Куртисс Урсула

Кризи Джон

Стиман Станислас-Андре

Следы в ночи. Инспектор Уэст и дорожные катастрофы. Вынужденная оборона

Урсула Куртисс

Следы в ночи

Глава 1

В ушах Сентри еще звучали слова прощания, а правая рука болела от сердечных пожатий сотрудников фирмы «Баллард и Серджент», с большинством из которых он не был даже знаком.

Сентри пошел вниз по Ворт-стрит. И тут началась цепь неожиданных случайностей. Толчком тому стало его настроение — настроение человека, только что закончившего четырехлетнюю службу в фирме и не имеющего твердых планов на будущее. Другая причина заключалась в том, что он мог встретиться со Стевенсоном у Тима Костелло только в шесть часов, а сейчас не было еще и пяти. К тому же начался дождь, который становился все сильнее и неприятнее.

Побродив некоторое время по Бродвею, Сентри решил утешиться виски. Бар, куда он вошел, оказался маленьким и темным, почти пустым, и совсем не выглядел тем местом, которое выбрала судьба для решительного вмешательства в жизнь Сентри.

Позже он с удивительной отчетливостью мог вспомнить каждую деталь. Сентри помнил, что бармен, как только он сел у стойки, повязал чистый передник. В его памяти запечатлелась дамская шляпа, похожая на детский капор, потрепанный мужчина с золотыми зубами, громко беседующий с обладательницей шляпки. Потом, должно быть, последовал какой-то интервал, потому что в подсознании остались лишь открывающиеся и закрывающиеся двери и все усиливающийся гул голосов.

Вдруг перед Сентри возникло улыбающееся лицо.

— Еще раз то же самое, мистер Сентри?

— Мак! Ты что, выскочил из бутылки или больше не работаешь у Муни?

— Уже целый месяц, — улыбнулся бармен.

Когда Сентри получил вторую порцию виски, он вдруг услышал:

— Извините… бармен назвал вас Сентри, не так ли?

Сентри обернулся и кивнул. Человек, стоявший рядом и державший полупустой стакан, раньше сидел один в другом конце бара. Его покрасневшее лицо говорило о слишком большом количестве солнца или виски, а зеленоватые глаза под кустистыми бровями казались маленькими. Рот был странно мягким.

Незнакомец сел и посмотрел на Сентри.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я вмешался, но я стал невольным свидетелем… Сентри — старинная фамилия. Ее не часто услышишь.

Сентри вежливо согласился и напрасно ждал, что его собеседник представится.

— Когда-то я знал одного Сентри. Это было давно, но не так давно, чтобы я забыл его. В армии. Вы тоже служили в армии?

— Нет, я был летчиком. Почти все время в Италии.

— В общем-то, я имею в виду не вас, — заметил незнакомец. — Но вы чертовски на него похожи. Он был милым парнем. — Он допил свой стакан и закурил.

— Момент, — сказал Сентри. — Что вы пьете? — Он жестом подозвал бармена, и когда незнакомец заказал себе виски, сидел молча, борясь с возрастающим любопытством. В армии были, наверное, сотни Сентри, и интерес этого человека казался ему самому совершенно нелогичным. Когда принесли заказ, незнакомец поднял рюмку и мрачно пробормотал:

— Ваше здоровье.

Доставая сигарету, Сентри спросил:

— Откуда вы знаете другого Сентри?

Зеленоватые глаза на миг остановились на нем, затем их взгляд скользнул в сторону.

— Батан, О’Доннелл. Кабанатуан.

«О, Боже, — подумал Сентри, — опять». Шанс, что могла произойти ошибка, становился все меньше, сводясь практически к нулю.

Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как у него отняли брата, а вместе с ним и смысл жизни. И рана никогда не затянется, если ее бередить снова и снова. Он спросил:

— Как звали того Сентри?

Незнакомец поболтал в стакане кубики льда, наморщил лоб, потом посмотрел на Сентри и сказал:

— Ник. Да, Ник Сентри. Капитан артиллерии.

