый из вас по одному выходит вперед и сдает оружие. Постарайтесь соблюдать величайшую осторожность и не делать ничего, что заставило бы меня раздавить ампулу. Вы первый, Кэвел. Я взял пистолет за ствол и медленно протянул ему на вытянутой руке. Наша капитуляция и тот факт, что этот безумный убийца ускользнет и осуществит свой чудовищный план, не имели теперь никакого значения. Только бы Грегори не раздавил ампулу!...

Один за другим мы сложили оружие. Затем он приказал нам выстроиться в шеренгу, и немой Генрих, подходя сзади, быстро и ловко обыскал каждого, чтобы убедиться, не спрятано ли у кого оружие. Только после этого Грегори осторожно убрал ногу с ампулы, наклонился, взял ее и опустил в стальную фляжку.

— Надеюсь, лишнее оружие нам еще послужит, — добродушно сказал он. Никто не хочет делать ошибки... гм... закон природы.

Из кучи оружия, которое сложил Генрих на капоте «хамбера», он взял два пистолета, проверил, заряжены ли, и кивнул Генриху. Было странно смотреть, как Грегори что-то объяснял своему помощнику одними губами в полной тишине. Я немного умею читать по губам, но, вероятно, они говорили на иностранном языке, не по-французски, не по-английски, не по-итальянски.

Генрих понимающе кивнул, глядя на нас с алчущим блеском в глазах. Мне не понравился его взгляд. Генрих показался мне вампиром. Грегори махнул пистолетом на полицейских, которые преследовали его в машине.

— Снимите форму, — коротко бросил он. — Живо! Полицейские переглянулись.

— Будь я проклят, если сниму, — сказал один из них, стиснув зубы.

— Тебя убьют, если не снимешь, дурак! — выкрикнул я. — Разве ты не видишь, с кем имеешь дело?! Снимай!

— Ни за что не сниму, — упорствовал полицейский.

— Снимай, приказываю! — вдруг зло выкрикнул Харденджер.

— Ему ты доставишь немного хлопот, если он будет снимать с тебя одежду, всадив пулю между глаз. Снимай! — выразительно и веско заключил он.

Неохотно, словно полусонные, полицейские выполнили приказ и стояли, дрожа, на тяжелом холодном дожде. Генрих собрал форму, бросил в полицейский «ягуар».

— Кто управляется с радио в машине? — спросил Грегори. Я почувствовал покалывание в сердце, чего именно и боялся.

— Я, — ответил сержант.

— Хорошо. Соединись со штабом. Передай им, чтобы сняли оцепление и отозвали машины, все полицейские машины, за исключением, разумеется, несущих обычную патрульную службу.

— Делайте, что говорят, — устало сказал Харденджер. — Думаю, вы достаточно сообразительны, чтобы уяснить положение, сержант. Передайте в точности как он просит.

Под дулом пистолета сержант выполнил все, что ему сказали. Когда он закончил, Грегори удовлетворенно кивнул.

— Этого вполне достаточно, вполне. — Он поглядел, как Генрих садится в «хамбер». — Наша машина и машина двух дрожащих приятелей будут отогнаны в лес и управление разбито. Раньше рассвета их не найдут. С полицейской машиной и формой у нас вряд ли будут в пути хлопоты. — Он с сожалением посмотрел на «ягуар»:

— Есть ли в «ягуаре» портативный прожектор? Когда ваши руководители догадаются, что потеряли машину, она не будет нужна. А переносный прожектор, полагаю, имеется. Сержант! — Он подождал, пока Генрих выведет из строя машины, затем сказал:

— Остается решить, что делать с вами.

— У нас есть прожектор на батареях в багажнике, — равнодушно сказал сержант.

— Достаньте. — Глаза и рот Грегори изобразили нечто вроде улыбки.

Так, вероятно, улыбаются тигры, попавшие в ловушку вместе с человеком, который вырыл яму и устроил ловушку, а оказался вместе с тигром. — Я не могу расстрелять вас, хотя и не поколебался бы. Но поблизости живут. Не буду я и бить вас по затылку, поскольку не уверен, что вы спокойно это воспримете. Связать вас тоже не могу, так как у меня нет привычки таскать с собой достаточное для восьми человек количество веревок и кляпов. Но, кажется, одно из этих строений будет подходящим для меня, нечто вроде временной тюрьмы, где вы отдохнете. Сержант, включайте фары и ведите нас к одному из этих строений. Остальные будут следовать по двое. Миссис Кэвел и я будем замыкающими. Мой пистолет будет поблизости от ее виска. И если только любой из вас попытается бежать или устроить шум, сразу спущу курок.

Строения, как и предполагалось, были безлюдны. Вечернее доение коров прошло. Из хлева доносилось движение и мерное пожевывание коров. Грегори миновал хлев, прошел молочную, служившую теперь сараем для трактора, большой свиной хлев и свекольный навес. Он постоял у амбара и, наконец, выбрал то, что искал, — длинное низкое каменное строение с высокими амбразурами окон. То ли каземат, то ли древняя часовня. Здесь делали сидр.

Тяжелый старинный дубовый пресс в дальнем конце, дощатые нары для яблок вдоль всей стены, а у противоположной стояли закупоренные бочонки с недавно приготовленным сидром. Дверь давильни была из крепкого дуба, и если кто-нибудь задвинул бы снаружи запор, то для взлома двери понадобился бы таран.

У нас не было тарана, но было лучшее орудие — отчаяние, изобретательность и общая смышленость.

Конечно, Грегори не был столь безрассудным, чтобы предположить, будто эта давильня удержит нас вечно. Или что наши крики не услышат рано или поздно. Он знал, что мы не будем взламывать дверь, не будем звать на помощь, ибо ни один из нас не останется в живых, что этот дом сидра мы сможем покинуть только на носилках, покрытые одеялами. Ледяная рука смерти стала наигрывать Рахманинова вдоль моего позвоночника.

— Отойдите к дальней стене и оставайтесь там, пока я не запру дверь снаружи, — приказал Грегори. — Время не позволяет произносить напыщенные прощальные речи. Через полсуток я стряхну пыль этой проклятой страны со своих ног в последний раз и буду думать обо всех вас. Прощайте.

— Никаких великодушных жестов к побежденному врагу? — спокойно спросил я.

— Вы просите пощады, Кэвел? У меня отыщется время для маленькой любезности человеку, который чуть не расстроил мои планы. — Он шагнул вперед, ткнул мне левой рукой пистолет в живот, а пистолетом в правой руке провел по моим щекам. Я почувствовал острую боль, и теплая кровь заструилась по щекам. Мэри вскрикнула, рванулась ко мне, но Харденджер удержал ее мощными своими руками и держал до тех пор, пока она не утихла.

Грегори отошел и сказал:

— Это тем, кто просит, Кэвел.

Я кивнул в знак согласия. Даже не поднял руки к лицу. Больше изуродовать мое лицо он уже не мог, оно и до него было изуродовано.

— Заберите миссис Кэвел с собой, — сказал я.

— Пьер!.. — с отчаянием в голосе воскликнула Мэри.

— Ты что говоришь? — воскликнул Харденджер и грубо выругался, а Шеф глядел на меня в немом удивлении.

Грегори очень спокойно и равнодушно глядел на меня своими темными невыразительными глазами. Затем странно мотнул головой и произнес:

— Теперь моя очередь просить. Простите меня. Не предполагал, что вы догадались. Надеюсь, когда настанет моя очередь... — Он осекся и повернулся к Мэри:

— Несправедливо, чтобы такое прекрасное дитя... Не вовсе я бесчувственный, Кэвел... особенно если речь идет о женщинах и детях. Скажем, я вынужден был похитить детей с фермы в Альфингеме, но они уже свободны и будут с родителями через час. Да, да, было бы несправедливо. Идемте, миссис Кэвел.

Она подошла ко мне, слегка коснулась моего лица.

— Что это, Пьер? — прошептала она без всякого осуждения, скорее с любовью, удивлением и состраданием. — Что было бы несправедливо?

— Прощай, Мэри, — сказал я. — Доктор Грегори не любит, когда его заставляют ждать. Скоро мы встретимся.

Она хотела еще что-то сказать, но Грегори взял ее за руку и повел к двери. А немой Генрих с пистолетами в обеих руках наблюдал за нами безумными глазами. Затем дверь закрылась, стукнула задвижка, а мы все стояли, уставившись друг на друга в свете белого фонаря, стоявшего на полу.

— Вшивая грязная свинья, — яростно закричал Харденджер. — Почему...

— Заткнись, Харденджер, — тихо и повелительно сказал я. — Все разойдитесь. Наблюдайте за оконными амбразурами. Быстро! Ради бога, поживее! — В моем голосе было нечто такое, что заставило бы двигаться и египетскую мумию. Быстро и тихо семеро из нас заняли места у окна. Я прошептал:

— Он собирается что-то подбросить в окно. Скорее всего ампулу ботулинусного вируса, токсина. Дорога каждая секунда. — Я знал, что достаточно мига, чтобы вытащить ампулу из стальной фляжки. — Поймайте ее!

Необходимо ее поймать. Если эта ампула шлепнется на пол или ударится о стену, мы все станем мертвецами.

Едва я умолк, как снаружи послышался шорох, метнулась тень руки и что-то влетело, крутясь, внутрь давильни. Блеснуло, переливаясь в свете фонаря, стекло. Я успел заметить красную пробку. Ампула ботулинуса! Ее кинули так ловко, что никто не успел поймать. Она ударилась точно о стык каменного полай каменной стены и разлетелась на тысячи звенящих осколков.

Никогда не пойму, что заставило меня действовать, как говорится, с изумительной быстротой. Частица секунды — вот все время, которое потребовалось мне отреагировать, отчаянное желание выжить двигало мной.

Совершенно автоматически, инстинктивно, не задумываясь поступил я.

Еще когда ампула влетела, кружась, мой мозг отметил невозможность схватить ее, а руки уже тянулись к бочке сидра, находившейся рядом. Звон разбитой ампулы еще отдавался в ушах эхом, а я уже изо всей силы бросил бочку в то место, где ампула разбилась. Бочка и обручи разлетелись, словно сделанные из тонкой фанеры, и десять галлонов сидра залили часть пола и стены.

— Еще сидра! — закричал я. — Лейте больше на пол, на нижнюю часть стены! Выливайте в воздух над тем местом, где разбилась проклятая ампула.

Ради бога, не вымочитесь сидром. Быстрее! Быстрее!!

— Ни черта это не поможет, — прохрипел побледневший Харденджер, но, несмотря на эти слова, сам уже выливал большую бочку сидра. — Что это даст?

— Вирус гигроскопичен, — торопливо сказал я. — Ботулинус боится воды.

У него в сотню раз больше тяги к водороду, чем к азоту. Вы ведь слышали, что говорил сегодня вечером Шеф.

— Но ведь сидр не вода, — яростно сказал Харденджер.

— Господи, помоги нам! — разозлившись, крикнул я. — Конечно, это сидр! У нас ведь другого ничего нет. Не знаю, каков будет результат.

Впервые в жизни вам, Харденджер, следует молить, чтобы в алкоголе содержалось побольше воды. — Я хотел поднять еще бочку, поменьше, но задохнулся от боли в боку и уронил ее. Мелькнула мысль, что это результат воздействия вируса, но потом сообразил, что сломанное ребро воткнулось в легкое, когда я бросал первую бочку, но сгоряча не почувствовал никакой боли. Сколько нам осталось жить? Если какая-то часть вируса оказалась в воздухе, то сколько ждать наступления агонии? Надо вспомнить, что говорил Грегори о хомяке, когда мы стояли вчера у внешней двери лаборатории номер один. Пятнадцать секунд для дьявольского микроба и столько же для ботулинусного вируса. Для хомяка пятнадцать секунд. А для человека? Бог знает, возможно, полминуты. Максимально. Я нагнулся и поднял с полу фонарь.

— Прекратите лить, — приказал я. — Остановитесь. Следите, чтобы сидр не промочил обувь или одежду. Если это произойдет, умрете. — Я посветил фонарем вокруг, а все вскарабкались повыше на настил, подальше от янтарного потока сидра, быстро заливающего каменный пол. Тут я услышал звук мотора полицейского «ягуара»: Грегори, вместе с Генрихом и Мэри, отправился осуществлять свой безумный план, вполне уверенный, что оставляет после себя склеп с мертвецами.

Прошло полминуты, не меньше. Никто не корчился в конвульсиях. Я медленно водил фонарем, вглядываясь в напряженные лица и освещая ноги.

Задержал луч на одном из двух полицейских, у которых отобрали одежду.

— Снимите правый туфель! — крикнул я. — Он намок. Да не рукой! Вы круглый идиот! Снимите носком другого туфля. Старший инспектор, левый рукав вашего мундира мокрый. — Харденджер стоял спокойно, не глядя на меня, пока я очень осторожно снял с него мундир и бросил на пол.

— Мы... мы спасены, сэр? — нервно спросил сержант.

— Спасены? Предпочел бы, чтобы в этом помещении находились живые кобры и тарантулы! Нет, мы еще не спасены. Некоторое количество этого чертова токсина проникнет в воздух, едва мокрые пол и стены станут просыхать. В воздухе тоже влажные пары, как вам известно. Когда брызги и пары начнут испаряться, то через минуту окажутся внутри нас.

— Поэтому надо отсюда выбраться, — спокойно сказал Шеф. — И побыстрее. Не так ли, мой мальчик?

— Да, сэр. — Я быстро огляделся. — Надо поставить две бочки по сторонам двери. И еще две рядом с ними, чуть-чуть сзади. Четверо встанут на них и будут раскачивать давильный пресс. Я не могу помочь, ребра разболелись. В этом прессе не меньше трехсот фунтов. Ни унции меньше. Как считаете, старший инспектор, четверо смогут его раскачать?

— А что тут считать? — проворчал Харденджер. — Я сделаю это одной рукой, если от этого зависит наше спасение. Лишь бы выбраться из этого места! Давайте, ради бога, поживее!

Никто не заставил себя просить. Поставить бочки оказалось нелегко.

Они были полны, тяжелы, но отчаяние и страх умножали наши силы. Через двадцать секунд все четыре бочки стояли как надо, а в следующие двадцать секунд Харденджер, сержант и двое полицейских, по двое с каждой стороны, уже раскачивали пресс.

Дверь была из крепкого дуба, с тяжелыми прочными петлями и такой же могучей задвижкой снаружи. И все же против четырех отчаявшихся людей, у которых жизнь была поставлена на карту, она не смогла устоять. После первых ударов дверь сорвалась с петель, и винный пресс вылетел вслед за ней через порог в темноту. Через пять секунд и все мы последовали туда же.

— Вот фермы, — сказал Харденджер. — Зайдите. Может, у них есть телефон.

— Подождите! — повелительно крикнул я. — Мы не имеем права это делать. А вдруг мы занесем вирус? Вдруг принесем смерть всей семье? Пусть нас немного промоет дождь, возможно, это поможет.

— Черт возьми! Ждать нам нельзя. Это роскошь, — огрызнулся Харденджер. — Кроме того, если вирус не добрался до нас там, то здесь он и подавно ничего не сделает. Как вы думаете. Шеф?

— Понятия не имею, — нерешительно сказал тот. — Пожалуй, вы правы. У нас нет времени... — Он в ужасе умолк, так как один из раздетых полицейских, тот самый, кто промочил туфли сидром, вдруг громко вскрикнул, закашлялся, подпрыгнул и молча рухнул в грязь. Скрюченные пальцы его вцепились в собственное горло. Его товарищ, другой раздетый полицейский, всхлипнул, шагнул вперед и наклонился, желая помочь своему другу, но тут же застонал, так как я схватил его за горло:

— Не прикасайся к нему! — обезумев, закричал я. — Дотронешься и тоже умрешь! Вероятно, он получил порцию вируса, когда рукой пытался снять ботинок, а потом дотронулся до губ. Ничто на земле ему уже не поможет.

Отойди. Держись от него подальше.

Он умер через двадцать секунд. Эти двадцать секунд навсегда останутся в памяти кошмаром, который будет преследовать до самого смертного часа. Я много видел умирающих людей, но даже умиравшие от пули или осколка снаряда умирали мирно и спокойно по сравнению с этим полицейским. Тело его скрючилось в предсмертных конвульсиях. Дважды в последние перед смертью секунды его тело подбрасывало судорогами, и вдруг так же неожиданно он затих навсегда. От него остался бесформенный труп, лежащий в грязи вниз лицом. Во рту сразу стало сухо, каждый почувствовал противный вкус смерти.

Не помню, сколько мы там стояли под тяжелым проливным дождем, уставившись на мертвеца. Наверное, долго. Затем поглядели друг на друга. И каждый думал об одном: кто будет следующим? В белом свете фонаря, который держал я, глядели друг на друга, силясь обнаружить первые признаки смерти в себе и в других.

Неожиданно для себя я грубо выругался. Возможно, обругал собственную трусость, или Грегори, или ботулинусный вирус, не знаю. Затем резко повернулся и направился в хлев, унося с собой фонарь и оставив всех в темноте возле мертвеца. В дождливой кромешной темени они напоминали первобытных людей, фигуры, застывшие в каком-то мистическом обряде.

Я искал шланг и нашел почти сразу. Вытащил его, поволок к колонке, закрепил и пустил струю. Потом кое-как взобрался на стоящую неподалеку тележку для перевозки сена и сказал Шефу:

— Подходите, сэр, первым. Он подошел прямо под бьющую с силой вниз струю. Она окатила его с головы до ног. От струи Шефа пошатывало, но он старался прочно стоять. Все полминуты мужественно простоял, пока я обмывал его. Когда отвел струю, он был мокрый насквозь, словно всю ночь провел в реке, и так дрожал от холода, что я слышал мелкую дробь, которую выбивали его зубы. После такой процедуры можно было не опасаться заражения.

Остальные четверо тоже прошли через это. Потом Харденджер проделал то же самое со мной. Вода была не хуже тяжелых полицейских дубинок и была ледяной, но стоило мне представить только что умершего человека и несколько его предсмертных мгновений, как возможность получить воспаление легких сразу показалась мне просто подарком. Харденджер кончил меня обливать, остановил воду и тихо сказал:

— Прошу прощения, Кэвел. У вас на это было право.

— Моя вина, — равнодушно сказал я, вовсе не желая этого. — Мне следовало его предупредить, чтобы не дотрагивался до рта и носа рукой.

— Он мог бы и сам об этом подумать, — не в меру деловито сказал Харденджер. — Он знал об опасности столько же, ведь об этом напечатано сегодня во всех газетах. Давайте пойдем и узнаем, есть ли на ферме телефон. Теперь совсем другое дело. Грегори знает, что в полицейском «ягуаре», замешкайся он, будет жарко. Он одержал полную победу, черт побери его черную душу, и теперь его ничто не остановит. Двенадцать часов, говорил он. Двенадцать часов, и он добьется своего.

— Через двенадцать часов Грегори будет мертв, — сказал я.

— Что? — Ясно, почему он так уставился на меня. — Что вы сказали?

— Он будет мертв, — подтвердил я. — Еще до рассвета.

— Ну, ладно, — сказал Харденджер. — Мозги Кэвела не выдержали потрясений. Сделаем вид, что не слышали, никто ничего не слышал, — он взял меня за руку и уставился на светящиеся прямоугольники окон фермерского дома. — Чем скорее это кончится, тем скорее мы отдохнем, поедим и выспимся.

— Отдохну после того, как убью Грегори, — сказал я. — Рассчитываю убить его сегодня ночью. Сначала верну Мэри. А потом убью его.

— С Мэри ничего не случится, Кэвел. Мэри в руках этого безумца, вот что доконало Кэвела и привело его на грань помешательства, — сказал Харденджер. — Он ее отпустит, у него нет оснований не сделать этого. И вы поступили так вынужденно. Вы считали, что если она останется с нами в сарае, то с нами и умрет. Не так ли, Кэвел?

— Уверен, что старший инспектор прав, мой мальчик. — Шеф шагал рядом и говорил тихо, чтобы не волновать меня. — Ей ничего не сделают.

— Если я свихнулся, то вас это ни в коей мере не касается, — грубо ответил я сразу обоим.

Харденджер остановился, еще крепче сжал мою руку и участливо поглядел мне в глаза. Он знал, что свихнувшиеся никогда не говорят об этом, потому что неколебимо уверены в своем здравом рассудке. — Не совсем понимаю, мягко сказал он.

— Не понимаете, так поймете потом, — и обратился к Шефу:

— Вы должны убедить правительство продолжать эвакуацию центральной части Лондона.

Продолжать радио— и телевизионные передачи. Будет нетрудно убедить людей эвакуироваться, можете поверить. Тут и хлопот немного: эта часть города по ночам безлюдна. — Я повернулся к Харденджеру:

— Вооружите пару сотен самых лучших людей. Для меня также нужен пистолет и... нож. Я точно знаю, что Грегори собирается в эту ночь делать. Я точно знаю, что он надеется получить. Я точно знаю, как он собирается бежать из страны и откуда будет уезжать.

— Когда ты все это узнал, мой мальчик? — очень тихо спросил Шеф, настолько тихо, что я его едва расслышал в шуме ливня.

— Грегори слишком разговорился. Рано или поздно они все проговариваются. Грегори был скрытен, даже когда был убежден, что все мы через минуту умрем. Даже тогда он говорил мало. Но и такой малости достаточно. Полагаю, что теперь я знаю все. Догадался обо всем, когда еще мы нашли труп Макдональда.

— Наверное, вы слышали то, что я не слыхал, — кисло сказал Харденджер.

— Вы все слышали. Вы слышали, как он сказал, что собирается в Лондон, чтобы добиться разрушения Мортона. Он остался бы в Мортоне, чтобы самому убедиться в происходящем. А в Лондон послал бы кого-нибудь из своих подручных. Но ему неинтересно смотреть на разрушаемый Мортон, это его никогда не интересовало. Есть нечто иное, что ему предстоит сделать в Лондоне. Его трюк о происках коммунистов был чистейшей уткой, он даже не имел к нему никакого отношения. Мы сами это придумали от страха. Это первое. Второе. Он собирался в эту ночь утешить свое непомерное самолюбие.

Третье. Он дважды спасал Генриха от электрического стула. Это указывает нам, что он за птица. Я не имею в виду, что он из адвокатов по защите уголовных преступников или из Ассоциации адвокатов США. Ясно, какого рода у него амбиция: могу поспорить, что сведения о нем находятся не только в досье Интерпола. Ясно, что он крупный американский гангстер, выслан в Италию. Отрасль дела, каким он занимается, составит интересный предмет изучения, так как преступники, как и хищники в джунглях, никогда не меняют своих пристрастий. Четвертое. Он надеется улизнуть из Англии в ближайшие двенадцать часов. И — пятое. Сегодня субботний вечер. Сложите вместе все эти данные и увидите, какие можно сделать выводы.

— Допустим, вы нам о них расскажете, — неторопливо сказал Харденджер.

И я рассказал им все.

Ливень не прекращался, был таким сильным, как и прежде, когда мы покидали ферму. Несколько часов назад проливной дождь и быстро принятые меры по эвакуации зараженной ботулинусным токсином местности спасли всех жителей. Только несчастный полицейский оказался жертвой вируса, умерев в мучениях на наших глазах.

И сейчас, в 3.20 утра, дождь был ледяным, но я не чувствовал его.

Только безмерная усталость и сильная ноющая боль в правом боку при каждом вздохе да неотступное беспокойство донимали меня. Я мог безнадежно ошибиться, несмотря на всю уверенность тона в изложении своих догадок Шефу и Харденджеру. И тогда Мэри будет потеряна для меня навсегда. Я старался думать о других вещах.

Окруженный высоким забором двор, где я стоял уже три часа, был темным и безлюдным, как и вся центральная часть Лондона. Эвакуация центра города началась сразу после шести часов, после закрытия учреждений, фирм и магазинов. В девятичасовой передаче радио сообщили, что согласно последнему полученному предупреждению время выпуска ботулинусного токсина передвинуто с четырех часов на 2.30. Однако спешки и паники не было. Не было и отчаяния. Казалось, ничего необычного не происходит, только масса людей с чемоданами — флегматичные лондонские жители, которые видели город в огне и сотни раз переносили ночные массированные бомбардировки во время войны, не собирались впадать в панику.

Между 9.30 и 10.00 тысячи солдат методично прочесывали центральную часть города в поисках оставшихся жителей — мужчин, женщин, детей, чтобы всех отправить в безопасное место и никого не проглядеть. В 11.30 полицейский катер с потушенными огнями тихо пристал к берегу и высадил меня на северном берегу Темзы, ниже Хунгерфордского моста. В полночь вооруженные войска и полиция держали под контролем всю эту территорию, включая мосты через Темзу. В час ночи отключили освещение на доброй квадратной миле города — на миле, где находились войска и полиция.

В 3.20, через пятьдесят минут после предупреждения о выпуске ботулинусного токсина, настала пора идти. Я вытащил из плохо подогнанного чехла одолженный мне пистолет «уэбли», проверил нож, прикрепленный рукояткой вниз к левой руке, и двинулся в темноту.

Я никогда не был на новой вертолетной площадке Северного берега, но инспектор транспортной полиции так все толково объяснил, что теперь я мог найти туда дорогу с завязанными глазами. Так оно и было. С завязанными глазами. Слепой. В темном городе, в хмурой плачущей ночи. Темень была, хоть глаз выколи. К аэродрому можно пройти тремя путями. Он расположен на крыше станции, на сто футов выше лондонских улиц. Там имелось два лифта, но сейчас они вряд ли работали, так как электричество отключили. Между лифтами шла винтовая лестница за стеклом, просматриваемая снизу доверху.

Воспользоваться ею было бы чистым самоубийством, так как Грегори не из тех, кто оставляет незащищенными уязвимые места. Существовала еще пожарная лестница по выходящей во двор стене станции. Этот путь был наиболее приемлем для меня.

Двести ярдов от двора по узкому вымощенному булыжником переулку прошел быстро. Едва каменная стена сменилась деревянным забором, ухватился за его верх, подтянулся, спрыгнул на другую сторону и направился вдоль железнодорожной колеи.

Довольно скоро я вышел к забору на противоположной стороне путей, просто наткнулся на него. Очутившись в переулке, повернул налево и направился в маленький задний дворик станции.

Пересек дворик и прижался к стене. На тусклом фоне неба разглядел лестницу. Длинная, ненадежная, идущая резкими изломами маршей вверх и исчезающая в темноте. Первые два-три пролета сливались с темной высокой стеной.

Около трех минут стоял я, не шелохнувшись, как оловянный солдатик. И вот услышал легкое шарканье на тротуаре, будто кто-то переминался с ноги на ногу. Звук не повторился, но мне и одного раза было достаточно. Кто-то стоял прямо под самой лестницей. Вряд ли это был обыкновенный лондонец, стоящий там для того, чтобы подышать свежим воздухом. Не повезло бедняге, что он там стоял, но это его уже не будет волновать после смерти.

Присутствие здесь человека не смутило и не встревожило меня. Он не представлял ни угрозы, ни препятствия. Его присутствие, напротив, вызвало у меня вздох удовлетворения и облегчения. Я рисковал в своих предположениях, но я выиграл. Доктор Грегори поступил именно так, как я рассказывал Шефу и Харденджеру. Я вынул нож, потрогал лезвие большим пальцем. Узкое, как ланцет, и острое, как скальпель. Небольшой нож, но три с половиной дюйма стали могут лишить жизни так же, как и самый длинный стилет или тяжелая широкая сабля. Если знаете, куда бить, конечно. Я-то очень точно знал, где ударить и как. С десяти шагов был вдвойне точен с ножом, так же как и с пистолетом.

Шестнадцать из двадцати футов я преодолел секунд за десять так бесшумно, словно летящая в свете луны снежинка. Теперь можно было довольно хорошо его рассмотреть. Он стоял, прислонившись спиной к стене, прямо под первой площадкой лестницы, прячась под ней от дождя. Голова свесилась на грудь. Он спал стоя. А ведь ему достаточно было скосить глаз, чтобы сразу увидеть меня.

Ждать, когда он проснется, резона не было. Нож я направил лезвием вперед, но заколебался. Жизнь была на весах, а я колебался. Кто бы ни был этот тип, он, без сомнения, заслужил быть убитым. Но убить ножом ничего не подозревающего дремлющего человека? Достойно ли? Ведь сейчас не война.

Я вытащил «уэбли», прокрался, как мышь, мимо спящего кота, взял пистолет за ствол и ударил под левое ухо, все еще чувствуя бессмысленную досаду из-за того, что не захотел проткнуть его ножом. В досаде стукнул его очень сильно. Звук походил на удар топора по сосновому полену.

Подхватил обмякшее тело и осторожно опустил на землю. Он не очнется до рассвета, если только вообще очнется. Но какое это сейчас имело значение?

Я стал взбираться по пожарной лестнице. Не торопясь, без спешки. Спешка могла все испортить. Поднимался медленно, ступая на каждую ступень и поглядывая вверх. Я был теперь слишком близко к цели, чтобы позволить себе преступную поспешность. После шестого или седьмого пролета стал взбираться еще медленнее, опасаясь, чтобы меня не осветили сверху, хотя там и не должно быть света, так как электричество в центре Лондона отключили. Но сверху шел свет. Я двинулся ему навстречу, пока не разглядел, что свет шел не из окна, а из решетчатой двери в стене. Осторожно приподнял голову на уровень двери и заглянул внутрь. Она находилась рядом с массивными железными балками, которые поддерживали крышу. Дюжина лампочек горела внутри. Маленькие слабые огоньки еще больше подчеркивали глубину мрака, нависшего над большим и пустым зданием. Шесть лампочек горело вверху, прямо над гидравлическими амортизаторами в конце путей. Мне стало ясно это аварийное освещение на специальных батареях. Довольно прозаическое объяснение, но верное. Некоторое время я смотрел на ажурные, покрытые сажей перекрытия, затем осторожно надавил на дверь. Она, проклятая, так заскрипела, как скрипит виселица под ночным ветром. Виселица с качающимся на ней трупом. Я постарался не думать о трупах и отнял руку от двери, оставив ее полуоткрытой.

Внутри увидел две железные лестницы, идущие снизу от стальной платформы. Одна вела наверх к трапу под широкой застекленной крышей, другая — вниз к трапу на уровне лампочек, горящих внутри станции. Первая, должно быть, служила для мойщиков окон, а вторая — для электриков. Очень мне надо было разбираться во всем этом! Стоило подниматься шесть пролетов, чтобы этим интересоваться...

Я выпрямился. И в тот же миг шею сжала могучая рука, выдавливая из меня жизнь. Мне показалось, что это рука гориллы, желающей оторвать мне голову. Пару секунд не мог прийти в себя от шока. Ничего не успел сделать, а уже почувствовал тяжелый удар по правой руке, выбивший мой «уэбли». Он ударился о железную площадку и исчез во тьме. Я так и не услышал, как он упал на землю. Я боролся за жизнь. Левой рукой схватился за душившую меня руку и попытался ее вывернуть. С таким же успехом я мог бы пытаться выворачивать толстенную дубовую ветку. Рука медленно выдавливала из меня дух.

Вдруг я почувствовал адскую боль в спине, чуть повыше почек. Но я продолжал сопротивляться, хотя чувствовал: еще несколько секунд — и я останусь без шеи. Тогда я оттолкнулся правой ногой от двери, и мы откатились к внешним поручням площадки. Он стукнулся животом о поручень, и мы оба повисли над мраком, готовые потерять равновесие. Его нога повисла в воздухе. Мгновение он еще держал меня за горло, но затем я освободился от железной хватки. Он пытался уцепиться за ограду, чтобы не свалиться вниз.

Я отпрянул в сторону и упал на ведущий вверх пролет лестницы, судорожно дыша. Упал я на сломанное ребро, и свет померк у меня в глазах от боли. Если бы я хоть на миг поддался ей, то, наверное, сразу бы умер.

Но смерть была той роскошью, которую я не мог себе позволить. Во всяком случае, не от руки этого типа, ибо теперь знал, с кем имею дело. Если бы он хотел просто сбросить меня, то достаточно было удара по голове. Если бы он хотел просто убить, то достаточно было выстрелить в спину. Если он не имел бесшумного пистолета и опасался шума, то мог бы ударить по голове и сбросить с высоты шестидесяти футов, что также было способом уничтожить меня.

Но этот тип не хотел действовать тихо. Если он предназначил меня к смерти, то ему хотелось еще насладиться видом моей агонии. Садист с помутившимся рассудком. Жаждущий крови, сообщник Грегори, Генрих. Немой с пустыми глазами убийцы. Полулежа-полустоя на ступенях, я повернулся как раз тогда, когда он вновь подходил ко мне. Он шел, пригнувшись, с пистолетом в руке. Но он не хотел стрелять. От пули умирают слишком быстро, если, конечно, она пущена в нужное место. Вдруг я осознал, что он именно того и хотел: он водил пистолетом, выбирая то место на моем теле, которое не сразу меня прикончит пулей, а заставит помучиться. Я напряг руки, ухватившись сзади за лестницу, и выбросил ноги, рассчитывая одним ударом заставить Генриха больше не беспокоить меня. Но я плохо видел и, вероятно, плохо рассчитал. Моя нога скользнула вдоль его бедра и ударила по руке с пистолетом. Пистолет отлетел на край площадки и упал на ступеньку лестничного пролета. Он кошкой бросился за ним. Я был не менее проворен: когда он нагнулся у лестницы, нашаривая пистолет и найдя его, прыгнул на него сверху и ударил сразу двумя ногами. Он замычал, всхлипнул и рухнул, вылетев вниз по лестнице к нижней площадке. Но сразу поднялся с пистолетом в руке.

Я не мешкал. Если бы попытался бежать по пролетам вверх к вертолетной площадке, он поймал бы меня через несколько секунд или спокойно убрал бы выстрелом. Даже если бы я добрался до вертолетной площадки, предположив, что время чудес еще не кончилось, то все равно внезапности уже не было.

Там уже Грегори ожидал бы меня. Я оказался бы между двух огней. И тогда для Мэри все было бы кончено.

Было так же самоубийственно и спускаться, чтобы встретить его внизу.

Ждать, пока он поднимается, тоже не мог. У меня оставался только нож.

Правая рука моя была отшиблена. Ею ножом уже невозможно действовать.

Впрочем, даже если бы мы оба были безоружными, а я находился бы в отличной форме, и тогда вряд ли справился бы с этим феноменально мощным немым. А я был далеко не в отличной форме.

Я проскочил в решетчатую дверь, словно кролик из норы, спасающийся от хорька. С отчаянием оглядел пустую платформу. Взобраться кошкой по вертикальной лестнице, которой пользовались мойщики окон, наверх или спуститься вниз по лестнице электриков? В полсекунды смекнул, что и то и другое невозможно. С одной рукой быстро не взберешься. Не успею достичь низа или верха лестницы, как Генрих снимет меня выстрелом. В шести футах от края платформы шла через всю ширину крыши станции гигантская балка. Я ни на миг не переставал сознавать, что едва остановлюсь, задумаюсь, как встречусь с Генрихом на этой пустой платформе. Для меня безразлично вооруженным или нет он будет. И я не останавливался. Пролез под цепью, ограждающей платформу, и двинулся над пропастью в шестьдесят футов глубиной.

Здоровой ногой осторожно и твердо ступал по балке, больная же нога, короткая, предательски соскальзывала по толстому слою сажи, скопившемуся здесь от проходящих бесчисленных поездов. Прыгнув, сразу больно ударился коленом о край балки, схватился левой рукой за нее и балансировал в продолжение смертельных трех секунд, стараясь сохранить равновесие.

Гигантская пустая станция поплыла у меня в глазах, но все же каким-то чудом я сохранил равновесие и уцелел. Все в один миг. Выпрямился на дрожащих ногах. Не пополз по перекладине, не пошел кошачьими шагами, раскинув руки для равновесия, а просто наклонил голову и побежал.

Перекладина была восьми или девяти дюймов ширины и вся покрыта толстым слоем сажи. Два ряда выпуклых гладких заклепок шло по всей ее длине. Они представляли для меня смертельную опасность, ступи хоть раз на их скользкую выпуклость. Но я бежал. Потребовались секунды, чтобы преодолеть семьдесят футов до центральной вертикальной балки, до стояка, исчезавшего где-то вверху, во тьме. Я схватился за него, совершенно не чувствуя страха, и посмотрел назад, туда, откуда пришел. Генрих находился на платформе у решетчатой двери. В вытянутой руке он держал пистолет и целился в меня. Он хорошо видел меня, но слишком долго целился, так что я успел спрятаться за вертикальную балку.

Он нерешительно огляделся. Правая рука моя медленно отходила. Пока Генрих раздумывал, я проклинал себя за собственную глупость: лез по пожарной лестнице, ни разу не оглянулся назад. Немой, видимо, проверял расставленные посты и, наткнувшись на тело оглушенного, сделал соответствующий вывод.

Но вот Генрих решился. Мысль о прыжке с платформы на балку не улыбалась ему. За это на него не стоило обижаться. Он приставил железную лестницу к окну, долез по ней до балки, на которой я находился, перебрался на еще одну балку, повыше, и уже оттуда осторожно опустился вниз. Теперь он находился на одном уровне со мной и приближался с расставленными руками, как канатоходец. Я не стал ждать, повернулся и тоже пошел. Но далеко не ушел: идти было некуда. Балка упиралась в кирпичную стену.

Деваться было некуда.

В шестидесяти футах внизу слабо мерцали рельсы и проглядывались гидравлические прессы. А здесь, вверху, только я, глухая стена и балка.

Повернулся лицом к приближающемуся Генриху и приготовился умирать.

Генрих добрался до вертикального стояка в центре, обошел благополучно вокруг него и двинулся прямо на меня. В пятидесяти футах он остановился и оскалил зубы в улыбке. Он видел, что я в ловушке и нахожусь в его руках.

Наверное, это был самый счастливый момент в его жизни. Генрих вновь двинулся, медленно сокращая расстояние между нами. В двадцати футах вновь остановился, нагнулся, ухватился за балку и сел на нее верхом, обхватив для страховки ногами. Поднял пистолет и, держа его обеими руками, стал целиться в живот.

Я ничего не мог поделать. Руки за спиной держались за стену. Напрягся в ожидании выстрела, глядя на его руки и представляя, как его пальцы побледнели от напряжения. Не выдержав бесполезной готовности получить пулю, я моргнул и закрыл глаза. Только на секунду. Когда вновь открыл их, он ухмылялся, уставившись на меня, и пистолет опустил до самой перекладины. Такого утонченного садизма и дьявольской жестокости я нигде не встречал. Но должен был ожидать этого. Безумный монстр, запихнувший в рот Кландону яд, повесивший Макдональда и проломивший затылок миссис Турпин, замучивший до смерти Истона Дерри и, мало того, поломавший мои ребра. Нет, я не доставлю такому типу удовольствия видеть меня умирающим не от пули, а от страха, по крупицам. Представил себе пустые глаза, падкие на зрелище страданий других, отчетливо представил перекошенный ухмылкой волчий рот. Он был кошкой, а я мышью, и он собирался играть, пока не выжмет из меня последнюю унцию удовольствия и затем, сожалея, застрелит.

Впрочем, он еще получит удовольствие от зрелища падающего моего тела, бьющегося о стальные и бетонные балки и перекладины.

Я был сильно напуган. Я не герой. Когда вижу неизбежность смерти, веду себя, как все. Страх почти парализовал меня. И вдруг мозг мой от злости за свою беспомощность подхлестнуло: была непереносима мысль, что моя жизнь и жизнь Мэри всецело в руках этого недочеловека.

«Нож! — обожгло сознание. — У меня еще есть нож». Потихоньку сдвинул руки за спиной. Все еще ноющие, но уже не бесчувственные пальцы правой руки нащупали в левом рукаве нож и схватили рукоять. Генрих с ухмылкой вновь поднял пистолет, целясь на этот раз мне в голову. Но я уже высвободил нож. Еще рано ему убивать меня. Он еще не устал забавляться и собирается получить удовольствие от невинной игры, прежде чем нажмет последний раз на курок.

Генрих вновь опустил пистолет. Покрепче обхватив ногами балку, левой рукой залез в карман куртки. Вытащил пачку сигарет и коробок спичек. Он расхохотался как сумасшедший. Это был верх его утонченной пытки. Приятно покуривающий убийца, а охваченная ужасом жертва ожидает последнего мига, сознавая его неотвратимость. Он взял в рот сигарету, наклонился и чиркнул спичкой, не выпуская из правой руки пистолет. Спичка зажглась, на долю секунды ослепив его.

Я бросил нож. Сверкнула сталь, пролетела молнией, и Генрих захрипел.

Нож вошел по рукоять ему в горло. Он сильно дернулся, выгнулся назад, будто его ударило сильным электрическим током, и стал валиться с балки.

Пистолет выпал из руки и полетел вниз. Он падал целую вечность, а я завороженно следил за его полетом, пока не увидел искры от удара пистолета о рельсы внизу.

Только тогда я взглянул на Генриха. Он выпрямился и слегка наклонился вперед, уставясь в недоумении на меня. Правой рукой выдернул нож, и сразу вся рубашка на груди обагрилась кровью. Лицо перекосила гримаса смерти. Он поднял руку с ножом, завел за плечо для броска и даже отклонился назад. Но нож выскользнул из ослабевшей руки и зазвенел по цементу вниз вслед за пистолетом. Глаза закрылись, и он повалился на бок, держась за балку только скрещенными ногами. Сколько он так провисел вниз головой, я потом и вспомнить не мог. Казалось, очень долго. Наконец, словно нехотя, медленно разжались ноги, и он исчез. Я не видел падения, а когда глянул вниз, то увидел его изуродованное тело торчащим на вертикальном дышле амортизатора.

Надеюсь, тени его жертв будут благодарны мне. Я облегченно улыбался, глядя на мертвеца. Никогда не предполагал, что в такой ситуации буду еще и улыбаться.

Испытывая головокружение и дрожь, на четвереньках возвращался я назад по балке. Не пойму, как мне еще удалось прыгнуть на шесть футов с балки на платформу, хотя на этот раз меня спасло то, что ухватился за ограждающую цепь обеими руками. Потом потащился через решетчатую дверь к пожарной лестнице и почти рухнул на площадку. Ночной воздух Лондона никогда не казался столь свежим и целительным. Сколько так пролежал, сказать не могу.

Даже не помню, был ли я в сознании. Но, должно быть, это продолжалось недолго, ибо, когда взглянул на часы, было 3.50.