Это действительно было странным. Случайная встреча в третьеразрядном баре, внезапный интерес, знаменательные слова незнакомца. Сентри заказал еще вина. В зеркале он увидел свое напряженное лицо и попытался выглядеть более равнодушным. Если он слишком явно проявит заинтересованность, собеседник смутится, замкнется, и Сентри никогда не узнает правду о Нике.

Казалось, незнакомец погрузился в воспоминания, и Сентри пытался определить, сколько тот уже выпил.

— О’Доннелл, Кабанатуан… Когда дело шло к концу, там царил полный хаос. Странно, что человек пытается найти всех, когда возвращается домой.

Незнакомец невнятно называл какие-то имена, потом продолжил:

— Последний раз я видел большинство из них в январе 1945 года. Месяца через два после того, как убили Сентри.

Сентри внимательно следил за своим лицом в зеркале, ему не хотелось, чтобы оно выглядело равнодушным или взволнованным.

— …убили? — осторожно повторил он.

Незнакомец кивнул.

— Через несколько недель он мог выйти с поднятой головой. Но вы же знаете Сентри… ах, черт побери, извините… Ну, в общем, он никогда не сдавался. Он был умницей, знал, что все мы поплатимся, если его поймают. Он разработал план и, судя по тому, что я слышал потом, план превосходный.

«Превосходный, — подумал Сентри, — но он стал для него смертельным».

— Самым трудным было не выбраться из лагеря, а сохранить жизнь в джунглях после побега. У нас в лагере был филиппинец, племянник следопыта, которого знал в Батане Сентри. Тот должен был укрыть его потом в горах. Но у Ника не было никакого шанса, потому что часовой стоял в том месте, где никто никогда не стоял, и то неохраняемое место было важным звеном в плане Ника. Но в ту ночь, мой мальчик, оно было чем угодно, только не неохраняемым!

Он совершенно опьянел, однако алкоголь не погасил в его глазах какой-то огонек, что заставило Сентри почувствовать себя неуютно.

— И тогда они застрелили его, — сказал незнакомец.

— Я знаю, — ответил Сентри.

Полузакрытые зеленоватые глаза раскрылись и очень внимательно уставились на него, а Сентри продолжал:

— Я слышал, что они в подобных случаях всегда так поступают.

— Да. Но я расскажу вам и еще кое-что. А вы можете спросить Твининга, — сказал он враждебным тоном, — или Павика, или… о, подождите-ка… — Он порылся в кармане и вытащил черную записную книжку. — Вот!

Четким почерком в ней были записаны имена и адреса. Сентри бросил на них беглый взгляд, пока незнакомец громко читал. Благодаря нервному напряжению, с которым Сентри реагировал на происходящее, содержание записной книжки врезалось ему в память.

Сентри вдруг почувствовал себя плохо. Виски было слишком крепким, незнакомец слишком откровенным. Ему захотелось поскорее выбраться на свежий воздух, под дождь. Во всяком случае, он теперь знал намного больше: два, хотя негативных, но успокаивающих факта. «Убит при попытке к бегству» оказалось не простой отговоркой. А план Ника был хорошо продуман и заранее подготовлен, это не было внезапной реакцией на невыносимые условия. Чего он хотел еще? Что еще можно узнать?

— Я расскажу вам и другое.

Разве незнакомец этого уже не говорил? Собственно, он уже не был незнакомцем, ведь он видел Ника, говорил с ним уже много времени спустя после того, как Сентри видел брата в последний раз.

— Итак, были Твининг, Павик, Лайонс и я, и еще один, который прибыл в Кабанатуан за неделю до побега. Он сказал, что его зовут Сэндс. Но он плохо реагировал на это имя. Он оборачивался недостаточно быстро, когда его окликали: «Эй, Сэндс!» Какой бы вы сделали из этого вывод?

— Что в действительности его зовут Смит, Миллер или еще как-нибудь. — Сентри допил свой стакан и вытащил бумажник. Он вытянул из человека все, что можно, и теперь, после того как спало напряжение, он почувствовал усталость.