Я заставил себя подняться и кое-как стал спускаться по пожарной лестнице. Когда оказался на земле, то даже не пытался искать свой «уэбли».

Просто обшарил того типа, охранявшего лестницу до того, как я оглушил его рукояткой пистолета. У него нашел неизвестной мне марки автоматический пистолет со взведенным триггером. Это все, что мне было нужно. И я опять стал подниматься по лестнице. Последние два пролета, уже на крыше станции, дались особенно тяжело. Немного отдышался, прислонившись к стене пассажирского салона, а затем медленно побрел по бетону к видневшемуся в дальнем конце ангару.

Слабый свет пробивался в приотворенные ворота. Он шел из стоящего там большого двадцатичетырехместного вертолета «воланд», курсирующего по новым междугородным маршрутам. Увидел освещенную кабину управления в носовой части вертолета, увидел голову и плечи пилота в серой форменной куртке, сидящего слева без головного убора. На правом сиденье находился доктор Грегори. Обойдя ангар, наткнулся на боковую дверь и толкнул се. Она открылась бесшумно. Короткая передвижная лестница вела к открытой двери пассажирского салона вертолета и находилась от меня менее чем в двадцати футах. Я вытащил пистолет и направился к лестнице. Если вы слышали, как растет былинка, то и от нее был бы шум по сравнению с тем, как тихо я поднимался по лестнице в вертолет.

Салон для пассажиров был слабо освещен, горела лишь одна лампочка у двери. Осторожно просунул голову в дверной овальный проем и в трех футах от себя увидел Мэри с привязанными к спинке переднего сиденья руками. Ее глаз заплыл от синяка, бледное лицо поцарапано. Она расширенными от неожиданности глазами смотрела на меня, выходца с того света. Наверное, я для нее выглядел марсианином, спасшимся из-под обломков летающей тарелки.

Лицо изувечено и вымазано сажей. Но она сразу узнала меня. Я быстро приложил палец к губам — старый, как мир, знак хранить молчание. Но дал знак слишком поздно. Она сидела здесь в ужасе безнадежности, затравленности и отчаяния, без всякой надежды на жизнь. И вот ее муж, которого она считала уже мертвым, вернулся с того света спасти ее. И снова ожил мир. Нужно быть бесчувственной, чтобы никак не выразить своего отношения.

— Пьер! — воскликнула она с надеждой, удивлением и радостью. — О, Пьер!

Я не смотрел на нее. Мой взгляд был прикован к входу в кабину пилота.

Туда же был направлен и пистолет. Оттуда донесся звук тупого удара, и появился Грегори, держась рукой за косяк низкой двери, а в другой сжимая пистолет. Глаза его сузились, но лицо оставалось спокойным и холодным.

Пистолет, как ни странно, он держал опущенным. Я слегка вскинул свой и нацелился ему в лоб.

— Конец пути, Скарлатти, — произнес я. — И конец моего долгого ожидания. Сегодня сюда уже больше никто не придет. Кроме меня, Скарлатти.

Кроме меня...

— Кэвел! — Он узнал меня только по голосу, смуглое лицо его побледнело, и он уставился на меня, как на привидение — для него я таковым и являлся. — Кэвел! Это невозможно!

— Не сами ли вы того желали, Скарлатти! Идите в кабину и не пытайтесь воспользоваться оружием.

— Скарлатти? — Он словно не расслышал моего приказа, прошептал: Откуда вы знаете?..

— Пять часов тому назад Интерпол снабдил нас историей вашей жизни.

Довольно любопытная история, надо признаться. Энцио Скарлатти, окончивший когда-то химический факультет и ставший на какое-то время королем американских преступников Среднего Запада. Вымогательство, грабежи, убийства, угон машин, наркотики — все. Великий король, до которого никто не мог добраться. Но все-таки они добрались до вас, не так ли, Скарлатти?

Обычное увиливание от налогов. И затем вас выслали. — Я сделал два шага вперед, не хотел, чтобы в драку попала Мэри. — А теперь в кабину, Скарлатти!

Он все еще стоял, уставившись на меня, а лицо уже слегка изменилось.

Изобретательность и находчивость его, его сила и присутствие духа были удивительны.

— Мы должны это обговорить, — медленно произнес он.

— Позже. Выполняйте, что велено, или я вас хлопну на месте.

— Нет, вы не посмеете. При всем вашем желании, не сейчас. Я чувствую дыхание смерти, Кэвел. Я вижу смерть: желаете усадить меня в кресло и застрелить в затылок. Но я еще не в кресле... — Я сделал два шага назад.

Он вытащил левую руку:

— Именно этого вы боялись, не так ли, Кэвел? Вы опасались, что одна из ампул у меня в кармане или в руке. И она разобьется, когда вы застрелите меня и я упаду. Не правда ли, Кэвел? — Так оно и было. Я глянул на ампулу в его руке, на маленький стеклянный сосуд с голубой пластиковой пробкой. А он сосредоточенно продолжал:

— Считаю, вам лучше убрать пистолет, Кэвел.

— Не на этот раз. Пока я вас держу на мушке, вы ничего не предпримете. И теперь мне известно то, чего я раньше не знал: вы не воспользуетесь ампулой. Я считал вас безумцем, Скарлатти, но теперь хорошо знаю, что вы только грозитесь и изображаете безумца, чтобы нас запугать.

Теперь я знаю всю вашу подноготную. Вы можете быть отчаянным, но это отчаяние лисьей хитрости. Вы так же психически здоровы, как и я. Вы не воспользуетесь этой штучкой. Вы цените свою жизнь и успех своих замыслов.

— Ошибаетесь, Кэвел. Я этим воспользуюсь, хотя действительно ценю свою жизнь, — он бросил взгляд назад и снова повернулся ко мне. — Прошло уже восемь месяцев, как я вошел в Мортон. Я мог вынести вакцину в любое время. Но я ждал. Почему? Я ждал, пока Бакстер и Макдональд вырастят устойчивый дьявольский микроб суточной живучести, который смертельнее ботулинусного токсина. Я ждал, пока они найдут точную комбинацию тепла, фенола, формалина и ультрафиолетовых лучей, чтобы произвести вакцину, уничтожающую этот ослабевший вид микроба. — Он держал ампулу большим и указательным пальцами. — В этой ампуле ослабленный дьявольский микроб, а себе я сделал против него предохранительную прививку. Цианистый калий выдумка. Я в нем не нуждаюсь. Понимаете теперь, почему Бакстеру пришлось умереть? Он знал о новом вирусе и вакцине. Я все понял. Вы понимаете также, что я не побоюсь использовать. Я... — Он осекся, смуглое лицо нахмурилось и стало холодным. — Что это было?.. — Я также расслышал два коротких разрыва, глухой упругий звук, как пушечный, только раз в пять быстрее.

— Как что? Разве вам не известно? Это был «мэрлин-2», Скарлатти.

Новая модель скорострельного автоматического карабина, взятого на вооружение. — Я многозначительно посмотрел на него. — Не расслышали, что я говорил? Никто сюда не придет. Только я один здесь.

— О чем вы? — пробормотал он, и костяшки его пальцев, держащих ампулу, побелели от напряжения. — О чем вы говорите?..

— О всех ваших приятелях, которые надолго не вернутся домой. О всех пенках-сливках уголовного мира, если можно так выразиться. Они таинственно исчезли за последние несколько недель из своих логовищ в Лондоне, Америке, Франции и Италии. Все умельцы высокого класса по оксиацетиленовой резке металлов, нитроглицерину, по комбинированному сверлению и тому подобному.

Лучшие медвежатники в мире по взрыву и вскрытию тайников и сейфов. Мы узнали еще несколько недель назад от Интерпола, что они исчезли с горизонта. Но не ведали, что все они собрались в одном месте, здесь, в Лондоне.

Темные жгучие глаза впились в меня, сквозь стиснутые зубы вырвалось шумное дыхание, а в лице проступило что-то волчье.

— Вас считают ловким мастером преступлений, за послевоенное время не встречалось такого организатора, Скарлатти. Неплохая аттестация, не правда ли? Но верная. Вы нас всех обвели вокруг пальца. Настойчивое требование разрушить Мортон, демонстративное применение ботулинуса в Восточной Англии, это мнимое неведение о трех украденных ампулах страшного дьявольского микроба и мнимое непонимание его силы — вы всех нас убедили, что действует безумец. Все мы были уверены, что, угрожая центру Лондона, вы добиваетесь разрушения Мортона. От страха мы решили, что это часть коммунистического заговора, стремящегося лишить нас секретного мощного оружия. И только несколько часов назад узнали, что вы хотели одного очистить центр Лондона, чтобы там не оставалось ни единого человека. В этой небольшой части Лондона расположен ряд крупнейших банков мира.

Банков, в которых собрана ходовая валюта полусотни стран. Банков с миллиардными суммами. Банков с хранилищами драгоценностей, которые держат там дюжина миллионеров. И вы собирались присвоить львиную долю всего, не так ли, Скарлатти? Ваши подручные с оборудованием прятались в пустых зданиях и в безобидно выглядевших товарных вагонах. Им оставалось только выйти ночью, войти в банки, когда уйдет последний человек. Не будет никаких неприятностей для них. Каждый из этих банков имеет двойную систему охраны — стражу и автоматические сирены, которые прозвучали бы на всех полицейских участках. Но охране пришлось уйти, не так ли? Охрана ведь тоже не хотела умирать от ботулинусного токсина. А что касается сирен, предупреждающих взлом, то некоторые ваши люди знакомы с электрическими схемами панелей включения сигнализации. Они просто и без шума отключили бы рубильники, сожгли бы предохранители, замкнули бы провода с током или перерезали бы кабели, обеспечивающие током этот район. Вот почему город в темноте. Вот почему ни в одном полицейском участке не раздается сигнал тревоги. Вы слушаете меня, Скарлатти?

Он отлично слышал. Его лицо превратилось в маску ненависти.

— После этого все было бы очень просто, — продолжал я. — Полагаю, что этого беднягу-пилота вы похитили еще раньше, днем. Все награбленное привезут сюда, погрузят в вертолет. И вы быстро окажетесь на континенте.

Единственный способ исчезнуть, минуя оцепление. Ваши сообщники останутся, смешаются с вернувшимися жителями и исчезнут. А о банках никто ничего не узнает до трех часов сегодняшнего дня. Это будет самое раннее, когда жителям позволят вернуться домой. Кроме того, сегодня воскресенье. Значит, ограбление банков обнаружится только в понедельник утром. К тому времени вы успели бы пересечь пару континентов. Но теперь, как я вам говорил, Скарлатти, настал конец пути.

— Ты имеешь в виду, что все кончено... все кончено? — прошептала Мэри у меня за спиной.

— Все кончено. К десяти часам вечера, задолго до того как войска закончили эвакуацию населения этого района, около двухсот детективов устроили засаду по всему городу, в банках или поблизости от них. Им приказано не двигаться до 3.15 утра. А сейчас уже четыре. Все кончено.

Каждый из детективов вооружен последнего выпуска автоматическим ружьем «мерлин», взятым напрокат в армии. Каждый получил строгий приказ стрелять в упор любого, кто даже моргнет глазом. Кто-то моргнул глазом, вот почему мы слышали выстрелы несколько минут назад.

— Вы лжете. — Скарлатти перекосило от злобы, губы дергались, даже когда он молчал. — Вы все это сочинили, — глухо прошептал он.

— Вы про все знаете лучше меня, Скарлатти. Вы понимаете, теперь я знаю слишком много, чтобы была необходимость лгать.

Он уставился на меня убийственным взглядом и с тихой яростью сказал:

— Закройте дверь кабины. Закройте, говорю, или клянусь господом, я закончу все это сейчас. — Он сделал два шага по проходу, держа вирус высоко над головой. Какой-то момент я наблюдал его, затем кивнул. Ему теперь нечего было терять, а я не собирался бросаться жизнью Мэри, своей и пилота из-за дешевого самолюбия. Я подался назад и закрыл подвижную дверь пассажирского салона, ни на миг не упуская его из-под прицела. Он сделал еще два шага вперед, все еще с поднятой левой рукой над головой. — А теперь ваш пистолет, Кэвел. Давайте его сюда.

— Только не пистолет, Скарлатти, — замотал я головой, спрашивая себя: не сыграл ли он в действительности блестящую сцену? — Только не оружие. Вы знаете это. Потом вы всех нас перестреляете из пистолета и скроетесь. Пока у меня в руках пистолет, вы не убежите. Можете разбить ампулу, но я успею застрелить вас раньше, чем сам умру от дьявольского микроба. Только не оружие, — он еще приблизился, широко открыв горящие бешеные глаза, замахиваясь, чтобы бросить ампулу. Кажется, я ошибался: он безумец...

— Отдай пистолет! — завопил он. — Ну! Я вновь отрицательно помотал головой. Он что-то выкрикнул, махнул левой рукой в мою сторону, как я и ожидал. Тотчас в кабине стало темно — это он разбил единственную горевшую лампочку. Одновременно темноту прорезали две оранжевые вспышки — это я нажал на триггер. И снова наступила темнота. В наступившей тишине я услышал вскрикнувшую от боли Мэри и голос Скарлатти:

— Мой пистолет у виска вашей жены, Кэвел. Она сейчас умрет.

Оказывается, он не был безумцем. Ловкий прием. Я бросил пистолет на железный пол. Он громко звякнул. — Вы выиграли, Скарлатти, — сказал я. Включите свет в салоне, — приказал он, — выключатель слева у двери.

Я нащупал выключатель, и салон ярко осветился дюжиной ламп. Скарлатти поднялся с сиденья рядом с Мэри, куда он прыгнул, разбив лампочку, отвел от нее пистолет и направил на меня. Я приподнял руки и глянул на его левый кулак: ампула была цела. Он чертовски рисковал, но что ему оставалось?! Я заметил, что у него порван левый рукав, и довольно близко придвинулся к нему. И это движение тоже могло обернуться смертью для нас всех: если бы я его ударил, то ампула разбилась бы. Но, подумалось мне, она все равно разобьется...

— Назад, — спокойно произнес Скарлатти, теперь он владел голосом, словно выиграл премию Оскара сегодня вечером и продолжал развивать успех.

— Прямо к концу салона, — я отодвинулся, он подошел, поднял мой пистолет, положил ампулу в карман и, направив оба пистолета, приказал:

— В кабину пилота!

Я пошел вперед. Когда проходил мимо Мэри, она улыбнулась мне, спутанные волосы упали ей на лицо, в зеленых глазах стояли слезы. Я ободряюще улыбнулся ей. Словно актеры на сцене, даже Скарлатти ничему не научил бы нас.

Пилот сидел, уткнувшись в контрольную панель лицом. Это объяснило звук, который я услышал сразу после восклицания Мэри. Прежде чем выглянуть из кабины пилота и узнать, в чем дело, Скарлатти оглушил пилота, который мог бы помешать ему. Пилот был здоровым детиной, темноволосый, загорелый.

С его затылка стекала тонкая струйка крови.

— Садитесь рядом с ним, — приказал Скарлатти, — приведите его в чувство.

— Да как, черт возьми? — возразил я, усаживаясь рядом с пилотом под наведенными на меня двумя пистолетами. — Пристукнули беднягу.

— Не совсем, — сказал он. — Поторопитесь. Я сделал все возможное. У меня выбора не было. Встряхнул пилота, слегка похлопал его по щекам, но Скарлатти ударил его сильнее, чем рассчитывал. В таких обстоятельствах, невесело подумалось мне, не остается времени для нежностей.

Скарлатти стал нервным и нетерпеливым, по-кошачьи оглядываясь в иллюминаторы на двери ангара. Он полагал, что в темноте скрывается полк солдат или полицейских. Откуда ему знать, что я уговорил Шефа и Харденджера разрешить мне идти одному. Эта просьба была продиктована не только единственной возможностью спасти жизнь Мэри, но и опасением, что неразборчивый в средствах Скарлатти, поддавшись панике, выпустит дьявольский микроб. Мне стоило немалых трудов их уговорить.

Минут через пять пилот зашевелился и очнулся. Он был сильным парнем.

Придя в себя, стал вырываться. Я безуспешно пытался его удержать, пока не весьма приятное прикосновение пистолета Скарлатти не привело его в чувство, да я сказал ему несколько слов. И сразу не осталось сомнений, что он родом с другого берега Ирландского моря. То, что он сказал, было любопытно, но, к сожалению, непечатно. Он взорвался, когда Скарлатти сунул ему в лицо пистолет. У Скарлатти была неприятная привычка тыкать в лицо людям пистолетным дулом, но он уже был староват отучиться от дурных привычек.

— Поднимите в воздух вертолет, — приказал Скарлатти. — Живо!

— Взлететь? — запротестовал я. — Да пилот ходить не может, не то что летать.

— Слышали?! Поживее. — Скарлатти вновь ткнул пистолетом.

— Не могу, — яростно и озлобленно сказал пилот. — Машину надо протащить. Здесь у него не заработают моторы. Выхлопные клапаны и регулировка...

— К черту вашу регулировку! — вскричал Скарлатти. — Он сам может двигаться. Думаешь, я не проверил, болван?! Трогай!..

Пилоту ничего не оставалось, как запустить моторы. Оглушающий грохот, усиленный эхом, обрушился на нас в замкнутом пространстве ангара. Пилоту это нравилось не больше, чем мне. Но приходилось подчиняться. Опасность для жизни была очевидной. И вот вертолет проехал ворота ангара, а через тридцать секунд мы уже поднимались в воздух. Скарлатти успокоился, протянул руку к полке над головой и передал мне квадратную металлическую коробку. Он еще порылся наверху и вытащил обыкновенную сетку.

— Откройте коробку, переложите ее содержимое в сетку, — коротко бросил он. — Советую быть осторожным, увидите — почему.

Я увидел и проявил большую осторожность. Открыл коробку, где упакованные в солому лежали пять хромированныхстальных фляжек-контейнеров. Одну за другой осторожно открыл их и с неимоверной осторожностью уложил стеклянные ампулы в сетку. Две ампулы были с голубыми пробками — два дьявольских микроба в хрупком стекле. Три были с красными пробками — ботулинусный токсин. Скарлатти вынул из кармана и протянул мне еще одну ампулу с голубой пробкой. Всего шесть. Ее я тоже осторожно поместил в авоську и отдал все Скарлатти. В вертолете было холодно, но я так вспотел, будто находился в парнике. Руки плохо слушались меня, приходилось делать усилия, чтобы они не дрожали. Поймал взгляд пилота, направленный на авоську. Не сказал бы, что взгляд его лучился счастьем. Он тоже знал о содержании ампул.

— Прекрасно, — сказал Скарлатти, забирая у меня сетку и кладя ее на ближайшее сиденье. — Теперь убедите своих друзей, что я готов выполнить свою угрозу.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Сейчас поймете. Свяжитесь по радио со своим тестем и передайте ему.

— Он повернулся к пилоту. — А вы будете кружить над аэродромом. Мы до него быстро долетим.

— Но я не умею работать с радио, — сказал я.

— Вы просто забыли, — успокоил он, становясь слишком самоуверенным и не сомневаясь, что я все выполню. — Вспомните. Человек, воевавший в разведке, и не может пользоваться рацией? Я сейчас вернусь к вашей жене, вы услышите ее крик и тогда сразу вспомните.

— Что хотите от меня? — мрачно спросил я.

— Настройтесь на полицейскую волну. Вы должны знать, как она работает. Передайте, если они немедленно не освободят всех захваченных моих людей вместе с деньгами, которые у них, я буду вынужден бросить ботулинусный вирус и дьявольский микроб над Лондоном. Не знаю, куда они упадут, и не беспокоюсь об этом. Далее, если будут пытаться преследовать или захватить меня и моих людей, я использую токсин, несмотря ни на какие последствия. Что-нибудь не так, Кэвел?

Я ответил не сразу. Уставился в иллюминатор, за которым были темнота и дождь.

— Все так.

— Я человек отчаянный, Кэвел, — тихо и напряженно сказал он. — Они выслали меня из Америки и думали, что со мной покончили. Полностью.

Негоден. Меня в Америке высмеяли. Я им покажу, как они ошиблись. Они узнают о величайшем ограблении всех времен. Когда вы перехватили нас на полицейской машине сегодня вечером, я много ерунды наговорил. Но в одном-единственном был правдив: я достигну своей цели любой ценой, даже ценой собственной смерти. Ничто не остановит меня. Ничто на земле в последний момент не расстроит моих планов. Не надо смеяться над Энцио Скарлатти. Говорю сущую правду, Кэвел. Верите мне?

— Верю.

— Я, не колеблясь, исполню угрозу. Убедите их в этом. Вы должны убедить.

— Что ж, я убежден, но не могу ручаться за других. Однако попытаюсь.

— Для вас лучше их убедить, — спокойно сказал он. Я убедил. Через несколько минут блуждания по эфиру мне удалось напасть на полицейскую волну. Еще через малое время, пока передатчик соединяли с телефоном, услышал голос Харденджера.

— Это Кэвел, — сказал я. — Нахожусь сейчас в вертолете с...

— В вертолете?! — Он выругался. — Я его и так слышу. Он почти надо мной. Да как вы...

— Слушайте! Я нахожусь здесь с Мэри и пилотом международных полетов лейтенантом... — Я глянул на сидящего рядом пилота.

— Баккли, — быстро подсказал он.

— С лейтенантом Баккли. Скарлатти всех нас накрыл. У него есть предложение для вас и Шефа.

— Видите, что вы натворили, Кэвел, — задыхаясь от гнева, выговорил Харденджер. — Бог свидетель, я предупреждал вас...

— Заткнитесь, — устало сказал я. — Вот сообщение. Лучше послушайте, и я передал им все, что мне было приказано; после минутной паузы послышался голос Шефа. Никаких упреков, никаких зряшных слов.

— Есть ли шанс, что он блефует? — спросил он.

— Ни одного. Он говорит правду. Он скорее сотрет полгорода, чем отступится. Что значат все эти миллионы денег в мире по сравнению с миллионами жизней?

— Это в вас страх говорит, — мягко донесся голос Шефа.

— Я боюсь, сэр. И не только за себя.

— Понимаю. Подключусь через несколько минут. Я снял наушники и сказал:

— Через несколько минут. Ему надо проконсультироваться.

— Вполне понятно. — Он стоял, небрежно привалившись к косяку двери, но крепко держал пистолет. В результатах переговоров он нисколько не сомневался. — Все козыри у меня, Кэвел.

Скарлатти ничуть не преувеличивал. Действительно, у него были все козыри, и с ними он выиграет. Но где-то глубоко в сознании шевелилась мысль, что он может в любой миг все потерять. Одна отчаянная мысль надежды, так и поступает отчаянный игрок, ставя один шанс против миллиона.

И все будет зависеть от множества незначительных деталей. Ход мыслей Скарлатти, самоуверенность и незначительная потеря внимания могли бы только могли бы! — появиться от чувства победы. Плюс надежность лейтенанта Баккли, его сообразительность и быстрота моих поступков. Последнее «если» было важным, так как я чувствовал себя скверно. Скарлатти всегда справится с девяностолетним больным стариком, а со мной у него хлопот будет еще меньше. Затрещали наушники. Я надел их и услышал голос Шефа. Он сказал без всякого вступления:

— Передайте Скарлатти, мы согласны.

— Да, сэр. Очень сожалею, что так получилось.

— Вы сделали все, что могли. И это все. Нашей главной заботой сейчас является спасение невинных, а не наказание виновных.

Скарлатти бесцеремонно отвел один из наушников, спрашивая:

— Ну? Ну?

— Они согласны, — устало ответил я.

— Хорошо. Иного я и не ожидал. Спросите, сколько времени нужно на освобождение моих людей и денег и когда полиция оттуда уберется?

Я спросил и передал ему ответ: полчаса.

— Прекрасно. Выключите радио. Мы покружимся полчаса, а потом сядем. Он с удовольствием откинулся к притолоке двери и впервые позволил себе улыбнуться. — Небольшое ограбление во исполнение моих планов, Кэвел.

Конечный результат будет таким. Не могу передать, с каким нетерпением ожидаю увидеть завтрашние заголовки американских газет, которые так пренебрежительно отзывались обо мне, называли ничтожеством, никудышным, когда меня выслали два года назад. Интересно посмотреть, возьмут ли они свои слова обратно?

Я безо всякого энтузиазма обругал его, и он вновь улыбнулся. Чем больше он улыбался, тем лучше было мне. Я надеялся. Откинулся в кресле, сделал унылый вид и спросил равнодушно:

— Не возражаете, если закурю?

— Нисколько. — Он вложил пистолет в карман и протянул мне сигареты и спички:

— С лучшими пожеланиями, Кэвел.

— Я не ношу с собой взрывающихся сигар, — проворчал я.

— Я и не предполагаю такого. — Он опять улыбнулся вполне дружелюбно.

— Знаете, Кэвел, исполнение плана доставляет мне громадное удовлетворение.

Почти такое же, как и то, что я перехитрил такого противника, как вы. От вас я натерпелся больше всего беспокойств. Вы чуть не сорвали все дело.

Такой противник мне встретился впервые.

— Если не считать американских инспекторов налогов, — сказал я. Идите к черту, Скарлатти! — Он рассмеялся. Я глубоко затянулся сигаретой, и в этот момент вертолет слегка качнуло, словно приподняло теплым потоком воздуха. Это меня насторожило. Я повернулся на сиденье и сказал Скарлатти полуиспуганно, полунервно:

— Ради бога, сядьте или прикрепите себя к какому-нибудь крюку. Если эта посудина попадет в воздушную яму, вы можете раздавить эти проклятые ампулы.

— Спокойствие, мой друг, — утешил он, — в такую погоду мы вряд ли попадем в воздушную яму. — Он прислонился к косяку и скрестил ноги. Но я его не слушал. И не видел его. Я наблюдал за Баккли и заметил, что он тоже взглянул на меня исподтишка. Не поворачивая головы, слегка скосил глаза, настолько, чтобы Скарлатти не заметил.

Он едва заметно подмигнул веком. Несомненно, этот крупный ирландец все быстро схватывал. Он равнодушно опустил свою руку с рычага управления и сделал вид, что чешет бедро, пока не показал мне большой палец и ладонью знак: мол, все понял.

Я медленно дважды кивнул, глядя в лобовое стекло, чтобы не придавать значительности жестам. Даже чрезвычайно подозрительный человек не обратил бы внимания на наш обмен знаками, а Скарлатти был слишком удовлетворен успехом, чтобы быть настороже. Он не первый, кто расслабился, после того как игра оказалась в его пользу, и потерял все на последнем свистке. Я взглянул на Баккли. Он губами беззвучно произнес: «Сейчас». Я в третий раз кивнул и приготовился.

Уголком глаза заметил, как немного переменил позу Скарлатти, когда Баккли незаметно направил вертолет вверх. Неожиданно Баккли отжал рычаг управления вертолета от себя вперед, одновременно дав крутой крен, и Скарлатти потерял равновесие, полетел прямо на меня.

Я повернулся и чуть привстал, когда он налетел. Правой рукой нанес удар в грудь. Пистолет вылетел у него из руки, с силой ударился о приборную доску и лобовое стекло. Он дрался совершенно обезумев: коленями, ногами, зубами, кулаками, головой, локтями. Обрушился на меня, прижал в кресле и, не обращая внимания на ответные удары, с устрашающей силой и быстротой бил меня, рыча и стоная при этом, как раненое животное. Я был на двадцать лет моложе его и на двадцать фунтов тяжелее, но не мог справиться. Чувствовал, как кровь пульсирует в ушах, а грудь сдавливает тяжелыми тисками. Еще немного, казалось, и умру, погибну под градом ударов. Но вдруг удары прекратились. Он отскочил.

Оглушенный, окровавленный, с помутившейся от боли головой, я заставил себя оторваться от сиденья и устремиться за ним. Вертолет все еще шел вниз. Скарлатти приходилось отчаянно карабкаться по наклонному проходу, хватаясь за сиденья, чтобы не скатиться назад.

Он хватался только одной рукой, а в другой держал авоську с ампулами вирусов. Обезумевший Скарлатти мог на все пойти, но наверняка где-то в уголке его сознания теснилась мысль, что больше нельзя грозить дьявольским микробом, поскольку через несколько секунд вертолет с мертвым пилотом за рулем окажется на улицах Лондона. И единственным живым на борту будет пойманный в ловушку Скарлатти.

Не успел я пробежать и половины прохода по салону, как он уже схватился за ручку двери и пытался открыть ее. Это оказалось для него нелегко, поскольку наружное давление прижимало дверь. Он опустился на сиденье рядом с Мэри, уперся в дверь ногами и надавил так, что его смуглое лицо порозовело от усилий. Медленно, с трудом дверь стала поддаваться. А я был еще в шести футах от него.

Неожиданно пол выпрямился. Это Баккли вывел машину в горизонтальный полет. Дверь распахнулась, Скарлатти шатнулся и упал. Через секунду я оседлал его, волнуясь вовсе не за Скарлатти. Меня волновало то, что он держал в руке. Вырвал сетку, вывернув ему пальцы. Но тут он успел вскочить на ноги. И я стал драться за свою жизнь, драться одной рукой. Он молча, с бешеным выражением лица и явным намерением убить, нападал. Схватил меня за горло и сильно толкнул назад. Я попытался левой ногой уцепиться за сиденье, чтобы не упасть.

Вскрикнула Мэри. Нога моя не нашла опоры — сзади была открытая дверь.

Я мгновенно раскинул руки и напряг спину и плечи. Обе мои руки сильно ударились о металлические края косяка двери, а верхняя кромка резанула по затылку, как бритва. Мгновенно в моих глазах завертелись красные круги. Но я удержался. Не вывалился. Мэри с ужасом на мертвенно-белом лице глядела на это с ближайшего сиденья. Она была почти рядом. Скарлатти держал меня за горло. Его лицо было на расстоянии дюйма от моего.

— Я предупреждал, Кэвел, — прохрипел он, — я предупреждал! Завтра будет миллион мертвецов, Кэвел. Миллион мертвых. И вы в этом виновны. Вы, не я! — он со всхлипыванием сильнее и сильнее сжимал мне горло скрюченными пальцами. Я был беспомощен. Даже на миг не мог шевельнуть руками, чтобы оттолкнуть его.

Чуть я шевельнись — и окажусь за дверью летящим вниз. Передо мной было бешеное лицо Скарлатти. Напряженно расставленные руки еле сдерживали вес тела, а Скарлатти все сильнее и сильнее толкал меня во тьму. Спиной я чувствовал холодный ветер и дождь. Так тоже умирают...

Попытался хоть как-то высвободить левую руку, чтобы по крайней мере не захватить с собой сатанинский микроб, когда полечу вниз. Но и этого не в состоянии был сделать — пальцы словно прикипели к металлической кромке дверного проема.

Вдруг Мэри издала душераздирающий вопль. Руки ее были привязаны к передней спинке кресла, но ноги свободны. Она с силой выбросила их вперед.

У нее были итальянские туфли, и впервые в жизни я возблагодарил причуды моды за эти острые чудовища.

Скарлатти вскрикнул от боли, когда они вонзились ему пониже колен.

Ноги его на миг подвернулись. Это было мое спасение. Хватка за горло ослабла. Резким движением руки и шеи я оттолкнулся, выбросив левую ногу вперед. И он повалился навзничь.

Я отпрыгнул от двери и стал наносить удары ногой по его скрюченной фигуре, а потом побежал по проходу, машинально думая, почему медлит Баккли. Чтобы переключить вертолет на автоматическое управление и схватить пистолет, надо не больше десяти секунд.

И тут в дверях показался Баккли с пистолетом в руках, а я понял, что всего-то и прошло не больше десяти секунд. Просто они мне показались вечностью... вот и все.

Увидев меня, Баккли бросил пистолет, я поймал его на лету, проявляя все время величайшую осторожность, чтобы не разбить ампулы. И сразу, с пистолетом в руке, быстро пошел назад. Но Скарлатти меня не преследовал.

Он спокойно стоял у дверного проема, все еще согнувшись от боли, и без всяких эмоций глядел на меня.

— Не утруждайте себя выстрелом, Кэвел, — сказал он, слегка выпрямившись.

— Я и не собираюсь стрелять, — ответил я.

— Конец мечте, — спокойно сказал он. Он стоял близко к двери, в которую врывались ветер и дождь, но не замечал их. — Так разрушаются мечты у таких, как я. — Он помедлил, взглянул на меня насмешливо:

— Вы, видать, никогда не ожидали меня в Олд-Бейли?

— Нет, никогда не ожидал, — ответил я.

— Разве можете представить такого, как я, перед судом? — сказал он.

— Нет, не могу.

Он удовлетворенно кивнул, на шаг придвинулся к двери и вновь обернулся ко мне.

— Но как интересно могло получиться, — произнес он. — Только бы посмотреть, что они понаписали бы в «Нью-Йорк таймс»... — сказал он почти печально, повернулся и шагнул в темноту.

Я обрезал веревки на руках Мэри и стал растирать ей руки. Баккли вернулся в кабину и настроил рацию на волну, чтобы отозвать полицейский воздушный батальон. Через несколько минут мы с Мэри зашли в кабину. Пока Баккли вел вертолет на посадку, я одел наушники.

— Итак, она спасена, — сказал Шеф.

— Да, сэр. Она спасена.

— А Скарлатти исчез?

— Точно, сэр, Скарлатти исчез. Он выпрыгнул из вертолета.

— Он сам упал или его столкнули? — спросил как всегда грубый и ворчливый голос Харденджера.

— Он упал сам, — внятно и отчетливо повторил я и снял наушники.

Знал, что они мне никогда и ни за что не поверят.

Эд Макбейн

Покушение на леди

Глава 1

Может, на прошлой неделе вам тоже подбросили липу?

* * *

Липа – это когда человек набирает номер Фредерик 7-8024 и говорит: «Мне надоело твердить вам про эту китайскую прачечную внизу. Владелец пользуется паровым утюгом, и шипение не дает мне спать. Может, вы арестуете его наконец?»

Липа – это когда человек присылает в 87 участок письмо следующего содержания: «Меня окружают убийцы. Я нуждаюсь в полицейской охране. Русские узнали, что я изобрел сверхзвуковой танк».

Каждый день каждый полицейский участок в мире получает свою долю липовых писем и звонков. Письма и звонки бывают разные: от искренних и благородных до идиотских. Есть люди, которые готовы предоставить сведения о тех, кто, по их мнению, являются коммунистами, похитителями, убийцами, фальшивомонетчиками, содержателями подпольных абортариев и фешенебельных публичных домов. Есть люди, которые жалуются на телеактеров-комиков, мышей, домовладельцев, орущие проигрыватели, странное тиканье в стенах и автомобили, у которых клаксон играет песенку: «Крошка, увезу тебя я на такси». Есть люди, которые заявляют, что им угрожали, у них вымогали, их шантажировали, надули, оклеветали, оскорбили, избили, изувечили и даже убили. Классическим примером может служить случай, когда в 87 участок позвонила женщина и возмущенно заявила, что ее застрелили четыре дня назад, а полиция до сих пор не обнаружила убийцу.

Бывает и так, что таинственный анонимный абонент попросту сообщает: «В кинотеатре „Эйвон“ в коробке из-под обуви лежит бомба».

Липовые звонки могут довести до исступления. Они отнимают у городских властей уйму времени и средств. Вся беда в том, что «липу» невозможно отличить от «нелипы» без надлежащей проверки.

* * *

Может, на прошлой неделе вам тоже подбросили липу?

* * *

Была среда, 24 июля.

В городе стояла жара, и, наверное, не было в нем места жарче, чем дежурная комната восемьдесят седьмого участка. Дэйв Мерчисон сидел за высоким столом налево от входа и проклинал свои тесные трусы. Было только восемь часов утра, но за предыдущий день город буквально раскалился докрасна, а ночь не принесла облегчения. И теперь, хотя солнце едва взошло, город уже пылал. Трудно было представить себе пекло страшнее этого, но Дэйв Мерчисон знал, что в течение томительно долгого дня в дежурной будет все жарче и жарче и что без толку ждать прохлады от маленького вращающегося вентилятора на углу стола, и еще он знал, что трусы, будь они неладны, не станут свободней.

В 7.45 утра начальник участка капитан Фрик закончил инструктаж группы полицейских, которым предстояло сменить на посту своих коллег.

– Сегодня, кажется, припечет, а, Дэйв? – сказал он.

Мерчисон нехотя кивнул. За свои пятьдесят три года он пережил не одно удушливое лето. Со временем он усвоил, что сетовать на погоду бесполезно – она от этого не изменится. Ее нужно пересидеть тихо, без суеты. Насчет теперешней жары он придерживался особого мнения: всему виной эти дурацкие ядерные испытания в Тихом океане. Человек начал совать нос в дела господа бога и получает по заслугам.

Недовольно поморщившись, Мерчисон одернул трусы под брюками.

Он безразлично глянул на мальчика, который поднялся по каменным ступенькам к участку и открыл дверь. Паренек посмотрел на табличку с просьбой к посетителям останавливаться перед столом, подошел к ней и стал по слогам разбирать написанное.

– Что тебе, сынок? – спросил Мерчисон.

– Вы дежурный?

– Я дежурный. – На секунду Мерчисон задумался о прелестях работы, обязывающей тебя отчитываться перед каждым сопляком.

– Вот, – сказал мальчишка и протянул Мерчисону конверт.

Тот взял его. Мальчик направился к выходу.

– Постой-ка, малыш, – сказал Мерчисон.

Малыш не остановился. Он продолжал идти: вниз по ступенькам, на тротуар, в город, во вселенную.

– Эй! – позвал Мерчисон. Он быстро огляделся в поисках полицейского. Ну, разумеется, вот так всегда. Он не помнил случая, чтобы коп в нужную минуту оказался под рукой. С кислой физиономией Мерчисон одернул трусы и вскрыл конверт, в котором лежал один-единственный листок. Он прочел его, сложил, убрал в конверт и крикнул: – Черт побери, неужели на первом этаже, кроме меня, нет ни одного копа?

В одну из дверей просунулась голова полицейского.

– Что случилось, сержант?

– Какого дьявола, куда все запропастились?

– Никуда, – ответил полицейский, – мы тут.

– Отнесите это письмо в сыскной отдел, – сказал Мерчисон и протянул конверт.

– Любовное послание? – спросил полицейский.

Мерчисон промолчал: слишком жарко, чтобы отвечать на тупые остроты. Полицейский пожал плечами и пошел на третий этаж, где, согласно указателю, находился отдел сыска. Дойдя до перегородки из редко сбитых реек, он толкнул маленькие воротца и направился к столу Коттона Хейза.

– Дежурный сержант велел передать это вам. – Он протянул конверт.

– Спасибо, – поблагодарил Хейз и развернул письмо.

В письме говорилось: «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

Глава 2

Детектив Хейз прочел письмо раз, другой. Первая мысль была: липа. Вторая: а если нет?

Вздохнув, он отодвинул стул и прошел в другой конец комнаты. Высокий, шесть футов два дюйма без обуви, он весил сто сорок фунтов. У него были голубые глаза, тяжелый квадратный подбородок с ямочкой и рыжие волосы, только над левым виском, куда ему однажды нанесли ножевую рану, волосы росли почему-то белые. Нос прямой, красивый, с уцелевшей переносицей, хорошо очерченный рот с полной нижней губой. И увесистые кулаки, одним из которых он стучал сейчас в дверь лейтенанта.

– Войдите! – крикнул лейтенант Бернс.

Хейз открыл дверь и шагнул в угловой кабинет. Стол лейтенанта обдувал вращающийся вентилятор. Бернс, плотный, небольшого роста мужчина, сидел за столом. Узел его галстука был приспущен, ворот рубашки расстегнут, а рукава закатаны почти до плеч.

– Газеты обещают дождь, – сказал он. – Куда же провалился этот проклятый дождь? – Хейз ухмыльнулся. – Вы собираетесь испортить мне настроение, Хейз?

– Не знаю. Что вы на это скажете? – Хейз положил письмо перед Бернсом.

Бернс быстро пробежал глазами послание.

– Вечно одно и то же. Стоит температуре подняться до тридцати, и психи тут как тут. Жара пробуждает в них жажду деятельности.

– Думаете, это липа, сэр?

– Откуда же мне знать? Одно из двух: либо это липа, либо святая правда. – Он улыбнулся. – Не правда ли, блестящее применение дедуктивного метода? Неудивительно, что я уже лейтенант.

– Что будем делать? – спросил Хейз.

– Который час?

Хейз взглянул на часы.

– Начало девятого, сэр.

– Значит, если это правда, в нашем распоряжении около двенадцати часов, чтобы спасти некую леди от возможного убийства. Двенадцать часов, чтобы найти убийцу и жертву в городе с восьмимиллионным населением при помощи одного только письма. Если это правда.

– Не исключено, сэр.

– Знаю, – задумчиво произнес Бернс. – Не исключено также, что кому-то пришла охота позабавиться. Нечем заняться? Время некуда девать? Так напиши копам письмо. Пусть побегают за призраком. Все возможно, Коттон.

– Да, сэр.

– Не пора ли звать меня Пит?

– Да, сэр.

Бернс кивнул.

– Кто держал в руках это письмо, кроме вас и меня?

– Очевидно, дежурный сержант. Я сам до листка не дотрагивался, сэр... Пит... если вы имеете в виду отпечатки пальцев.

– Именно. Кто сегодня дежурит?

– Дэйв Мерчисон.

– Мерчисон хороший работник, но готов биться об заклад, что он заляпал весь этот дурацкий листок. Откуда ему знать, что в конверте? – Бернс задумался. – Ну вот что. Сделаем все как положено, Коттон. Пошлем письмо в лабораторию вместе с отпечатками пальцев – моих, ваших и Дэйва. Это сэкономит ребятам Гроссмана уйму времени. Время – это, пожалуй, единственное, чем мы пока располагаем.

– Да, сэр.

Бернс снял трубку и дважды нажал кнопку селектора.

– Капитан Фрик, – послышалось в трубке.

– Джон, говорит Пит, – начал Бернс. – Ты можешь...

– Привет, Пит. Сегодня, кажется, припечет, а?

– Еще как, – ответил Бернс. – Джон, ты можешь на часок отпустить Мерчисона?

– Пожалуй. А зачем?

– И пусть кто-нибудь приготовит валик и подушечку. Мне нужно немедленно снять отпечатки пальцев.

– Кого ты взял, Пит?

– Никого.

– Чьи же отпечатки тебе нужны?

– Мои, Хейза и Мерчисона.

– Ах, вон что, – протянул сбитый с толку Фрик.

– Мне понадобятся патрульная машина с сиреной и один человек. Я также хочу задать Мерчисону несколько вопросов.

– Ты говоришь загадками, Пит. Хочешь...

– Мы сейчас спустимся снимать отпечатки, – перебил его Бернс. – Все будет готово?

– Конечно, конечно, – заверил вконец озадаченный Фрик.

– Пока, Джон.

* * *

У трех человек взяли отпечатки пальцев. Отпечатки и письмо положили в большой плотный конверт и вручили пакет полицейскому. Полицейский получил приказ срочно ехать в Главное управление на Хай-стрит, расчищая себе путь сиреной. Там он должен передать пакет заведующему лабораторией лейтенанту Сэму Гроссману, подождать, пока его люди снимут фотокопию письма, и затем доставить ее обратно в восемьдесят седьмой участок, где ею займутся сотрудники сыскного отдела, а тем временем оригинал обработают в лаборатории Гроссмана. Гроссману уже звонили и просили поторопиться с результатами. Посыльного также предупредили, что дело срочное. Когда патрульная машина рванулась со стоянки возле участка, шины под ней взвизгнули и надрывно завыла сирена.

В участке, в комнате сыскного отдела, сержант Дэйв Мерчисон отвечал на вопросы Бернса и Хейза.

– Кто принес письмо, Дэйв?

– Ребенок.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– Сколько лет?

– Не знаю. Десять – одиннадцать. Что-то в этом роде.

– Цвет волос?

– Светлые.

– Глаза?

– Я не заметил.

– Рост.

– Средний для ребят его возраста.

– Во что одет?

– Джинсы и полосатая футболка.

– Какого цвета полосы?

– Красные.

– Это будет нетрудно, – сказал Хейз.

– Какой-нибудь головной убор? – спросил Бернс.

– Нет.

– Что на ногах?

– Я не видел из-за стола.

– Что он сказал?

– Спросил дежурного сержанта. Я сказал, что это я. Тогда он отдал мне письмо.

– Не сказал, от кого?

– Нет. Просто дал его мне и сказал: «Вот...»

– А дальше что?

– Ушел.

– Почему вы не остановили его?

– Я был там один, сэр. Крикнул, чтобы остановился, но он не послушал. Уйти я не мог, а поблизости никого не оказалось.

– А дежурный лейтенант?

– Фрэнк пошел выпить чашку кофе. Не мог же я и сидеть у пульта, и гнаться за мальчишкой.

– Ладно, Дэйв, не кипятитесь.

– Черт побери, что ж, теперь нельзя отойти кофе выпить? Фрэнк только на минутку поднялся в канцелярский отдел. Кто мог знать, что случится такое?

– Я же сказал – не кипятитесь, Дэйв.

– Я не кипячусь. Просто говорю, ничего нет дурного в том, что Фрэнку захотелось кофе, вот и все. В такую жару можно сделать поблажку. Сидишь за этим столом и уже начинаешь...

– Ладно, Дэйв, ладно.

– Послушайте, Пит, – продолжал Мерчисон, – я готов провалиться сквозь землю. Если б знать, что мальчишка понадобится...

– Ничего, Дэйв. Долго вы вертели в руках это письмо?

Мерчисон потупился.

– И письмо, и конверт. Извините, Пит. Я не думал, что это будет...

– Ничего, Дэйв. Когда вернетесь на пульт, наладьте радиосвязь, хорошо? Дайте описание мальчишки всем патрульным машинам в зоне нашего участка. Пусть одна из машин оповестит всех постовых. Как только мальчишка объявится, немедленно везти его ко мне.

– Будет исполнено, – сказал Мерчисон. Он взглянул на Бернса. – Пит, извините, если я...

Бернс хлопнул его по плечу.

– Пустяки. Свяжитесь с машинами, ладно?

* * *

Максимальный заработок рядового полицейского в городе, где находился 87-й участок, составляет 5015 долларов в год. Не бог весть какие деньги. Кроме того, полицейский ежегодно получает 125 долларов на форму. Но и это не так уж много.

А если учесть все вычеты, которые производятся два раза в месяц в получку, так остается и того меньше. Четыре доллара автоматически отчисляются на случай госпитализации, еще полтора доллара идут в счет платы за спальное место в участке. Из этих денег выплачивают пособие полицейским вдовам, которые присматривают за десятком коек – ими пользуются в экстренных случаях, когда одновременно работают две смены, а иной раз кое-кто не прочь вздремнуть и в обычное время. Еще одну брешь в зарплате проделывает федеральный подоходный налог. Не остается в стороне и Добровольная ассоциация полицейских, нечто вроде профсоюза для блюстителей порядка. Большинство полицейских, как правило, подписываются на свой печатный орган «Хай-стрит джорнал», значит, опять плати. Если тебя наградили, будь добр выделить сумму в пользу полицейского Почетного Легиона. Если ты человек верующий, изволь жертвовать бесчисленным обществам и благотворительным организациям, которые ежегодно наносят визиты в участок. В результате такого дележа слуге закона остается чистыми 260 долларов в месяц.

Тут уж как ни крути, а больше шестидесяти пяти монет в неделю не выходит.

И если некоторые полицейские берут взятки, – а некоторые берут, – это, возможно, потому, что они немного голодны.

Полиция – маленькая армия, тут, как и у военных, принято выполнять приказ, пусть даже на первый взгляд нелепый. Когда утром 24 июля патрульные машины и постовые восемьдесят седьмого участка получили приказ, он им показался странноватым. Одни пожали плечами. Другие выругались. Третьи просто кивнули. Но все подчинились.

Приказано было разыскать мальчика лет десяти, светловолосого, в джинсах и футболке в красную полоску.

Проще, кажется, не бывает.

* * *

В 9.15 из лаборатории прислали фотокопию письма. Бернс созвал у себя в кабинете совещание. Он положил письмо на середину стола и вместе с тремя другими детективами принялся внимательно изучать его.

– Что вы об этом думаете, Стив? – начал Бернс. Он спросил первым Стива Кареллу по многим причинам. Прежде всего потому, что считал Кареллу лучшим в своем отделе. Безусловно, Хейз тоже начинает показывать себя, хотя после перевода с другого участка у него поначалу что-то не ладилось. Но все равно Хейзу, считал Бернс, еще далеко до Кареллы. Во-первых, независимо от того, что Карелла хорошо знал свое дело и слыл грозой правонарушителей, Бернс питал к нему личную симпатию. Он всегда помнил, что Карелла рисковал жизнью и даже едва не погиб, разбирая дело, в котором был замешан его, Бернса, сын. И теперь для него Карелла стал почти вторым сыном. А потому, подобно всякому отцу, ведущему с сыном одно дело, ему прежде всего захотелось услышать мнение Кареллы.

– У меня своя теория насчет людей, которые пишут такие письма, – сказал Карелла. Он взял письмо и посмотрел его на свет. Это был высокий, обманчиво хрупкий мужчина, во внешности которого не было и намека на мощь, но чувствовалась сила. Слегка раскосые глаза и чисто выбритые щеки подчеркивали широту скул и придавали лицу что-то восточное.

– Выкладывайте, Стив, – сказал Бернс.

Карелла постучал пальцем по фотокопии.

– Прежде всего я задаюсь вопросом: зачем? Если ваш шутник замышляет убийство, он не может не знать, что за это положено по закону. Чтобы избежать кары, убивать надо тихо и незаметно, – это ясно. Но нет. Он посылает нам письмо. Зачем он посылает нам письмо?

– Ему так интересней, – сказал Хейз, который внимательно слушал Кареллу. – Перед ним встает двойная задача: расправиться с жертвой и остаться безнаказанным, несмотря на поднятую им самим тревогу.

– Это один вариант, – продолжал Карелла, а Бернс с удовольствием наблюдал, как два детектива удачно дополняют друг друга. – Но есть и другой. Он хочет, чтобы его поймали.

– Как тот мальчишка Хейренс несколько лет назад в Чикаго? – спросил Хейз.

– Точно. Помада на зеркале. Поймайте меня, прежде чем я снова убью. – Карелла опять постучал пальцем по письму. – Возможно, он тоже хочет, чтобы его поймали. Возможно, он боится этого убийства как огня и хочет, чтобы мы поймали его, прежде чем ему придется убить. А вы как думаете, Пит?

Бернс пожал плечами.

– Это все домыслы. Так или иначе, мы все равно должны его поймать.

– Знаю, знаю, – сказал Карелла. – Но если он хочет быть пойманным, то это письмо приобретает особый смысл. Вы понимаете?

– Нет.

Детектив Мейер кивнул.

– Я понимаю тебя, Стив. Он не просто предупреждает нас. Он дает нам зацепку.

– Вот именно, – подтвердил Карелла. – Если он хочет, чтобы мы остановили, поймали его, письмо должно нам в этом помочь. Оно укажет нам, кого должны убить и где.

Он положил письмо на стол.

К столу подошел детектив Мейер и углубился в письмо. Он обладал редким терпением и потому рассматривал письмо долго и очень тщательно. Надо сказать, что его отец обожал всякие шутки и розыгрыши. И вот он, Мейер-старший (звали его Макс), с удивлением узнает, что его жена ждет ребенка, хотя в ее возрасте об этом давно пора забыть. Когда новорожденный появился на свет, Макс сыграл с человечеством, а заодно и со своим сыном невинную шутку. Он нарек младенца Мейером, что в сочетании с фамилией Мейер давало полное имя Мейер Мейер. Шутка, несомненно, относилась к числу шедевров. Так считали все, за исключением, возможно, самого Мейера Мейера. Мальчик рос в религиозной еврейской семье; в районе, где почти не было его соплеменников. У детей принято выбирать козла отпущения и вымещать на нем ребячью злобу, а где еще найдешь такого, чтобы его имя позволило сложить замечательную песенку:

Сожжем Манера Манера – Спалим жида и фраера.

Справедливости ради надо сказать, что свою угрозу они в исполнение не привели. Тем не менее, в свое время бедняге перепало немало тумаков, и столкновение с такой вопиющей несправедливостью породило в нем необычайное терпение по отношению к окружающим.

Терпение – довольно обременительная добродетель. Возможно, на теле Мейера Мейера не осталось следов увечий и шрамов. Возможно. Но волос на голове у него тоже не осталось. Лысый мужчина, конечно, не редкость. Но Мейеру Мейеру было всего тридцать семь лет.

Терпеливо, внимательно он рассматривал сейчас письмо.

– Не так уж много в нем сказано, Стив, – проговорил он.

– Прочтите вслух, – попросил Бернс. «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

– По крайней мере, здесь говорится – кого, – сказал Карелла.

– Кого? – спросил Бернс.

– Леди.

– И кто же это?

– Не знаю.

– М-м-м.

– И непонятно, как и где, – сказал Манер.

– Зато указано время, – вставил Хейз.

– Восемь. Сегодня в восемь вечера.

– Стив, ты действительно думаешь, что этот тип хочет быть пойманным?

– Честно говоря, не знаю. Я просто предлагаю версию. Но одно я знаю точно.

– Что именно?

– Пока нет результатов экспертизы, можно начать с того, что у нас есть.

Бернс взглянул на письмо.

– И что же у нас есть?

– Леди, – ответил Карелла.

Глава 3

Толстяк Доннер был стукачом.

Стукачи бывают разные, и нет закона, который запрещал бы получать информацию от кого угодно. Если вы любите турецкие бани, то лучшего стукача, чем Толстяк, вам не найти.

Когда Хейз работал в тридцатом участке, у него был свой круг осведомителей. К сожалению, все его «сплетники» отличались узкой специализацией, и диапазон их сведений о преступлениях и преступниках ограничивался территорией тридцатого участка. В огромном, беспокойном восемьдесят седьмом они были бессильны. Вот почему в то утро, в 9.27, пока Стив Карелла организовывал встречу со своим штатным стукачом Хромым Дэнни, пока Мейер перебирал картотеку в поисках преступницы, которой подошла бы кличка «Леди», Коттон Хейз поговорил с полицейским детективом Хэлом Уиллисом, и тот посоветовал ему повидаться с Доннером.

На телефонный звонок в квартире Доннера никто не ответил.

– Наверное, он в бане, – решил Уиллис и дал Хейзу адрес.

Хейз взял служебную машину и поехал в центр.

Вывеска на доме гласила: «Турецкие Бани Ригана. Оздоровляющий пар».

Хейз вошел в здание, поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и остановился в холле перед столом. На лбу у него выступила испарина. «Ну и ну, – подумал Хейз, – охота же кому-то сидеть в турецкой бане в такую жарищу. А впрочем, – возразил он сам себе, – некоторые любят поплавать в январе, да и черт с ними со всеми».

– Чем могу служить? – спросил человек за столом, маленький и востроносый. На его белой футболке красовалась зеленая надпись «Бани Ригана». Лоб был прикрыт зеленым козырьком.

– Полиция, – сказал Хейз и показал жетон.

– Ошиблись адресом. В этих банях закон уважают. У вас плохой наводчик.

– Я ищу человека по имени Толстяк Доннер. Не знаете, где его можно найти?

– Знаю. Доннер наш постоянный клиент. На меня ничего вешать не будете?

– А вы кто?

– Эльф Риган. Я заправляю здесь. Все по закону.

– Я только хочу поговорить с Доннером. Где он?

– Четвертый номер, в центре зала. Так входить нельзя, мистер.

– А что нужно?

– Ничего, кроме собственной кожи. Но я дам вам полотенце. Раздевалка вон там, сзади. Ценные вещи можете оставить у меня, я положу их в сейф.

Хейз выложил бумажник и снял часы. Затем, после минутного колебания, отстегнул кобуру с револьвером и положил на стол.

– Эта штука заряжена? – спросил Риган.

– Да.

– Мистер, вы бы лучше...

– Он на внутреннем предохранителе. Если не нажмешь курок, не выстрелит.

Риган с сомнением посмотрел на револьвер тридцать восьмого калибра.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, – хотел бы я только знать, сколько людей случайно застрелились из таких вот пушек с внутренними предохранителями.

Хейз хмыкнул и направился к шкафчикам для одежды. Пока он раздевался, Риган принес ему полотенце.

– Будем надеяться, что вы толстокожий, – сказал он.

– А что такое?

– Доннер любит париться. По-настоящему.

Хейз обмотался полотенцем.

– У вас неплохая фигура. Боксом не занимались?

– Немного.

– Где?

– На флоте.

– И был толк?

– Пожалуй.

– Ударьте-ка, – попросил Риган.

– Что?

– Ударьте меня.

– Зачем?

– Валяйте, валяйте.

– Я спешу, – сказал Хейз.

– Только один свинг. Мне хочется кое-что проверить, – Риган принял стойку.

Хейз пожал плечами, сделал обманное движение левой, и тотчас правая едва не свернула Ригану челюсть – в последнее мгновение Хейз задержал удар.

– Почему же вы не ударили? – возмутился Риган.

– Жалко стало вашу голову.

– Кто научил вас этому финту?

– Один лейтенант по имени Боуэн.

– Он знал свое дело. Я занимаюсь с парой боксеров, по совместительству, так сказать. Нет желания поработать на ринге?

– Никакого.

– Подумайте. Стране нужны чемпионы-тяжеловесы.

– Я подумаю, – сказал Хейз.

– И получать будете куда больше, чем платят вам городские власти, уж за это я ручаюсь. Даже если договориться с партнером о проигрыше, все равно будет намного больше.

– Ладно, я подумаю, – повторил Хейз. – Так где Доннер?

– Прямо по залу. Слушайте, возьмите мою визитку. Если решите попробовать, позвоните. Кто знает? Может, передо мной второй Демпси[11], а?

– Хорошо, – сказал Хейз. Он взял визитку, протянутую Риганом, потом взглянул на полотенце. – Куда же я ее дену?

– Ах, да. Ну, давайте ее сюда. Я вас на обратном пути перехвачу. Доннер в четвертом номере прямо по залу. Вы его легко найдете. Там столько пара, что хватит на «Куин Мэри».

Хейз отправился в указанном направлении. Он поравнялся с худощавым человеком, который поглядел на него довольно подозрительно. Человек был голый, и подозрение вызвало полотенце Хейза. Хейз виновато проследовал дальше, чувствуя себя фотографом в колонии нудистов. Он нашел четвертый номер, открыл дверь, и в лицо ему ударила горячая волна, от которой захотелось бежать прочь. Он попытался разглядеть комнату сквозь плавающие пласты пара, но ничего не увидел.

– Доннер? – позвал он.

– Здесь я, – ответил голос.

– Где?

– Здесь, здесь, приятель. Сижу. Кто это?

– Меня зовут Коттон Хейз. Я работаю с Хэлом Уиллисом. Он посоветовал мне связаться с вами.

– Вон оно что. Проходите, приятель, проходите, – произнес голос ниоткуда. – Закройте дверь. Вы впускаете сквозняк и выпускаете пар.

Хейз закрыл дверь. Если когда-нибудь он и задумывался над тем, что чувствует буханка хлеба, когда за ней захлопывается печная дверца, то сейчас ощутил это на собственной шкуре. Хейз с трудом пробивался вперед. Жар душил. Он попробовал сделать вдох, но в горло хлынул раскаленный воздух. Неожиданно из горячего плавающего тумана возникла фигура.

– Доннер? – спросил Хейз.

– Здесь варятся только два цыпленка, начальник, – это мы с вами, – ответил Доннер, и Хейз улыбнулся, хотя едва мог вздохнуть.

Доннер и вправду оказался толстяком из толстяков. Он был как город, как страна, да что там страна – континент. Подобно гигантскому шару из белой колышущейся плоти, восседал он на мраморной скамье у стены с полотенцем на бедрах, изнемогая под тяжестью обжигающего пара. И с каждым его вздохом складки жира тряслись и подрагивали.

– Вы коп, что ли? – спросил он Хейза.

– Верно.

– А то вы сказали, что работаете с Уиллисом, да неясно было где. Так вас прислал Уиллис?

– Да.

– Настоящий мужчина Уиллис. Я видел, как он посадил на задницу парня, который весил верных 400 фунтов. Дзюдо. Он специалист по дзюдо. К нему только сунься: толчок – удар – хрясть – хрясть! – и рука в гипсе. Уф, приятель, наша жизнь в опасности. – Доннер довольно хмыкнул. Когда он хмыкал, подобные же звуки издавали и его телеса. Хейза от этого слегка подташнивало. – Так что вы хотите? – спросил Доннер.

– Вы знаете кого-нибудь по прозвищу Леди? – Хейз решил, что лучше сразу перейти к делу, пока пар не отнял у него последние силы.

– Леди, – проговорил Доннер. – Вывеска с претензией. Связана с нелегальным бизнесом?

– Может быть.

– В Сент-Луисе я знавал одну по прозвищу Леди Сорока. Она стучала. У нее это здорово получалось. Вот ее и прозвали Леди Сорока, сплетница, улавливаете?

– Улавливаю, – сказал Хейз.

– Ей было все известно, понимаете, приятель, все! И знаете, как она добывала информацию?

– Догадываюсь.

– Догадаться не трудно. Именно так она ее и добывала. Клянусь богом, она могла расколоть даже Сфинкса. Прямо в пустыне, она бы...

– А сейчас ее в городе нет?

– Нет. Она умерла. Получила информацию от одного парня, но оказалось, что это опасно для здоровья. Профессиональный риск. Бам! И нет Леди Сороки.

– Он убил ее за то, что она настучала на него?

– Во-первых, это, а потом еще одно. Кажется, она наградила его триппером. А парень был чистюлей в бытовом, так сказать, плане. Бам! И нет Леди Сороки. – Доннер на секунду задумался. – Если разобраться, не очень-то она была похожа на леди, а?

– Пожалуй, не очень. А как насчет нашей Леди?

– Вы что-нибудь знаете о ней?

– Сегодня вечером ее собираются убить.

– Да-а? Кто?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– М-мм. Крепкий орешек, а?

– Да. Послушайте, может, мы выйдем и поговорим в коридоре?

– В чем дело? Вам холодно? Я могу попросить, чтобы прибавили...

– Нет-нет, – поспешно отказался Хейз.

– Значит, Леди, – задумчиво произнес Доннер. – Леди.

– Да.

Казалось, жар набирает силу. Будто, чем дольше Доннер сидит и думает, тем пуще раскаляется пар. Словно с каждой секундой в парилке нагнетается еще более нестерпимая духота. Хейз хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Ему хотелось снять полотенце, хотелось сбросить кожу и повесить ее на вешалку. Ему хотелось выпить стакан ледяной воды. Стакан холодной воды. Хотя бы теплой воды. Он не отказался бы даже от горячей воды: и та наверняка прохладней этого воздуха. Доннер думал, а он сидел, и из каждой его поры струился пот. Бежали секунды. Пот чертил дорожки по его лицу, струился по широким плечам, стекал по позвоночнику.

– В старом клубе «Белое и Черное» была цветная танцовщица, – сказал наконец Доннер.

– Она сейчас здесь?

– Нет, в Майами. Большая мастерица по части стриптиза. Ее называли Леди. Она тут была нарасхват. Но сейчас она в Майами.

– А кто здесь?

– Стараюсь припомнить.

– Нельзя ли побыстрей?

– Думаю, думаю, – сказал Доннер. – Была еще одна Леди, торговка наркотиками. Но, по-моему, она перебралась в Нью-Йорк. Сейчас там можно хорошо заработать на наркотиках. Да, она в Нью-Йорке.

– Так кто же здесь? – раздраженно спросил Хейз, вытирая потной рукой взмокшее лицо.

– Ха, знаю.

– Кто?

– Леди. Новая проститутка на Улице Шлюх. Слыхали?

– Краем уха.

– Она работает у мамы Иды. Ее заведение знаете?

– Нет.

– Ваши ребята в участке знают. Проверьте ее. Леди. У мамы Иды.

– Вы знаете ее?

– Леди? Только по работе.

– По чьей работе? Ее или вашей?

– По моей. Недели две назад она дала мне кое-какую информацию. Господи, как это я сразу о ней не вспомнил? Правда, я никогда не зову ее Леди. Это ей нужно для работы. Ее настоящее имя Марсия. Девочка – первый класс.

– Расскажите о ней.

– Рассказывать-то особенно нечего. Вам нужно все как есть или ее легенда? Короче, рассказывать про Марсию или про Леди?

– И то и другое.

– Ладно. Вот что рассказывает мама Ида. Эта история сделала ей состояние, можете мне поверить. Каждый, кто попадет на Улицу, ищет заведение мамы Иды, а попав туда, хочет иметь дело только с Леди.

– Почему?

– Потому что у мамы Иды богатое воображение. Она выдумала ей легенду. Будто бы Марсия родилась в Италии. Она дочь какого-то итальянского графа, у которого есть вилла на Средиземном море. Во время войны Марсия против воли отца выходит замуж за партизана, который дерется с Муссолини. Прихватывает драгоценностей на десять тысяч долларов и уходит с ним в горы. Представляете: изысканный цветок, девочка, севшая в седло раньше, чем научилась ходить, в компании бородачей в пещере. Однажды во время налета на железную дорогу ее мужа убивают. Человек, принявший командование, заявляет свои права на Марсию, а скоро ее начинают домогаться и остальные головорезы. Как-то ночью она сбегает. Они гонятся за ней по горам, но ей удается уйти. Драгоценности помогают Марсии уехать в Америку. Но, чтобы ее не приняли за шпионку, она должна скрываться. Языка она почти не знает, работу найти не может, и ей приходится идти на панель. Занимается этим и по сей день, но к своей профессии испытывает отвращение. Держит себя как светская дама, и свидание с очередным клиентом для нее все равно что изнасилование. Вот вам Леди и ее история, со слов мамы Иды.

– А на самом деле? – спросил Хейз.

– Ее зовут Марсия Поленска. Родом из Скрэнтона. На панели с шестнадцати лет, умна и хитра, как змея, не без способностей к языкам. Итальянский акцент такая же игра, как и сцены изнасилования.

– Враги у нее есть?

– Что вы имеете в виду?

– Кто-нибудь хотел бы убить ее?

– Пожалуй, все ее коллеги по улице. Но я сомневаюсь, что они пойдут на это.

– Почему?

– Славные девочки. Они мне нравятся.

– Ну, ладно, – сказал Хейз, чтобы что-нибудь сказать. Он встал. – Я пошел.

– Надеюсь, Уиллис меня не забудет? – спросил Доннер.

– Не забудет. Скажете ему о нашем разговоре. Пока, – заспешил Хейз. – Спасибо.

– De nada[12], – отозвался Доннер и откинулся на стену из пара.

* * *

Одевшись и выслушав рассуждения Ригана о доходности бокса, которые тот сопроводил своей визитной карточкой и наставлением не потерять ее, Хейз вышел на улицу и позвонил в участок. Ответил Карелла.

– Уже вернулся? – спросил Хейз.

– Да. Я ждал твоего звонка.

– Ну, что у тебя?

– Хромой Дэнни говорит, что на Улице Шлюх есть проститутка, которую зовут Леди. Возможно, это то, что нам нужно.

– То же самое сказал мне Доннер.

– Хорошо, давай повидаемся с ней. Может, все окажется проще, чем мы думали.

– Может быть. Мне вернуться?

– Нет. Встретимся на Улице. Бар Дженни знаешь?

– Найду.

– Сколько сейчас на твоих?

Хейз посмотрел на часы.

– Десять ноль три.

– К десяти пятнадцати будешь?

– Буду, – ответил Хейз и повесил трубку.

Глава 4

Ла Виа де Путас – так называлась улица в Айcоле, протянувшаяся с севера на юг на три квартала. С течением лет она не однажды меняла свое название, но профессию – никогда. Переименование совершалось только в угоду очередной волне иммигрантов, и «Улица Шлюх» переводилась на столько языков, сколько есть народов на земле. Профессия же, не менее денежная и доходная, чем предпринимательство, благополучно выстояла под ударами времени, судьбы и полицейских. В сущности, полиция была в известном смысле составной частью профессии. Чем промышляли на Улице, ни для кого не было секретом. Не замечать это было бы все равно, что не замечать слона. Вряд ли нашелся бы в городе даже приезжий, не говоря уже о местных жителях, который не слышал о Ла Виа де Путас и о заведенных там порядках, причем в большинстве случаев горожане получали эти сведения из первых рук, непосредственно на месте действия.

Именно здесь древнейшая из профессий ударила по рукам с коллегой помоложе. И каждое новое рукопожатие сопровождалось передачей денежных знаков различного достоинства, дабы Улица могла продолжать свое бойкое дело без вмешательства закона. Однажды Отделу по борьбе с проституцией вздумалось приостановить падение нравов, и сразу же положение восемьдесят седьмого участка усложнилось. Но и тогда полицейские быстро сообразили, что деньжата не обязательно делить на двоих – можно и на троих. Этого добра хватило бы на десятерых и, конечно, глупо было вставать в позу, когда речь шла о таких общечеловеческих вещах, как секс.

Кроме того – и тут уже сказались соображения высшего порядка, – не лучше ли, когда проститутки живут на одной улице длиной в три квартала, а не разбросаны по всему участку? Безусловно, лучше. Преступление сродни материалу для диссертации: коли знаешь, где искать, считай, что полдела сделано.

Полицейские из восемьдесят седьмого знали, где искать... и как не находить. То и дело они заходили перемолвиться словечком с мамами – предводительницами «веселых» заведений. Мама Лу, мама Тереза, мама Кармен, мама Ида, мама Инесс – все это были порядочные мадам, и полицейские хорошо знали, что комиссионный сбор в их пользу не станет достоянием гласности. В знак благодарности они ничего не замечали. Случалось, после обеда, когда клонит в сон и улицы пусты, они заглядывали к девочкам в «будуары», пили с ними кофе, а то и пользовались своим служебным положением. Мадам не обижались. В конце концов, если торгуешь фруктами с лотка, полицейскому всегда перепадает одно-два яблочка, не так ли?

А вот детективы из восемьдесят седьмого редко слышали звон монет, которые переходили от клиента к проститутке, потом к мадам и наконец к постовому. У них была своя жила, побогаче, так зачем же обижать ближнего? Кроме того, они знали, что Отдел по борьбе с проституцией получает свою долю, и не хотели слишком уж крошить пирог, пока пекарня работает исправно. Помня о профессиональной этике, они тоже ничего не замечали.

В среду 24 июля в 10.21 утра Карелла и Хейз решительно ничего не замечали. Бар Дженни был маленькой распивочной на углу Улицы Шлюх. Они говорили о Леди.

– Насколько я понимаю, – сказал Карелла, – нам, вероятно, придется постоять в очереди, чтобы повидаться с ней.

Хейз ухмыльнулся.

– Почему ты не хочешь отпустить меня одного, Стив? У тебя все-таки жена. Мне не хотелось бы тебя совращать.

– Я не вчера родился, – Карелла посмотрел на часы. – Сейчас еще нет половины одиннадцатого. Если нам повезет, мы опередим убийцу на девять с половиной часов.

– Если повезет, – сказал Хейз.

– Ну ладно, пошли.

Карелла помолчал, потом спросил:

– Ты когда-нибудь бывал в подобных заведениях?

– У нас в тридцатом участке было много фешенебельных домов, – ответил Хейз.

– Эти дома не фешенебельные, сын мой. Они самого что ни на есть низкого пошиба, так что, если у тебя есть прищепка, советую зажать нос.

Они расплатились и вышли на улицу. Впереди они увидели патрульную машину, стоящую у тротуара. Рядом, окруженные детьми, двое полицейских разговаривали с мужчиной и женщиной.

– Что-то случилось, – сказал Карелла. Он ускорил шаг. Хейз поспешил за ним.

– Да тише вы! – увещевал полицейский. – Не надо кричать!

– Не кричать? – гремела женщина. – Как я могу не кричать? Этот человек...

– Кончайте базар! – взорвался второй полицейский. – Хотите, чтобы сюда прикатил комиссар?

Карелла пробрался сквозь тесную толпу ребятишек. Он сразу узнал полицейских и подошел к тому, который был ближе:

– В чем дело, Том? Женщина расплылась в улыбке.

– Стиви! – воскликнула она. – Dio gracias[13]. Скажи этим бестолочам...

– Привет, мама Лу, – поздоровался Карелла.

Мама Лу, очень полная женщина с черными волосами, собранными сзади в пучок, и белой, как алебастр, кожей, была одета в свободное шелковое кимоно. Ее необъятный бюст, начинавшийся, казалось, прямо от шеи, вздымался, словно морская пучина. Аристократическое лицо с изящными чертами хранило благочестивое выражение. Из всех содержательниц публичных домов в городе она пользовалась самой дурной славой.

– В чем дело? – спросил полицейского Карелла.

– Этот парень не хочет платить, – ответил тот. Это был небольшой мужчина в легком костюме в полоску. Рядом с мамой Лу он казался еще меньше ростом. Под носом у него чернели небольшие усики щеточкой, темные волосы беспорядочно падали на лоб.

– То есть? – переспросил Карелла.

– Не хочет платить. Был наверху, а теперь собирается улизнуть.

– Я всегда говорю им: сначала получите dinero[14], – закудахтала мама Лу. – Сначала dinero, потом – amor[15]. Нет. Эта бестолочь, эта новенькая, она вечно забывает. А теперь видишь, что из этого получается. Скажи ему, Стиви. Скажи, пусть отдаст мои деньги.

– Ты стала небрежно вести дела, Лу.

– Да, да, знаю. Но скажи ему, пусть отдаст мои деньги. Стиви! Скажи этому Гитлеру!

Карелла взглянул на мужчину, который пока не вымолвил ни слова, и только теперь заметил сходство. Тот стоял возле мамы Лу, скрестив на груди руки и поджав губы под щеточкой усов. Глаза его метали молнии.

– Вы детектив? – неожиданно спросил он.

– Да, – ответил Карелла.

– И вы допускаете в городе подобные вещи?

– Что именно?

– Открытую проституцию.

– Я не вижу никакой проституции.

– Вы что, сводник? Или инкассатор у здешних шлюх?

– Мистер... – начал Карелла, но Хейз легонько тронул его за руку. Создавшаяся ситуация была чревата осложнениями, и Хейз сразу понял это. Не замечать – одно дело. Открыто покрывать – совсем другое. Он чувствовал, что, независимо от взаимоотношений Кареллы с мамой Лу, сейчас не время лезть в бутылку. Один звонок в Главное управление – и не оберешься неприятностей.

– Нам нужно кое-кого повидать, Стив, – сказал он.

Их глаза встретились, и Хейз понял, что его послали ко всем чертям.

– Вы были наверху, мистер? – спросил Карелла.

– Да.

– Так. Я не знаю, чем вы там занимались, и не хочу знать. Это ваше дело. Но, судя по обручальному кольцу на вашей руке...

Мужчина быстро спрятал руку за спину.

– ...вам не улыбается получить повестку в суд для дачи показаний по делу об открытой проституции. У меня своих забот по горло, мистер, поэтому оставляю все на вашу совесть. Пойдем, Коттон.

И он пошел дальше по улице. Хейз последовал за ним. Через некоторое время Хейз оглянулся.

– Он платит.

Карелла хмыкнул.

– Ты сердишься?

– Немного.

– Я думал сделать как лучше.

– Мама Лу всегда помогает нам. Кроме того, она мне нравится. Никто не просил этого типа появляться на нашем участке. Он пришел, получил что хотел и, мне кажется, по справедливости должен заплатить. Девушка, с которой он был, делает это не ради удовольствия. Ей приходится в миллион раз тяжелей, чем самому заштатному клерку.

– Тогда почему бы ей не стать таким клерком? – возник у Хейза логичный вопрос.

– Сдаюсь, – улыбнулся Карелла и добавил: – Пришли, это здесь.

Заведение мамы Иды ничем не отличалось от соседних жилых домов. На ступеньках у парадной двери двое мальчишек играли в крестики-нолики.

– Марш отсюда! – прикрикнул Карелла, и ребят как ветром сдуло. – Вот что меня больше всего мучит: дети. Ведь все происходит у них на глазах. Хорошенькое воспитание.

– Только недавно ты, кажется, говорил, что это вполне честная профессия.

– Ты что, хочешь поймать меня на слове?

– Нет, просто интересно, почему тебя так разобрало.

– Согласен: преступление бесчестно. Проституция – это преступление, во всяком случае, так считается у нас в городе. Возможно, закон прав, а возможно, и нет, но критиковать его – не мое дело. Мое дело – насаждать закон. Согласен: в нашем участке и, насколько мне известно, во всех других участках проституция – это преступление, которое не считается преступлением. Те двое патрульных собирают мзду со всех заведений на улице и следят, чтобы у мадам не было неприятностей. Мадам, в свою очередь, соблюдают правила «гигиены»: никакого воровства, чистая коммерция. Но парень, который хотел поживиться за счет Лу, он ведь тоже совершал преступление, так? И что прикажешь делать копу? Закрывать глаза на все преступления или только на некоторые?

– Нет, – ответил Хейз, – только на те, за которые ему платят.

Карелла смерил Хейза взглядом.

– За все время, что я работаю в полиции, я не взял ни греша. Запомни это.

– У меня и в мыслях не было тебя задеть.

– Так вот, коп не может всегда следовать букве закона. Мое понятие о добре и зле не имеет ничего общего с законом. И по мне, этот Гитлер творил зло. Детали не в счет. В принципе. Может, я зря полез в бутылку, а может, и нет. И хватит об этом, к черту.

– Ладно, – согласился Хейз.

– Теперь ты сердишься?

– Нет. Просто мотаю на ус.

– И еще одно, – сказал Карелла.

– Что именно?

– Дети, стоящие вокруг. Было бы лучше, если бы они еще и сейчас стояли там, разинув рты? Разве не следовало прекратить это безобразие?

– Чтобы прекратить это безобразие, не обязательно было заставлять парня платить.

– Ты сегодня в ударе, – сдался Карелла, и они вошли в дом.

В холле Карелла позвонил.

– Мама Ида порядочная стерва, – сказал он. – Считает себя хозяйкой Улицы и города тоже. С ней церемонии ни к чему.

Дверь открылась. Вплотную к порогу стояла женщина с гребенкой в руках. Черные распущенные волосы свободно падали вдоль узкого лица с проницательными карими глазами. На женщине был голубой свитер и черная юбка. Она была босиком.

– Что надо? – спросила она.

– Это я, Карелла. Впусти нас, Ида.

– Что тебе нужно, Карелла? Фараоны тоже хотят поживиться?

– Нам нужна девушка, которую ты называешь Леди.

– Она занята.

– Мы подождем.

– Она может не скоро освободиться.

– Мы подождем.

– Подождите на улице.

– Ида, – сказал Карелла мягко, – освободи проход.

Ида отступила назад. Карелла и Хейз вошли в темный коридор.

– Что вам от нее нужно?

– Мы хотим поговорить с ней.

– О чем?

– Это наше дело.

– Вы не заберете ее?

– Нет. Только спросим кое о чем.

Ида довольно улыбнулась. Спереди у нее сиял золотой зуб.

– Хорошо, – сказала она. – Заходите. Садитесь.

Она провела их в маленькую неуютную гостиную.

В комнате стоял запах благовоний и пота. Пот перешибал благовония.

Ида взглянула на Хейза.

– А это кто такой?

– Детектив Хейз, – ответил Карелла.

– Симпатичный, – равнодушно заметила Ида. – А что у тебя с волосами? Откуда эта белая прядь?

Хейз дотронулся до виска.

– Старею.

– Долго еще она? – спросил Карелла.

– Кто ее знает. Она не привыкла спешить. На нее большой спрос. Ты же знаешь, она – Леди. А леди любят приятное обхождение. С ними надо побеседовать для начала.

– Ты, должно быть, теряешь на ней много денег.

– Я беру за нее втрое дороже.

– И она стоит того?

– Если платят, значит, наверное, стоит. – Она снова взглянула на Хейза. – Могу спорить, тебе никогда не приходилось платить за любовь.

Хейз спокойно встретил ее взгляд. Он понимал, что для нее это всего лишь разговор на профессиональную тему. Все проститутки и бандерши, с которыми ему приходилось сталкиваться, болтали о сексе так же непринужденно, как обычные женщины о тряпках или детях. Он ничего не ответил.

– Как ты думаешь, сколько мне лет? – спросила она его.

– Шестьдесят, – ответил он, не моргнув глазом.

Ида рассмеялась.

– Ах ты, паршивец. Мне только сорок пять. Заходи как-нибудь после обеда.

– Спасибо.

– Шестьдесят, – ухмыльнулась она. – Я покажу тебе шестьдесят.

Наверху открылась и закрылась дверь. Из коридора послышались шаги. Ида посмотрела наверх.

– Она освободилась.

По лестнице спустился мужчина. Он робко заглянул в гостиную и вышел через парадную дверь.

– Пошли, – сказала Ида и поглядела, как встает Хейз.

– Здоровый парень, – заметила она будто про себя и направилась к лестнице впереди детективов. – Надо бы с вас получить за ее время.

– Мы всегда можем отвезти ее в участок, – сказал Карелла.

– Я шучу, Карелла. Ты что, шуток не понимаешь? Как тебя зовут, Хейз?

– Коттон.

– Неужели твой приятель не понимает шуток, Коттон? – Она задержалась на ступеньке и обернулась к Хейзу. – Так этим ножкам шестьдесят лет?

– Семьдесят, – ответил Хейз, и Карелла расхохотался.

– Вот паршивец, – сказала Ида, но не удержалась и тоже хихикнула. Они оказались в коридоре. В одной из комнат девушка в кимоно, сидя на краю кровати, делала себе маникюр. Двери остальных комнат были закрыты. Ида подошла к одной из закрытых дверей и постучала.

– Si? Кто это? – ответил мягкий голос.

– Я, Ида. Открой.

– Одну минуту, per piacere[16].

Ида недовольно поморщилась, но пришлось подождать. Дверь открылась. Женщине, стоявшей в дверном проеме, было по меньшей мере года тридцать два. Черные волосы обрамляли спокойное лицо с глубоко посаженными карими глазами, в которых таилась грусть. В осанке ее чувствовалось благородство: гордо посаженная голова, отведенные назад плечи, рука, изящно придерживающая кимоно на высокой груди. В ее глазах был страх, словно каждый миг таит в себе опасность.

– Si? – спросила она.

– К тебе два джентльмена, – сказала Ида.

Та с мольбой посмотрела на Иду.

– Опять? Пожалуйста, синьора, не надо. Прошу вас. Я так...

– Кончай спектакль, Марсия. Они из полиции.

Страх улетучился из глаз Марсии. Рука упала с груди, и кимоно распахнулось. В осанке и лице не осталось и тени благородства. Возле глаз и у рта обозначились морщинки.

– Что мне хотят пришить?

– Ничего, – ответил Карелла. – Нам надо поговорить.

– Это все?

– Все.

– Вваливаются какие-то копы и думают...

– Угомонись, – прервал ее Хейз. – Нам надо поговорить.

– Здесь или внизу?

– Где хочешь.

– Здесь. – Она отступила, и Карелла с Хейзом вошли в комнату.

– Я вам нужна? – спросила Ида.

– Нет.

– Я буду внизу. Коттон, выпьешь перед уходом?

– Нет, спасибо.

– В чем дело? Я тебе не нравлюсь? – Она кокетливо склонила голову набок. – Я могла бы тебя кое-чему научить.

– Я от тебя без ума, – сказал Хейз, улыбаясь, и Карелла бросил на него удивленный взгляд. – Просто боюсь, ты умрешь от переутомления.

– Ну паршивец, – рассмеялась мама Ида и вышла. Из коридора донеслось ее добродушное ворчанье: «Это я умру от переутомления!»

Марсия села, скрестив ноги совершенно не подобающим леди образом.

– Ну что у вас? – спросила она.

– Ты давно здесь работаешь? – начал Карелла.

– Около полугода.

– Прижилась?

– Прижилась.

– Никаких неприятностей за это время не было?

– Что вы имеете в виду?

– Размолвки? Ссоры?

– Как обычно. Здесь двенадцать девушек. Кто-нибудь всегда вопит, что у нее стянули заколку. Вы же знаете.

– Ничего серьезного?

– Потасовки, что ли?

– Да.

– Нет. Я стараюсь держаться в стороне от остальных. Мне больше платят, и им это не нравится. Зачем мне неприятности? Это теплое местечко. Лучшего у меня никогда не было. Черт, здесь я гвоздь программы. – Она подтянула полы кимоно и обнажила колени. – Жарковато у нас?

– Да, – сказал Карелла. – А с клиентами у тебя когда-нибудь были неприятности?

Марсия стала обмахиваться полами кимоно, как веером.

– А что случилось-то? – спросила она.

– Так были?

– Неприятности с клиентами? Не знаю. Откуда я помню? А в чем дело-то?