— Правильно, — сказал незнакомец. Казалось, он заметил внезапную незаинтересованность Сентри. — Я ведь уже сказал вам, что часовой в день побега стоял в том месте, где никого никогда не было? Никогда прежде там никто не стоял ночью. Значит, это сделал Сэндс, который был не тем, за кого себя выдавал. И Твининг слышал, как Сентри разговаривал с кем-то у барака в ночь перед побегом. Вы понимаете?

— Понимаю, — ответил Сентри.

— Это свинья Сэндс его выдал, — задумчиво произнес незнакомец. — Я всегда думал на него, потому что Твининг клянется, что Сентри в ту ночь с ним ссорился. — Он взял стакан, допил последние капли и печально закончил: — Стыдно, когда тебя предает соотечественник, да еще из-за личных мотивов. Сентри мог бы жить сегодня и быть счастливым. Шансы были один к ста. Но кто-то продал его японцам, и они ждали его с автоматами.

Глава 2

На какое-то мгновение Сентри показалось, что он падает в пустоту. Потом это чувство уступило место глухому бессилию и он сказал:

— Но ведь это убийство.

— Конечно.

— Однако у вас нет полной уверенности?

— Вы имеете в виду, что нет доказательства, хотя в том, что произошло, сомневаться не приходится. И хуже всего то, что нельзя ничего предпринять, пока не найдешь того парня, на чьей совести все это.

В голове Сентри все смешалось. Он нисколько не сомневался в том, что собеседник говорит правду. И когда он начал задавать вопросы, его уже не заботило то обстоятельство, покажет он свое любопытство, или нет.

— Что это за ссора у барака?

— Твининг слышал их разговор, и на следующий день, после того как застрелили Ника Сентри, и вся история показалась нам странной, он рассказал об этом мне. Он был уверен, что Сентри разговаривал с Сэндсом, но так как было темно…

— Что сказал Сентри?

— Он сказал — эту часть я помню точно: «И как ты думаешь, сколько времени ты можешь скрывать это?» — Потом еще какое-то замечание о том, что он предпримет против него, когда вернется домой.

Он не вернулся… Сентри почувствовал, как в нем закипает бешенство.

— Этот Сэндс, — сказал он, — что он был за человек?

— Сэндс? — снова бесконечная пауза, пока незнакомец обдумывал ответ. — Подождите-ка. Сэндс появился в Кабанатуане в конце ноября 1944 года.

Пока он говорил, Сентри охватило чувство, подобное тому, какое бывает в кино, когда на экране расплывчатое изображение. Все вокруг него поплыло — бар, гул голосов, люди, даже холодный стакан в руке.

На короткий миг он превратился в Ника.

Ник Сентри, 32 года, на момент гибели, вес его был сорок восемь килограммов вместо прежних восьмидесяти. Ник, за три года привыкший лежать, скрючившись в темноте, в углу, кишащем насекомыми. Который терпеливо и сознательно вкладывал всю свою энергию в выполнение задуманного плана.

Сэндс появился в лагере в конце ноября, не вызвав особого интереса, был таким же оборванным и истощенным пленником, как и остальные. Он держался особняком, насколько это возможно в бараке площадью девять квадратных метров с двенадцатью заключенными. Те немногие, которые вообще обратили на него внимание, единодушно сомневались в том, что его имя Сэндс. Ему было около тридцати, он носил бороду. Но остальные тоже были бородатыми — просто из-за того, чтобы решить проблему бритья. Он был среднего роста, с темными волосами, имел странную манеру смеяться (в те редкие случаи, когда были причины для смеха). Он смеялся коротко и резко, задолго до или после того, как смеялись все.

Однако никто не обращал на него особого внимания до ночи десятого декабря. Он обменял свою порцию риса на две сигареты и выскользнул во двор, чтобы сделать несколько драгоценных затяжек. Если бы его обнаружили японцы, он был бы избит. Ник в тот вечер дежурил и пошел за ним.