– Мы пытаемся выяснить, не хочет ли кто-нибудь убить тебя, – объяснил Хейз.

Марсия перестала обмахивать ноги. Шелк выскользнул из ее пальцев.

– Не поняла.

– Разве я не ясно сказал?

– Убить меня? Какая чушь. Кому нужно убивать меня? – Она помолчала, потом с гордостью добавила: – В постели мне цены нет.

– И у тебя никогда не было неприятностей с кем-нибудь из клиентов?

– Какие еще неприятности... – Она замерла на полуслове. На лицо легла тень задумчивости. На какое-то мгновение она снова приняла облик аристократки – Леди. Но с первым же словом образ исчез. – Думаете, он?

– То есть?

– Меня взаправду кто-то хочет убить? Откуда вы знаете?

– Мы не знаем. Мы предполагаем.

– Ну, был один парень... – Она помолчала. – Не-е, он просто трепался.

– Кто?

– Да один хахаль. Моряк. Он все вспоминал, где видел меня. И вспомнил-таки. В Нью-Лондоне. Я там работала во время войны. Ну, на базе подводных лодок. Неплохой заработок. Он вспомнил меня и давай базарить: его, мол, надули, никакая я не дочь итальянского графа, а шарлатанка, и деньги его должна вернуть. Я не стала упираться, сказала, что я из Скрэнтона, но что за свои деньги он получил сполна, а если ему не понравилось, пусть проваливает. И он сказал, что еще вернется и тогда убьет меня.

– Когда это было?

– Около месяца прошло.

– Ты помнишь, как его звали?

– Да. Обычно-то я не помню, но этот поднял такой шум. Вообще, они все говорят мне свои имена. Первым делом. С порога. Я Чарли, я Фрэнк, я Нед. Ты ведь запомнишь меня, да, милочка? Как же! Запомнишь их! Иных не знаешь, как и забыть-то.

– Но моряка-то ты запомнила, да?

– Конечно. Он сказал, что убьет меня. А вы бы не запомнили? И потом у него дурацкое имя.

– Какое?

– Микки.

– Микки... А дальше?

– Вот и я его спросила: «А дальше? Микки Маус?» А оказалось, совсем не Микки Маус.

– А как?

– Микки Кармайкл. Я еще помню, как он это сказал. Микки Кармайкл. Артиллерист второго класса. Так прямо и сказал. Можно подумать, он говорит: «Его Величество король Англии!» Вот выпендривался...

– Не сказал, где его база?

– Он был на корабле. Это было его первое увольнение.

– На каком корабле?

– Не знаю. Он назвал его консервной банкой. Это линкор, что ли?

– Эсминец, – поправил Хейз. – Он еще что-нибудь говорил о корабле?

– Ничего. Только радовался, что удалось вырваться оттуда. Погодите минутку. Забастовка!.. Что-то такое говорилось про забастовку.

– Пикетчик? – спросил Карелла. Он повернулся к Хейзу. – Это, кажется, из военно-морского лексикона?

– Да, но я не понимаю, какое это имеет отношение к сержантскому составу? Он ведь сказал – артиллерист второго класса? Не матрос второго класса? Не артиллерист – пикетчик?

– Нет-нет, он или сержант, или кто-то в этом роде. У него были красные нашивки на рукаве.

– Две красные нашивки?

– Да.

– Тогда он старшина второго класса, – сказал Хейз. – Она права, Стив. – Он повернулся к женщине. – Но он сказал что-то насчет забастовки?

– Что-то в этом роде.

– Волнения?

– Что-то в этом роде. То ли забастовка, то ли еще что-то.

– Забастовка, – проговорил Хейз будто про себя. – Забастовщики, пикеты, охранение, дозоры... – Он щелкнул пальцами. – Дозор! Он сказал, что служит на корабле радиолокационного дозора?

– Да, – подтвердила Марсия, удивленно раскрыв глаза. – Да. Слово в слово. Он, видать, очень этим гордился.

– Эсминец радиолокационного дозора, – произнес Хейз. – Это нетрудно проверить. Микки Кармайкл. – Он кивнул. – Стив, у тебя еще есть вопросы?

– У меня все.

– У меня тоже. Спасибо, мисс.

– Вы думаете, он на самом деле хочет убить меня? – спросила Марсия.

– Мы это выясним, – ответил Хейз.

– Что мне делать, если он придет сюда?

– Мы до него раньше доберемся.

– А если он проберется мимо вас?

– Не выйдет.

– Я знаю. А все-таки?

– Попробуй спрятаться под кроватью, – предложил Карелла.

– Умник какой нашелся.

– Мы позвоним, – успокоил ее Карелла. – Если он тот, кого мы ищем, и ты его предполагаемая жертва, мы дадим тебе знать.

– Пожалуйста, сделайте одолжение. Дайте мне знать в любом случае. Я не хочу сидеть тут и вздрагивать от каждого стука в дверь.

– Ты что, боишься?

– А вы как думали?

– Для твоей роли это будет в самый раз, – заключил Карелла, и они ушли.

* * *

Администрация граничащего с городом военно-морского района располагалась в центре, на Молельной улице. Вернувшись в участок, Хейз взял телефонную книгу, отыскал нужный номер и позвонил.

– Военно-морское управление, – ответил голос.

– Говорят из полиции, – представился Хейз. – Попросите к телефону старшего офицера.

– Подождите, пожалуйста. – Наступила тишина, потом в трубке что-то щелкнуло.

– Лейтенант Дэвис, – раздался голос.

– Вы старший офицер? – спросил Хейз.

– Нет, сэр. Что вы хотели?

– Говорят из полиции. Мы ищем одного матроса...

– Это в ведении береговой охраны, сэр. Подождите, пожалуйста.

– Постойте, я только хотел...

Хейза прервало щелканье в трубке.

– Да, сэр? – послышался голос телефониста.

– Соедините господина с лейтенантом Джергенсом из береговой охраны.

– Есть, сэр.

Опять щелканье. Хейз ждал.

– Береговая охрана, лейтенант Джергенс, – сказал голос.

– Говорит детектив Коттон Хейз, – произнес Хейз, решив, что этим бряцающим званиями воякам не мешает пустить немного пыли в глаза. – Мы разыскиваем старшину по имени Микки Кармайкл. Он служит на...

– Что он натворил? – перебил Джергенс.

– Пока ничего. Мы хотим предотвратить...

– Если он ничего не натворил, у нас нет о нем данных. Он работает у нас?

– Нет, он...

– Одну минуту, вам нужно обратиться в отдел личного состава.

– Да мне только...

Но щелканье опять не дало ему договорить.

– Телефонист? – сказал Джергенс.

– Да, сэр.

– Соедините господина с капитаном Эллиотом из отдела личного состава.

– Есть, сэр.

Хейз ждал. Щелк-щелк. Щелк-щелк.

– Отдел личного состава, – сказал голос.

– Это капитан Эллиот?

– Нет, сэр. Старший писарь Пикеринг.

– Попросите к телефону капитана, Пикеринг.

– Простите, сэр, но его сейчас нет, сэр. Кто говорит, сэр?

– Тогда попросите его начальника, – потребовал Хейз.

– Его начальник, сэр, это начальник нашего отдела, сэр. Кто говорит, сэр?

– Говорит адмирал Хейз! – заорал Хейз. – Немедленно соедините меня с начальником вашего отдела.

– Есть, господин адмирал. Есть, сэр! Теперь защелкало определенно быстрее.

– Да, сэр? – отозвался телефонист.

– Соедините с капитаном первого ранга Финчбергером, – сказал Пикеринг. – Срочно.

– Есть, сэр!

Снова щелчки.

– Приемная капитана первого ранга Финчбергера, – сказал голос.

– Позовите его к телефону! Говорит адмирал Хейз! – приказал Хейз, войдя во вкус.

– Есть, сэр! – отчеканил голос.

Хейз ждал.

Судя по голосу, который раздался в трубке, дальше валять дурака не имело смысла.

– Какой еще адмирал?! – прогремел голос.

– Сэр, – сказал Хейз, вспоминая свою службу на флоте. Капитан первого ранга – это вам не армейский капитан. Капитан первого ранга – большая шишка, увешанная множеством блестящих железяк. Принимая это во внимание, Хейз переключился на почтительный тон. – Прошу извинить меня, сэр, ваш секретарь, очевидно, не понял. С вами говорит детектив Хейз из восемьдесят седьмого городского полицейского участка. Мы хотели бы обратиться в ваше управление с просьбой о содействии в одном довольно трудном деле.

– В чем дело, Хейз? – спросил Финчбергер уже спокойней.

– Сэр, мы разыскиваем матроса, который был в городе месяц назад и который, возможно, еще здесь. Он служил на эсминце радиолокационного дозора, сэр. Его имя...

– Да, верно, в июне здесь был один эсминец «Перриуинкл». Но он уже ушел. Четвертого числа.

– С полным экипажем на борту, сэр?

– Командир корабля не докладывал, что кто-то остается по болезни или находится в самовольной отлучке. Корабль ушел укомплектованный полностью.

– Ас тех пор, сэр, больше не было эсминцев?

– Нет.

– Может, какие-то другие эсминцы?

– Один должен прийти в конце недели. Из Норфолка. Это все.

– Случайно не «Перриуинкл», сэр?

– Нет. «Мастерсон».

– Спасибо, сэр. Следовательно, вероятность того, что этот матрос еще в городе или должен прибыть в город в ближайшее время, исключена?

– Да, если ему не вздумается спрыгнуть с корабля посреди Атлантического океана. «Перриуинкл» следует в Англию.

– Спасибо, сэр, за исчерпывающую информацию.

– Не вздумайте еще раз воспользоваться званием адмирала, Хейз, – сказал на прощанье Финчбергер и повесил трубку.

– Нашел? – спросил Карелла.

Хейз опустил трубку на рычаг.

– Он на пути в Европу.

– Значит, отпадает.

– Но не отпадает наша знакомая с Улицы.

– Это верно. Она остается возможной жертвой. Я позвоню ей, скажу, чтобы не беспокоилась насчет моряка. А потом попрошу Пита – пусть выделит наряд патрульных присмотреть за домом Иды. Если она и есть предполагаемая жертва, при полицейских наш подопечный едва ли сунется.

– Будем надеяться.

Хейз посмотрел на белый циферблат настенных часов. Было ровно одиннадцать утра.

Через девять часов неизвестный пока убийца должен нанести удар.

Где-то на другой стороне улицы, должно быть в Гровер-парке, блестящий предмет отразил солнечный луч и послал его сквозь раскалившееся окно прямо в комнату детективов, где луч вспыхнул на лице Хейза, на мгновение ослепив его.

– Стив, будь добр, опусти жалюзи, – попросил Хейз.

Глава 5

Сэм Гроссман, лейтенант полиции, знаток своего дела, возглавлял полицейскую лабораторию Главного управления на Хай-стрит.

Сэм был высокого роста, с нескладной фигурой, угловатыми движениями и разболтанной походкой. Лицо этого мягкого человека состояло сплошь из выступов и впадин, среди которых примостились очки – результат неуемного чтения в детстве. Глаза были голубые и простодушно добрые – никому бы и в голову не пришло, что им приходится постоянно заглядывать в тайны правонарушений, насилия, а зачастую и смерти. Свою работу Сэм обожал, и если только он не возился с пробирками, стараясь в очередной раз доказать пользу экспертизы для расследования, то его, как правило, видели с каким-нибудь детективом, которого он горячо убеждал в необходимости сотрудничать с лабораторией.

В то утро, как только из восемьдесят седьмого участка привезли письмо, Сэм немедленно запустил его в работу. Еще раньше ему звонили и просили поторопиться. Его люди сфотографировали письмо и тут же отправили фото назад в восемьдесят седьмой. Затем предстояло выявить отпечатки пальцев на письме и на конверте.

С письмом обращались крайне осторожно. У Сэма мелькнула, правда, неприятная мысль, что половина полицейских в городе, наверное, уже приложили к письму свои руки, но еще больше усложнять задачу он не собирался. Осторожно, не торопясь, его люди нанесли на письмо тонким ровным слоем десятипроцентный раствор азотнокислого серебра, пропустив лист бумаги между двумя влажными валиками. Они подождали, пока бумага высохнет, а затем засветили ее ультрафиолетовыми лучами. Через несколько секунд проступили отпечатки. Их было множество. Другого Сэм Гроссман и не ждал. Письмо состояло из наклеенных на лист бумаги газетных или журнальных вырезок. Сэм предполагал, что при наклеивании отпечатки должны были остаться на всем листе, так оно и вышло. Каждая отдельная вырезка придавливалась к бумаге, так что на каждом слове отпечатков было хоть отбавляй.

И каждый отпечаток был безнадежно смазан, затемнен или перекрыт другими – за исключением двух отпечатков большого пальца. Они были оставлены с левой стороны листа: один – у верхней кромки, другой – чуть ниже центра. Оба ясные, отчетливые.

И оба, к несчастью, принадлежали сержанту Дэйву Мерчисону.

Сэм вздохнул. Какое вопиющее невезение! Ему никогда ничего не дается легко.

* * *

Когда Гроссман позвонил в восемьдесят седьмой, Хейз сидел в комнате для допросов над фотокопией письма. Было 11.17.

– Хейз?

– Да.

– Говорит Сэм Гроссман. Я насчет письма. Так как у вас мало времени, я решил воспользоваться телефоном.

– Валяй, – одобрил Хейз.

– От отпечатков пользы мало. Только два стоящих отпечатка, и те – вашего дежурного сержанта.

– Это на лицевой стороне?

– Да.

– А сзади?

– Все смазано. Письмо было сложено. Тот, кто это делал, провел кулаком по складкам. К сожалению, ничего, Хейз.

– А конверт?

– Отпечатки Мерчисона и твои. И еще какого-то ребенка. Ребенок держал в руках конверт?

– Да.

– Эти отпечатки хорошие. Если хочешь, я их пришлю.

– Да, пожалуйста. Что еще?

– Мы выяснили кое-что относительно самого письма. Это может вам пригодиться. Клеили письмо дешевым клеем фирмы «Бранди». Он бывает в пузырьках и в тюбиках. В одном уголке письма обнаружена микроскопическая крупинка синей краски. Поскольку фирма выпускает тюбики синего цвета, то, вероятно, ваш корреспондент пользовался тюбиком. Но вообще толку от этого мало, потому что тюбики эти – товар ходовой, и он мог купить его где угодно. А вот бумага...

– Да, да, что там за бумага?

– Это плотная мелованная бумага, выпускается компанией «Картрайт» в Бостоне, штат Массачусетс. Мы сверились с нашей картотекой водяных знаков. Ее номер по каталогу 142-Y. Стоимость – пять с половиной долларов за стопу.

– Значит, компания бостонская?

– Да, но они поставляют продукцию во все штаты. У нас есть их агент. Запишешь координаты?

– Да, конечно.

– "Истерн шиппинг". Это на Гэйдж-бульвар в Маджесте. Телефон нужен?

– Да.

– Принстон 4-9800.

Хейз записал.

– Еще что-нибудь?

– Да. Мы выяснили, откуда сделаны вырезки.

– Откуда?

– Нам помогла буква "т" в слове «что». Это "т" хорошо известно, Хейз.

– Из «Нью-Йорк таймс», да?

– Совершенно верно. Она продается во всех городах страны. Признаться, в лаборатории мы старых подшивок почти не держим. Но основной текущий материал – основные ежедневные газеты и крупные издания – у нас, в общем-то, есть. Иногда, к примеру, в газеты или обрывки газет завертывают разрезанный на куски труп, поэтому иметь подшивку не вредно.

– Понимаю, – сказал Хейз.

– На этот раз нам повезло. Взяв «Нью-Йорк таймс» за отправную точку, мы просмотрели свою подшивку и установили, какими разделами он пользовался, и число.

– И что же?

– Он пользовался журнальным и книжным обозрением воскресного выпуска от двадцать третьего июня. Мы нашли достаточно слов, так что совпадение исключается. Например, «Леди». Взята из книжного обозрения, из рекламы романа Конрада Рихтера. Буквы «де» в слове «действия» вырезаны из рекламного заголовка «Юная дева» в журнальном обозрении. Это одно из торговых названий фирмы дамского белья.

– Продолжай.

– Цифра восемь, не вызывает сомнений, тоже из журнального обозрения. Реклама пива «Баллантайн».

– Еще что-нибудь есть?

– Найти слова «я убью» было и того легче. Не всякий рекламный агент употребит такое слово, если оно не имеет прямого отношения к его товару. В той рекламе было что-то про дурной запах. «Я убью дурной запах в вашей уборной...» и название товара. Короче, мы твердо уверены, что он воспользовался выпуском «Нью-Йорк таймс» от двадцать третьего июня.

– А сегодня двадцать четвертое июля, – заметил Хейз.

– Да.

– Другими словами, план созрел у него еще месяц назад, он состряпал свое письмо и хранил его, пока не назначил день убийства.

– Похоже, что так. Если только он не схватил первую попавшуюся старую газету.

– В любом случае, липа исключается.

– И мне так кажется, Хейз, – согласился Гроссман. – Я говорил с нашим психологом. Он тоже так считает: когда человек отсылает письмо через месяц после написания, – это мало походит на липу. Еще он считает, что это вынужденный шаг. По его мнению, парень хочет, чтобы его остановили, и письмо должно подсказать, как это сделать.

– И как? – спросил Хейз.

– Этого он не сказал.

– М-м-м. Ну ладно, это все?

– Все. Нет, постой. Парень курит сигареты. В конверте были табачные крошки. Мы их обработали, но такой табак входит в состав большинства популярных сортов.

– Хорошо, Сэм. Большое спасибо.

– Не стоит. Я пришлю отпечатки пальцев ребенка. Пока.

Гроссман повесил трубку. Хейз взял фотокопию письма, открыл дверь и направился в кабинет лейтенанта Бернса. И тут только до него дошло, какой невообразимый шум в комнате дежурного. Пронзительные голоса, протесты, крики. В следующий миг перед ним открылась картина, похожая на празднование Дня независимости. В глазах рябило от красного, белого и синего. Хейз растерянно заморгал. По меньшей мере, тысяч восемь мальчишек в синих джинсах и белых в красную полоску футболках подпирали деревянную перегородку, облепили столы, шкафы, подоконники, стенды для сводок, выглядывали из всех углов комнаты.

– А ну, тихо! – раздался крик лейтенанта Бернса. – Прекратите этот галдеж!

В комнате постепенно установилась тишина.

– Добро пожаловать в детский сад «Гровер-парк», – сказал Карелла Хейзу, улыбнувшись.

– Ну и ну, – протянул Хейз. – Нашим полицейским не откажешь в оперативности...

Полицейские в точности следовали полученному приказу и забирали всех мальчишек десяти лет в джинсах и красно-белых футболках. Они не спрашивали у них свидетельства о рождении, поэтому возраст детей колебался от семи до тринадцати. Футболки тоже не все оказались футболками. Некоторые были с воротниками и пуговицами. Но полицейские сделали свое дело, и приблизительный подсчет внес поправку в ранее мелькнувшую у Хейза в уме цифру восемь тысяч – ребят было тысяч семь. А точнее, десятка три-четыре явно набралось. Очевидно, в этом районе города белые футболки в красную полоску считались криком моды. А может, сложилась новая уличная банда, и это была их униформа.

– Кто из вас сегодня утром передал нашему дежурному письмо? – спросил Бернс.

– Чё за письмо-то? – прозвучал встречный вопрос.

– Какая разница? Ты передавал его?

– Не-а.

– Тогда помолчи. Кто из вас передал письмо?

Молчание.

– Ну, ну, говорите же.

Восьмилетний малыш, явно воспитанный на голливудских боевиках, пропищал:

– Я хочу вызвать своего адвоката.

Раздался дружный смех.

– Замолчите! – прогремел Бернс. – Слушайте, вам нечего бояться. Просто мы ищем человека, который просил передать письмо. Поэтому если кто-то из вас принес его, пусть скажет.

– А что он сделал, этот парень? – спросил один, с виду двенадцатилетний.

– Ты передал письмо?

– Нет. Я только хотел узнать, что он сделал, этот парень.

– Кто из вас передал письмо? – в который раз спросил Бернс. Ребята качали головами. Бернс повернулся к Мерчисону. – А вы, Дэйв? Узнаете кого-нибудь?

– Трудно сказать. Но за одно я ручаюсь: он блондин. Можете отпустить всех темноволосых. Они ни при чем. Тот блондин.

– Стив, оставь только блондинов, – сказал Бернс, и Карелла стал ходить по комнате, производя отбор и отправляя детей по домам. Когда «чистка» была закончена, в комнате осталось четыре светловолосых мальчика. Остальные вышли за перегородку и остановились поглазеть, что будет дальше.

– Ну что встали? – прикрикнул Хейз. – Марш домой.

Ребята нехотя ушли.

Из четверых оставшихся блондинов двум было не меньше двенадцати.

– Эти слишком взрослые, – сказал Мерчисон.

– Вы двое можете идти, – разрешил Бернс, и те исчезли за дверью.

Бернс повернулся к двум оставшимся.

– Сколько тебе лет, сынок? – спросил он.

– Восемь.

– Что скажете, Дэйв?

– Это не он.

– А другой?

– Тоже нет.

– Ну, это... – Бернса точно ударили ножом. – Хейз, верните детей, пока они не разбежались. Запишите, ради бога, их имена. Мы передадим их по радио на наши машины. Иначе нам весь день будут водить одних и тех же. Быстрей!

Хейз выбежал из комнаты и понесся вниз по лестнице. Некоторых мальчишек он застал еще в дежурке, остальных вернул с улицы. Один паренек недовольно вздохнул и погладил по голове огромную немецкую овчарку.

– Подожди, Принц, – сказал он. – Придется мне еще задержаться. – И вошел в участок.

Хейз посмотрел на собаку. У него возникла шальная мысль. Он побежал назад в здание участка, одним махом проскочил лестницу и влетел в комнату своего отдела.

– Собака! – запыхавшись, выпалил он. – Что, если это собака?!

– А? – спросил Бернс. – Вы вернули детей?

– Да, но это может быть собака!

– Какая собака? О чем ты?

– Леди! Леди!

Сразу заговорил Карелла.

– Возможно, он прав, Пит. Как ты думаешь, сколько в нашем участке собак по кличке Леди?

– Не знаю, – сказал Бернс. – Вы думаете, этот негодяй, написавший письмо?..

– Не исключено.

– Ладно. Садись на телефон. Мейер! Мейер!

– Да, Пит?

– Запиши имена этих детей. Господи, это же сумасшедший дом!

И Бернс исчез в своем кабинете.

Позвонив в бюро регистрации собак, Карелла выяснил, что по их участку зарегистрирована тридцать одна Леди. Сколько собак с той же кличкой остались неучтенными, можно было только догадываться.

Он доложил об этом Бернсу.

Бернс ответил, что если человеку приспичило убить какую-то суку по кличке Леди, это его личное дело, и он, Бернс, не собирается ставить свой отдел на уши и гоняться за каждой шавкой на участке. В любом случае, если убийство собаки и произойдет, они об этом узнают и тогда, возможно, попытаются найти этого собаконенавистника. А пока он предлагает, чтобы Хейз позвонил в «Истерн шиппинг» и узнал, продается ли бумага, на которой выклеено письмо, в каких-либо магазинах их участка.

– И закройте эту чертову дверь! – крикнул он вдогонку Карелле.

Глава 6

11.32.

Солнце неумолимо ползло вверх по небосклону и уже почти достигло зенита, его лучи прожигали асфальт и бетон, над тротуарами струился жар.

В парке не было ни ветерка.

Человек с биноклем сидел на самом верху огромного камня, но там было ничуть не прохладней, чем на петлявших по парку дорожках. На человеке были синие габардиновые брюки и спортивная сетчатая рубашка. Он сидел, по-турецки скрестив ноги, уперев локти в колени, и разглядывал в бинокль здание полицейского участка на другой стороне улицы.

На лице человека играла довольная улыбка. Он увидел, как из участка высыпали дети, и улыбка стала шире. Его письмо приносило плоды, оно привело в движение местную полицейскую машину. И теперь, наблюдая за результатами своей работы и гадая, поймают его или нет, он чувствовал, как его разбирает азарт.

Им не поймать меня, думал он.

А может, и поймают.

Им владели противоречивые чувства. Он не хотел попасть к ним на крючок и в то же время предвкушал погоню, отчаянную перестрелку и кульминацию – тщательно подготовленное убийство. Сегодня вечером он убьет. Это решено. Да. Отступать поздно. Придется убить, он знал это, другого выхода нет, никуда не денешься, да. Сегодня вечером. Им не удастся остановить его, а может, и удастся. Все-таки не удастся.

Из участка, спустившись по каменным ступенькам, вышел человек.

Он навел бинокль на лицо человека. Это, несомненно, детектив. По его делу? Он ухмыльнулся.

У детектива были рыжие волосы. Волосы блестели на солнце. Над виском выделялась белая прядь. Он проследил за детективом. Тот сел в автомобиль, конечно же, полицейскую машину без опознавательных знаков. Машина резко рванула с места.

Они спешат, подумал он, опустив бинокль. И взглянул на часы.

11.35.

У них не так уж много времени, подумал он. У них не так уж много времени, чтобы остановить меня.

На территории восемьдесят седьмого участка почти не было книжных магазинов. Редкий книготорговец счел бы эту округу подходящей для своего ремесла. В таких районах все чтиво продается, как правило, в аптеках, где с полок глядят в основном книги ужасов вроде шедевра «Я, палач», исторические романы наподобие «Взгляни на грудь мою», кровавые драмы Дикого Запада в духе «Ковбоя из Невады».

Книжный магазин приютился в полуподвале между двумя жилыми домами одного из переулков. Вы проходите через старые железные ворота, спускаетесь на пять ступенек вниз и оказываетесь перед зеркальной витриной магазина, где выставлены книги. Вывеска в витрине гласит:

«В продаже имеются книги на испанском языке», и тут же вторая вывеска: «Aqui habia Espanol»[17].

В правом углу витрины на стекле блестит позолотой надпись: «Владелица – Кристин Максуэлл».

Хейз спустился по ступенькам и отодвинул металлическую ширму перед дверью. Звякнул звонок. И сразу же магазин всколыхнул что-то, запрятанное в дальних уголках его памяти. Ему показалось, что он уже бывал здесь, видел эти запыленные полки и стеллажи, вдыхал этот запах подернутых плесенью книжных корешков, милый сердцу запах хранилища знаний. Не в таком ли магазинчике, не в таком ли переулочке квартала, где прошло его детство, листал он книги в дождливые дни. Хейз вспомнил читанное в школьные годы и пожалел, что нет времени порыться в пыльных томах, что так много зависит сейчас именно от времени. В магазине было приветливо и уютно, и Хейзу захотелось окунуться в его тепло, пропитаться им до мозга костей и забыть, что он пришел сюда по срочному делу, по делу, связанному с насильственной смертью.

– Да? – спросил голос.

Мысли тотчас оборвались. Голос был очень мягкий и нежный, как раз такой и должен звучать в этом магазине. Хейз обернулся.

Девушка стояла перед рядами книг, словно окутанная сияющей дымкой, изящная, нежная, хрупкая – на фоне потрескавшихся и подернутых пылью коричневых корешков. Легкие светлые локоны обрамляли овал лица. Большие голубые глаза цвета теплого весеннего неба. Чувственные губы улыбались. А поскольку она все же была созданием земным, а не воспоминанием, не сном, не девой из сказаний о короле Артуре, Хейз сразу влюбился в нее.

– Привет, – сказал он. Сказал с некоторым изумлением в голосе, не как бывалый ухажер, его «привет» походил скорее на трепетный шепот. Девушка посмотрела на него и снова спросила:

– Да?

– Надеюсь, вы сможете мне помочь, – ответил Хейз, размышляя, что слишком уж он влюбчивый и если теория насчет любви с первого взгляда верна, значит, каждый раз он влюбляется навеки. Эти мысли, однако, не мешали ему рассматривать девушку и думать: «Катись ты, Хейз, к черту со своими рассуждениями, я ее люблю, и баста».

– Вы ищете какую-нибудь книгу, сэр? – спросила она.

– Вы мисс Максуэлл? – спросил он.

– Миссис Максуэлл, – поправила она.

– Ах, вот оно что, – протянул он.

– Вам нужна книга?

Он посмотрел на ее левую руку. Обручального кольца она не носила.

– Я из полиции, – представился он. – Детектив Хейз, восемьдесят седьмой участок.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Я пытаюсь установить происхождение листка писчей бумаги. В «Истерн шиппинг» мне сказали, что ваш магазин единственный в участке, где продается такая бумага.

– Какая именно?

– Картрайт 142-Y.

– Да, конечно.

– Она у вас есть?

– Да, и что же? – ответила она вопросом на вопрос.

– Вы ведете это хозяйство вдвоем с мужем? – спросил Хейз.

– Моего мужа нет в живых. Он служил в морской авиации. Его сбили во время сражения в Коралловом море.

– Простите, – произнес Хейз с неподдельным сочувствием.

– Не стоит извиняться. Это было давно. Человек ведь не может всегда жить прошлым. – Она мягко улыбнулась.

– Вы молодо выглядите для своих лет. Я имею в виду, для женщины, которая уже была замужем во время войны.

– Я вышла замуж в семнадцать лет.

– Значит, сейчас вам?..

– Тридцать три.

– На вид вы гораздо моложе.

– Спасибо.

– Я едва дал бы вам двадцать один.

– Спасибо, но это не так. Правда.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Странно, – сказал Хейз. – Такой магазин и в таком районе.

– Да, я знаю. Именно поэтому я здесь.

– То есть?

– Люди в этом районе и без того лишены многого. Так пусть хоть книги у них будут.

– У вас много покупателей?

– Сейчас больше, чем вначале. Честно говоря, магазин держится на канцелярских товарах. Но теперь дела идут лучше. Вы не поверите, как много людей хотят читать хорошие книги.

– Вы не боитесь здешних жителей?

– С какой стати? – удивилась она.

– Ну... для такой интересной женщины это, пожалуй, не совсем подходящее место.

На ее лице отразилось удивление.

– Район, конечно, бедный, но бедный еще не значит опасный.

– Да, вы правы, – согласился он.

– Люди есть люди. И люди, живущие здесь, ничуть не хуже и не лучше тех, кто живет в шикарном Стюарт-сити.

– Где вы живете, мисс... миссис Максуэлл?

– В Айсоле.

– Где именно?

– Почему вы спрашиваете?

– Я хотел бы увидеться с вами.

Кристин помолчала. Она внимательно посмотрела на Хейза, точно хотела прочитать его мысли. Потом она сказала:

– Хорошо. Когда?

– Скажем, сегодня вечером?

– Хорошо.

– Подождите, – он задумался. – Ну да, в любом случае в восемь все будет кончено, – сказал он, словно про себя. – Да, сегодня было бы неплохо.

– Что будет кончено в восемь?

– Дело, над которым мы работаем.

– А откуда вы знаете, что все кончится в восемь? У вас есть волшебное зеркало?

Хейз улыбнулся.

– Об этом я расскажу вечером. Так я заеду за вами? В девять не поздно?

– Завтра рабочий день, – напомнила она.

– Я знаю. Думаю, мы немного выпьем и поболтаем.

– Хорошо.

– Куда мне заехать?

– Сороковой бульвар, семьсот одиннадцать. Вы знаете, где это?

– Найду. Счастливое число. Семь – одиннадцать.

Кристин улыбнулась.

– Как мне одеться?

– Если вы не против, я предлагаю посидеть в каком-нибудь тихом коктейль-баре.

– С удовольствием. Только, пожалуйста, с кондиционером.

Они помолчали.

– Скажите, вы очень не любите, когда вам напоминают о белой пряди на виске? – спросила она.

– Совсем нет.

– Если да, я не буду спрашивать.

– Можете спрашивать. Меня ударили ножом. На этом месте выросли белые волосы – загадка, которую медицине еще предстоит разрешить.

– Ножом? Вы хотите сказать, какой-то человек ударил вас ножом?

– Совершенно верно.

– О-о...

Хейз посмотрел на нее.

– Такое... знаете... Иногда и такое случается.

– Да, конечно. Наверное, детективы... – Она замолчала. – Что вы хотели узнать насчет бумаги?

– Много у вас ее?

– Вся бумага поступает ко мне от Картрайта. Эта приходит в стопах и в пачках поменьше – по сто листов.

– Расходится много?

– Маленьких пачек много, а стоп поменьше.

– Сколько маленьких пачек вы продали за последний месяц?

– Это трудно сказать. Много.

– А стоп?

– Со стопами легче. Я получила в конце июня шесть стоп. Можно посчитать, сколько осталось.

– Будьте добры, – попросил Хейз.

– Конечно.

Она прошла в глубь магазина. Хейз взял с полки книгу и стал листать ее. Когда Кристин вернулась, она сказала:

– Это одна из моих самых любимых книг. Вы ее читали?

– Да. Очень давно.

– Я прочла ее еще девочкой. – Она улыбнулась, потом перешла к делу: – Остались две стопы. Хорошо, что вы заглянули. Надо сделать новый заказ.

– Значит, вы продали четыре, правильно?

– Да.

– Кому – не помните?

– Я знаю, кому продала две стопы, насчет двух других не помню.

– И кому же?

– У меня есть постоянный клиент – молодой человек, который покупает не меньше стопы каждый месяц. Главным образом для него я и заказываю бумагу.

– Вы знаете его имя?

– Да. Филип Баннистер.

– Он живет в этом районе?

– Думаю, да. Он всегда одет так, словно на минутку вышел из дому. Однажды он пришел в шортах.

– В шортах? – с удивлением переспросил Хейз. – В этом районе?

– Люди есть люди, – напомнила она.

– Но вы не знаете, где он живет?

– Нет. Должно быть, где-то поблизости.

– Почему вы так думаете?

– Он часто приходит с полной сумкой продуктов. Я уверена, что он живет рядом.

– Проверим, – сказал Хейз. – Итак, увидимся в девять.

– В девять, – подтвердила Кристин. Она помолчала. – Мне... хочется, чтобы скорее наступил вечер.

– Мне тоже, – ответил он.

– До свидания.

– До свидания.

Когда он выходил, над дверью звякнул звонок.

Согласно телефонной книге, Филип Баннистер проживал на Десятой Южной улице, 1592. Хейз позвонил в участок, чтобы Карелла знал, куда он поехал, и отправился к Баннистеру.

Десятая Южная была типичной для этой части города улицей, где толпятся в тесноте многоквартирные дома без балконов. Поэтому в тот день площадки пожарных лестниц несли двойную нагрузку: здешние женщины забросили домашние дела, надели самое невесомое и расселись на площадках в надежде, что хоть слабенький ветерок проберется в это бетонное ущелье. Рядом с ними стояли приемники, в глубь квартир тянулись провода, и по улице лилась музыка. Женщины, кто подобрав платье выше колен, кто в купальнике, а кто и просто в комбинации, сидели, пили и обмахивались, пытаясь хоть как-то спастись от жары. Тут же стояли запотевшие кувшины с лимонадом, пивные банки, молочные бутылки с ледяной водой.

Хейз остановил машину у тротуара, выключил двигатель, отер лоб, вылез из своей маленькой духовки на колесах и попал в большую печь улицы. На нем были легкие брюки и открытая спортивная рубашка, тем не менее, он весь взмок. Он вдруг вспомнил Толстяка Доннера в турецких банях, и ему сразу стало прохладней.

Дом 1592 оказался уродливым серым зданием – между двумя такими же уродливыми и серыми собратьями. Поднимаясь по ступенькам к подъезду, Хейз прошел мимо двух молоденьких девушек, болтавших об Эдди Фишере. Одна из них не понимала, что он нашел в Дебби Рейнольдс; у нее-то фигура получше, чем у Дебби Рейнольдс, и в тот раз, когда она подкараулила Эдди у служебного входа, чтобы заполучить его автограф, он наверняка обратил на нее внимание. Хейз вошел в подъезд, искренне сожалея, что не стал певцом.

* * *

На маленькой белой табличке было аккуратно написано, что Филип Баннистер живет в квартире 21. Хейз смахнул пот с верхней губы и поднялся на второй этаж. Все двери на этаже были открыты в жалкой попытке вызвать сквозняк. Увы, на площадке стоял полный штиль. Дверь квартиры двадцать первой тоже была открыта. Откуда-то из глубины до Хейза донеслась трескотня машинки. Он постучал по дверному косяку.

– Есть кто-нибудь?

Машинка продолжала тарахтеть без умолку.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Перестук клавишей резко оборвался.

– Кто там? – крикнул голос.

– Полиция, – сказал Хейз.

– Кто? – удивился голос.

– Полиция.

– Одну минуту.

Снова заработала машинка и, простучав в бешеном темпе еще минуты три, замолкла. Отодвинули стул, едва слышно прошлепали по полу босые ноги. Через кухню к входной двери вышел худощавый мужчина в майке и полосатых трусах. Он склонил голову набок, в его карих глазах плясали огоньки.

– Вы сказали – полиция? – спросил он.

– Да.

– Вряд ли вы по поводу деда – ведь он уже умер. Я знаю, что папаша прикладывался к спиртному, но неужто из-за этого у него были неприятности с полицией?

Хейз улыбнулся.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если, конечно, вы и есть Филип Баннистер.

– Он самый. А вы?

– Детектив Хейз из восемьдесят седьмого участка.

– Коп собственной персоной, – восхитился Баннистер. – Настоящий живой детектив. Так-так. Входите. В чем дело? Я слишком громко печатаю? Вам пожаловалась эта стерва?

– Какая стерва?

– Домовладелица. Проходите сюда. Она пригрозила позвать полицию, если я еще буду печатать по ночам. Вы по этому поводу?

– Нет, – ответил Хейз.

– Садитесь, – пригласил Баннистер, указывая на стул у кухонного стола. – Хотите холодного пива?

– Не откажусь.

– Я тоже. Как вы думаете, дождь когда-нибудь будет?

– Затрудняюсь сказать.

– И я тоже. И метеослужба тоже. Мне кажется, они берут свои прогнозы из вчерашних газет. – Баннистер открыл холодильник и вынул две банки пива. – В этой жаре лед тает на глазах. Вы не против – прямо из банки?

– Отнюдь.

Он открыл обе банки и протянул одну Хейзу.

– За благородных и непорочных, – провозгласил он и сделал глоток. Хейз последовал его примеру.

– Эх, хорошо, – крякнул Баннистер. – Наши маленькие радости. Что может быть лучше? Совершенно незачем гоняться за деньгами.

– Вы здесь один живете, Баннистер?

– Совершенно один. За исключением тех случаев, когда у меня гости, что бывает редко. Я люблю женщин, но не располагаю достаточными средствами.

– Вы где-нибудь работаете?

– Везде и нигде. Я писатель.

– Журналы?

– В данный момент я работаю над книгой.

– Кто ваш издатель?

– У меня нет издателя. Будь у меня издатель, я не жил бы в этой крысиной норе. Я бы прикуривал сигареты от двадцатидолларовых бумажек и крутил романы с лучшими манекенщицами в городе.

– Так поступают все преуспевающие писатели?

– Так будет поступать данный писатель, когда преуспеет.

– Вы купили недавно стопу бумаги Картрайт 142-Y? – спросил Хейз.

– А-а?

– Картрайт...

– Да-а, – удивился Баннистер. – Откуда вы знаете?

– Вы знакомы с проституткой по кличке Леди?

– А?

– Вы знакомы с проституткой по кличке Леди? – повторил Хейз.

– Нет. Что? Как вы сказали?

– Я сказал...

– Вы что, шутите?

– Я говорю серьезно.

– Проститут... Черт, нет! – Баннистер вдруг возмутился. – Откуда мне знать прости?.. Вы шутите?

– Знаете вы какую-нибудь женщину, которую зовут Леди?

– Леди? Что это значит?

– Леди. Подумайте.

– Нечего мне думать. Не знаю я никаких Леди. Что это значит?

– Можно взглянуть на ваш письменный стол?

– У меня нет письменного стола. Послушайте, шутка зашла слишком далеко. Не знаю, откуда вам известно, какой бумагой я пользуюсь, мне это безразлично. Но вы сидите здесь, пьете пиво, купленное на деньги, которые не так-то легко достаются моему отцу, и задаете глупые вопросы о какой-то проститутке... В чем дело, наконец? Что это значит?

– Разрешите, пожалуйста, взглянуть на ваш письменный стол.

– Нет у меня никакого дурацкого письменного стола! Я работаю за обыкновенным столом!

– Можно его посмотреть?

– Ну ладно, валяйте! – заорал Баннистер. – Поиграем в загадочность! Тоже мне, таинственный король детективов. Валяйте. Будьте как дома. Стол в другой комнате. Но если вы, черт побери, что-нибудь там перепутаете, я пожалуюсь комиссару.

Хейз прошел в другую комнату. На столе стояла машинка, рядом лежала стопка отпечатанных листов, пачка копирки и начатая пачка бумаги.

– У вас есть клей? – спросил Хейз.

– Конечно, нет. Зачем мне клей?

– Какие у вас планы на вечер, Баннистер?

– А вам зачем знать? – спросил Баннистер, расправив плечи и приняв высокомерную позу, – вылитый Наполеон в исподнем.

– Надо.

– А если я не скажу?

Хейз пожал плечами. Жест говорил сам за себя. Баннистер подумал и сказал:

– Хорошо. Я иду с матерью на балет.

– Куда?

– В Городской театр.

– Во сколько?

– Начало в полдевятого.

– Ваша мать живет в городе?

– Нет. Она живет на Песчаной Косе. Восточный Берег.

– Она хорошо обеспечена?

– Да, пожалуй.

– Ее можно назвать обеспеченной леди?

– Пожалуй.

– Леди?

– Да.

Хейз помедлил.

– Вы ладите с ней?

– С мамой? Конечно.

– Как она относится к вашей писательской деятельности?

– Она считает меня очень талантливым.

– Она одобряет то, что вы живете в бедном квартале?

– Ей больше хочется, чтобы я жил дома, но она уважает мои желания.

– Родители помогают вам, верно?

– Верно.

– И сколько вы от них получаете?

– Шестьдесят пять в неделю.

– Ваша мать никогда не была против этого?

– Чтобы помогать мне деньгами? Нет. С какой стати? Я тратил гораздо больше, когда жил дома.

– Кто купил билеты на балет?

– Мать.

– Где вы были сегодня утром часов в восемь, Баннистер?

– Здесь.

– Один?

– Да.

– Вас кто-нибудь видел?

– Я печатал, – сказал Баннистер, – спросите соседей. Только мертвый мог не услышать стука. А что? Что я такого натворил сегодня в восемь утра?

– Какие газеты вы читаете по воскресеньям?

– "График".

– А центральные газеты?

– Например?

– Например, «Нью-Йорк таймс».

– Да, я покупаю «Тайме».

– Каждое воскресенье?

– Да. Я каждую неделю просматриваю списки бестселлеров.

– Вы знаете, где находится здание участка?

– Вы имеете в виду полицейский участок?

– Да.

– Кажется, около парка?

– Кажется или точно?

– Точно. Но я не помню...

– Во сколько вы встречаетесь со своей матерью?

– В восемь.

– Сегодня в восемь вечера. У вас есть пистолет?

– Нет.

– Другое оружие?

– Нет.

– В последнее время у вас не было размолвок с матерью?

– Нет.

– С какой-нибудь другой женщиной?

– Нет.

– Как вы зовете свою мать?

– Мама.

– Еще?

– Мамочка.

– Больше никак?

– Иногда Кэрол. Это ее имя.

– Вы никогда не зовете ее Леди?

– Нет. Опять начинаете?

– Кого-нибудь вы зовете Леди?

– Нет.

– Как вы зовете свою хозяйку, ту стерву, которая грозилась позвать полицию, если вы будете печатать по ночам?

– Я зову ее миссис Нелсон. Еще я зову ее стервой.

– Она вам много досаждает?

– Только насчет машинки.

– Она вам нравится?

– Не очень.

– Вы ненавидите ее?

– Нет. По правде сказать, она для меня просто не существует.

– Баннистер...

– Да?

– Возможно, сегодня вечером вас будет сопровождать полицейский. Он будет с вами с того момента, как...

– Что это значит? В чем вы меня подозреваете?

– ...как вы выйдете из квартиры и потом, когда встретитесь с матерью, и даже когда усядетесь в кресло. Я предупреждаю вас на тот случай, если...

– Мы что, черт возьми, в полицейском государстве?

– ...если в вашей голове бродят опасные мысли. Вы понимаете меня, Баннистер?

– Нет, не понимаю. Моя самая опасная мысль состоит в том, что после спектакля я собираюсь угостить мать содовой с мороженым.

– Отлично, Баннистер. Продолжайте в том же духе.

– Ох, эти копы, – процедил Баннистер. – Если вы кончили, я хотел бы вернуться к работе.

– Я кончил. Извините, что отнял у вас время. И не забудьте. С вами будет полицейский.

– Идиотизм, – заключил Баннистер, сел за стол и начал печатать.

Хейз вышел из квартиры. Он проверил показания Баннистера у трех его соседей по площадке, двое из которых поклялись, что в восемь утра тот действительно стучал на своей дурацкой машинке. Более того, начал он в половине седьмого, и с тех пор стук не прекращался.

Хейз поблагодарил их и поехал обратно в участок.

12.23.

Хейз проголодался.

Глава 7

Мейер Мейер поднял жалюзи на зарешеченном окне, выходившем в сторону парка, и солнце залило стол, к которому детективы подсели, чтобы перекусить.

Карелла сидел против окна и со своего места видел часть улицы – густую зелень, которая волнами откатывалась от каменной ограды вглубь парка.

– А что, если это вовсе не какая-то конкретная леди? – сказал Мейер. – Что, если мы на ложном пути?

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Карелла, откусывая кусок бутерброда. Бутерброд был заказан в кулинарии Чарли за углом и не шел ни в какое сравнение с теми шедеврами, которые приготовляла жена Кареллы, Тедди.

– Мы исходили из того, что этот псих имеет в виду конкретную женщину, – объяснил Мейер. – Женщину по прозвищу Леди. Возможно, мы ошибаемся.

– Продолжай, – сказал Хейз.

– Совершенно несъедобный бутерброд, – вставил Карелла.

– С каждым разом они все хуже, – согласился Мейер. – Недавно открылось новое заведение, Стив. «Золотой котелок». Не видел? На Пятой, рядом с Калвер-авеню. Уиллис закусывал там, говорит, неплохо.

– А доставка у них налажена?

– Наверное. В нашем районе столько обжор, что это просто золотое дно.

– Так что там насчет Леди? – перевел разговор Хейз.

– Он хочет, чтобы я думал еще и в обеденный перерыв, – укоризненно произнес Мейер.

– Давайте-ка опустим жалюзи, – предложил Карелла.

– Зачем? Пусть в комнате будет солнце, – возразил Мейер.

– Мне что-то отсвечивает, – сказал Карелла.

– Так передвинь стул.

Карелла отодвинул стул чуть в сторону.

– Что же все-таки... – начал Хейз.

– Ну ладно, ладно, – сказал Мейер. – Ему больше всех надо. Он хочет пролезть в комиссары.

– И добьется своего, – заметил Карелла.

– Допустим, вы составляете такое письмо, – перешел, наконец, к делу Мейер. – Допустим, ищете нужные слова в «Нью-Йорк таймс». И, допустим, хотите написать так: «Сегодня в восемь вечера я собираюсь убить женщину. Попробуйте остановить меня». Я понятно излагаю?

– Понятно, – сказал Хейз.

– Так вот. Вы начинаете искать. Не можете найти слово «восемь». И импровизируете: вырезаете часть рекламы пива «Баллантайн» – вот вам и восьмерка. Не можете найти слов «Я собираюсь убить», но находите «Я убью» и довольствуетесь этим. Тогда почему то же самое не может случиться и с Леди?

– То есть?

– Вы хотите написать «женщину», прочитываете всю газету до последней строчки и не находите нужного слова. А просматривая книжный раздел, натыкаетесь на рекламу романа Конрада Рихтера. Почему бы и нет? – говорите вы себе. Женщина, леди – какая разница? И вырезаете «Леди». По случайности слово начинается с заглавной буквы, поскольку это название романа. Подобный пустяк вас не тревожит, коль скоро мысль выражена. Но этот пустяк может заставить полицейских гоняться за женщиной-призраком, за несуществующей Леди – с большой буквы.

– Если у этого парня хватило терпения вырезать и наклеить по отдельности каждую букву в слове «вечером», – возразил Карелла, – значит, он точно знал, что хотел сказать; не находя слова, он составлял его.

– Может, так, а может, и нет, – усомнился Хейз.

– Ну, со словом «вечера» большого выбора у него не было, – заметил Мейер.

– Он ведь мог написать просто «в 20.00», – сказал Карелла, – если следовать твоей теории. Но он хотел сказать «сегодня в восемь вечера» и вырезал для этого слова каждую букву в отдельности. Нет, Мейер, ты меня не убедил. – Он снова передвинул свой стул. – Все-таки в парке блестит какая-то штуковина.

– Пусть так, не спорю, – сказал Мейер. – Я только хочу сказать, что этот псих, возможно, собирается убить не какую-то определенную женщину, именуемую Леди, а вообще любую женщину.

Карелла задумался.

– Если так, – сказал Хейз, – у нас вообще не остается никаких зацепок. Любая женщина в городе может оказаться жертвой. Что же нам делать?

– Не знаю, – пожал плечами Мейер и отхлебнул кофе. – Не знаю.

– В армии, – медленно проговорил Карелла, – нас всегда предупреждали насчет...

Мейер повернулся к нему.

– А?

– Бинокль, – сказал Карелла. – Это бинокль.

– Какой еще бинокль?

– В парке, – объяснил он. – Отсвечивает. Это бинокль.

– Да, ладно, – сказал Мейер, не придав этому значения. – Но если он имел в виду женщину вообще, считайте, у нас нет шансов...

– Кому это понадобилось рассматривать участок в бинокль? – спросил Хейз с расстановкой.

Все вдруг замолчали.

– Ему видна наша комната? – спросил Хейз.

– Возможно, – ответил Карелла.

Они непроизвольно перешли на шепот, словно невидимый наблюдатель мог не только видеть их, но и слышать.

– Не двигайтесь, продолжайте разговаривать, – прошептал Хейз. – Я выйду через заднюю дверь.

– Я пойду с тобой, – сказал Карелла.

– Нет. Если он увидит, что выходят несколько человек, то может скрыться.

– Ты думаешь, – начал Мейер, – что это...

– Не знаю, – сказал Хейз, поднимаясь.

– Ты можешь сэкономить нам уйму времени, – прошептал Карелла. – Ни пуха тебе, Коттон.

* * *

Хейз оказался в аллее, как раз за зданием участка, куда выходили камеры для задержанных, расположенные на первом этаже. Он с грохотом закрыл за собой тяжелую стальную дверь и пошел по аллее. Что за черт – у него бешено колотилось сердце.

«Не спеши, – сказал он себе, – спешкой можно все испортить». Если птичка упорхнет, мы снова останемся ни с чем, снова придется искать Леди или еще того хуже – просто Женщину. Хорошенькое дело, найти Женщину в городе, наводненном женщинами всех возрастов и размеров. Так что не спеши. Спешить некуда. Сцапай его, а если сукин сын побежит, дай ему по мозгам или подстрели, но главное, действуй не спеша, спокойно и не спеша, как будто у тебя времени хоть отбавляй и надо допросить самого медлительного собеседника в Штатах".

Он пробежал по аллее и выскочил на улицу. По тротуару, задыхаясь от спертого воздуха, потоком шли люди. Чуть в стороне дети играли в лапту, подальше, в конце квартала, мальчишки открыли пожарный кран и плескались, одетые, в мощном фонтане воды, вырвавшемся на волю. Хейз обратил внимание, что некоторые из них в джинсах и полосатых футболках. Он свернул вправо, оставив позади играющих и пожарный кран.

Как быть честному полицейскому в такую жарищу, думал он. Разрешить детям осушать городской водопровод, подвергая опасности целый квартал в случае пожара? Или, раздобыв разводной ключ, закрыть кран и обречь ребят на томительное, нудное безделье, от которого они сколачивают уличные банды, затевают драки, возможно, более опасные, чем пожар? Как быть честному полицейскому? Встать на сторону хозяйки заведения или добропорядочного гражданина, который обманывает ее?

И почему полицейский должен терзаться философскими проблемами, недоумевал Хейз, не переставая, однако, терзать себя. Он бежал.

Он бежал, пот заливал глаза, и казалось, что он стоит на месте, а парк надвигается на него, и где-то в этом парке был человек с биноклем.

* * *

– Он еще там? – спросил Мейер.

– Да, – ответил Карелла.

– Господи, я боюсь пошевелиться. Как ты думаешь, он не напал на Хейза?

– Вряд ли.

– Во всем этом есть только один плюс.

– Какой же?

– От волнения бутерброд не кажется мне таким противным.

* * *

Скрестив ноги, человек сидел на огромном валуне и рассматривал в бинокль здание участка. Теперь за столом сидели только двое, они ели и разговаривали. Третий, большой и рыжеволосый, несколько минут назад встал и не торопясь вышел из комнаты. За стаканом воды или чашкой кофе? Интересно, разрешается им варить кофе в участке? Во всяком случае, на улицу он не выходил, значит, он где-то внутри.

Может, его вызвал капитан, лейтенант или еще какой-нибудь начальник? Может, капитан взбеленился из-за письма и требует, чтобы его люди действовали, а не набивали брюхо, посиживая за столом?

В какой-то мере их завтрак раздражал его. Он, конечно, понимал, что им нужно поесть – все должны есть, даже полицейские, – но разве они не приняли его письмо всерьез? Разве они не знают, что он собирается убить? Ведь это их работа – предотвращать убийства. Разве он не предупредил их? Не дал им карты в руки? Так какого же черта они рассиживают там, уплетают бутерброды и чешут языки? Разве за это платит им город?

От негодования он даже опустил бинокль.

Он вытер пот с верхней губы. Губа показалась какой-то чужой, набухшей. Проклиная жару, он достал из заднего кармана носовой платок.

* * *

– Пропал, – сказал Карелла.

– Что? Что?

– Блик пропал.

– Может, Хейз уже добежал?

– Нет, еще рано. Наверное, этот тип уходит. Проклятье, почему мы не...

– Есть! Блестит, Стив! Он еще там!

Карелла перевел дыхание. Руки его словно прилипли к поверхности стола. Он заставил себя поднять чашку и отхлебнуть кофе.

«Ну же, Коттон, – думал он, – шевелись!»

* * *

Хейз бежал по дорожкам парка, прикидывая, где может быть человек с биноклем. На него оборачивались. В любое время бегущий человек приковывает к себе внимание, а в такой жаркий день особенно. Все без исключения прохожие оглядывались посмотреть, кто за ним гонится, ожидая увидеть полицейского в полной форме и с оружием в руках.

Наверное, высокое место, решил Хейз. Если ему виден третий этаж участка, должно быть, это высокое место. Пригорок или большой камень, но что-то высокое и рядом с улицей, там ведь местность повышалась.

Вооружен ли он?

Если вечером у него намечено убийство, то не исключено, что оружие при нем. Непроизвольно Хейз потянулся к заднему карману брюк и ощутил успокаивающую тяжесть пистолета. Не достать ли его? Нет. В парке слишком людно. Может начаться паника. Кто-нибудь еще решит, что Хейз не в ладах с законом, и захочет геройски задержать удирающего преступника. Нет. Пусть уж лежит пока на месте.

Теперь он продирался сквозь кусты, чувствуя, что начался подъем. «Где-то высоко, – думал он. – Непременно высоко, иначе ему ничего не увидеть». Подъем стал круче, мягкая трава и земля уступили место почти отвесным обломкам скал. Где же? На каком камне сидит эта птичка? Здесь?

Он достал пистолет.

От подъема дыхание его стало прерывистым. На спине и под мышками выступили пятна пота, в ботинки набились мелкие камушки.

Он взобрался наверх. Там никого не было.

В отдалении виднелся участок.

А слева, на соседнем камне, скорчившись, прильнув к биноклю, сидел человек.

От неожиданности сердце у Хейза подскочило и заколотилось чуть ли не в горле.

* * *

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Мейер.

– Ничего.

– Он еще там?

– Стекла блестят.

– Куда же провалился Хейз?

– Парк большой, – резонно заметил Карелла.

* * *

Человеку, сидевшему на камне, показалось, что из кустов донесся какой-то звук. Опустив бинокль, он медленно повернулся и, затаив дыхание, прислушался.

Он почувствовал нервный озноб. Его вдруг прошиб пот. Он отер липкие струйки, стекавшие по непривычно набухшей верхней губе.

Ошибки быть не могло, – раздавался звук шагов.

Он слушал.

Ребенок?

Влюбленные?

Или полицейский?

Бежать – требовало все его существо. Мысль стучала в висках, но его будто пригвоздило к камню. Попался, решил он.

Но так быстро? Так быстро? После всех приготовлений? Так быстро попасться?

Шаги приближались. Он заметил блеснувший на солнце металл. Черт, почему он не взял с собой пистолет? Почему не предусмотрел такую возможность? Глаза в панике скользнули по унылой поверхности валуна. На самом краю рос высокий куст. Прильнув к камню, с биноклем в правой руке, он отполз к кусту. Солнце высветило что-то яркое, на этот раз не металл. Рыжие волосы! Детектив, который встал из-за стола! Он затаил дыхание. Звук шагов оборвался. Согнутый в три погибели, он видел из-за куста рыжие волосы – больше ничего. Голова пропадала, снова появлялась. Полицейский продвигался вперед. Его путь лежал как раз мимо куста.

Человек с биноклем ждал. Рука, сжимавшая металл, вспотела. Теперь полицейский был у него как на ладони: с пистолетом в правой руке, он медленно приближался.

Человек терпеливо ждал. Может, его не заметят. Может, если он притаится за кустом, его не найдут. Нет, это глупо. Надо выпутаться. Выпутаться или попасться, а попадаться еще рано, ох как рано.

Занеся бинокль, словно палицу, он ждал.

* * *

Пробираясь через кусты, Хейз не слышал ни звука. Парк внезапно затих. Не щебетали больше птицы на деревьях. Звук приглушенных голосов, который, как жужжанье насекомых, только что висел в воздухе, плавал над дорожками, озером, деревьями, тоже внезапно смолк. И было только яркое солнце над головой, скалы, огромный куст слева и внезапная пугающая тишина.

Он почувствовал опасность, ощутил ее каждым нервом, пропитался ею до мозга костей. Так уже было в тот раз, когда его ударили ножом. Он навсегда запомнил неожиданно мелькнувшее лезвие, неуютный отблеск лампочки на металле, запоздалую отчаянную попытку дотянуться до заднего кармана, до пистолета. Он навсегда запомнил сильный удар, непривычное тепло над левым виском, хлынувшую на лицо кровь. Он уже не успевал вытащить пистолет – ему нанесли бы второй, смертельный удар, – и тогда он пустил в ход кулаки и молотил ими до тех пор, пока нож не стукнулся о пол коридора, пока нападавший не превратился в стонущий, подрагивающий мешок у стены, а он все бил, бил, пока не разбил в кровь костяшки пальцев.

Сегодня он вооружен. Сегодня он готов. И все же опасность щекотала корни волос, судорогой пробегала по позвоночнику.

Он осторожно шел вперед.

Удар пришелся по правой кисти.

Удар был сильный, железо будто ужалило кость. Рука разжалась, и пистолет звонко стукнулся о камень. Хейз быстро повернулся и, увидев, как человек поднял бинокль над головой, закрыл лицо руками. Бинокль опустился, в стеклах отразилось солнце, и они ослепительно сверкнули. Мгновение остановилось. Сразу предстало безумное, искаженное бешенством лицо, и тут же бинокль обрушился на его руки. Он почувствовал нестерпимо острую боль. Сцепив кулаки, он нанес удар и увидел, как бинокль снова поднимается и опускается, и теперь, он знал, удар придется в лицо. Он инстинктивно ухватился за бинокль.

Ладони столкнулись с металлом, он сжал пальцы и рванул бинокль что было сил. Бинокль остался у него в руках. На долю секунды человек замер с онемевшим от удивления лицом. Потом бросился бежать.

Хейз выронил бинокль.

Когда он подобрал пистолет, человек уже скрылся в кустах.

Он выстрелил в воздух раз, потом другой и бросился вслед за беглецом.

Услышав выстрелы, Карелла выскочил из-за стола, бросив только:

– Пошли, Мейер.

Они нашли Хейза сидящим на траве в парке. Он сказал, что упустил человека. Они осмотрели его руки. Кости были, кажется, целы. Он отвел их к камню, где подвергся нападению, и снова сказал:

– Я упустил его. Упустил этого подлеца.

– Может, еще и не упустил, – заметил Карелла. Расправив на ладони носовой платок, он поднял бинокль.

Глава 8

Сэм Гроссман определил, что бинокль выпущен фирмой «Питер-Вондигер». Судя по серийному номеру, он был изготовлен примерно в 1952 году. В то время фирма выпускала много военной продукции, но поскольку на внешней поверхности стекол противоотражательного покрытия не было, бинокль явно не предназначался для армии. Связавшись с фирмой по телефону, Сэм установил, что эта модель уже снята с производства, заменена новой и в продажу не поступает. Тем не менее, пока люди Сэма снимали с бинокля отпечатки пальцев, сам он взялся за составление его технической характеристики для работников участка. Сэм Гроссман отличался методичностью и считал, что для тех, кто расследует дело, важны мельчайшие, самые, казалось бы, незначительные подробности. Поэтому он не упустил ни одной детали.

На бинокле были найдены отпечатки двух людей. Одни, понятно, принадлежали Коттону Хейзу. Другие представляли собой четкие рисунки пальцев обеих рук – такие отпечатки можно было оставить, лишь используя бинокль по назначению, следовательно, они принадлежали нападавшему. Фотографии отпечатков были немедленно посланы по фототелеграфу в Бюро учета правонарушителей, а также в ФБР с просьбой срочно провести опознание.

Сэм Гроссман молил бога, чтобы пальцы, отпечатавшиеся на бинокле, уже наследили в прошлом хоть в каком-нибудь уголке Соединенных Штатов.

* * *

13.10. Лейтенант Бернс развернул на столе газету.

– Как вам это нравится, Хейз? – спросил он.

Пробежав страницу глазами, Хейз наткнулся на объявление:

Только в «Бриссон Руф»! Джей Леди Эстор – фортепьяно и вокал – в лучших традициях Леди Эстор!

С фотографии улыбалась молодая темноволосая женщина в облегающем вечернем платье.

– Я не знал, что она в городе, – произнес Хейз.

– Что-нибудь о ней слышали?

– Да. Она котируется достаточно высоко. Довольно своеобразная манера исполнения. Что-то в стиле Кола Портера, представляете примерно? Много у нее всякой белиберды, и песенки сомнительные, но в способностях ей не откажешь.

– Как ваша кисть?

– Отлично, – сказал Хейз.

– Думаете, следует заняться этой дамочкой?

– Конечно.

На столе зазвонил телефон. Бернс поднял трубку.

– Бернс, – сказал он и стал слушать. – Конечно, Дэйв, давай его сюда. – Он прикрыл рукой трубку. – Из лаборатории, – сообщил он Хейзу и, убрав руку, принялся ждать. – Привет, Сэм, что нового? – Бернс слушал, лишь время от времени вставляя «угу». Так прошло минут пять. Наконец, Бернс сказал: – Ну, спасибо, Сэм, – и повесил трубку.

– Что-нибудь есть?

– На бинокле нашли четкие отпечатки. Сэм уже послал фотографии в Вашингтон. Теперь остается уповать на бога. Вместе с биноклем Сэм посылает нам свой отчет. Бинокль образца пятьдесят второго года, модель снята с производства. Как только мы его получим, я отправлю Стива и Мейера по лавкам подержанных товаров. Ну, а что с этой Леди Эстор? Думаете, она и есть мишень?

Хейз пожал плечами.

– Надо проверить.

– Это вполне возможно, – сказал Бернс и, в свою очередь, пожал плечами. – А почему бы и нет? Личность она известная. Может быть, какому-то кретину не нравятся ее пошлые песенки. Что вы об этом думаете?

– Я думаю, стоит попытаться.

– Только быстро, – предупредил Бернс. – Чтобы никаких там песенок. Вполне возможно, что до восьми вечера нам предстоит еще не одна попытка. – Он взглянул на часы. – Черт возьми, время-то как летит, – пробормотал он.

* * *

Хейз позвонил в «Бриссон Руф», и ему ответили, что первое выступление Джей Эстор начинается в восемь вечера. Однако адрес ее менеджер наотрез отказался сообщить – даже детективу. Менеджер потребовал, чтобы Хейз назвал ему номер своего телефона. Хейз назвал, и менеджер тотчас перезвонил. Он был полностью удовлетворен разговором с дежурным сержантом, который соединил его с отделом сыска: теперь ясно, что с ним хочет говорить настоящий коп, а не какой-нибудь воздыхатель из толпы поклонников Леди Эстор. Он назвал Хейзу адрес, по которому Хейз тотчас же и отправился.

Хейза несколько удивило, что мисс Эстор живет не в отеле, где выступает, но, видимо, она считала, что работать и развлекаться нужно в разных местах. Квартира ее находилась в одном из фешенебельных районов в южной части Айсолы, в коричневом каменном доме. Хейз доехал туда за десять минут. Поставив машину у тротуара и поднявшись по ступенькам к входной двери, он вошел в маленький чистенький вестибюль. Пробежав глазами фамилии на почтовых ящиках, он не обнаружил Джей Эстор ни на одном из них. Пришлось выйти на улицу и на площадке перед дверью еще раз проверять адрес. Адрес был правильный. Тогда Хейз вернулся в вестибюль и позвонил управляющему. Раздался громкий звонок. Затем где-то открылась и закрылась дверь, послышались шаги, и, наконец, открылась занавешенная дверь, за портьерой.

– Что вам угодно? – спросил старик в домашних тапочках и выцветшем голубом халате.

– Я хотел бы видеть мисс Джей Эстор.

– Никакой мисс Эстор здесь нет, – отрезал старик.

– Я не поклонник и не газетчик, – объяснил Хейз. – Я из полиции. – Вытащив бумажник, он раскрыл его и показал жетон.

Старик внимательно рассмотрел его.

– Вы детектив?

– Да.

– У нее что, какие-нибудь неприятности?

– Все может быть, – неопределенно ответил Хейз. – Мне нужно с ней поговорить.

– Подождите минутку. – Старик прошаркал за портьеру. Хейз услышал, как тот набрал номер и начал говорить. Через минуту он вернулся.

– Она сказала, что вы можете подняться. Номер четыре-А. Эту дверь она использует для входа. Вообще-то, весь верхний этаж ее: четыре-А, четыре-В, четыре-С. Но для входа она использует только четыре-А, а остальные двери изнутри заставлены мебелью. Можете подняться.

Хейз поблагодарил и прошел мимо старика вглубь по коридору. Из коридора наверх вела устланная ковром лестница, с одной ее стороны тянулись резные перила. Стояла удушающая жара. Взбираясь наверх, Хейз думал о том, что Карелла и Мейер сейчас, должно быть, прочесывают лавки подержанных товаров. Обратится ли Бернс за помощью в другие участки? Или посчитает, что его парни смогут прочесать весь город сами? Нет, он, конечно, попросит подключить людей из других участков. Не может не попросить.

В медном прямоугольничке, привинченном к дверному косяку квартиры 4-А, торчала маленькая табличка. В табличку было вписано всего одно слово: Эстор.

Хейз нажал кнопку звонка.

Открыли так быстро, что оставалось предположить одно: Джей Эстор стояла под дверью.

– Вы детектив?

– Да.

– Входите.

Он вошел. Взглянув на Джей Эстор, он испытал по меньшей мере разочарование. На фотографии в газете она выглядела волнующей и соблазнительной, а облегающее платье подчеркивало изящные изгибы тела. Там, на фотографии, в глазах ее читался вызов, в многообещающей улыбке искрился порок. Здесь же не было и следа вызова или соблазна.

Джей Эстор вышла в шортах и легкой блузке. У нее была высокая красивая грудь, но чересчур мускулистые ноги теннисистки. Зубы, которые она обнажила в улыбке, были довольно крупные, и у Хейза невольно возникло сравнение с холеной кобылой. Впрочем, возможно, он судил слишком строго. Быть может, не попадись ему фотография в газете, он посчитал бы Леди Эстор привлекательной женщиной.

– У меня в гостиной кондиционер, – сказала она. – Пойдемте туда, а эту дверь закроем.

Комната, куда они вошли, была обставлена весьма элегантно. Закрыв за Хейзом дверь, Джей Эстор облегченно вздохнула.

– Ну вот. Здесь куда лучше. Эта жара становится совершенно невыносимой. Я вернулась из турне по Южной Америке всего две недели назад, и можете мне поверить, там не было так жарко. Итак, чем я могу быть вам полезной?

– Сегодня утром мы получили одно письмо, – начал Хейз.

– Вот как? О чем же? – Джей Эстор подошла к бару, который вытянулся вдоль длинной стены. – Вы что-нибудь выпьете? Джин? «Том Коллинз»?

– Спасибо, ничего.

На лице ее мелькнуло легкое удивление. Она невозмутимо принялась готовить себе джин с тоником.

– В письме говорится: «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

– Миленькое письмецо. – Она скорчила мину и выжала в бокал лимон.

– Кажется, оно вас не очень впечатлило, – заметил Хейз.

– А что, должно впечатлить?

– Но ведь вы известны как Леди, разве нет?

– Ах, вот что! Вот что! – воскликнула она. – Ну, конечно. Леди. «Сегодня вечером я убью Леди...» Понятно. Да. Да.

– И что же?

– Псих.

– Возможно. Вам никто не угрожал – по телефону или письменно?

– В последнее время?

– Да.

– Нет, в последнее время все тихо. А вообще-то угрожают время от времени. Типы вроде Джека Потрошителя. Они называют меня бесстыжей. Говорят, что убьют меня и смоют мирскую грязь кровью ягненка. И тому подобный бред. Чокнутые. Психи. – Она с улыбкой обернулась. – Тем не менее я еще жива.

– Вы, мисс Эстор, по-моему, слишком легко к этому относитесь.

– Называйте меня просто Джей, – предложила она. – Да, слишком легко. Если я буду всерьез принимать каждого чокнутого, которому вздумалось писать или звонить, я быстро чокнусь сама. Реагировать на это – только нервы себе портить.

– И все-таки не исключено, что речь в письме идет именно о вас.

– Так что же теперь делать?

– Прежде всего, если вы не возражаете, мы хотели бы на сегодня обеспечить вас охраной.

– На весь вечер? – спросила Джейн, кокетливо подняв брови, и на какое-то мгновение ее лицо стало соблазнительным и кокетливым, что так отчетливо получалось на фотографии.

– Ну, с момента вашего выхода из этого дома и до конца выступления.

– Последнее выступление у меня в два. Вашему копу придется несладко. Или этим копом будете вы?

– Нет, не я, – ответил Хейз.

– Не везет мне, – откликнулась Джейн, потягивая коктейль.

– Ваше первое выступление начинается в восемь, верно?

– Верно.

– В письме говорится...

– Это может быть совпадением.

– Да, может. В котором часу вы отправляетесь в «Бриссон»?

– Около семи.

– Вас будет сопровождать полицейский.

– Красивый ирландец, я надеюсь.

– Таких у нас хватает, – улыбнулся Хейз. – А пока расскажите-ка мне, не случилось ли за последнее время чего-нибудь такого, что могло бы...

– ...заставить кого-то поторопить меня на тот свет? – Джей на минуту сосредоточилась. – Нет, – уверенно сказала она.

– Совсем ничего? Какая-нибудь ссора? Спор по контракту? Обиженный оркестрант? Хоть что-нибудь?

– Нет, – задумчиво произнесла она. – Со мной очень легко ладить. Это вам скажет любой, кто со мной работает. Сговорчивая леди. – Она усмехнулась. – Звучит несколько двусмысленно, я совсем не то хотела сказать.

– Вы говорили об угрозах по телефону и в письмах. Когда в последний раз было что-нибудь подобное?

– О-о, еще до моего отъезда в Южную Америку. Уже целая вечность прошла. А вернулась я всего две недели назад. Вряд ли эти чокнутые успели пронюхать, что я вернулась. Когда они услышат мой новый диск, наверняка снова начнут пускать свои ядовитые стрелы. А вы, кстати, его слышали? – Она покачала головой. – Конечно нет, откуда же. Ведь он еще не вышел.

Она подошла к стоящей у стены стереоустановке, открыла один из ее шкафчиков и вытащила с верхней полки пластинку. На конверте обнаженная Леди Эстор мчалась верхом на белой лошади. Длинные черные волосы были распущены и падали на грудь, закрывая ее. Глаза блестели тем же загадочным, озорным и манящим огнем, что и на фотографии в газете. Диск назывался «Любимый конек Эстор».

– Это сборник ковбойских песен, – объяснила Джей. – Только слова подработаны, теперь стало чуть позадорнее. Хотите немножко послушать?

– Да я...

– Всего одна минутка, – сказала Джей, подходя к проигрывателю и ставя пластинку на вертушку. – Считайте, что попали на закрытое прослушивание. Вы будете единственный детектив в городе, который сможет этим похвастать.

– Я только хотел...

– Садитесь, – приказала Джей, и пластинка заиграла.

Сначала зазвучали традиционные аккорды старомодной ковбойской гитары, затем из динамика поплыл вкрадчивый, волнующий голос Джей Эстор.

Душа моя рвется в трущобы, домой.

Там птиц не услышишь ты клич озорной,

И «травку» тебе там предложит любой.

Полно там подонков, убийц и бродяг,

Торчат самопалы из-под рубах,

И музыка пуль барабанит в ушах...

С точки зрения Хейза, забавного в песне было мало. Он слишком хорошо знал воспеваемую действительность, поэтому пародия на нее не казалась ему смешной. «Домой, на просторы» сменила пародия на «Глубоко в сердце Техаса».

– Тут я немного переборщила, – призналась Джей. – Полно всяких туманных намеков. Публике это скорее всего не понравится, но мне наплевать. Мораль – штука занятная, вам не кажется?

– Что вы имеете в виду?

– Еще давным-давно я пришла к выводу, что мораль – дело сугубо личное. Дохлый номер, если артист пытается примирить свои моральные принципы с моралью толпы. Потому что примирить их невозможно. Мораль есть мораль, у меня она своя, а у других – своя. Есть вещи, которые я воспринимаю совершенно спокойно, а у какой-нибудь канзасской домохозяйки от них волосы дыбом встают. И артист запросто может угодить в эту ловушку.

– В какую ловушку?

– Артисты – по крайней мере, те, что связаны с шоу-бизнесом, – живут в больших городах. Приходится жить: ведь работа-то твоя здесь. Так вот, городская мораль очень здорово отличается от морали захолустья. И то, что подойдет городскому прохвосту, никак не устроит фермера, который косит пшеницу или молотит, бог знает, что он там с ней делает. А будешь стараться всем угодить – сам чокнешься. Поэтому я стараюсь угодить себе. А если есть вкус, то и с моралью как-нибудь уладится.

– Ну и у вас улаживается?

– Когда как. Я же говорю: то, что кажется простым и естественным мне, фермер воспринимает совсем иначе.

– Например? – невинно спросил Хейз.

– Например? Вы бы хотели переспать со мной?

– Хотел бы, – без раздумья ответил Хейз.

– Тогда пошли. – Она поставила бокал на стол.

– Прямо сейчас?

– А что? Сейчас, потом – какая разница?

Хейз почувствовал, что ответ его будет донельзя смехотворным, но что еще он мог ответить?

– Сейчас у меня нет времени, – сказал он.

– Из-за этого писаки?

– Из-за этого писаки.

– Вы можете упустить редчайшую возможность.

– Обстоятельства выше нас, – пожал плечами Хейз.

– Мораль – это всего лишь вопрос средств и возможностей, – сказала Джей.

– Как и убийство, – ответил Хейз.

– Хотите строить из себя чистюлю – дело ваше. Просто я хочу сказать, что сейчас у меня есть желание поразвлечься с вами, а завтра от него может и след простыть. От него может не остаться следа даже через десять минут.

– Ну вот, теперь вы все испортили.

Джей вопросительно подняла бровь.

– Я уж было возомнил о себе. А это, оказывается, всего лишь минутная прихоть.

– Что вы от меня хотите? Чтобы я вас раздела и изнасиловала?

– Нет, – сказал Хейз, поднимаясь. – Давайте отложим рейс из-за нелетной погоды.

– Погода, между прочим, летная.

– Вдруг еще испортится.

– Да? Есть хорошая старая поговорка: «Молния в одно и то же место два раза не ударяет».

– Вы знаете, – сказал Хейз, – я сейчас, кажется, пойду и застрелюсь.

Джей улыбнулась.

– Вам не кажется, что вы слишком самоуверенны?

– Неужели?

Какое-то мгновение они пристально смотрели друг на друга. В ее лице не было чувственности, не было и гнева оскорбленной женщины, только грустное одиночество маленькой девочки, живущей в огромной квартире на верхнем этаже с кондиционером в гостиной. Леди Эстор пожала плечами.

– Ну, черт с вами, можете когда-нибудь позвонить. Вдруг прихоть вернется.

– Ждите нашего полицейского, – ответил Хейз.

– Подожду. Он может перебежать вам дорогу.

Хейз с философским видом пожал плечами.

– Везет же некоторым, – сказал он и вышел из комнаты.

Глава 9

Кому везет, а кому и нет. В этот знойный день Стив Карелла и Мейер Мейер безусловно относились к последним.

Часы показывали без двадцати два, и дома накалились до такой степени, что, казалось, вот-вот станут вишневыми, тротуары горели, люди усыхали, автомобильные шины таяли, и всем, не только любителям научной фантастики, стало ясно, что Землю каким-то непостижимым образом занесло слишком близко к Солнцу. Еще немного – и она запылает огромным костром. Это был последний день, Ричард Матесон накликал-таки беду: земной цивилизации суждено было погибнуть в разжиженной лаве.

Словом, стояла чудовищная жара.

Мейера Мейера можно было выжимать. Он потел даже зимой, почему, этого никто объяснить не мог. Возможно, просто нервная реакция, считал он. Во всяком случае, пот выделял всегда. Сегодня же Мейер просто тонул в нем. Детективы таскались по замызганной Крайтон-авеню от одной лавки подержанных товаров к другой, от одной открытой двери к другой, и Мейер думал, что вот сейчас он умрет, причем самым недостойным бравого полицейского образом. Он умрет от теплового удара, и в газетах в отделе извещений о смерти напишут просто «Коп хлопнулся». А если заголовок об этом событии появится где-нибудь в «Верайети», тогда это может быть: «Потный коп сыграл в гроб».

– Как тебе нравится заголовок в «Верайети» насчет моей смерти от теплового удара? – спросил он Кареллу, когда они входили в очередную лавку. – «Потный коп сыграл в гроб».

– Звучит, – одобрил Карелла. – А насчет моей хочешь послушать?

– Где? В «Верайети»?

– Конечно.

– Ну, давай.

– Потный итальяшка-коп в полдень сыграл в гроб.

– Да ты, я смотрю, парень с предрассудками, – расхохотался Мейер.

Они приблизились к клетушке хозяина лавки, и тот поднял голову.

– Слушаю вас, джентльмены, – затараторил он. – Чем могу быть полезен?

– Мы из полиции, – заявил Карелла. Он бухнул бинокль на прилавок. – Узнаете?

Хозяин лавки осмотрел бинокль.

– Отличный бинокль, – сказал он. – «Питер-Вондигер». Он, что же, улика по какому-то делу?

– Именно.

– И им пользовался преступник?

– Пользовался.

– М-м, – промычал хозяин.

– Вы его узнаете?

– Вообще-то мы продаем много полевых биноклей. Когда они у нас есть.

– А этот продавали?

– Вряд ли. «Питера-Вондигера» у меня не было с января. У вас с восьмикратным увеличением, а у меня был с шестикратным. И стекла ваши лучше.

– Значит, вы этот бинокль не продавали?

– Нет, не продавал. Он краденый?

– Таких сведений у нас нет.

– Извините, ничем не могу помочь.

– Ничего, – кивнул Карелла. – Спасибо.

Они снова вышли на пылающий тротуар.

– Сколько еще наших брошено на поиски? – поинтересовался Мейер.

– Пит попросил выделить по два человека от каждого участка. Может, они на что-нибудь наткнутся.

– Я уже устал. Как думаешь, это чертово письмо – липа?

– Не знаю. Даже если и липа, этого мерзавца надо засадить под замок.

– Это точно, – воодушевился Мейер, проявив необычный для такой жары энтузиазм.

– Может, что-то дадут отпечатки пальцев, – предположил Карелла.

– Может, – согласился Мейер. – А может, пойдет дождь.

– Может.

Они вошли в следующую лавку. За прилавком стояли двое. Завидев Мейера и Кареллу, они расплылись в улыбке.

– Добрый день, – произнес один, улыбаясь.

– Чудесная погода, – произнес второй, улыбаясь.

– Джейсон Блум, – представился первый.

– Джейкоб Блум, – эхом отозвался второй.

– Здравствуйте, – ответил Карелла. – Мы детективы Мейер и Карелла из восемьдесят седьмого участка.

– Рады познакомиться, джентльмены, – поклонился Джейсон.

– Добро пожаловать к нам, – пригласил Джейкоб.

– Мы ищем владельца этого бинокля, – Карелла положил бинокль на прилавок. – Узнаете его?

– "Питер-Вондигер", – объявил Джейсон.

– Прекрасный бинокль, – похвалил Джейкоб.

– Исключительный.

– Великолепный.

Карелла безжалостно прервал эту хвалебную песнь.

– Вы его узнаете?

– "Питер-Вондигер", – протянул Джейсон. – Уж не тот ли...

– Именно, – подтвердил Джейкоб.

– Тот человек с...

И братья одновременно захохотали. Карелла и Мейер выжидающе смотрели на них, но не было никаких признаков, что смех идет на убыль. Наоборот, он стремился к апогею, к истерии, достигал высот ураганного веселья и безудержной радости. Детективы ждали. Наконец смех утих.

– Ох, боже мой, – еле вымолвил Джейсон.

– Они еще спрашивают, помним ли мы этот бинокль, – отозвался Джейкоб.

– Помним ли мы?

– Ох, боже мой, – квакнул Джейкоб.

– Так помните вы или нет? – спросил Карелла. Ему было нестерпимо жарко.

Джейсон мгновенно посерьезнел.

– Это тот самый бинокль, Джейкоб? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Джейкоб.

– А ты уверен?

– Помнишь царапину сбоку? Так вот она, эта царапина. Помнишь, он еще на нее обратил внимание? Мы из-за этой царапины скинули ему доллар с четвертью. А он-то всю дорогу... – и Джейкоб снова захохотал.

Мейер взглянул на Кареллу. Карелла взглянул на Мейера. Надо полагать, температура воздуха в лавке оказалась для братьев чересчур высокой.

Карелла покашлял. Смех снова затих.

– Вы этот бинокль кому-то продали? – спросил Карелла.

– Да, – сказал Джейсон.

– Безусловно, – подтвердил Джейкоб.

– Кому?

– Человеку с леденцом! – выкрикнул Джейсон и тут же задохнулся в новом приступе истерического смеха.

– Человеку с леденцом! – в унисон повторил Джейкоб, не в состоянии сдержать рвущийся из горла смех.

– У этого человека был леденец? – спросил Карелла, сохраняя на лице каменное выражение.

– Да, да! Ох, боже мой!

– Он сосал его все время, пока мы препирались насчет... насчет...

– Бинокля, – докончил за него Джейсон. – Ох, боже мой! Ох, господи, боже мой! Сколько мы еще смеялись, когда он вышел от нас! Ты помнишь, Джейкоб?

– Еще бы, разве можно такое забыть? Красный леденец! А с каким наслаждением он его сосал! Да ни один ребенок в мире так не наслаждался леденцом! Это было прекрасно! Прекрасно!

– Великолепно! – просиял Джейсон.

– Фантастически...

– Как его звали? – спросил Карелла.

– Кого? – спросил Джейсон, пытаясь успокоиться.

– Человека с леденцом.

– А-а, его, как его звали, Джейкоб?

– Не знаю, Джейсон.

Карелла взглянул на Мейера. Мейер взглянул на Кареллу.

– А счет разве у нас не остался, Джейкоб?

– Разумеется, Джейсон.

– Когда он был у нас?

– Думаю, недели две назад.

– В пятницу?

– Нет, в субботу. Или... нет, все-таки в пятницу.

– Когда это было? Какого числа?

– Не помню. Где у нас календарь?

Братья бросились к висевшему на стене календарю.

– Вот, – указал Джейкоб.

– Правильно, – согласился Джейсон.

– Пятница.

– Двенадцатое июля.