Твининг, старший лейтенант Роберт Твининг, услышал их шепот: «И как ты думаешь, сколько времени ты можешь скрывать это?» На что последовал невнятный ответ Сэндса. Потом Ник пригрозил ему предпринять меры против него, когда они снова окажутся в Штатах. Эти слова стоили Нику жизни.

«Твининг», — подумал Сентри, медленно возвращаясь к действительности. Адрес Твининга врезался в память. Дип-стрит, Чикаго.

Он снова стал воспринимать свет, шумы, задумчивое лицо человека, сидящего рядом.

— Я охотно познакомился бы с мистером Сэндсом. За ценой я бы не постоял. Ник Сентри был моим братом.

— Ваш бр… Ваш кто? — Незнакомец огорченно заерзал на табурете. Потом его маленькие глазки остановились на лице Сентри. Тот не глядел в его сторону. Он вдруг вспомнил о назначенной встрече с Си Стевенсоном и так испугался, что произнес имя Си вслух. Он взглянул на часы и попросил незнакомца сделать новый заказ, пока сам сходит позвонить.

Бар уже заполнился, и Сентри с трудом проложил себе дорогу к телефонной кабине. Твининг, Павик, Лайонс… — стучало у него в мозгу. Дожидаясь, пока на другом конце провода поднимут трубку, он вытащил из кармана конверт и, прижав его к стене кабины, записал на нем адреса, пока они еще были у него в памяти.

Наконец трубку подняли.

— Си? Это Сентри.

— Эндрью! Старик! Я жду тебя уже в течение трех мартини и одного проигранного пари. Где ты, черт побери, находишься?

— Извини, Си. Я встретил одного человека, который…

— Хорошо, хорошо, передай ей от меня привет!

— …который был вместе с Ником в лагере для военнопленных.

Стевенсон сразу изменил тон. Теперь его голос звучал озабоченно.

— Если ты ищешь повод напиться, то он у тебя уже есть. Ты, вероятно, помнишь, что сегодня лишил фирму «Баллард и Серджент» своего сотрудничества. Я думал, мы отпразднуем это.

— Мы и отпразднуем. — Сентри пришлось пообещать, что они встретятся позже.

Когда он вернулся в бар, незнакомца уже не было. В первый момент Сентри подумал, что он ненадолго вышел, но пустой стакан рядом с полным для Сентри говорил о другом. Какой-то мужчина повернулся к Сентри и сказал:

— Вашему другу нужно было уходить. Мне кажется, он вспомнил что-то важное.

Сентри оплатил счет, механически кивнул бармену и вышел на улицу. Дождь все еще не прекращался. Он остановился у двери и огляделся. По тротуару шли трое матросов и одинокая женщина под зонтиком. Другая сторона Бродвея была пуста. Сентри вернулся в бар. Мак тоже ничего не мог сказать о незнакомце, кроме того, что тот три-четыре раза приходил в бар, все время около пяти часов. Он всегда был один, всегда заказывал стаканчик.

— Он был очень тихим, — добавил Мак. — Сегодня я впервые видел, как он с кем-то разговаривает. Обычно он молча смотрит перед собой.

Сентри вежливо поблагодарил и снова вышел на мокрую улицу.

Итак, Ник стал не просто жертвой войны, а жертвой человека, который по какой-то таинственной причине желал его смерти. Это было убийство, совершенное под прикрытием военного положения в японском лагере для военнопленных, и подтвержденное через военное министерство. Дьявольски чистая работа, и все было совершено в соответствии с правилами игры на войне.

Ник умер, а сообщение о его смерти стоило жизни Кристоферу Сентри. О наградах, присвоенных его старшему сыну после гибели, он уже никогда не узнал.

Кто-то должен был знать о плане Ника. Кто-то, кто потом хладнокровно подошел к первому попавшемуся часовому.

Сентри перешел Канал-стрит на красный свет и остановился у такси. Буркнув шоферу: «в город», он откинулся на сиденье и задумался. Когда они оказались на 10-й улице, он вдруг сказал:

— Можно высадить меня на следующем углу.