– Проверьте, пожалуйста, свои счета, – попросил Карелла.

– Разумеется.

– Конечно, конечно.

И братья удалились в комнату за прилавком.

– Очень мило, – сказал Мейер.

– Что?

– Братская любовь.

В ответ Карелла хмыкнул.

Братья вернулись, держа в руках желтую бумажку – копию счета.

– Он самый, – объявил Джейсон.

– Двенадцатое июля, как мы и думали.

– Так как его зовут? – спросил Карелла.

– Эм Самалсон, – прочитал Джейсон.

– А имя полностью?

– Только первая буква, – огорченно произнес Джейсон.

– Мы всегда записываем только первую букву, – вступился за брата Джейкоб.

– А адрес есть? – спросил Мейер.

– Ты можешь это прочитать? – спросил у брата Джейсон, указывая на каракули в строке «адрес».

– Это же твой почерк.

– Нет, нет, это писал ты, – упорствовал Джейсон.

– Нет, ты, – не уступал Джейкоб. – Посмотри, как перечеркнуто t. Это явно твой почерк.

– Ну, может быть, может быть. Что же там написано?

– Вот это t, уж точно, – ткнул пальцем Джейкоб.

– Да, да. А-а, так это Камз Пойнт! Ну, конечно! Камз Пойнт!

– А адрес какой?

– 31 – 63, Джефферсон-стрит, Камз Пойнт, – прочитал Джейсон, испытывая при этом счастье завершившего работу дешифровальщика.

Мейер переписал адрес.

– Леденец! – воскликнул вдруг Джейсон.

– Ох, боже мой! – подхватил Джейкоб.

– Большое вам спасибо за... – начал было Карелла, но братья уже грохотали громче любого оркестра, поэтому оба детектива вышли из лавки не попрощавшись.

– Камз Пойнт, – произнес Карелла. – Это же у черта на рогах, другой конец города.

– Да, где-то там, – подтвердил Мейер.

– Давай вернемся в отдел. Может, Пит передаст это дело ребятам из того участка.

– Давай, – согласился Мейер. Они подошли к машине. – Хочешь за руль?

– Все равно. Ты устал?

– Нет. Просто подумал, может, ты хочешь повести машину.

– Ладно, – сказал Карелла. Они сели в машину.

– Как думаешь, по отпечаткам они уже что-нибудь прислали?

– Надеюсь. Тогда, может, и в Камз Пойнт звонить не придется.

Мейер хмыкнул.

Машина тронулась с места. Они помолчали, потом Мейер сказал:

– Стив, сегодня печет, как на сковородке.

* * *

Когда Карелла и Мейер вернулись в отдел, сведения из Бюро учета правонарушителей и из ФБР уже были получены. Обе службы сообщили, что отпечатки пальцев, обнаруженные на бинокле, в их объемистых картотеках не значатся.

Карелла и Мейер знакомились с полученными сведениями, когда в комнату вошел Хейз.

– Что-нибудь удалось откопать? – спросил он.

– Ни черта, – ответил Карелла. – Зато мы узнали имя парня, который купил бинокль. Хоть какой-то проблеск.

– Пит хочет его взять?

– Он еще об этом не знает.

– Как его зовут?

– Эм Самалсон.

– Давайте по-быстрому доложите Питу, – посоветовал Хейз. – Парня, что меня долбанул, я запомнил хорошо. Если он и есть Самалсон, я сразу его узнаю.

– А если тебя подведет память, можно сравнить отпечатки, – сказал Карелла. Помолчав, он спросил: – А как успехи с Леди Эстор?

Хейз подмигнул, но ничего не ответил.

Вздохнув, Карелла поднялся и пошел к двери Бернса.

* * *

Из полицейских участков в Камз Пойнте ближе всех к дому М. Самалсона находился сто второй. Бернс позвонил тамошним детективам и попросил как можно быстрее задержать Самалсона и доставить его в восемьдесят седьмой участок.

В два часа в отдел привели новую партию мальчишек в джинсах и полосатых футболках. Из комнаты дежурного вызвали Дэйва Мерчисона. Оглядев мальчишек, он остановился перед одним из них и сказал:

– Это он.

Бернс подошел к мальчику.

– Это ты принес письмо сегодня утром? – спросил он.

– Нет, – ответил мальчик.

– Это он, – повторил Мерчисон.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил Бернс.

– Фрэнк Аннучи.

– Это ты принес письмо сегодня утром?

– Нет, – ответил мальчишка.

– Ты входил сегодня утром в это здание и спрашивал дежурного сержанта?

– Нет, – ответил мальчишка.

– Ты передавал письмо этому человеку? – Бернс указал на Мерчисона.

– Нет, – ответил мальчишка.

– Врет, – уверенно заявил Мерчисон. – Это он.

– Ну же, Фрэнки, – мягко произнес Бернс. – Ведь ты принес сюда письмо, разве нет?

– Нет.

Большие голубые глаза мальчика были полны страха, страха перед законом, прочно укоренившегося в сознании каждого живущего в этом квартале.

– Тебе нечего бояться, сынок, – попытался успокоить его Бернс. – Мы хотим найти человека, который дал тебе это письмо. Это ведь ты принес его сюда, правда?

– Нет, – ответил мальчишка.

Терпение Бернса явно подходило к концу, и он повернулся к другим детективам. Ему на помощь пришел Хейз.

– Тебе ничто не угрожает, Фрэнки. Мы просто ищем человека, который дал тебе это письмо, понимаешь? Скажи, где ты первый раз с ним встретился?

– Я ни с кем не встречался, – ответил мальчишка.

– Мейер, остальные дети нам не нужны, отпустите их, – приказал Бернс.

Мейер начал выпихивать всю ораву за дверь. Когда Фрэнки понял, что остается один, глаза его стали еще больше.

– Ну, так что же, Фрэнки? – спросил Карелла. Он машинально шагнул вперед и вступил в круг, смыкавшийся вокруг мальчишки. Мейер вернулся и тоже встал вместе с Бернсом, Хейзом и Кареллой. Сцена выглядела довольно забавно. Комизм ситуации дошел до всех детективов одновременно. Они совершенно машинально избрали такое построение для интенсивного перекрестного допроса, готовые выпустить в окруженную жертву очереди вопросов, только на сей раз их жертвой был всего лишь десятилетний мальчишка, и они чувствовали себя какими-то уличными хулиганами. И все же этот мальчуган мог дать им ниточку к человеку, которого они искали, ниточку, возможно, куда более полезную, чем мифическое пока что имя М. Самалсон. Они не хотели открывать огонь сами и словно ждали, когда командир даст сигнал к атаке.

Бернс выстрелил первым.

– Итак, Фрэнки, мы зададим тебе несколько вопросов, – начал он мягко, – и хотим, чтобы ты на них ответил. Хорошо?

– Хорошо.

– Кто дал тебе это письмо?

– Никто.

– Это был мужчина?

– Не знаю.

– Женщина? – спросил Хейз.

– Не знаю.

– Ты знаешь, что написано в письме? – спросил Карелла.

– Нет.

– Ты открывал его? – спросил Мейер.

– Нет.

– Но письмо все-таки было?

– Нет.

– Ты ведь приносил письмо?

– Нет.

– Ты нас обманываешь, да?

– Нет.

– Где ты встретился с этим человеком?

– Я ни с кем не встречался.

– Возле парка?

– Нет.

– Возле кондитерской?

– Нет.

– В переулке?

– Нет.

– Он был в машине?

– Нет.

– Но человек все-таки был?

– Не знаю.

– Мужчина или женщина?

– Не знаю.

– В письме написано, что сегодня вечером он хочет кого-то убить. Ты знаешь об этом?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы этот человек, мужчина это или женщина, кого-то убил?

– Нет.

– А вот он хочет кого-то убить. Так написано в письме. Он хочет убить какую-то леди.

– Этой леди может быть твоя мама. Фрэнки.

– Ты хочешь, чтобы этот человек убил твою маму?

– Нет.

– Тогда скажи нам, кто он. Мы хотим ему помешать.

– Не знаю я, кто он! – вдруг взорвался Фрэнки.

– Ты что, раньше его не видел?

Фрэнки начал плакать.

– Нет, – просопел он. – Никогда.

– Расскажи, Фрэнки, как все получилось, – произнес Карелла, протягивая мальчику платок.

Фрэнки потер платком глаза, потом высморкался.

– Он просто подошел ко мне, и все, – сказал он. – Я не знал, что он хочет кого-то убить, клянусь богом!

– Мы знаем, Фрэнки, что ты не знал. Он был на машине?

– На машине.

– Какой марки?

– Не знаю.

– А цвет?

– Голубой.

– С откидным верхом?

– Нет.

– Значит, седан?

– Что такое седан?

– С твердой крышей.

– Да.

– А номер не заметил?

– Нет.

– И как все получилось, Фрэнки?

– Он из машины позвал меня. Мне мама говорила, чтобы я никогда не садился в машины к незнакомым людям, но он-то меня в машину и не звал. Он просто спросил, не хочу ли я заработать пять зелененьких.

– И что ты ответил?

– Я спросил как.

– Продолжай, Фрэнки, – подбодрил Бернс.

– Он сказал, что я должен отнести письмо в полицейский участок за углом.

– На какой это было улице, Фрэнки?

– На Седьмой. Как раз за углом.

– Хорошо. Продолжай.

– Он сказал, что я должен войти, спросить дежурного сержанта, передать ему письмо и уйти.

– Пять долларов он тебе дал сразу или потом?

– Сразу, – сказал Фрэнки. – Вместе с письмом.

– Они еще при тебе? – спросил Бернс.

– Кое-что я уже истратил.

– Банкнота нам бы все равно ничего не дала, – заметил Мейер.

– Конечно, – кивнул Бернс. – Ты хорошо его запомнил, Фрэнки?

– Очень хорошо.

– Описать его можешь?

– Ну, у него были короткие волосы.

– Очень короткие?

– Да.

– А глаза какого цвета?

– Вроде бы голубого. Светлые – это уж точно.

– Никаких шрамов не заметил?

– Нет.

– Усы?

– Нет.

– Во что он был одет?

– В желтую спортивную рубашку, – сказал Фрэнки.

– Он самый, – вмешался Хейз. – Тот, с которым я сцепился в парке.

– Мне нужен полицейский художник, – заявил Бернс. – Мейер, займитесь этим. Если вариант с Самалсоном лопнет, разошлем рисунок по всем участкам. – Он круто повернулся. В его кабинете звонил телефон.

– Одну секунду, Фрэнки, – бросил он, прошел к себе в кабинет и поднял трубку. Вернувшись, он сказал: – Звонили из сто второго. Они были у Самалсона дома. Там его нет. Его домовладелица сказала, что он работает в Айсоле.

– Где именно? – спросил Карелла.

– В нескольких кварталах отсюда. Магазин самообслуживания «Бивер Бразерс». Знаете, где это?

– Считайте, что я уже там, – крикнул Карелла, выходя из комнаты.

Мейер Мейер говорил в это время по телефону:

– Звонят из восемьдесят седьмого участка. Лейтенант Бернс просит срочно прислать сюда художника.

Едва Коттон Хейз взглянул на человека, которого привел в отдел Карелла, он сразу понял: в парке на него напал кто-то другой.

Мартин Самалсон был худой высокий человек в белом фартуке, какие носят продавцы из магазинов самообслуживания. Фартук, казалось, еще больше подчеркивал его худобу. Волосы были светлые, волнистые и длинные. Глаза – карие.

– Ну что, Коттон? – спросил Бернс.

– Не он, – ответил Хейз.

– Этот человек дал тебе письмо, Фрэнки?

– Нет.

– Какое письмо? – удивился Самалсон, вытирая руки о фартук.

Бернс взял лежавший на столе Кареллы бинокль.

– Это ваш? – спросил он.

Самалсон был поражен.

– Ух ты! Ну и дела! Где же вы его нашли?

– А где вы его потеряли? – спросил Бернс.

Внезапно до Самалсона дошел смысл происходящего.

– Эге, минуточку, минуточку! Я потерял этот бинокль в прошлое воскресенье. Не знаю, зачем вы меня сюда притащили, но, если это связано с биноклем, можете обо мне забыть: Я тут ни при чем – и баста! – Он рубанул ладонью воздух, начисто отмежевываясь от этого дела.

– Когда вы его купили? – спросил Бернс.

– Пару недель назад, в лавке на Крайтоне. Можете проверить.

– Уже проверили, – успокоил его Бернс. – Знаем про ваш леденец.

– А-а?

– Когда вы туда пришли, вы сосали леденец.

– Ах, это. – Самалсон чуть смешался. – У меня болело горло. А когда болит горло, нужно, чтобы рот был всегда влажный. Вот я и сосал леденец. Законом это не запрещается.

– И этот бинокль был у вас до прошлого воскресенья, так? А в воскресенье, как вы утверждаете, вы его потеряли?

– Именно так.

– Уверены, что вы не одолжили его кому-нибудь?

– Абсолютно. В то воскресенье я ездил кататься на пароходе. Тогда, должно быть, и потерял. А что этот чертов бинокль успел натворить с тех пор, я не знаю и знать не хочу. После того воскресенья я за него не отвечаю, это уж точно!

– Уймитесь, Самалсон, – предупредил Хейз.

– Пусть ваша задница уймется! Притащили в полицейский участок...

– Уймитесь, я вам сказал! – повторил Хейз.

Взглянув на него, Самалсон тотчас же притих.

– На каком пароходе вы катались в то воскресенье? – спросил Хейз. В голосе его и на лице все еще сохранялась угроза.

– На «Александре», – обиженно произнес Самалсон.

– Куда он направлялся?

– Вверх по Ривер-Харб. В сторону Пейсли-Маунтин.

– И когда вы потеряли бинокль?

– Наверное, на обратном пути. Во время пикника он был еще при мне.

– Вы считаете, что потеряли его на пароходе?

– Возможно. Точно не знаю.

– А потом вы где-нибудь были?

– То есть?

– Когда пароход причалил.

– А-а, да. Я же был с девушкой. Причал как раз недалеко отсюда, вы же знаете. На Двадцать пятой Северной. У меня там стояла машина, и мы поехали в бар около нашего магазина. Я туда частенько заглядываю по пути с работы. Сейчас я там свой человек. Вот я и поехал туда, не хотелось крутиться по городу в поисках уютного местечка.

– Как называется этот бар?

– "Паб".

– И где он находится?

– Это на Тринадцатой Северной, Пит, – подсказал Карелла.

– Я знаю это место. Для нашего района там вполне прилично.

– Да, вполне приличный бар, – согласился Самалсон. – Мы там немножко посидели и поехали кататься.

– Вы машину где-нибудь ставили?

– Ставил.

– Где?

– Около ее дома в Риверхеде.

– Может быть, вы тогда потеряли бинокль?

– Возможно, конечно. Но я все-таки думаю, что на пароходе.

– А может быть, вы потеряли его в баре?

– Может, и в баре. Но скорее всего на пароходе.

– Идите сюда, Стив, – позвал Бернс, и они вдвоем отошли к двери в кабинет Бернса. Бернс зашептал: – Что вы об этом думаете? Подержим его?

– За что?

– Черт меня знает, за что! Может быть, он соучастник. Эта история с биноклем шита белыми нитками.

– Не думаю. Пит, чтобы они работали на пару. Скорее всего, наш убийца – одиночка.

– Все равно, убийца может его знать. Возьмет да и дунет после убийства к этому парню домой. Нужно послать за ним хвоста. Вон О'Брайен мается за своим столом без дела. Пошлите его.

Бернс снова подошел к Самалсону. Карелла прошел в другой конец комнаты, где О'Брайен печатал какой-то отчет, и стал ему что-то шептать. О'Брайен кивнул головой.

– Вы свободны, Самалсон, – сказал Бернс. – Только не уезжайте из города. Вы нам можете еще понадобиться.

– Если вы не возражаете, я хотел бы узнать, какого черта меня сюда притащили? – поинтересовался Самалсон.

– Увы, возражаем, – сказал Бернс.

– С ума сойти! – вскипел Самалсон. – Ну и полиция в нашем милом городке! Бинокль хоть я могу забрать?

– Нам он больше не нужен, – сказал Бернс.

– И на том спасибо, – буркнул Самалсон, хватая бинокль.

Хейз вывел его за перегородку и подождал, пока тот, продолжая в душе кипеть, спустился вниз. Спустя минуту из отдела вышел О'Брайен.

– Я тоже могу идти? – спросил Фрэнки.

– Нет, сынок, – сказал Бернс. – Ты нам очень скоро понадобишься.

– А зачем? – спросил Фрэнки.

– Мы хотим нарисовать портрет, – объяснил Бернс. – Мисколо! – крикнул он.

Из канцелярского отдела по ту сторону перегородки появилась голова Мисколо.

– Ay? – подал он голос.

– У тебя там молоко есть?

– А как же!

– Налей-ка мальчику стакан. И печенья захвати. Ты ведь любишь печенье, Фрэнки?

Фрэнки кивнул. Бернс взъерошил ему волосы и ушел к себе в угловой кабинет.

Глава 10

В 14.39 прибыл полицейский художник. Никто не сказал бы, что это художник. На нем не было ни рабочей блузы, ни небрежно повязанного банта, а пальцы не были вымазаны краской. Он носил очки без оправы и походил на представителя агентства по борьбе с грызунами, которому до смерти надоела служба.

– Это вам, шутникам, понадобился художник? – спросил он, кладя на деревянную перегородку кожаный чемоданчик.

– Да, – сказал Хейз, поднимая голову. – Проходите.

Толкнув дверцы, человек прошел за перегородку.

– Джордж Анджело, – представился он. – С Микеланджело не имею ничего общего, ни по части генеалогии, ни по части таланта. – Он ухмыльнулся, показав крупные белые зубы. – Что нужно нарисовать?

– Призрак, – сказал Хейз. – Мы с этим мальчонкой оба видели его. Мы опишем, как он выглядит, а вы нарисуете. Идет?

– Идет, – кивнул Анджело. – Надеюсь, вы видели одного и того же призрака.

– Одного и того же, – заверил Хейз.

– И сможете, надеюсь, одинаково его описать. У меня иногда бывает двенадцать свидетелей, и все двенадцать видят одного и того же человека по-разному. Просто удивительно, насколько ненаблюдателен средний горожанин. – Он пожал плечами. – Но у вас как у профессионала должен быть орлиный глаз, а дети невинны и непредубежденны, так что кто знает? Может быть, сможем сварганить что-нибудь приличное.

– Где вам будет удобно работать? – спросил Хейз.

– Все равно где, лишь бы побольше света, – ответил Анджело. – Скажем, за тем столом у окна.

– Прекрасно, – кивнул Хейз. Он повернулся к мальчику. – Фрэнки, иди сюда, будем работать.

Они подошли к столу. Анджело раскрыл чемоданчик.

– Это пойдет в газеты?

– Нет.

– На телевидение?

– Нет. У нас нет для этого времени. Мы просто размножим рисунок для тех, кто занят поисками этого парня.

– Ладно, – сказал Анджело. Он достал из чемоданчика блокнот и карандаш. Потом вытащил пачку прямоугольных карточек. Сев за стол, он проверил, хорошо ли падает свет, и кивнул головой.

– С чего начнем? – спросил Хейз.

– Возьмите эту карточку и выберите на ней форму лица, – сказал Анджело. – Квадратная, круглая, треугольная – там есть всякие. Посмотрите как следует.

Хейз и Фрэнки принялись изучать карточку.

– Пожалуй, что-то в этом роде, как ты думаешь? – спросил Хейз мальчишку.

– Ага, похоже, – согласился Фрэнки.

– Значит, овальная? – спросил Анджело. – Хорошо, начнем с овальной.

Он быстро набросал в блокноте яйцевидный контур.

– А что с носом? Есть здесь что-нибудь похожее на его нос? – Художник вытащил из пачки другую карточку, изобилующую самыми разнообразными носами. Хейз и Фрэнки принялись изучать.

– На его нос ни один не похож, – сказал Фрэнки.

– Ну, хотя бы примерно.

– Разве вот этот. Но все равно, не очень.

– Основное здесь – простота, – сказал Анджело Хейзу. – Мы же с вами не собираемся делать портрет для Лувра. Тени, оттенки – это нам только помешает. Нам нужно сходство, которое люди смогут обнаружить, не более. Я стараюсь только обозначить контуры, фотографическая точность тут ни к чему, главное – воспроизвести сам облик. Поэтому вы попробуйте вспомнить наиболее приметные черты этого человека, а я попробую перенести их на бумагу – вот и все. Мы все время будем вносить поправки. Это только начало – мы будем рисовать и рисовать, пока не получится что-то, похожее на него. Итак, что с носами? Какой подходит больше всего?

– Этот, наверное, – показал мальчишка. Хейз согласился.

– Хорошо. – Анджело начал рисовать. Потом вытащил еще одну карточку. – Глаза?

– Глаза у него голубые, это я хорошо запомнил, – сказал Хейз. – И вроде бы немножко скошены внутрь.

– Ага, – подтвердил мальчишка.

Анджело, кивая головой, рисовал. Наконец он закончил.

– Это на него ни капельки не похоже, – сказал Фрэнки, когда Анджело показал рисунок.

– Ничего, – спокойно произнес Анджело. – Скажи, что здесь не так.

– Просто этот человек совсем не такой, вот и все.

– Ну хорошо, а что все-таки неправильно?

– Не знаю, – пожал плечами мальчишка.

– Начать с того, что он тут слишком молод, – вмешался Хейз. – Наш парень постарше. Что-нибудь под сорок, а то и больше.

– Хорошо. Давайте начнем с верхней части рисунка и постепенно пойдем вниз. Что тут неправильно?

– У него тут слишком много волос, – подсказал Фрэнки.

– Верно, – согласился Хейз. – А может быть, слишком большая голова.

Анджело принялся стирать.

– Так лучше?

– Да, но он немного лысоватый, – сказал мальчишка. – Вот здесь, на лбу.

Анджело потер резинкой, и со лба в черную шапку волос врезались два острых крыла.

– Ещё что?

– Брови у него были погуще, – сказал Хейз.

– Что еще?

– А может, расстояние между носом и ртом длиннее. Одно из двух, – размышлял Хейз. – Во всяком случае, пока получается не то.

– Отлично, отлично, – бормотал Анджело. – Едем дальше.

– Глаза у него более сонные.

– Больше скошены?

– Нет. Веки тяжелее.

Они смотрели, как работает Анджело. Положив на грязный от многократного стирания рисунок кальку, он быстро-быстро двигал карандашом, время от времени покачивая головой и перегоняя язык из одного угла рта в другой. Наконец, он взглянул на них.

– Так лучше? – спросил он, показывая им второй рисунок.

– Все равно, ни капли не похоже, – сказал Фрэнки.

– Что неправильного? – спросил Анджело.

– Он все равно слишком молод, – произнес Хейз.

– И похож на дьявола. В волосах вот здесь уж слишком острые углы, – добавил Фрэнки.

– Ты хочешь сказать, залысины?

– Ага. Как будто у него рога. А на самом деле этого нет.

– Продолжай.

– Нос сейчас, пожалуй, подходящей длины, – заметил Хейз, – но форма все-таки не та. У него больше... как называется эта штука в середине, между ноздрями?

– Кончик носа, что ли? Длиннее?

– Да.

– А глаза как? – спросил Анджело. – Лучше?

– Глаза вроде в порядке, – сказал Фрэнки. – Глаза трогать не надо. Правда же, не надо?

– Правда, – согласился Хейз. – А вот рот не годится.

– Что неправильно?

– Очень маленький. Рот у него широкий.

– И тонкий, – добавил мальчишка. – Губы тонкие.

– А раздвоенный подбородок в порядке? – спросил Анджело.

– Ага, подбородок что надо. А вот волосы... – Анджело начал скруглять карандашом линию волос. – Так лучше, ага, так лучше.

– На лбу выступ, да? – спросил Анджело. – Вот так?

– Не такой заметный, – поправил Хейз, – у него короткие волосы с залысинами у висков, но выступ не такой заметный. А-а, вот сейчас лучше, сейчас лучше.

– А рот длиннее и тоньше, да? – спросил Анджело, и карандаш его снова бешено заметался. Взяв новую кальку, он начал переносить на нее плод совместных усилий. Его вспотевший кулак то и дело прилипал к тонкой кальке.

Все стали рассматривать третий вариант. Потом был четвертый набросок, пятый, десятый, двенадцатый, а Анджело все продолжал работать за освещенным солнцем столом. Хейз и мальчик беспрестанно его поправляли, в зависимости от того, какую форму принимало на бумаге их словесное описание. Анджело обладал хорошей техникой и без труда переводил каждую их устную поправку на язык карандашного рисунка. Расплывчатость указаний, казалось, его совершенно не смущала. Он терпеливо слушал. И терпеливо исправлял.

– Сейчас стало совсем плохо, – сказал мальчишка. – Ни капли на него не похоже. Сначала было даже лучше.

– Нужно изменить нос. У него была горбинка, – вспомнил Хейз. – Прямо посередине. Будто после перелома.

– Увеличить расстояние между носом и ртом.

– Брови покосматее. И потяжелее.

– Круги под глазами.

– Складки около носа.

– Старше. Сделайте его старше.

– Рот нужно чуть-чуть изогнуть.

– Нет, ровнее.

– Вот так лучше, лучше.

Анджело работал. Лоб его стал совсем мокрый. Они попробовали было включить вентилятор, но бумажки Анджело тут же полетели на пол. Полицейские со всего участка заглядывали в комнату и осторожно подходили посмотреть, как работает Анджело. Они стояли сзади и смотрели ему через плечо.

– Очень здорово, – сказал один из них, хотя в глаза не видел подозреваемого.

Весь пол был забросан смятой калькой. И все же Хейз и Фрэнки выискивали новые подробности, а Анджело добросовестно старался воспроизвести эти подробности на бумаге. И вдруг, когда счет сделанным рисункам был уже потерян, Хейз воскликнул:

– Стоп! Вот он!

– Точно! – воскликнул мальчишка. – Это он!

– Ничего не меняйте, – велел Хейз. – Вы попали в самую точку. Это он.

Мальчишка расплылся в широчайшей от уха до уха улыбке и пожал Хейзу руку.

Анджело с облегчением вздохнул и начал укладывать свой чемоданчик.

– Точный портретик получился, – похвалил мальчишка.

– Это моя подпись, – ответил Анджело. – Точный. Про Анджело можешь забыть. Мое настоящее имя – Точный, с большой Т. – Он ухмыльнулся. Слава богу, все кончилось – было написано на его лице.

– Когда мы получим копии? – спросил Хейз.

– А когда вам надо?

Хейз посмотрел на часы.

– Сейчас четверть четвертого, – сказал он. – Этот парень грозится убить женщину в восемь вечера.

Анджело кивнул, полицейский в нем сразу вытеснил художника.

– Пошлите кого-нибудь со мной, – сказал он. – Я прокатаю копии, как только вернусь к себе.

* * *

В 16.05 Карелла и Хейз вместе вышли из участка, вооруженные копией рисунка, на которой еще не просохла краска. Карелла направился к бару «Паб» на Тринадцатой Северной, куда в прошлое воскресенье Самалсон водил свою подружку. Карелла собирался просто показать рисунок бармену в надежде, что тот опознает подозреваемого.

Хейз, выйдя из участка, сразу свернул за угол на Седьмую улицу, где, по словам Фрэнки Аннучи, человек передал ему письмо. Хейз решил начать с Седьмой и продвигаться на восток, к центру города, вплоть до Тридцать третьей, если потребуется. После этого он вернется и прочешет район в северном и южном направлениях. Если подозреваемый живет где-то поблизости, Хейз сделает все, чтобы задержать его. На случай, если никому из занятых поиском захватить подозреваемого не удастся, копия рисунка была послана в Бюро учета правонарушителей – вдруг что-нибудь похожее найдется у них в фотокартотеке.

В 16.10 из участка вышли Мейер и Уиллис, каждый с копией рисунка. В их задачу входило двигаться на запад, начиная с Шестой улицы, и, добравшись до Первой, продолжать розыски до места, где жила Леди Эстор.

В 16.15 в участок вызвали машину. В машину загрузили копии рисунка и развезли их всем патрульным – пешим и моторизованным. Несколько копий выделили соседям, в 88-й и 89-й участки. Вся прилегающая к участку зона, от Гровер-авеню до Гровер-парка, была наводнена детективами из 88-го и 89-го участков (парк находился на их территории) на случай, если подозреваемый вернется за потерянным биноклем. Это был большой город, и это был большой перенаселенный район – к счастью, все-таки меньше города.

Хейз останавливался у каждой лавки, у каждого дома, расспрашивал владельцев магазинов и управляющих, беседовал с уличными мальчишками – самыми зоркими наблюдателями, – но все впустую. Так он дошел до Двенадцатой улицы.

Полуденные часы давно прошли, но прохладней не стало. Хейз изнывал от жары и уже начинал испытывать разочарование, предчувствуя полную неудачу. Каким, черт возьми, образом им удастся задержать этого малого? Каким, черт возьми, образом им вообще удастся его найти? Несмотря на охватившее его отчаяние, он продолжал идти по улице и показывать портрет. Нет, они не знают этого человека. Нет, никогда не видели. Он что, живет в этом районе?

У пятого дома от утла он показал рисунок домовладелице в цветастом хлопчатобумажном халате.

– Нет, – не задумываясь сказала она, – я его никогда... – Затем вдруг остановилась и взяла картинку из рук Хейза. – Да, это он, – произнесла она. – Сегодня утром он выглядел именно так. Я видела, когда он выходил. Он выглядел именно так.

– Имя? – спросил Хейз. В ожидании ответа он вдруг ощутил внезапный прилив энергии.

– Смит, – ответила она. – Джон Смит. Чудной такой. У него была эта...

– Какая комната? – перебил Хейз.

– Двадцать вторая, на третьем этаже. Он ее занял недели две назад. У него была такая...

Но Хейз, вытащив пистолет, уже шагнул к двери дома. Он не знал, что его беседа с домовладелицей была замечена из окна третьего этажа. Не знал, что рыжие волосы сразу выдали его наблюдателю. Но, ступив на площадку третьего этажа, он узнал все сразу.

В маленьком узком коридоре раздался грохот. Хейз кинулся на пол так стремительно, что нога его соскользнула с верхней ступеньки и он чуть не полетел вниз. Он ничего не видел впереди, но выстрелил в полумрак коридора – пусть этот Смит знает, что он вооружен.

– Выметайся, отсюда, коп! – крикнул голос.

– Лучше брось свою пушку, – предупредил Хейз. – Там внизу еще четверо. Тебе не уйти.

– Врешь! – крикнул человек. – Я видел, как ты входил. Ты был один. Я видел тебя из окна.

В проходе снова громыхнул выстрел. Хейз сполз вниз, спрятав голову за верхней ступенькой. Пуля отодрала штукатурку от стены, и без того достаточно обшарпанной. Хейз напряг глаза, стараясь всмотреться в темноту. До чего у него невыгодная позиция! Он у Смита как на ладони, а сам ничего не видит! Неудобно скорчившись на ступеньках, Хейз не мог даже пошевелиться. Но, видно, и Смит не может пошевелиться. Пошевелится – и сразу себя выдаст. Хейз ждал.

Из коридора не доносилось ни звука.

– Смит?.. – позвал он.

Ответом ему была страшная пальба. Пули просвистели вдоль коридора и окончательно раскромсали штукатурку. На голову Хейза обрушился град известки. Он вжался в ступеньки, проклиная узкие коридоры. Снизу с улицы начали доноситься истошные вопли, которые тут же заглушили повторяемые на все лады выкрики: «Полиция! Полиция!».

– Ты слышишь, Смит? – крикнул Хейз. – Они зовут полицию. Через три минуты сюда сбежится весь участок. Брось свою пушку!

Смит снова выстрелил. На этот раз пуля прошла низом. Она вышибла кусок паркета из площадки рядом с верхней ступенькой. Хейз подался назад и сразу же пригнулся. В другом конце коридора раздался щелчок: Смит перезаряжал пистолет. Хейз хотел уже вскочить и рвануться вдоль коридора, но, услышав, как обойма с клацаньем встала на место, быстро нырнул за верхнюю ступеньку.

В коридоре снова воцарилась полная тишина.

– Смит?

Ответа не было.

– Смит?

С улицы донесся пронзительный вой полицейской сирены.

– Ты слышишь, Смит? Они уже здесь. Сейчас они...

Подряд громыхнули три выстрела. Хейз пригнулся и тут же услышал топот шагов. Подняв голову, он увидел мелькнувшую впереди штанину – Смит побежал вверх по лестнице. Хейз одним прыжком пересек коридор и, направив пистолет в сторону удалявшейся фигуры, нажал на спуск. Смит обернулся и выстрелил, и Хейз снова залег. Шаги бухали по ступенькам, громкие, тревожные, торопливые. Хейз вскочил, бросился к пролету, ведущему наверх, и понесся через две ступеньки. Хлопнул еще один выстрел, но на этот раз Хейз даже не пригнулся. Он продолжал бежать по лестнице – надо схватить Смита, прежде чем тот выберется на крышу. Он слышал, как Смит пытается открыть чердачную дверь, как бьет в нее всем телом, затем услышал выстрел и вибрирующий звук разрываемого металла. Дверь скрипнула и тут же захлопнулась. Смит был уже на крыше.

Хейз взлетел по оставшимся ступенькам. На площадке перед дверью на крышу ярко светило солнце. Он открыл дверь и тут же захлопнул ее – пуля врезалась в косяк, разбрызгав осколки дерева прямо ему в лицо.

«Чтоб ты сдох, сукин ты сын, – подумал Хейз со злостью, – чтоб ты сдох!»

Он распахнул дверь, несколько раз пальнул наугад вдоль крыши и, обеспечив таким образом прикрытие, выскочил наружу. Под ногами плавился битум. Он увидел, как фигура мелькнула за одной из дымоходных труб и метнулась к бортику у самого края крыши. Хейз выстрелил, целясь в туловище. Теперь он стрелял не для того, чтобы испугать или подранить, но чтобы убить. Смит на секунду выпрямился, застыв над краем крыши. Хейз выстрелил, и в тот же миг Смит прыгнул через пролет между домами. Он удачно приземлился на соседней крыше, у самого бортика. Хейз бросился следом, ноги его прилипали к битуму. Добравшись до края крыши, он поколебался лишь мгновение и прыгнул, приземлившись в липкий битум на руки и на колени.

Смит уже успел пересечь крышу. Он оглянулся, выстрелил в Хейза, затем метнулся к гребню крыши. Хейз поднял пистолет. Силуэт карабкающегося по выступу Смита четко вырисовывался на фоне яркой голубизны неба, и Хейз, уперев пистолет в левую руку, стал тщательно прицеливаться. Он знал, что если сейчас Смит прыгнет на следующую крышу, фора окажется слишком большой – догнать его не удастся. Поэтому, понимая важность этого выстрела, он прицеливался очень тщательно. Он видел, как Смит приподнимает руки, готовясь к прыжку. Промахиваться Хейз не собирался.

Смит в нерешительности застыл над карнизом. Он был на мушке пистолета Хейза.

Хейз нажал на курок.

Раздался мягкий щелчок. Этот щелчок прозвучал с потрясающей силой, прогремел в ушах пораженного Хейза, как артиллерийский залп.

Смит прыгнул.

Хейз, проклиная свой разряженный пистолет, вскочил на ноги и помчался через крышу, на бегу перезаряжая оружие. Подбежав к краю, он посмотрел на соседнюю крышу. Смита нигде не было. Смит исчез.

Ругая себя последними словами, Хейз бросился назад, чтобы осмотреть комнату Смита. Не перезарядил пистолет вовремя и упустил беглеца. Ничего уже не поделаешь. Опустив голову, он медленно шел по липкому битуму.

Вдруг тишину разорвали два звонких выстрела, и Хейз снова со всего маху шлепнулся в битум. Потом поднял голову. Впереди, у самого края соседней крыши, стоял полицейский и целился в него.

– Эй, стой! – заорал Хейз. – Ты что, спятил, дурень? Свои!

– Брось пушку! – заорал полицейский в ответ.

Хейз повиновался. Полицейский прыгнул с крыши на крышу и осторожно приблизился к Хейзу. Увидев его лицо, он протянул:

– О-о, это вы, сэр.

– Да, это я, сэр, – с отвращением произнес Хейз.

Домовладелица поносила Коттона Хейза на чем свет стоит. Она вопила и кричала, чтобы он убирался из ее дома. У нее никогда не было никаких дел с полицией, а тут вдруг целый взвод открыл в доме пальбу, что после этого подумают ее жильцы, да «они просто все выедут из дома, и все из-за него, все из-за этого рыжего тупоумного громилы!» Хейз велел одному из полицейских увести ее вниз, а сам прошел в комнату Смита.

По смятым простыням видно было, что он здесь ночевал. Хейз подошел к единственному в комнате шкафу и открыл его. Там было пусто, если не считать вешалок на перекладине. Пожав плечами, Хейз вошел в ванную. Раковиной пользовались не так давно – в ней еще валялось размокшее мыло. Он открыл аптечку. На верхней полке стояла бутылка йода. На средней лежали два куска мыла. На нижней полке в беспорядке разбросаны ножницы, опасная бритва, коробочка с пластырем, тюбик с кремом для бритья, зубная щетка и паста. Хейз вышел и закрыл за собой дверь.

Вернувшись в комнату, он решил проверить ящики туалетного столика. Смит, подумал он, Джон Смит. Такая липа, что дальше уже некуда. Белья в ящиках не было, зато в одном из них, верхнем, лежали шесть магазинов для автоматического пистолета. Хейз взял платком один – похоже, от люгера. Он рассовал магазины по карманам.

Он вышел в кухню – последнюю комнату, где еще не был. На столе стояла чашка, на плитке – кофейник. Около тостера набросаны хлебные крошки. Наверное, утром Джон Смит здесь завтракал. Хейз открыл дверцу холодильника.

На одной полке лежали полбуханки хлеба и большой початый кусок масла. Больше ничего.

Он заглянул в морозильник. Рядом с тающим куском льда притулилась бутылка молока.

Ребятам из лаборатории будет чем заняться в жилище Смита. Хейзу же здесь больше делать было нечего, разве что поразмыслить над отсутствием одежды. Это, видимо, означало, что Джон Смит, или как его там, здесь не жил. Может, он снял это жилье специально для того, чтобы совершить убийство? Может, собирался вернуться сюда, когда уже совершит преступление? Или использовал его как базу для подготовки операции? Потому что этот дом поблизости от участка? Или рядом с намеченной Смитом жертвой? Хейз закрыл дверцу морозильника. И тут он услышал за спиной звук. Кроме него в комнате был кто-то еще.

Глава 11

Выхватив пистолет, он круто обернулся.

– Эй! – воскликнула женщина. – Это еще зачем?

Хейз опустил пистолет.

– Кто вы, мисс?

– Я живу в квартире напротив. Коп внизу сказал мне, что я должна подняться сюда и поговорить с детективом. Вы детектив?

– Я.

– Ну так вот, я живу напротив.

Девушка была непривлекательной брюнеткой с большими карими глазами и очень бледной кожей. Говорила она почти не открывая рта, и эта манера делала ее похожей на какую-нибудь аферистку из голливудского фильма. Весь ее туалет состоял из тонкой розовой комбинации, и если что и было в этой девушке волнующего, прямо-таки лишало самообладания, так это грудь, которая, казалось, вот-вот разорвет шелковые путы.

– Вы знали этого Джона Смита? – спросил Хейз.

– Когда он здесь бывал, я его видела, – ответила девушка. – Он вселился всего как пару недель. Он из тех, что сразу бросаются в глаза.

– И сколько раз он здесь был после того, как вселился?

– Ну, может, раза два. Один раз я вышла – просто познакомиться. Как-никак соседи. Чего ж тут такого? – Девушка возмущенно пожала плечами. Груди возмутились вместе с ней. Лифчика на ней не было, и этот факт влиял на самообладание Хейза весьма отрицательно. – Он сидел вот здесь, за кухонным столом, и резал газеты. Я спросила, что он делает. Он сказал, что собирает вырезки, у него специальный альбом.

– Когда это было?

– С неделю назад.

– Значит, резал газеты?

– Ага, – кивнула девушка. – С приветом. Вид у него был парня с приветом. Это точно. Ну, сами понимаете...

Хейз нагнулся над столом и принялся его изучать. Вблизи он увидел, что на грязной клеенке заметны следы клея. Выходит, Смит составлял свое послание здесь, и было это всего неделю назад, а вовсе не в воскресенье 23 июня. Просто он использовал старую газету.

– А клея на столе не было? – спросил Хейз.

– Ага, был как будто. Тюбик с клеем. Для его альбома, надо думать.

– Конечно, – подтвердил Хейз. – После того вечера вы еще с ним разговаривали?

– Только в коридоре.

– Сколько раз?

– Ну, он был тут еще однажды. На той неделе. Ну, и вчера он был здесь.

– Он вчера здесь ночевал?

– Надо думать, здесь. Мне-то откуда знать? – Девушка вдруг сообразила, что кроме комбинации на ней ничего нет. Одной рукой она прикрыла пышную грудь.

– Когда он пришел вчера вечером?

– Поздновато. Где-то после полуночи. Я как раз слушала радио. Сами знаете, какая вчера вечером стояла духотища. Спать в этих комнатах вообще невозможно, лежишь, как в печке. Ну, дверь у меня была открыта, я услышала, как он идет по коридору, и вышла поздороваться. Он как раз вставлял ключ в дверь и выглядел – точно русский шпион, ей-богу. Ему еще бомбу, и было бы в самый раз.

– С собой у него что-нибудь было?

– Сумка. Просто сумка с продуктами. Да, еще бинокль. Ну, знаете, обыкновенный театральный бинокль. Я еще спросила, не из театра ли он возвращается. И что он ответил?

– Засмеялся. Вообще, он был комик. Смит. Джон Смит. Смех один, правда же?

– Что смех? – не понял Хейз.

– Ну, таблетки от кашля и все такое, сами знаете. Комик он. Надо думать, здесь он больше не появится?

– Надо думать, нет, – ответил Хейз, стараясь не потерять нить этой туманной беседы.

– Он что, мошенник какой-нибудь?

– Этого мы не знаем. Он вам о себе ничего не рассказывал?

– Нет. Ничего. Он вообще был не шибко разговорчивый. И все будто куда-то торопился. Я как-то спросила его, это что, его летняя резиденция? Ну так, смеха ради. А он говорит, ага, я здесь уединяюсь. Комик, в общем. Смит. – Имя ее снова рассмешило.