Сара Девани, бывшая невеста Ника, жила где-то на 11-й улице. Сентри давно забыл точный адрес, но он определенно узнает подъезд дома, если увидит его. Он никогда не забудет тот подъезд.

Возможно, он найдет какой-нибудь намек в письмах, которые Ник присылал Саре из лагеря? Может, он упоминал Сэндса под этим или другим именем. Или — Сентри невольно ускорил шаги — он найдет что-нибудь в последней открытке, которую Сара получила за два дня до сообщения о смерти Ника?

Если имя где-то упоминалось или имелся хотя бы какой-то ключ к этому имени, то это могло быть только там.

Глава 3

В небольшом коридоре царила мертвая тишина. Не слышалось никакого движения. Он с беспокойством спрашивал себя, не вышла ли Сара замуж и не переехала ли на другую квартиру. Нет, она не могла быть замужем. Пару недель назад он встретил ее на одном коктейле. Обручального кольца у нее на пальце не было — или было?

Внезапно дверь открылась, и Сентри, который собирался позвонить еще раз, застыл с поднятой рукой. Девушка со светлыми, по-детски подстриженными волосами смотрела на него большими голубыми глазами. На ней было белое вечернее платье.

— О, извините! — быстро сказала она и хотела закрыть дверь перед его носом.

— Момент! — воскликнул Сентри, и его повелительный тон удержал девушку. — Сара дома? Я имею в виду мисс Девани.

— О, извините, я сначала думала, это Сара. Когда она знает, что я дома, она не достает ключ. Если вы один из ее друзей, тогда входите, пожалуйста, и присаживайтесь. Она должна сейчас прийти, — пригласила девушка.

Он представился, и ему показалось, что его имя ей знакомо.

— Рада с вами познакомиться, мистер Сентри. Я кузина Сары — Меган Уор. Она взяла меня к себе два месяца назад.

— Она рассказывала мне о вас, — солгал Сентри.

— К сожалению, я должна уходить, — сказала Меган Уор, наивным и очаровательным движением проведя по своим плечам, — а я еще не готова. Сара скоро будет. Извините меня.

«Я еще не готова» заключалось, вероятно, в том, что отсутствовала косметика. Когда она исчезла за дверью на другом конце комнаты, Сентри стал ходить взад-вперед. Потом остановился и огляделся. Подсознательно он отметил, что комната изменила вид. Он помнил радостный, беззаботный хаос красок, а теперь все было белым и серым, за исключением вазы в сине-лиловых тонах.

Письма, открытки… Возможно, она их не сохранила. Но она должна вспомнить.

В комнате снова появилась Меган Уор и несколько неуверенно улыбнулась Сентри. В ту же минуту раздался звонок в дверь прихожей.

Девушка вздохнула с явным облегчением, пробормотала извинение и вышла, оставив дверь в комнату полуоткрытой. Сентри имел возможность отчетливо слышать голоса: «Дорогая, какая ужасная погода! Но в „Плазе“, я думаю, нам будет уютно». Потом разговор стал приглушенным, дверь открылась, и вошла Меган в сопровождении мужчины в вечернем костюме. Она представила их друг другу.

— Мистер Феррар, мистер Сентри. Мистер Сентри — друг Сары, Чарльз.

Мужчины пожали друг другу руки, и Сентри отошел к камину. Феррар не был красавцем в прямом смысле слова, хотя многие, наверное, считали его таким. Ему было около тридцати, но выглядел он очень моложаво, а его прямо-таки сверкающий внешний вид делал его каким-то неестественным.

Он знал Ника, в этом Сентри был уверен. Потому что, когда Меган связала его имя с именем своей кузины, на лице Феррара промелькнул страх, вызванный сходством Сентри с человеком, который должен был стать мужем Сары. Феррар, казалось, хотел задать какой-то вопрос, но потом передумал и сказал:

— Меган, не выпить ли нам по коктейлю перед уходом? По поводу этой ужасной погоды. Вы идете с нами, мистер Сентри?