– А он никогда не говорил, где работает? И работает ли вообще?

– Нет. – Девушка прикрыла грудь другой рукой. – Надо, наверное, что-нибудь на себя накинуть, верно? Я как раз прикорнула немножко, а тут началась эта пальба. Я так перепугалась, что, когда все кончилось, выскочила вниз в одной комбинации. Видок у меня будь здоров, да? – Она хихикнула. – Пойду что-нибудь на себя накину. А с вами было приятно поболтать. На фараона вы совсем не похожи.

– Спасибо, – сказал Хейз, соображая, расценивать ли это как комплимент.

В дверях девушка замешкалась.

– Надеюсь, вы его поймаете. Такого, как он, найти не трудно. А интересно, сколько таких может быть в городе?

– Сколько Смитов, вы хотите сказать? – спросил Хейз, и девушке это показалось чрезвычайно остроумным.

– Вы тоже комик, – произнесла она и пошла по коридору.

Он пожал плечами, закрыл за собой дверь и спустился вниз на улицу. Домовладелица продолжала вопить.

Хейз велел одному из полицейских никого не пускать в двадцать второй номер, пока ребята из лаборатории не сделают там все необходимое.

После этого он пошел в участок.

17.00.

В отделе Хейз застал одного Кареллу, который пил кофе. Уиллис с Мейером еще не вернулись. В отделе стояла тишина.

– Привет, Коттон, – махнул рукой Карелла.

– Привет, Стив.

– Ты, я слышал, попал на Двенадцатой в небольшую переделку?

– Ум-м.

– Жив-здоров?

– Вполне. Если не считать того, что этот тип второй раз уходит у меня из-под носа.

– Выпей кофе. У нас тут такой перезвон стоял – человек пятьдесят звонили насчет стрельбы. Значит, ему удалось смыться?

– Ум-м, – снова буркнул Хейз.

– Ну ладно, – Карелла пожал плечами. – Сливки? Сахар?

– Всего понемногу.

Приготовив кофе, Карелла протянул чашку Хейзу.

– Расслабься. Пользуйся свободной минутой.

– Сначала надо позвонить.

– Куда?

– В отдел регистрации оружия. – Хейз выложил содержимое своих карманов на стол. – Я это нашел в его комнате. Похоже на магазины для люгера, тебе не кажется?

– Могу побожиться, что это именно они, – уверенно заявил Карелла.

– Я хочу проверить, у кого на нашем участке есть разрешение на люгер. Кто знает, может, на что-то и наткнемся.

– Это было бы слишком просто, – скептически заметил Карелла. – А просто, Коттон, ничего не бывает.

– Ну попробовать-то стоит, – возразил Хейз. Он посмотрел на настенные часы. – Господи, – воскликнул он, – уже пять. Осталось только три часа.

Он подвинул к себе телефон и набрал номер. Закончив разговор, взял свою чашку кофе.

– Скоро позвонят, – сказал он Карелле и положил ноги на стол. – О-хо-хо.

– Эта проклятая жара, наверное, никогда не кончится.

– Бог с тобой, не говори так.

Воцарилась тишина. Двое мужчин потягивали кофе. На какое-то мгновение необходимость в общении исчезла. Они просто сидели, а послеполуденное солнце прорывалось сквозь зарешеченные окна и оставляло на полу вытянутые золотистые четырехугольники. Они сидели, а электрические вентиляторы с жужжанием гоняли по комнате горячий воздух. Они сидели, а снизу доносился приглушенный, далекий шум улицы. Они сидели и на какое-то мгновение перестали быть полицейскими, ведущими в этот жаркий день очень трудное дело, – это были просто два приятеля, собравшиеся выпить по чашечке кофе.

– У меня сегодня свидание, – сообщил Хейз.

– Хорошенькая? – поинтересовался Карелла.

– Вдова, – пояснил Хейз. – Очень симпатичная. Сегодня днем познакомились. Или даже утром? До обеда, в общем. Блондинка. Очень симпатичная.

– А Тедди брюнетка, – сказал Карелла. – Волосы черные-черные.

– Когда ты меня с ней познакомишь?

– Не знаю. Назначь день сам. Сегодня мы с ней собрались в кино. Она бесподобно читает по губам – от кино получает удовольствие не меньше нас с тобой.

Разговоры Кареллы о физическом недостатке своей жены, Тедди, Хейза уже не удивляли. Она родилась глухонемой, но, судя по всему, ей это нисколько не мешало жить счастливо. Со слов других детективов отдела, у Хейза складывался образ веселой, интересной, жизнерадостной и ослепительно красивой женщины – и образ этот полностью соответствовал истине. Кроме того, поскольку ему нравился Карелла, Хейз был заранее расположен к его жене и действительно очень хотел с ней познакомиться.

– Значит, идешь сегодня в кино? – переспросил Хейз.

– М-м, – произнес Карелла.

Хейз размышлял, чего ему больше хочется – познакомиться с Тедди или же развлекать Кристин Максуэлл наедине. Кристин Максуэлл победила.

– У меня сегодня первое свидание, – сказал он Карелле. – Познакомлюсь с ней поближе, тогда сходим куда-нибудь вместе, ладно?

– Как скажешь.

В комнате снова стало тихо. Из канцелярского отдела напротив доносилось бойкое тарахтенье пишущей машинки Мисколо. Мужчины молча пили кофе. Несколько минут расслабления, несколько минут остановившегося времени, передышка в состязании с часовой стрелкой – в этом было что-то умиротворяющее.

Увы, этим мгновениям быстро пришел конец.

– Что это здесь? – закричал Уиллис из-за перегородки. – Загородный клуб?

– Вы только на них поглядите! – воскликнул Мейер. – Мы как проклятые таскаемся по городу, а они здесь кофе пьют!

– Полегче на поворотах, – сказал Карелла.

– Нет, как вам это нравится? – подхватил Уиллис, продолжая балагурить. Потом добавил: – Ходят слухи, Коттон, тебя подстрелили? Дежурный сержант сказал, что ты теперь у нас герой.

– Увы, мне не повезло, – неохотно ответил Хейз, сожалея, что тишина была нарушена таким беспардонным образом. – Он промахнулся.

– Как печально, ой-ой-ой, как ужасно, боже мой, – продекламировал Уиллис. Он был маленького роста, со складной фигурой жокея. Но толстяк Доннер был прав – с Уиллисом шутки плохи. Дзюдо он знал не хуже уголовного кодекса и запросто мог сломать руку одним взглядом.

Мейер пододвинул стул к столу.

– Хэл, сделай нам по чашке кофе, будь другом. У Мисколо, наверное, кофейник на плитке.

– Слушай, – вздохнул Уиллис, – я...

– Ладно, ладно, – перебил Мейер. – Старших надо уважать.

Еще раз вздохнув, Уиллис пошел в канцелярский отдел.

– А в баре ты что-нибудь выяснил, Стив? – спросил Мейер. – В «Пабе», так, кажется, он называется? Кто-нибудь клюнул на картинку?

– Нет. Но бар вполне приличный. Как раз на Тринадцатой. Будешь поблизости, советую зайти.

– Ты небось перехватил там чего-нибудь? – спросил Мейер.

– Естественно.

– На работе пьют одни алкоголики.

– Всего-то пару кружек пива.

– Я столько не пил с самого завтрака, – пожаловался Мейер. – Куда провалился Уиллис вместе с кофе? Зазвонил телефон. Хейз поднял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, детектив Хейз. – Он стал слушать. – А-а, привет. Боб. Минутку. – Он протянул трубку Карелле. – Это О'Брайен. Тебя, Стив.

– Привет, Боб, – сказал Карелла в трубку.

– Стив, я все еще с Самалсоном. Он только что ушел из своего магазина. Сейчас сидит в баре через дорогу, наверное, хочет опрокинуть стаканчик, а уж потом идти домой. Мне что, оставаться с ним?

– Не вешай трубку. Боб.

Карелла включил блокировку и позвонил в кабинет лейтенанта.

– Да, – раздался голос Бернса.

– У меня О'Брайен на проводе, – сообщил Карелла. – Ему и дальше следить за Самалсоном?

– А что, уже восемь? – спросил Бернс.

– Нет.

– Тогда хвост нужен. Скажите Бобу, чтобы оставался с ним, пока тот не ляжет спать. Вообще-то, надо не спускать с него глаз всю ночь. Если он в этом деле замешан, чертов стрелок может прийти к нему.

– Ясно, – сказал Карелла. – А позже вы его смените, Пит?

– Черт возьми, скажите, пусть позвонит мне, как только Самалсон придет домой. Я позвоню в сто второй, и они пришлют ему замену.

– Хорошо. – Карелла щелкнул выключателем, нажал другую кнопку и сказал: – Боб, оставайся с ним, пока он не придет домой. Потом позвонишь Питу, он пришлет тебе сменщика из сто второго. Он хочет держать этот дом под наблюдением всю ночь.

– А если он не пойдет домой? – спросил О'Брайен.

– Что я могу тебе сказать. Боб?

– Пропади все пропадом! Я сегодня вечером собирался на бейсбол.

– А я в кино. Ничего, думаю, к восьми все кончится.

– Для стрелка все кончится к восьми, это да. Но ведь Пит считает, что этот тип связан с Самалсоном?

– Он сам в это мало верит. Боб. Так, страхуется на всякий случай. Все-таки версия Самалсона – слегка сомнительная.

– Ты что, думаешь, убийца побежит к парню, которого допрашивали копы? Да это ни в какие ворота не лезет!

– Сегодня жаркий день. Боб. Может, у Пита не все колесики крутятся.

– Конечно, только куда... О-ох, появился этот ублюдок. Позвоню позже. Слушай, сделай мне одолжение.

– Какое?

– Расколи этот орех до восьми. Я ужас как хочу попасть на бейсбол.

– Постараемся.

– Он пошел. Пока, Стив. – О'Брайен повесил трубку.

– О'Брайен, – сказал Карелла, – выступает насчет слежки за Самалсоном. Говорит, это смешно. Вообще-то я с ним согласен. Не пахнет этот Самалсон.

– Чем не пахнет? – удивился Мейер.

– Тебе этот запах знаком. Он исходит от любого городского ворюги. А от Самалсона нет. Я готов съесть его дурацкий бинокль, если он замешан в этом деле.

Снова зазвонил телефон.

– Это, наверное, Самалсон, – пошутил Хейз. – Звонит пожаловаться, что за ним следит О'Брайен.

Улыбнувшись, Карелла поднял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, детектив Карелла. Да, да, конечно. – Он закрыл трубку рукой. – Это из отдела регистрации оружия. Записывать?

– Давай.

– Валяйте, – произнес Карелла в трубку. Он секунду слушал, потом повернулся к Хейзу. – На территории участка сорок семь люгеров. Они все тебе нужны?

– Мне одна мысль пришла в голову, – пробормотал Хейз.

– Какая еще мысль?

– На обороте заявления на разрешение ты ставишь свои отпечатки. Если...

– Ничего не надо, – сказал Карелла в трубку. – Отменяется. Большое спасибо. – Он нажал на рычаг. – Если у нашего мальчика, – докончил он за Хейза, – было бы разрешение, его отпечатки имелись бы в картотеке. Следовательно, разрешения у нашего мальчика нет.

Хейз кивнул.

– У тебя когда-нибудь был такой день, Стив?

– Какой такой?

– Когда чувствуешь себя полным идиотом, – сказал Хейз уныло.

– Ведь и я слышал, что ты к ним звонишь, – попытался утешить его Карелла. – И тоже не допер.

Хейз вздохнул и уставился в окно. Вернулся Уиллис с кофе.

– Будьте любезны, сэр, – согнулся он перед Мейером. – Надеюсь, вы всем довольны, сэр?

– Я дам вам хорошие чаевые, – сказал Мейер и, поставив перед собой чашку, откашлялся.

– А я дам вам хороший совет, – сказал Уиллис.

– Какой?

– Никогда не становитесь полицейским. Работы много, платят мало, и приходится постоянно раболепствовать перед коллегами.

– Кажется, я простудился, – сказал Мейер. Из заднего кармана он вытащил пачку таблеток от кашля. – Летом у меня так всегда. Летом простудиться – хуже некуда, а у меня без простуды ни одно лето не проходит. – Он положил таблетку на язык. – Кого-нибудь угостить?

Никто не ответил. Мейер положил пачку обратно в карман. Запил таблетку кофе.

– Тишина, – сказал Уиллис.

– Угу.

– Думаешь, это какая-нибудь конкретная леди? – спросил Хейз.

– Не знаю, – ответил Карелла. – Но думаю, что да.

– Когда он вселился в комнату, – сказал Хейз, – он зарегистрировался как Джон Смит. Одежды там нет. Продуктов тоже.

– Джон Смит, – сказал Мейер. – Шерше ля фам. Шерше ветра в поле.

– Мы уже шершекаем эту ля фам целый день, – отозвался Хейз. – Я устал.

– Выше нос, братишка, – подбодрил его Карелла. Он посмотрел на настенные часы. – Уже семнадцать пятнадцать. Скоро все кончится.

Тут-то все и началось.

Глава 12

Все началось с толстой женщины в халате, появившейся возле потрескавшейся перегородки. Ее приход был первым звеном в цепи событий, не имевших ни малейшего отношения к делу. Это было ужасно некстати – нарушился гладкий ход расследования. Будь на то их воля, полицейские из восемьдесят седьмого участка ни за что не стали бы реагировать на эти события. В конце концов, они изо всех сил старались предотвратить убийство. Увы, парни из восемьдесят седьмого участка были всего лишь обычными работягами, принужденными выполнять свои обязанности. Это только в детских кубиках все быстро встает на свои места, события же, происшедшие в следующие пятьдесят минут, были как бы сами по себе. Они никак не вязались с логикой этого дня. Они ни на йоту не приблизили полицейских к Леди или ее потенциальному убийце. Новые события продолжались с 17.15 до 18.05. День успел перейти в вечер.

События эти съели почти целый час драгоценного времени – ни больше ни меньше.

К потрескавшейся перегородке, тяжело дыша, подлетела женщина. За руку она держала десятилетнего светловолосого мальчишку в джинсах и футболке в красную полоску. Это был Фрэнки Аннучи. Женщина с трудом сдерживала ярость – казалось, ее вот-вот разорвет по швам. Лицо горело, в глазах сверкали черные угли, а губы были стиснуты в тонкую линию, которая не давала потоку гнева выплеснуться наружу. Она бросилась к перегородке с такой скоростью, словно хотела опрокинуть ее одним ударом, затем резко остановилась. Пар, накапливавшийся внутри, прорвал, наконец, тонкую плотину губ. Рот открылся, и оттуда с грохотом посыпались слова.

– Где здесь лейтенант?

Мейер чуть не пролил на брюки кофе, круто повернувшись на стуле. Уиллис, Карелла и Хейз уставились на женщину так, будто она была олицетворением преступного мира.

– Лейтенант! – закричала она. – Лейтенант! Где он?

Карелла поднялся и подошел к перегородке. Сразу узнав мальчика, он сказал:

– Привет, Фрэнки. Что вам угодно, мэм? Что-нибудь...

– Не смейте говорить ему «привет»! – закричала женщина. – Не смейте даже смотреть на него! Кто вы такой?

– Детектив Карелла.

– Так вот, детектив Карелла, я хочу видеть... – Она остановилась. – Tu sei'taliano?[18]

– Si, – ответил Карелла.

– Bene. Dov'e il tenente? Voglio parlare con...[19]

– Итальянский я знаю не очень хорошо, – прервал ее Карелла.

– Не знаете? Это почему? А где лейтенант?

– Может, я смогу вам помочь?

– Фрэнки был у вас сегодня?

– Да.

– Зачем?

– Мы задали ему несколько вопросов.

– Я его мать. Я миссис Аннучи. Миссис Рудольф Аннучи. Я честная женщина, и мой муж – честный человек. Зачем вам понадобился мой сын?

– Сегодня утром некто попросил его отнести нам письмо, миссис Аннучи. И мы ищем этого человека – вот и все. Мы просто задали Фрэнки несколько вопросов.

– Вы не имели права! – закричала женщина. – Он не преступник.

– Никто и не говорит, что он преступник.

– Что же тогда он делал в полиции?

– Я вам только что...

Где-то в отделе зазвонил телефон. Одновременно с ним миссис Аннучи испустила новый вопль, и Карелла услышал только:

– Я никогддзиннь в жизни так не обддзиннь!

– Успокойтесь, успокойтесь, синьора, – произнес Карелла.

Мейер снял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер слушает.

– Бабушку свою называйте синьорой! Какое унижение! Какое унижение! Vergogna, vergogna![20] Его забрала эта ваша «белоснежка»! Прямо на улице! Ребенок спокойно стоит с другими детьми, тут тебе подкатывает к тротуару «белоснежка», вылезают два копа, хватают его и уводят. Как...

– Что? – спросил Мейер.

– Я говорю, два копа... – миссис Аннучи повернулась к нему и тогда только поняла, что он говорит по телефону.

– Хорошо, сейчас будем! – крикнул Мейер. Он бросил трубку на рычаг. – Уиллис, вперед! На углу Десятой и Калвер-стрит заварушка. Какой-то парень затеял перестрелку с постовым и ребятами с двух патрульных машин!

– Господь помилуй и спаси! – воскликнул Уиллис. Чуть не сбив миссис Аннучи с ног, они выскочили через дверцу в перегородке.

– Преступники! – с негодованием произнесла она, глядя, как полицейские бегут по ступенькам вниз. – Вы здесь имеете дело с преступниками и сюда же приводите моего сына, будто он какой-то вор. Он хороший мальчик, таких еще... – Она вдруг остановилась. – Вы его били? Били ребенка резиновым шлангом?

– Нет же, миссис Аннучи, конечно нет, – ответил Карелла, и тут внимание его привлек металлический стук шагов на лестнице. На пороге появился человек в наручниках, следом за ним ввалился еще один – по лицу его сочилась кровь. Миссис Аннучи, следуя за взглядом Кареллы, обернулась как раз в тот момент, когда в дверь, замыкая шествие, вошел полицейский. Он подтолкнул вперед человека в наручниках. Миссис Аннучи в ужасе застыла.

– Господи Иисусе! – воскликнула она. – Святая дева Мария!

Хейз, вскочив на ноги, уже спешил к перегородке.

– Миссис Аннучи, – позвал Карелла. – Давайте присядем вон там в сторонке и поговорим...

– Что у вас? – спросил Хейз полицейского.

– Голова! Посмотрите на его голову! – воскликнула миссис Аннучи и побелела. – Не смей смотреть, Фрэнки! – тут же добавила, противореча себе самой.

На голову человека действительно нельзя было смотреть без содрогания. Волосы слиплись от крови, которая капала на лицо и на шею, оставляя красные пятна на белой спортивной рубашке. Кроме того, кровь струилась из открытого пореза на лбу и заливала переносицу.

– Этот сукин сын трахнул его бейсбольной битой по голове, – объяснил полицейский. – А раненый – торговец «травкой». Дежурный лейтенант подумал, что вам стоит его допросить – может, тут замешаны наркотики.

– Ничем я не торгую! – взвился раненый. – Его надо посадить в тюрьму! Он ударил меня битой.

– Надо отправить его в больницу, – сказал Хейз, глядя на раненого.

– Никаких больниц! Сначала отправьте его в тюрьму! Он ударил меня бейсбольной битой! Этот сукин сын...

– О-ох! – выдохнула миссис Аннучи.

– Давайте выйдем отсюда, – снова предложил ей Карелла. – Присядем вон на ту скамейку, хорошо? Я объясню, что произошло с вашим сыном.

Хейз втащил человека в наручниках в комнату.

– Ну-ка, сюда! – приказал он. – Снимите с него наручники.

– А вам, мистер, лучше отправиться в больницу, – сказал он раненому.

– Никакой больницы! – стоял тот на своем. – Сначала отправьте его в тюрьму!

Полицейский снял с задержанного наручники.

– Принесите-ка ему влажные тряпки обмотать голову, – распорядился Хейз, и полицейский вышел. – Ваше имя, мистер.

– Мендес, – ответил раненый. – Рауль Мендес.

– И «травкой» вы не торгуете, нет, Рауль?

– В жизни этой дрянью не занимался. Он просто спятил, этот малый. Подошел ко мне и...

Хейз повернулся к другому.

– Как ваше имя?

– Пошел ты!.. – огрызнулся тот.

Хейз угрюмо посмотрел на него.

– Опорожните карманы и сложите все на стол.

Тот не сдвинулся с места.

– Я сказал...

Человек вдруг бросился на Хейза, бешено размахивая кулаками. Схватив его левой рукой за ворот рубахи, Хейз ударил в лицо правой. Тот отлетел на несколько шагов, сжал кулаки и снова кинулся на Хейза. Хейз ударил правой по корпусу, и человек согнулся вдвое.

– Опорожни карманы, дохляк, – суровым тоном произнес Хейз.

Тот подчинился.

– Так-то лучше. Так как тебя зовут? – спросил Хейз, рассматривая тем временем содержимое карманов.

– Джон Бегли. Только попробуй, сукин сын, ударь меня еще раз, я тебе...

– Заткни глотку! – оборвал Хейз.

Бегли тут же заткнулся.

– Почему ты ударил его бейсбольной битой?

– Это мое дело, – фыркнул Бегли.

– Мое тоже.

– Он хотел меня убить, – вмешался Мендес. – Нападение! Вооруженное нападение первой степени! Двести сороковая статья! Нападение с целью убийства!

– Не хотел я его убивать! – заспорил Бегли. – Если бы я хотел его убить, он бы тут сейчас не разорялся!

– Так вы, Мендес, знакомы с уголовным кодексом? – поинтересовался Хейз.

– Просто слышу, о чем говорят у нас в квартале, – сказал Мендес. – Да, черт возьми, кто сейчас не знает двести сороковую?

– Нападение первой степени по двести сороковой, а, Бегли? – повернулся к нему Хейз. – За это одно схлопотать десять лет. А вот двести сороковая вторая – это нападение второй степени. Максимум пять лет плюс штраф, а то и просто штраф. Так что ты замышлял?

– Убивать я его не собирался.

– Значит, он торгует наркотиками?

– Его спроси.

– Я спрашиваю тебя.

– А я не стукач. Мне плевать, кто он есть. Я просто хотел переломать ему руки-ноги. Особенно ноги.

– Зачем?

– Он таскается за моей женой.

– Что вы имеете в виду?

– Как по-вашему, черт дери, что я имею в виду?

– Что вы на это скажете, Мендес?

– Он сумасшедший. Я его жену даже не знаю.

– Брешешь, сукин сын! – взвизгнул Бегли и шагнул к Мендесу.

Хейз отпихнул его.

– Полегче, Бегли, не то придется тебя отшлепать!

– Он знает мою жену! – закричал Бегли. – Очень даже замечательно ее знает! Этот ублюдок свое получит! Если я сяду в тюрьму, так я еще оттуда выйду, и он все равно свое получит!

– Я же вам говорю, он сумасшедший, – сказал Мендес. – Сумасшедший! Я стоял на углу и ни к кому не приставал, тут вдруг, откуда ни возьмись, появился этот тип и начал размахивать битой!

– Хорошо, хорошо, успокойтесь, – унял его Хейз.

Вернулся полицейский с мокрой тряпицей.

– Думаю, Алек, нам это не понадобится, – сказал Хейз. – Отведите этого человека в больницу, иначе он изойдет кровью и сыграет в ящик прямо здесь.

– Сначала отправьте его в тюрьму! – закричал Мендес. – Я не уй...

– Вы что, Мендес, сами в тюрьму хотите? – повысил голос Хейз. – За сопротивление представителю закона?

– Да кто...

– Выметайтесь живо, чтобы я вас не видел! От вас за километр разит «травкой», всю комнату провоняли!

– Я не торгую «травкой».

– Торгует, торгует, сэр, – вставил полицейский. – Его уже два раза за это забирали.

– Выметайтесь отсюда, Мендес, – повторил Хейз.

– Торговец «травкой»? Вы не по тому адресу...

– И если впредь я у вас что-нибудь найду, тогда я сам угощу вас бейсбольной битой! А теперь убирайтесь! Отвезите его в больницу, Алек.

– Пошли, – сказал полицейский, беря Мендеса за локоть.

– Торговец «травкой», – бормотал Мендес, проходя через дверку в перегородке. – Хорошее дело, стоит один раз оступиться, тут же тебе приклеят ярлык.

– Два раза, – поправил полицейский.

– Ну два, два, – пробурчал Мендес, спускаясь по лестнице.

Миссис Аннучи шумно вздохнула.

– Так что видите, – говорил ей Карелла, – мы всего лишь задали ему несколько вопросов. Ваш сын немножко герой, можете так и сказать вашим соседям.

– А потом этот ваш убийца начнет охотиться за ним? Нет уж, спасибо.

В отделе неподалеку Хейз допрашивал Бегли.

– Значит, вы хотели убить его, Бегли?

– Я же сказал, что нет. Слушайте...

– Что?

Бегли перешел на шепот.

– Это же всего лишь нападение второй степени. Парень шалил с моей женой. Черт возьми, представьте, если бы это была ваша жена?

– Я не женат.

– Ну представить-то вы можете? Вы хотите упечь меня в тюрьму за то, что я защищал свой семейный очаг?

– Это решит судья.

Бегли совсем понизил голос.

– А может быть, обсудим все сами?

– Что?

– Сколько это будет стоить? Три бумаги? Пол-куска?

– Я не тот коп, что вам нужен, – сказал Хейз.

– Бросьте, бросьте, – заулыбался в ответ Бегли.

Хейз снял трубку и соединился с дежурным. Дежурил Арти Ноулз, который в 16.00 сменил Мерчисона.

– Арти, говорит Коттон Хейз. Можете забрать этого драчуна. Запишите нападение второй степени. Пришлите кого-нибудь за ним наверх.

– Есть! – бодро крикнул в трубку Ноулз.

– Вы никак шутите? – спросил ошеломленный Бегли.

– Нисколько.

– Вы отказываетесь от пяти сотенных?

– А разве вы их предлагаете? Мы можем приобщить это к обвинению.

– Не надо, не надо, – поспешно махнул рукой Бегли. – Ничего я не предлагаю. Ну и ну!

Пришел полицейский, чтобы увести его вниз, а он все продолжал нукать. На лестнице им повстречался Берт Клинг – высокий молодой белокурый детектив. На нем была кожаная куртка и джинсы. Хлопчатобумажная рубашка под курткой взмокла от пота.

– Привет! – воскликнул он, увидев Хейза. – Что это тут у тебя?

– Нападение. А у тебя на сегодня все?

– Все, – ответил Клинг. – Эта комедия с портом ни к черту не годится. Дохлый номер. Каждый мальчишка в доках знает, что я из полиции.

– Тебя что, действительно раскусили?

– Нет как будто, но про героин никаких разговоров, это уж точно. Почему Пит не хочет отдать это дело в отдел борьбы с наркотиками?

– Он пытается обскакать торговцев наркотиками на нашем участке, хочет разнюхать, откуда они получают товар. Сам знаешь, как он относится к этой отраве.

– Кого это там снаружи Стив держит за руку?

– Истеричную мамашу, – сказал Хейз и услышал голос Мейера, поднимавшегося по лестнице.

Клинг снял куртку.

– Ну и запарился же я, – произнес он. – Никогда не пробовал разгружать судно?

– Нет, – сказал Хейз.

– Туда, туда заходи, поганец, – раздался голос Мейера. – Поогрызайся у меня. – С легким любопытством взглянув на сидящую на скамейке миссис Аннучи, он подтолкнул задержанного вперед. Тот был в наручниках, плотно обхватывающих его запястья.

Пара полицейских наручников напоминает пятнадцатицентовую детскую игрушку, с той разницей, что полицейская игрушка все-таки настоящая. Они сделаны из стали и представляют собой изящный, прочный, безотказный складной капкан. Наручники – штука малокомфортабельная. Если их надевать на кисти аккуратно, можно даже не защемить. Но обычно во время ареста полицейский торопится, и когда с преступника снимают наручники, кисти его рук всегда стерты и ободраны, а иногда кровоточат.

С человеком, которого Мейер привел в отделение, обошлись далеко не деликатным образом. Он только что вел перестрелку с целым отрядом полицейских, и когда им, наконец, удалось его изловить, они не слишком церемонились, защелкивая наручники. Металл здорово защемил ему кожу, причиняя сильную боль. Мейер втолкнул задержанного в комнату, и тот, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул руками, отчего ему стало еще больнее.

– Познакомьтесь с крупным деятелем, – насмешливо объявил Мейер. – С половиной участка вздумал тягаться, так, что ли, деятель?

Задержанный не ответил.

– Ювелирный магазин на углу Десятой и Калвер-стрит, – продолжал Мейер. – Патрульный заметил его, когда он с пушкой в руках орудовал внутри. Отчаянный парень. Ограбление средь бела дня. Ты ведь отчаянный парень, верно?

Задержанный не ответил.

– Только он увидел патрульного, сразу начал палить. Из нашей машины услышали выстрелы и мигом прибыли на поле боя, успели вызвать по радио еще одну машину. А из второй позвонили за подмогой сюда. Прямо герой в осажденной крепости. А, деятель?

Задержанный не ответил.

– Садись, – приказал Мейер.

Задержанный сел.

– Как зовут?

– Луи Галлахер.

– Не первый раз имеешь дело с полицией?

– Первый.

– Учти, мы проверим, так что рассказывать басни не советую.

– Я имею дело с полицией в первый раз, – повторил Галлахер.

– Кофе там у Мисколо есть? – спросил Клинг и пошел по коридору. С лестницы вернулся Карелла. – Ну что, Стив, избавился от нее?

– Избавился. Что нового в порту?

– Жарко там.

– Домой собираешься?

– Ага, кофе попью и пойду.

– Лучше немного задержись здесь. У нас тут один псих разгулялся.

– Какой еще псих?

– Прислал нам записку. В восемь часов собирается хлопнуть какую-то дамочку. Так что побудь пока здесь. Можешь понадобиться Питу.

– Я и так сегодня замотался, Стив.

– С чего бы это? – спросил Карелла и прошел в отдел.

– Судимости у тебя есть, Галлахер? – спрашивал Мейер.

– Я уже сказал, что нет.

– Галлахер, на нашем участке висят несколько нераскрытых ограблений.

– Это меня не касается. Вы полиция, вот и ищите.

– Это твоих рук дело?

– Я решил тряхнуть сегодня лавочку, потому что были нужны деньжата. И все. Раньше я такими делами не занимался. Может, снимете наручники и отпустите меня с миром?

– Ну, брат, с тобой не соскучишься, – воскликнул Уиллис. Он повернулся к Хейзу. – Сначала хотел всех перестрелять, а потом строит из себя овечку, думает, вдруг поможет.

– Какую еще овечку? – удивился Галлахер. – Просто предлагаю вам обо всем забыть.

Уиллис уставился на него, словно перед ним был невменяемый, который, того и гляди, начнет полосовать прохожих бритвой.

– Это, должно быть, из-за жары, – сказал он, не сводя с Галлахера немигающих глаз.

– Ну, в самом деле, – гнул свою линию Галлахер. – Почему бы и нет? Почему бы вам меня не отпустить?

– Слушай...

– Ну что, черт возьми, я такого сделал? Пострелял немного? Так никого же не ранил, верно? По-моему, вы со мной даже неплохо развлеклись. Бросьте, будьте нормальными ребятами. Снимите наручники, и я пойду своей дорогой.

Уиллис потер рукой бровь.

– А ты знаешь, Мейер, ведь он не шутит, а?

– Брось, Мейер, – сказал Галлахер, – будь человеком...

Мейер влепил ему звонкую пощечину.

– Ты, деятель, лучше ко мне не обращайся. И не произноси мое имя, не то я запихну его тебе в глотку. Это твое первое ограбление?

Галлахер, потирая рукой щеку, окинул Мейера тяжелым с прищуром взглядом.

– Да я бы с тобой даже не сел рядом... – начал он, но Мейер врезал ему еще раз.

– Так сколько еще за тобой ограблений на территории участка?

Галлахер молчал.

– Тебе, кажется, задали вопрос, – напомнил Уиллис. Галлахер взглянул на Уиллиса и тут же проникся ненавистью и к нему.

К ним подошел Карелла.

– А-а, Лу, привет, привет, – сказал он. Галлахер тупо уставился на него.

– Я вас не знаю, – произнес он.

– Ну-ну, Лу, – улыбнулся Карелла. – Что это у тебя с памятью? Не помнишь меня? Я Стив Карелла. Подумай, Лу.

– Он тоже фараон? – обратился к остальным Галлахер. – Никогда в жизни его не видел.

– Булочную помнишь, Лу? На Третьей Южной? Вспомнил?

– Я пирожных не ем, – огрызнулся Галлахер.

– А ты, Лу, там пирожные и не покупал. Ты выгребал денежки из кассы. А я случайно шел мимо. Припоминаешь теперь?

– Ах, это, – сказал Галлахер.

– И когда же ты вышел, Лу? – спросил Карелла.

– Какая разница? Вышел, и все тут.

– И сразу вернулся к любимому делу, – добавил Мейер. – Так когда же ты вышел?

– За вооруженное ограбление тебе дали десять лет, – напомнил Карелла. – Что же случилось? Освободили условно?

– Угу.

– Когда ты вышел? – повторил вопрос Мейер.

– С полгода назад.

– Кажется, тебе понравилось сидеть на казенных харчах, – заметил Мейер. – Так и рвешься обратно.

– Ну, ладно, давайте забудем всю эту историю, – сказал Галлахер. – На кой вам надо портить мне жизнь?

– Почему ты, Галлахер, всем портишь жизнь?

– Кто, я? Я не хочу никому портить жизнь. Просто обстоятельства так складываются.

– Ну ладно, наслушались, – прервал беседу Мейер. – В психологию ударился! Это уж слишком! Хватит! Вперед, голубок, пошли на прием к лейтенанту. Ножками, ножками. Живо.

Зазвонил один из телефонов, и Хейз снял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, детектив Хейз слушает.

– Коттон, это Сэм Гроссман.

– Привет, Сэм, что там у тебя?

– Немного. Отпечатки совпадают с теми, что на бинокле, но... В общем, Коттон, тщательно обследовать комнату мы не сумеем – нет времени. Уж до восьми часов мы точно ничего не сможем сделать.

– Почему? А который час? – встрепенулся Хейз.

– За шесть перевалило, – ответил Гроссман, и, взглянув на настенные часы, обнаружил, что уже пять минут седьмого. Куда же девался целый час?

– Да-а. Ну, тогда... – начал было Хейз, но не нашел, что сказать дальше.

– Есть тут разве одна штука, может, она вам поможет. Хотя ты ее, наверное, видел.

– Какая штука?

– Мы нашли ее на кухне. На подоконнике, около раковины. На ней отпечатки подозреваемого, так что он мог ею пользоваться. Во всяком случае, в руках он ее держал, это факт.

– Кого ее, Сэм?

– Карточку. Обычную визитку.

– Куда я должен нанести визит? – спросил Хейз, берясь за карандаш.

– В столовую «Эди – Джордж Дайнер». Первые два слова через черточку. В «Эди» три буквы.

– Адрес?

– Тринадцатая Северная, триста тридцать шесть.

– Еще что-нибудь на карточке есть?

– В правом верхнем углу написано: «Качество пищи гарантируется». Больше ничего.

– Спасибо, Сэм. Сейчас лечу туда.

– Давай. Может, ваш корреспондент там обедает, кто знает? А может, он даже один из владельцев.

– Либо Эди, либо Джордж, да?

– Все возможно, – сказал Гроссман. – Думаешь, этот шутник в квартире вообще не жил?

– Думаю, что нет. А ты?

– Кое-какие признаки жизни все-таки есть, но все свежие. Долго он там не жил, это ясно. Надо полагать, он это жилище использовал как pied a terre[21], прошу прощения за японский.

– Я тоже так считаю, – торопливо ответил Хейз. – Я бы с удовольствием с тобой потрепался, Сэм, но совсем нет времени. Надо смотаться в эту столовку.

Глава 13

«Эди – Джордж Дайнер» располагалась на пятачке возле Тринадцатой улицы, но поскольку вход в столовую был скорее с боковой улочки, чем с большого проспекта, в адресе значилась Тринадцатая Северная, 336.

Столовая была похожа на любую другую столовую в городе или даже в мире. Примостившись у стыка двух улиц, она поблескивала на застрявшем в небе солнце и приветствовала прохожих большой вывеской: «Эди – Джордж Дайнер».

Когда Хейз взбежал по ступеням и открыл входную дверь, часы показывали 18.15. Столовая была набита битком.

В зале усердно надрывался музыкальный автомат, потолок и стены многократно отражали настойчивый гул разговора. Между кабинами и стойкой взад-вперед сновали официантки. За стойкой – двое мужчин, а дальше просматривалась кухня, и Хейз видел, что там работали еще трое мужчин. Ясно было, что «Эди – Джордж Дайнер» – заведение процветающее, и Хейзу вдруг захотелось узнать, который из мужчин здесь Эди, а который – Джордж.

Он решил было сесть у стойки, но все табуретки оказались заняты. Тогда он подошел к углу стойки и приткнулся у кассы. Официантки не замечали его и сновали мимо, выполняя заказы. Двое мужчин за стойкой метались от одного клиента к другому.

– Эй! – окликнул Хейз.

Один из мужчин остановился.

– Вам придется немного подождать, сэр, – сказал он. – Если вы станете вон там, около сигаретного автомата у входа, к вам подойдут, и вы...

– Эди здесь? – спросил Хейз.

– У него сегодня выходной. Так вы его приятель?

– А Джордж?

Лицо человека приняло озадаченное выражение. У него были седеющие волосы, голубые глаза, на вид ему было пятьдесят с небольшим. Фигура крепкая, приземистая, а под короткими рукавами рубашки перекатывались тугие мускулы.

– Я Джордж, – ответил он. – Кто вы?

– Детектив Хейз. Восемьдесят седьмой участок. Можем мы где-нибудь здесь поговорить, мистер... – он оставил предложение незаконченным.

– Ладдона, – подсказал Джордж. – Джордж Ладдона. А в чем дело?

– Просто несколько вопросов, вот и все.

– О чем?

– Может, найдем более удобное место для разговора?

– Время вы выбрали – хуже некуда. У меня сейчас самый пик – ужин, видите, сколько народу. Зашли бы попозже.

– Дело очень срочное, – сказал Хейз.

– Ну что ж, можно, наверное, поговорить на кухне. Хейз прислушался к доносившимся из кухни суматошным звукам: громкие крики официанток, стук горшков и кастрюль, перезвон тарелок на мойке.

– А поспокойнее места не найдется?

– Единственное другое место – это мужской туалет. Если вас это устраивает, можем пойти туда.

– Прекрасно, – согласился Хейз.

Джордж выбрался из-за стойки, и они прошли в противоположный конец столовой. На двери, которую они открыли, красовалось изображение мужчины в цилиндре. На двери женской комнаты – женщины с зонтиком. Они вошли внутрь, и Хейз запер дверь.

– Как зовут вашего компаньона? – спросил он.

– Эди Корт. А в чем дело?

– Это его полное имя?

– Конечно.

– Эди, я имею в виду.

– Конечно. Эди. Э-д-и. А в чем дело?

Хейз вытащил из кармана рисунок, сделанный в участке. Он развернул его и показал Джорджу.

– Это ваш компаньон?

Джордж взглянул на рисунок.

– Нет, – сказал он.

– Уверены?

– Что же, я своего компаньона не знаю?

– А в вашей столовой этого человека никогда не видели?

– Кто его знает? – Джордж пожал плечами. – Знаете, сколько народа сюда ходит? Выгляните наружу. И такое творится каждый вечер. Разве тут кого-нибудь запомнишь?

– Посмотрите хорошенько, – попросил Хейз. – Может, это ваш постоянный клиент.

Джордж еще раз посмотрел на рисунок.

– Вообще-то в глазах есть что-то знакомое, – сказал он. Он посмотрел на рисунок более внимательно. – Странно, я как будто... – он пожал плечами. – Нет. Нет. Не могу узнать. Извините.

Хейз, не скрывая разочарования, сложил рисунок и убрал его в карман. Итак, визитка оказалась еще одним ложным следом. Рисунок изображал, разумеется, не Джорджа и, как только что сказал сам Джордж, не его компаньона. Куда идти теперь? Что спрашивать? Который уже час? Скоро ли из люгера вылетит пуля и вонзится в тело ничего не подозревающей женщины? Охраняют ли сейчас проститутку по прозвищу Леди? А Джей Эстор – она под защитой полиции? Ушел ли уже Филип Баннистер на встречу со своей матерью перед началом балета? Где сейчас Джон Смит? Кто такой Джон Смит? О чем теперь спрашивать?

Он вытащил из бумажника визитку.

– Узнаете это, Джордж? – спросил он.

Джордж взял карточку.

– Конечно, это наша визитка.

– Они у вас есть?

– Конечно.

– А у Эди?

– Конечно. Мы их еще кладем на стойку. Там для них есть маленькая коробочка. Люди их разбирают. Реклама. Действует что надо, можете поверить. Сами видите, сколько у нас народу. – Он вдруг вспомнил о своих клиентах. – Послушайте, долго вы меня еще собираетесь держать? У меня дел невпроворот.

– Расскажите, по какой системе вы ведете дела, – попросил Хейз, потому что ему не хотелось уходить вот так сразу, не хотелось вот так просто выпускать из рук след, приведший его в эту столовую, – визитную карточку, найденную в комнате человека, который назвался Джоном Смитом, человека, который не был Джорджем Ладдоной и не был Эди Кортом, но откуда тогда у него оказалась их визитка? Приходил сюда ужинать? Ведь сказал же Джордж, что в глазах есть что-то знакомое? Может, он все-таки здесь ужинал? Черт бы его побрал, где он? Кто он? Теряю хватку, подумал Хейз.

– Обычная схема: вклад и доход поровну между компаньонами, – сказал Джордж, пожимая плечами. – Как везде. Компаньоны – Эди и я.

– Сколько Эди лет?

– Тридцать четыре.

– А вам?

– Пятьдесят шесть.

– Большая разница. И давно вы знакомы?

– Около одиннадцати лет.

– Вы с ним ладите?

– Вполне.

– Как вы познакомились?

– В клубе «пятьдесят два – двадцать». Вы ведь, наверное, служили?

– Конечно.

– Помните, тогда был такой порядок – после демобилизации правительство платило по двадцать долларов в течение максимум пятидесяти двух недель. Что-то вроде подъемных. Пока не устроитесь на работу.

– Помню, – сказал Хейз. – Но ведь вы тогда не служили, верно?

– Нет, нет, я по возрасту не подходил.

– А Эди?

– Он тогда был освобожден. Повреждение барабанной перепонки или что-то в этом роде.

– И как же вы встретились в «пятьдесят два – двадцать»?

– Мы оба там работали. От Управления по помощи вернувшимся с войны. И Эди, и я. Так и познакомились.

– Что было потом?

– Ну, потом мы крепко подружились. Я был готов отдать за него свою правую руку. С самого начала. Знаете, бывает, что люди крепко привязываются друг к другу. А у нас так пошло с первого дня. Началось с того, что мы после работы останавливались пропустить по кружечке пивка. Да и сейчас, если уходим с работы вместе, обязательно зайдем на пару кружечек. Есть тут одно местечко неподалеку. Эди и я, два выпивохи. – Джордж улыбнулся. – Два выпивохи, – любовно повторил он.

– Продолжайте, – сказал Хейз. Он посмотрел на часы, чувствуя, что попусту тратит драгоценное время. – Продолжайте, – нетерпеливо повторил он.

– Ну, постепенно мы с ним стали обсуждать свои мечты, честолюбивые планы. В загашнике у меня было немного деньжат, у Эди тоже. Вот мы и мечтали, как заведем свое маленькое дело. Сначала думали открыть бар, но его ведь надо оборудовать, а это уйма денег, сами знаете, да и на продажу спиртного еще нужно получить лицензию, и все такое. В общем, таких деньжат у нас не было.

– И вы остановились на столовой.

– Ну да. К тому, что у нас было, призаняли в банке – и открыли свое дело. Компаньоны. Я и Эди. Его доля – пятьдесят, моя доля – пятьдесят. И дела идут здорово, можете мне поверить. А знаете почему?

– Почему?

– Потому что у нас есть цель. У нас обоих. Цель простая – пробиться наверх, не прозябать. Через пару годков мы откроем еще одну столовую, а потом – еще одну. Цель. И доверие. – В голосе Джорджа появились доверительные нотки. – Понимаете, я так малышу доверяю... Как собственному сыну. – Он ухмыльнулся. – Впрочем, черт возьми, в моем положении кому-то нужно доверять.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я сирота, на целом свете у меня никого. Единственный близкий человек – это Эди. К тому же мы компаньоны. Этот малыш – настоящее золото. Я не променял бы его даже на рай земной.

– А где он сегодня? – спросил Хейз.

– Сегодня среда. У него выходной. По субботам и воскресеньям мы с ним работаем, а в середине недели берем выходной. Иначе наша мечта не сбудется – мы ведь хотим открыть целую сеть столовых. – Джордж улыбнулся.

– Как думаете, мог Эди дать визитку человеку, изображенному на рисунке?

– Мог, конечно. Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

– Где его найти?

– Я дам вам номер его телефона. Позвоните ему домой. Если дома его нет, он скорее всего у своей девушки. Хорошая девушка. Зовут Фелиция. Наверное, когда-нибудь они поженятся.

– Где он живет? – спросил Хейз.

– У него шикарная квартира в центре. Гостиничного типа, в одном из отелей. Очень даже шикарная. Он вообще любит шикарную жизнь. Меня, к примеру, устроит любая дыра. А Эди не такой. Он... Одним словом, малыш следит за собой. И вещи любит шикарные.

– Дайте мне номер, – сказал Хейз.

– Вы можете позвонить прямо отсюда, с кухни. Там на стене висит телефон. Слушайте, может, выйдем, наконец, отсюда? Клиенты ждут, да в этом крольчатнике уже и дышать нечем.

Он отпер дверь, и они направились к кухне.

– И так каждый вечер, – сообщил Джордж. – Как сельдей в бочке. Мы даем отличный товар, и он себя с лихвой окупает. Но, бог ты мой, сколько приходится вкалывать! До полвосьмого, до восьми вздохнуть будет некогда! Полно народу. Все время полно. Только бы не сглазить, – спохватился он и постучал костяшками пальцев по деревянной стойке.

Хейз прошел за ним в кухню. Там было очень жарко – от жары на улице, от жара плит, от жаркой кухонной ругани.

– Телефон вон там, – показал Джордж. – Номер «Дельвил 4523».

– Спасибо.

Хейз подошел к аппарату и опустил в щель десятицентовик. Потом набрал номер и стал ждать.

– Отель «Ривердикс», – раздался голос.

– Мне нужно поговорить с Эди Кортом.

– Сейчас позвоню ему в номер.

Хейз ждал. Телефонистка звонила.

– Извините, сэр, его номер не отвечает.

– Попробуйте еще раз, – сказал Хейз.

– Хорошо, сэр. – Она попробовала еще раз. И еще раз. И еще и еще раз. – Извините, сэр, – сказала наконец она. – Никто не берет трубку.

– Спасибо, – буркнул Хейз и нажал на рычаг. Выйдя из кухни, он поискал Джорджа.

– Его нет дома.

– О-о... Как жаль. Позвоните его девушке. Фелиция Пэннет. Она тоже живет в Айсоле.

– Где именно?

– Точного адреса не знаю. Где-то в центре. – Джордж обернулся к клиенту. – Да, сэр, – откликнулся он. – Не посмотрите ли сначала меню?

– Мне только сандвич с беконом и помидором, – ответил человек. – И чашку кофе.

Джордж повернулся к проходу на кухню.

– Сандвич с беконом! – крикнул он. – Один! – Он повернулся к Хейзу. – Уж скорее бы день кончался! Знаете, что я сделаю после работы?

– Что?

– Как только народ схлынет, примерно через полчасика, я пойду перехвачу пивка. Есть тут одно местечко на нашей улице. Может, парочку кружечек. А может, просижу там целый вечер. У меня сейчас такая жажда, кажется, выпил бы целую бочку. Прямо не терпится. Еще полчасика, и фюить – только меня и видели.

Он упомянул время, которое для Хейза было врагом номер один, и Хейз машинально взглянул на свои часы. Было без трех минут семь.

Остался всего один час.

– Ну спасибо, – попрощался он с Джорджем и вышел из столовой.

На улице он остановился. Что делать? Девушка живет в Айсоле. Поехать туда? А стоит ли игра свеч? А если Эди там нет? А если даже он там, но человека на рисунке не узнает? А если даже узнает, останется ли время остановить убийцу? Он еще раз посмотрел на часы.

Семь часов.

Хватит времени?

Могут они еще остановить его? Могут помешать ему убить женщину – неизвестно какую?

Но что же тогда делать? Возвратиться к себе в отдел и там прождать час? Просидеть там с ребятами, а убийца в это время будет аккуратно прицеливаться в свою жертву, а потом нажмет на курок люгера?

Так как же быть, черт возьми? Если поторопиться, включить сирену и дать хороший газ, можно добраться до Айсолы за десять минут. Еще десять минут на разговор с Эди – если он там – и еще десять на возвращение в участок. У себя в отделе он будет уже в 19.30, и если Эди опознает человека на рисунке... Если, если, если...

Хейз вошел в аптеку и шагнул прямо к телефонным будкам. В книге абонентов он поискал адрес Фелиции Пэннет, нашел, но решил сначала позвонить. Если Эди там нет, она ему об этом скажет, и тогда незачем будет ехать.

Повторив про себя номер, он вошел в будку и набрал его. Раздались короткие сигналы.

Он повесил трубку и подождал. Затем набрал номер снова.

Опять занято.

Проклятье, да он просто тратит время! Если номер занят, значит, кто-то дома! Да и не может он, черт возьми, проторчать оставшийся час в этой будке. Он вышел из аптеки и подбежал к своему полицейскому седану.

Машина рванулась от тротуара. Он включил сирену.

Глава 14

Натан Хейл-сквер[22] разделяет остров Айсола на две почти равные части. Высеченный из камня национальный герой возвышается посередине большой площади, где расположен городской торговый центр: дорогие магазины одежды, книжные магазины, аптеки, автомобильные салоны, отели. Жара никак не влияла на этот бурлящий и кипящий котел. Впрочем, жара вообще редко останавливает охотников за звонкой монетой.

Однако Натан Хейл, типичный представитель благородного, но давно ушедшего времени, когда людей больше всего на свете заботили революции, взирал на проходящую перед его глазами деловую гонку совершенно спокойно, по сути дела, глядя в сторону. А вокруг него сидели на скамейках горожане, которые кормили голубей, читали газеты или просто глазели на проходящих мимо девушек в легких летних платьицах. Глазеть на девушек в летних платьицах – это было любимое времяпрепровождение всего города, занятие тоже не подвластное никакой жаре.

Застряв на площади в водовороте машин, Хейз и сам засмотрелся на девушек в тонких платьях. Но вот пробка рассосалась, снова взвыла сирена, машина рванулась с места – и девушки остались позади. Хейз описал по площади дугу, услышал за спиной ругань какого-то мотоциклиста и резко свернул направо, к дому, где жила Фелиция Пэннет. Подогнав седан к тротуару, он выдернул ключ зажигания, хлопнул дверцей машины и, прыгая через две ступеньки, вбежал в парадное.

В списке жильцов, висевшем рядом со звонком, он нашел нужную фамилию. Взявшись за ручку двери, Хейз нажал на кнопку звонка. Щелкнул замок, и дверь открылась. Распахнув ее, Хейз вошел в холл первого этажа. В глубине холла он увидел клеть лифта. Он бросился было к ней, но вспомнил, что не посмотрел номер квартиры Фелиции. Ругаясь и бормоча под нос нечто вроде «поспешишь – людей насмешишь», он вернулся к входной двери, открыл ее и, придерживая ногой, высунулся наружу, чтобы прочитать номер квартиры на табличке у звонка. Шестьдесят третий.

Вернувшись к лифту, он нажал кнопку и принялся ждать. Судя по табло, лифт находился на седьмом этаже. Хейз ждал. Одно из двух – либо табло врет, либо лифт стоит на месте. Он еще раз нажал кнопку. Лифт оставался на седьмом этаже.

Он представил себе, как там наверху две толстые матроны обсуждают свой артрит, одна из них держит дверь лифта открытой, а другая никак не может найти в сумочке ключ от квартиры. А может быть, мальчишка-разносчик, который приволок в какую-нибудь квартиру жратвы на месяц и подпер дверь лифта магазинной тележкой. Хейз снова нажал кнопку. Но чертов лифт стоял на своем – ни в какую не хотел спускаться. Взглянув на часы, Хейз побежал вверх по ступенькам.

Он весь взмок и выдохся, пока добрался до шестого этажа. Поискал дверь с номером шестьдесят три, нашел ее и нажал черную кнопку на дверном косяке. Никто не ответил. Он нажал кнопку еще раз. В этот момент он услышал ровное гуденье, обернулся и увидел, что освещенная кабина лифта движется вниз.

– Кто там? – спросил из квартиры голос – низкий и холодный женский голос.

– Полиция, – ответил Хейз.

У самой двери раздались шаги. Послышался скрежет – женщина отодвинула крышку смотровой щели. Женщина в квартире могла видеть Хейза, а он ее нет.

– Я не одета, – сказал голос. – Вам придется подождать.

– Поскорее, пожалуйста, – поторопил Хейз.

– Это уж как сумею, – ответил голос.

Женщина осадила его, и Хейз это почувствовал. Смотровая щель захлопнулась. Прислонившись к противоположной стене, Хейз принялся ждать. В коридоре было жарко, и все дневные запахи смешались с кухонными запахами вечера. Он вытащил платок и высморкался. Не помогло. Хейз вдруг понял, что голоден. Он ничего не ел часов с двенадцати, зато очень много носился по городу, и желудок начал поднывать.

Ничего, подумал он, скоро все кончится, так или иначе, но кончится. Тогда можно будет пойти домой, побриться, надеть белую рубашку с галстуком и серый летний костюм – и заехать за Кристин Максуэлл. Он отвезет ее куда-нибудь поужинать – неважно, что он ей этого не обещал. Они будут пить из высоких бокалов коктейли с кубиками льда, танцевать, а потом он проводит миссис Максуэлл домой, и перед тем, как расстаться, они за стаканчиком спиртного поговорят об Антарктике.

Великолепная перспектива.

«Мне бы работать где-нибудь в рекламном агентстве, – подумал Хейз. – Освободился бы в пять часов и сейчас сидел бы себе и потягивал мартини...»

Время.

Он посмотрел на часы.

Боже, какого черта она там копается? Он нетерпеливо протянул руку к звонку, но не успел нажать его, как дверь открылась.

Из всех, кого он встречал за сегодня, Фелиция Пэннет, безусловно, была самой холодной особой. И не только сегодня, а за всю неделю. За весь год. Другого слова, казалось, для нее и не подберешь. Она была холодной – настолько, что, стоя рядом с ней, можно было простудиться.

У нее были прямые черные волосы, а прическа... В тюремных парикмахерских такую, наверное, называют «паучок», или «клоп», или еще каким-нибудь насекомым. Как бы там ни было, волосы были подстрижены очень коротко, за исключением завитушек, которые, словно насекомые, расползались по лбу.

Глаза были голубые, но теплоты в их голубизне не было. Такую голубизну можно иногда увидеть в глазах белокожей блондинки или огненно-рыжей ирландки. Но у тех жесткий голубой цвет смягчается светлыми волосами. Волосы же Фелиции Пэннет были чернее чернил, и это сбивало температуру голубых глаз много ниже нуля.

Нос, как и волосы, был слегка укорочен. Поработали над ним профессионально, однако Хейз мог распознать укороченный нос за сто шагов. Теперь у Фелиции был типично американский нос, какой подобало иметь тому, кто вращается в аристократических кругах.

Холодный нос холодной женщины. А рот ее, без всяких следов помады, был тонким и бескровным.

– Извините, что заставила ждать, – сказала Фелиция, но в голосе ее не было ни капли сожаления.

– Ничего страшного. Можно войти?

– Пожалуйста.

Удостоверение личности ее не интересовало. Хейз прошел за ней в квартиру. На Фелиции были ледяной голубизны свитер и черная юбка. Бледно-голубые сандалии держались на ремешках, а ногти на ногах, как и длинные холеные ногти рук, были выкрашены ярко-красным лаком.

Квартира, как и ее хозяйка, тоже излучала холод. Не особенно разбираясь в современном интерьере, Хейз тем не менее сразу определил, что квартира обставлена мебелью, которой в обычном магазине не купишь. Эта мебель изготовлялась по заказу.

Фелиция села.

– Как вас зовут? – спросила она.

Хейз обнаружил, что говорит она в нос, для него такое произношение было связано с Гарвардским университетом. Он всегда полагал, что английский в Гарварде преподает мужчина, который говорит в нос, и заставляет студентов говорить так же; в результате сложилось целое поколение молодых людей, издающих звуки не столько ртом, сколько ноздрями. Хейз удивился, столкнувшись с такой манерой говорить у женщины. Он едва не спросил, кончала ли она Гарвардский университет.

– Меня зовут Хейз, – ответил он. – Детектив Хейз.

– Как мне вас называть? Детектив Хейз? Или мистер Хейз?

– Зовите как угодно. Только не...

– Только не приглашайте меня поужинать вместе, – докончила она без тени улыбки.

– Я хотел сказать, – бесстрастно произнес Хейз, хотя его разозлил ее намек, будто он собирается любезничать, – только не отнимайте больше у меня времени.

Упрек не произвел на Фелицию ровно никакого впечатления – разве что чуть приподнялась ее левая бровь.

– Я не подозревала, что ваше время так драгоценно, – сказала она. – Что вас интересует?

– Я приехал к вам из столовой «Эди – Джордж», – пояснил Хейз. – Вы знакомы с Джорджем?

– Да, несколько раз виделись.

– Он сказал мне, что вы – девушка его компаньона. Верно это?

– Речь идет об Эди?

– Да.

– Ну, можно сказать, что я – его девушка.

– Не знаете ли, мисс Пэннет, где я сейчас могу его найти?

– Знаю. Он за городом.

– Где именно?

– В северной стороне, поехал ловить рыбу.

– Во сколько он уехал?

– Рано утром.

– А точнее?

– Часа в два.

– Вы хотите сказать – днем?

– Нет, я имею в виду утро. Я, детектив Хейз, всегда говорю то, что имею в виду. Утром. В два часа утра. Вчера он допоздна работал в столовой. Потом заехал ко мне выпить стаканчик и уехал за город. Было где-то около двух. – Она выдержала паузу. Потом с силой закончила: – Утра.

– Понятно. А где именно на северной стороне он находится?

– Не знаю. Этого он не сказал.

– А когда вернется?

– Либо сегодня поздно вечером, либо завтра утром. Завтра ему на работу.

– Он позвонит вам, когда вернется?

– Обещал позвонить.

– Вы обручены, мисс Пэннет?

– В известном смысле – да.

– Как это понять?

– Это надо понять так, что я не встречаюсь с другими мужчинами. Но кольца у меня еще нет. Пока оно не нужно.

– Почему?

– Я еще не готова выйти за него замуж.

– Почему?

– После свадьбы я хочу бросить работу. Но жить хуже, чем сейчас, я не согласна. Эди зарабатывает неплохо. Столовая – дело процветающее, но Эди все делит пополам с Джорджем, поэтому он зарабатывает меньше, чем я.

– Где вы работаете, мисс Пэннет?

– На телевидении, программа «Трио Продакшнз». Не слышали?

– Нет.

Фелиция Пэннет пожала плечами.

– Три человека, – сказала она, – писатель, режиссер и продюсер собрались вместе и организовали собственную группу. Наши программы часто идут в эфир. Например, «Час пенсильванского угля» – это наша программа. Наверное, видели?

– У меня нет телевизора, – сказал Хейз.

– Вы не верите в искусство? Или просто не по карману?

Хейз оставил вопрос без, внимания.

– И что же делаете в «Трио Продакшнз» вы?

– Я одна из трех, одна из «Трио». Я продюсер.

– Понятно. И платят за такую работу неплохо?

– Очень даже неплохо.

– А доля Эди в его бизнесе меньше?

– Меньше.

– И вы не собираетесь выходить за него замуж, пока не сможете сидеть дома и вязать детские штанишки и содержать дом на его заработок, так я?..

– Пока я не смогу жить так, как живу сейчас, – поправила его Фелиция.

– Понятно. – Хейз вынул из кармана сложенный вдвое листок с рисунком. Медленно развернув его, он показал рисунок Фелиции.

– Когда-нибудь видели этого человека?

Фелиция взяла листок.

– Это что, специальная уловка, чтобы получить мои отпечатки пальцев?

– Что-что?

– Подсунув эту картинку.

– О-о... – Хейз через силу улыбнулся и почувствовал, что начинает ненавидеть эту мисс Пэннет, а вместе с ней «Трио Продакшнз» и «Час пенсильванского угля», хотя он никогда не видел это дурацкое шоу. – Нет, отпечатки ваших пальцев мне не нужны. Считаете, ими стоит заинтересоваться?

– Откуда я знаю? – сказала она. – Я даже не знаю, зачем вы сюда пришли.

– Я пришел сюда, чтобы выяснить личность этого человека, – ответил Хейз. – Вы его знаете?

Она посмотрела на рисунок.

– Нет, – сказала она и вернула листок Хейзу.

– Никогда его раньше не видели?

– Никогда.

– Может быть, вместе с Эди? Может, это один из его друзей?

– Все друзья Эди – мои друзья. С ним я этого человека никогда не видела. Если только он здесь похож на себя.

– Очень похож, – уверил ее Хейз. Он сложил рисунок и убрал в карман. Кажется, улетучилась последняя его надежда. Если Эди Корт где-то удит рыбку, значит, до восьми вечера встретиться с ним не удастся. И показать ему рисунок тоже. И опознать потенциального убийцу. Хейз вздохнул. – Удит рыбку, – пробормотал он с отвращением.

– Он любит ловить рыбу.

– Что еще он любит?

С начала их разговора Фелиция первый раз улыбнулась.

– Меня, – ответила она.

– М-м-м, – промычал Хейз, отказываясь комментировать чужой вкус. – Где вы познакомились?

– Он меня подцепил.

– Где?

– На улице. Вас это шокирует?

– Не особенно.

– Так уж получилось. Я гуляла как-то по центру в среду. Наше самое большое шоу, «Час угля», идет по вторникам. Оно идет прямо в эфир. И после него мы обычно в среду отдыхаем, берем выходной, если нет особой запарки. В ту среду я выбралась в центр подкупить бижутерии. Там у них отличные магазины – знаете наверное.

– Знаю, – отозвался Хейз. Он посмотрел на часы. На кой черт он тратит время? Почему не поехал прямо в участок, где, по крайней мере, он был бы среди своих?

– Я разглядывала в витрине золотой браслет и вдруг сзади слышу: «Хотите, я куплю вам эту штуку?» Я обернулась. Смотрю – симпатичный мужик с усами и аккуратной бородкой.

– Это был Эди Корт?

– Да. Сначала я решила, что он художник, их в Квартале полно. Все-таки усы и борода. А денег, спрашиваю, у вас хватит? Тогда он вошел в магазин и купил браслет. За триста долларов. Так мы и познакомились.

«Ну и ну», – с усмешкой подумал Хейз, и воображение нарисовало ему бородатого чудака, который не пожалел триста долларов, чтобы подцепить такую девушку, как Фелиция Пэннет.

– И он всегда носит бороду? – спросил Хейз, вспоминая знакомых бородачей. Один вырастил на нижней челюсти настоящий куст, чтобы скрыть безвольный подбородок. Другой...

– Всегда, – ответила Фелиция. – Он отрастил ее еще в восемнадцать лет и с тех пор никогда не сбривал. Думаю, он отрастил ее, потому что был освобожден от военной службы. Разрыв барабанной перепонки. Борода, наверное, много значила для его "я" – ведь все его тогдашние друзья чувствовали себя мужчинами уже потому, что носили форму. Впрочем, борода у него красивая. – Она сделала паузу. – Вас никогда не целовал мужчина с бородой?

– Нет, – ответил Хейз. – Я предпочитаю мужчин с длинными баками. – Он поднялся. – Ну что ж, мисс Пэннет, большое спасибо.

– Что-нибудь передать Эди, когда он появится?

– К тому моменту, когда он появится, – вздохнул Хейз, – будет уже поздно.

– Почему будет поздно?

– Потому, – сказал он. – Можете ему передать, что он выбрал для рыбалки не очень подходящее время. Он мог бы нам помочь.

– Очень жаль, – сказала Фелиция, снова без тени сожаления в голосе.

– Надеюсь, сон у вас из-за этого не пропадет.

– Не пропадет.

– Я в этом и не сомневался.

– Можно вам задать личный вопрос? – спросила вдруг Фелиция.

– Конечно. Валяйте.

– Этот белый кустик у вас в волосах. Откуда он взялся?

– Зачем вам это?

– Меня всегда привлекает необычное.

– Как борода и усы Эди Корта, например?

– Его борода меня действительно привлекла.

– И трехсотдолларовый браслет в придачу, – добавил Хейз.

– Уж очень необычный был подход, – сказала Фелиция. – Вообще-то я не позволяю цепляться к себе на улице. – Она помолчала. – Вы не ответили на мой вопрос.

– Ударили ножом, – неохотно объяснил Хейз. – Врачи, чтобы добраться до раны, выбрили это место. А когда волосы отросли, появился белый клок.

– Любопытно почему, – сказала она, на этот раз с неподдельным интересом.

– Наверное, побелели от страха, – предположил Хейз. – Мне пора идти.

– Если вам когда-нибудь вздумается поработать на телевидении... – начала она.

– Да?

– Вы бы подошли на роль злодея. В какой-нибудь шпионской постановке. Эти белые волосы придают вам интригующий вид.

– Благодарю, – сказал Хейз. У двери он остановился. – Надеюсь, что вы, мистер Корт и его борода будете очень счастливы вместе.

– Безусловно, – заверила Фелиция Пэннет.

По ее тону он понял, что сомневаться и правда не приходится.

Глава 15

19.35.

Через двадцать пять минут Леди станет мишенью. Через двадцать пять минут угроза превратится в реальность, а потенциальный убийца – в настоящего.

19.36. Через двадцать четыре минуты люгер выплюнет пули. Упадет женщина. Зазвонит телефон, и дежурный сержант ответит: «Восемьдесят седьмой участок», – переключит телефон, и на место происшествия срочно вызовут парней из отдела по расследованию убийств, из полицейского управления, из лаборатории, из медицинской экспертизы – произошло очередное убийство.

19.37.

В отделе царило зловещее уныние. Берт Клинг рвался домой. Он сегодня провел тяжелый день в порту, но все равно ждал, перебросив через руку кожаный пиджак, ждал, когда что-нибудь произойдет, когда Бернс высунет голову из своего кабинета и крикнет: «Берт! Ты мне нужен!»

19.38.

Сидя вокруг стола, они снова рассматривали письмо – Мейер, Карелла, Хейз. Мейер посасывал свои таблетки от кашля. В горле у него першило еще больше, и он считал, что в этом виновата жара.

СЕГОДНЯ В ВОСЕМЬ ВЕЧЕРА Я УБЬЮ ЛЕДИ. ВАШИ ДЕЙСТВИЯ?

Этот вопрос гудел в голове каждого из детективов.

Наши действия?

А что мы можем сделать?

– Может быть, это все-таки собака, – предположил Мейер, не переставая сосать таблетку. – Собака по кличке Леди.

– А может быть, и нет, – откликнулся Хейз.

– Или, может быть, это та шлюха, – сказал Карелла. – Марсия. Леди. Если это она, тогда все в порядке. Ее ведь охраняют?

– Охраняют, – сказал Хейз.

– И Леди Эстор тоже?

– Охраняют, – повторил Хейз.

– А на балет Пит кого-нибудь послал?

– Нет, – ответил Хейз. – Баннистер вне подозрений. Он ни капли не похож на эту чертову картинку.

– Ив столовой ее никто не опознал? – спросил Мейер. Он глотнул и полез в карман за новой таблеткой.

– Я видел только одного из владельцев, – сказал Хейз. – Другого нет в городе. – Он помолчал. – Тот, первый, подал одну хорошую идейку.

– Угоститься никто не желает? – предложил Мейер, протягивая коробочку.

Никто не обратил на него внимания.

– Какую идейку? – спросил Карелла.

– Он собрался пойти попить пивка, как только у него схлынет толпа обжор. Есть там, говорит, подходящее местечко на их улице. Мне оно тоже подходит. Как только выберусь отсюда. Присоединиться никто не хочет? Угощаю.

– А где она, эта столовая? – заинтересовался Карелла.

– А?

– Столовая.

– О, столовая. На пятачке возле Тринадцатой.

– Около того бара, что ли?

– Какого бара?

– "Паба". Где Самалсон мог потерять свой бинокль. «Паб». На углу Тринадцатой Северной и Эмберли-стрит?

– Думаешь, тут есть связь? – спросил Хейз.

– Кто знает... – задумчиво произнес Карелла. – Если этот малый пообедал у «Эди – Джорджа», он вполне мог после этого зайти в «Паб» чего-нибудь выпить. Может, там он и нашел бинокль Самалсона.

– И что нам это дает?

– Ничего, – согласился Карелла. – Просто заключительный штрих, для полноты картины. Мысли вслух, не более.

– Угу, – пробурчал Хейз. 19.40.

– Но этот хозяин столовой его не опознал? – спросил Мейер. – Рисунок наш?

– Нет. В столовой ниточка оборвалась. Этот Джордж только и говорил что о своей любви к компаньону Эди. Он, мол, ему как сын родной и так далее. Джордж – сирота, во всем мире никого. Ну, и очень привязан к своему малышу.

– Малышу? – удивился Карелла.

– Ему тридцать четыре. Но для Джорджа, которому пятьдесят шесть, он малыш.

– Забавное партнерство, – сказал Карелла.

– Познакомились-то они давно.

– А система партнерства обычная?

– Ты о чем?

– В случае смерти одного компаньона и отсутствия у него родственников все дело переходит к другому?

– Наверное, – Хейз пожал плечами. – Да. Джордж говорил, что дела они ведут по обычной системе.

– То есть, если Джордж отдаст концы, столовая переходит к его компаньону, так? Ты ведь сказал, что у Джорджа во всем мире никого, да? Никаких претендентов на наследство?

– Ну да, – кивнул Хейз. – И куда ты клонишь?

– Вполне возможно, Эди ждет не дождется, когда Джордж прикажет долго жить. Вполне возможно, сегодня в восемь он ему собирается в этом помочь.

Все тут же взглянули на часы. Было 19.42.

– Теория недурна, Стив, – заметил Хейз, – но есть слабые места.

– Например?

– Например... Разве Джордж похож на леди?

– М-м-м, – промычал Карелла.

– И самое главное, мы же показывали рисунок и Джорджу, и девушке Корта. И они его не узнали. Значит, наш убийца – не Эди Корт.

– А чего тебе вдруг пришло в голову, что Джордж – это Леди? – спросил Кареллу Мейер. – От жары, что ли?

– А он случайно не того, не гомик? – Карелла не хотел отказываться от своей версии. – Этот твой Джордж?

– Это отпадает, Стив. Я бы заметил. Ничего такого нет.

– Я просто искал... сам не знаю... какая-то связь с Леди. – Он хлопнул ладонью по письму. – Но если он не... ну, тогда... – Он пожал плечами.

– Нет, нет, – сказал Хейз. – Ты не там ищешь.

– Да, ты прав. Я просто подумал... черт, мотив уж больно подходящий.

– Увы, под наши факты он не подгоняется. – Мейер улыбнулся. – Может, изменим факты и подгоним их под твою теорию, а, Стив?

– Что-то я сегодня устал, – произнес Карелла. – День сегодня тяжелый.

– Пойдешь по пивку? – поинтересовался Хейз. – Когда все это кончится?

– Может быть.

– Да, идейку он подал хорошую, этот Джордж, – сказал Хейз. – Как только его лавочка разгрузится, он пойдет вот сюда. – Он машинально ткнул пальцем в эмблему пива «Баллантайн», с помощью которой была составлена цифра 8. Потом его палец замер.

– Эй! – воскликнул он.

– Восемь, – сказал Карелла.

– Хочешь сказать, что?..

– Не знаю.

– Но...

– Думаешь, убийца подсказывает нам? Подсказывает, где?

– Бар? В восемь? Так, что ли?

– Святая Мадонна, Коттон, неужели ты думаешь, что?..

– Подожди, Коттон. Подожди чуть-чуть.

Все даже приподнялись в своих креслах. Часы на стене показывали 19.44.

– Если это бар... Может быть, «Паб»?

– Может быть. Но кто жертва?

– Леди. Тут же сказано – Леди. Но если эта восьмерка имеет скрытый смысл, то и ... Леди. Леди. Кто же это?

На мгновение мужчины замолчали. Мейер вытащил еще одну таблетку от кашля и бросил пустую коробочку на стол.

– Джордж, наверное, пойдет в «Паб», – рассуждал Карелла. – Он же сказал, бар на их улице, так? Как раз там Самалсон потерял бинокль. Может, Джордж и есть жертва. Я просто не вижу других вариантов, Коттон.

– Да, но Леди? Как, черт возьми, Джордж Ладдона может быть Леди?

– Не знаю. Но думаю, что нам...

– Святая!..

– Что? – Карелла поднялся. – Что?

– Господи Иисусе! Переведи это, Стив, ты же итальянец! Переведи «Ладдона». Это же леди! Леди!

– La donna! – воскликнул Карелла. – Я идиот... Значит, он хочет, чтобы его остановили. Черт подери, Коттон, убийца хочет, чтобы его остановили! Он сказал нам, кого он хочет убить и где. Убийца...

– А убийца-то кто? – спросил Хейз, поднимаясь. Взгляд его упал на лежавшую на столе коробочку из-под таблеток от кашля, и он закричал: – Смит! Смит!

И они стремительно вылетели из отдела. Часы на стене уже показывали 19.47.

Глава 16

Стоя на мусорном ящике в прилегающей к «Пабу» аллее, человек сквозь маленькое окно отлично видел стол, за которым сидел Джордж Ладдона.

Итак, он не ошибся. Значит, он действительно хорошо знал привычки Джорджа и правильно предположил, что по дороге домой из столовой тот обязательно зайдет в «Паб», сядет за свой обычный столик и закажет большой бокал пива. А осушив его, закажет другой... Только сегодня другого не будет, другого бокала пива больше не будет никогда, потому что в восемь часов он умрет.

Человек посмотрел на светящийся циферблат своих часов.

19.52.

Через восемь минут Джордж Ладдона умрет.

Ему вдруг стало грустно. Но все равно, другого выхода у него не было. Он избрал единственно возможный путь. А подготовил он все хорошо, подготовил так, что выйдет из этого дела абсолютно чистеньким. Даже если что и заподозрят – мотив налицо, против него не будет никаких фактов.

А потом к себе, домой. А завтра, как обычно, на работу, не показывая виду, что он что-то знает, не изменившись. Только он уже будет убийцей.

Смогут ли они остановить его?

Неужели они не разгадали смысл его письма? Но не мог же он написать все прямо, не мог же он все им выложить на тарелочке! Разве мало там было намеков, разве не ясно было сказано, что должно произойти, – неужели они не могли додуматься до остального?

Нет, они, конечно, додумались. В неповоротливости их не упрекнешь, бог тому свидетель. Он подумал о комнате, которую снял в доме на Двенадцатой улице, в этом грязном притоне, где он хотел провести предстоящую ночь, до которого рукой подать от места убийства. Но сейчас об этом не могло быть и речи – они нашли комнату и чуть не сцапали его самого. В памяти возникла перестрелка с этим рыжим копом. Да, пощекотали они друг другу нервы. Но в комнату теперь нельзя – придется возвращаться в свою квартиру. А умно ли это? Вдруг кто-то его увидит? Может, просто прошататься всю ночь по улицам? Может, сразу же надеть...

Круто прервав ход мыслей, он взглянул на часы. 19.55.

Он опустил руку в карман, нащупал там что-то мягкое и теплое, удивился на секунду и тут же вспомнил. В следующий миг пальцы наткнулись на твердое и холодное. Он вытащил это из кармана, и в свете луны люгер блеснул смертельным блеском.

Он проверил магазин. Обойма была полной.

* * *

Несколько таких магазинов осталось в комнате. А по ним нельзя выйти на его след – ведь лицензии на пистолет у него нет. А не доберутся ли они до человека, у которого он его купил? Нет, едва ли. Пистолет наверняка краденый – он купил его в сомнительном местечке. У человека, продавшего ему пистолет, было много всякой всячины. Местечко было сомнительное, это точно, но для него – вполне подходящее. А после сегодняшнего вечера места лучше этого ему просто не найти. Он щелкнул предохранителем.

19.57.

Пристроив руку с люгером на подоконник, он тщательно прицелился в затылок Джорджа Ладдоны. На кисти левой руки, под стеклом часов бежала, бежала, бежала секундная стрелка. А вот сдвинулась и минутная. Он буквально увидел, как она подвинулась.

19.58.

Могут ли они ему помешать? Где там. Глупцы. Безмозглые глупцы.

Стараясь не расслаблять руку, он ждал.

Ровно в 20.00, когда он уже собрался нажать на курок, в аллею ворвался Коттон Хейз.

– Эй! – закричал он. – Стой!

Раздался выстрел, но за мгновение перед этим рука убийцы чуть дернулась назад. Хейз кинулся на него. Убийца повернулся. В его кулаке блестел люгер. Хейз отскочил в сторону.

Снова прогремел выстрел, и тут же мусорный ящик, на котором стоял стрелявший, опрокинулся. Человек с люгером в руке упал, но мгновенно вскочил на ноги и, вскинув пистолет, навел его на Хейза. Раздался выстрел, но на какое-то мгновение раньше Хейз успел нанести удар кулаком. Пуля пролетела мимо. Хейз снова ударил и ощутил, что его кулак как бы расплющил физиономию преступника. И тут усталость от изнуряющей жары, от долгого преследования и казавшейся до этой минуты бессмысленной и безнадежной сегодняшней работы, разочарование, вызванное вереницей неудач, – все это, что копилось в Хейзе с самого утра, вырвалось наружу. И он молотил кулаками, бил, бил, бил, пока враг не рухнул без сознания.

И тогда, тяжело дыша, Хейз поволок его к выходу из аллеи.

* * *

Сидевшего в «Пабе» Джорджа Ладдону все еще била дрожь. Пуля, просвистев в сантиметрах пяти от его головы, врезалась в столешницу. На лице Джорджа застыло недоуменное выражение, руки тряслись, губы тряслись – он слушал объяснения Хейза.

– Это был ваш компаньон, – говорил тот, – Эди Корт. В вас стрелял ваш компаньон, мистер Ладдона.

– Не верю, – произнес Джордж. – Просто не верю. Только не Эди. Не мог он желать мне смерти.

– Мог. Его девушка слишком любит деньги.

– Вы хотите сказать... здесь замешана она?

– Не совсем, – сказал Хейз. – По крайней мере, я так не думаю. Она не предлагала ему убить вас, если вы это имеете в виду. Фелиция Пэннет не из тех, кто согласится связать свою жизнь с убийцей. Но она давала ему понять, что ей нужно от жизни, и он, видимо, нашел единственный доступный ему способ дать ей это.

– Нет, – произнес Джордж, – только не Эди.

Казалось, он сейчас заплачет.

– Помните, я вам показывал рисунок? – спросил Хейз.

– Да. Но это был не Эди! Это был кто-то другой! Этот человек...

– Вы уверены? – Хейз вытащил из кармана листок с рисунком, потом карандаш и стал быстро водить им по бумаге. – А это не Эди Корт? – спросил он, показывая Джорджу все тот же портрет неизвестного, но уже с бородой и усами.

– Да, – ответил Джордж. – Да, это Эди...

Хейз неспешно вел полицейский седан к участку. На заднем сиденье между Кареллой и Мейером сидел задержанный.

– А почему ты тогда закричал: «Смит!»? – спросил Карелла, обращаясь к Хейзу.

– Потому что я в тот момент посмотрел на дурацкую коробку с таблетками от кашля, и вдруг до меня дошло.

– Что же до тебя дошло?

– До меня дошло, почему домовладелица сказала: «Сегодня утром он выглядел именно так». В тот момент эта фраза показалась мне бессмысленной, но ведь она означала, что сегодня утром он выглядел не так, как раньше. Потом эта девушка, которая жила напротив. Она сказала, что он выглядел как шпион. Только бомбы не хватало. И еще ей было смешно, что его фамилия – Смит. Когда я спросил, почему, она ответила: «Ну, таблетки от кашля и все такое, сами знаете». Я тогда подумал, что она немного с приветом. Но когда вечером я увидел коробку Мейера с надписью «Таблетки от кашля братьев Смит», все стало на свои места. Вчера вечером Корт в своей комнате побрился. Поэтому в аптечке лежали ножницы и бритва.

– Похоже на правду, – согласился Карелла. – Бороду он носил с восемнадцати лет, поэтому считал, что без нее его никто не узнает.

– Так оно и вышло, – кивнул головой Хейз, остановив машину перед светофором. – Одного не могу понять – как же он собирался завтра явиться на работу? Его бы немедленно разоблачили.

– Вот тебе ответ, – сказал Карелла, бросая на переднее сиденье какой-то мягкий пушистый предмет. – Я нашел это у него в кармане.

– Борода и усы! – присвистнул Хейз. – Чтоб я пропал!

– Надо думать, он собирался носить эту штуку, пока не отрастет своя, неотразимая, – предположил Карелла.

– Ничего, там, куда он поедет, у него будет время отрастить длинную-длинную бороду, – сказал Мейер. – Кто-нибудь хочет таблетку от кашля?

Карелла и Хейз расхохотались.

– Боже правый, ну и устал я, – признался Карелла.

– О'Брайен-то на свой бейсбол еще успеет, а?

Зажегся зеленый свет. На заднем сиденье вдруг зашевелился Корт. Он открыл глаза, моргнул и пробормотал:

– Значит, вы все-таки меня остановили?

– Да, – ответил Карелла. – Остановили.

– Зеленый. – Мейер хлопнул Хейза по плечу. – Поехали.

– А куда торопиться? – Хейз обернулся. – Уж теперь все время – наше.

1

Король (англ.).

2

Язык лондонского простонародья, проживающего преимущественно в Ист-Энде — захолустном районе английской столицы.

3

Копуша (англ.).

4

Английская мера веса (1 стоун = 6,34 килограмма).

5

Английская мера длины (1 ярд = 0,914 метра).

6

Дорогой (франц.).

7

Старейшая тюрьма в Лондоне, в помещении которой проводятся важнейшие судебные процессы.

8

Французская сыскная полиция.

9

Предметы искусства (франц.).

10

Пристанище, убежище (франц.).

11

Демпси – знаменитый американский боксер двадцатых годов.

12

Не стоит (исп.).

13

Слава богу (итал.).

14

Деньги (итал.).

15

Любовь (итал.).

16

Пожалуйста (итал.).

17

Здесь говорят по-испански (исп.).

18

Ты итальянец? (итал.).

19

Хорошо. Где лейтенант? Я хочу говорить с... (итал.).

20

Позор, позор! (итал.).

21

Временная квартира (фр.).

22

Казненный англичанами участник Войны за независимость (1775 – 1785).

Content

Зарубежный детектив. Выпуск 1
Одиночество инспектора Уэста. Сатанинский микроб. Покушение на леди

Джон Криси Одиночество инспектора Уэста

Глава 1 ДОМ НА ОТШИБЕ

Глава 2 ТЕМНАЯ КОМНАТА

Глава 3 ПОЧЕМУ?

Глава 4 НАПАДЕНИЕ

Глава 5 МАРИОН

Глава 6 КОШМАР

Глава 7 ГАЗЕТЫ

Глава 8 БЕСЕДА

Глава 9 ИГРА

Глава 10 НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 11 РЫЖИЙ

Глава 12 ПРОВЕРКА

Глава 13 БУНТ

Глава 14 «МАДАМ»

Глава 15 ПОБЕГ

Глава 16 БУЛЬДОГ

Глава 17 ПРИЧИНА ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА

Глава 18 СЛОУН

Глава 19 ДЖЕНЕТ

Глава 20 ТРЕБОВАНИЕ КЕННЕДИ

Глава 21 В ГОСТИНОЙ

Глава 22 МАУНТДЖОЙ-СКВЕР, 27

Глава 23 ЖЕНА КЕННЕДИ

Глава 24 ХЕММИНГУЭЙ

Глава 25 СЮРПРИЗ ДЛЯ ДЖЕНЕТ

Алистер Маклин Сатанинский микроб

Эд Макбейн Покушение на леди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

1