Значит, они собираются ждать вместе с ним. Сентри кивнул и вспомнил свое последнее посещение этого дома. Тогда он пришел, чтобы выполнить поручение и тогда это тоже касалось Ника…

Было воскресенье, и весь день шел снег. Метель и сильный ветер даже показались приятными Сентри, когда он вышел из дома на Барроу-стрит в мартовские сумерки. Наверху в спальне доктор Таннер успокаивал его отца, опытным взглядом определяя, не появятся ли признаки второго сердечного приступа. Сентри испугался, увидев лицо отца после первого удара, но Таннер сказал:

— Иди, Эндрью. И чем быстрее, тем лучше. Твой отец хочет этого и не успокоится, пока ты не уйдешь.

Сентри не мог найти такси и пошел пешком, в направлении Вашингтон-сквер.

Ник умер… Нужны время и привычка, чтобы выговорить это или даже подумать. Тридцать лет они провели вместе, и теперь за три часа он пытался привыкнуть к мысли, что все кончено. Это конец. И больше никогда не будет по-прежнему.

Сентри повернул на 11-ю улицу. Ему оставалось не слишком много времени, через несколько минут он должен сообщить Саре, которая только вчера звонила им, что Ник умер и два месяца назад похоронен на Филиппинах в лагере для военнопленных. Он должен прийти с этим сообщением к Саре, которая носила кольцо Ника, к Саре, которая только вчера, чуть не плача от радости, сказала им, что получила почту от Ника. Последняя открытка, пришедшая из лагеря год назад, была адресована отцу, но предназначалась Саре.

— Эндрью, — сказала она, — представь себе, у Ника все хорошо! У него все хорошо!

И самое ужасное было то, что эта открытка принесла облегчение, радость надежды на возвращение Ника, на возвращение человека, который давно лежал в безымянной могиле на чужбине.

Вот ее дом. Сентри нажимает на кнопку звонка, и ожидание кажется ему вечным. Стоя перед дверью, он представлял себе Сару, ее волосы цвета красного дерева, падающие на лоб, спокойные серые глаза под темными бровями, мягко очерченный рот. Он мог представить себе вещи труднопредставимые — ее застенчивость, которую можно было счесть за холодную рассудочность, ее гордость, с которой она пыталась бороться. Он знал и о ее чистой любви к Нику.

Наконец, Сентри подошел к двери в прихожей и позвонил. Он вошел и остановился перед дверью квартиры Сары. Все слова, которые он мысленно подготовил, сразу улетучились, и он понятия не имел, что скажет, увидев полные ожидания глаза Сары. Вдруг он заметил, что дверь полуоткрыта, и услышал шум голосов и смех. Он вошел и увидел фигуры гостей. Мысль, что он угодил на вечеринку, была ему неприятна. Из комнаты раздался чей-то голос, перекрывший все остальные:

— Где же Гибби и Джейн? Они хотели быть самое позднее в шесть часов!

Все головы автоматически повернулись к двери. Сентри, которому ни в коем случае не хотелось обращать на себя внимание, невольно отступил назад и оказался в спальне. В центре комнаты стояла Сара Девани, тесно прижавшись к мужчине, который обнимал ее. Ее голова была откинута, а взгляд прикован к мужчине, и тот, как заметил Сентри, все сильнее прижимал ее к себе. Сколько времени они могли так стоять? Позже он понял: прошла лишь какая-то доля секунды, пока открылась предательская дверь. Но в этот момент он ощутил только ужас и почувствовал, как в желудке стало горячо от ярости.

Тихого скрипа двери оказалось достаточно, чтобы картина в спальне переменилась. Руки мужчины упали, Сара вырвалась, обернулась и увидела Сентри.

— Эндрью! — произнесла она, приложив руку к щеке, как будто хотела скрыть румянец, заливший ее лицо.

Затем раздался полунасмешливый, полуоправдывающийся голос:

— Видите, что получается, когда открывают дверь, не…

Не оборачиваясь, Сара прервала его:

— Я думаю, тебе лучше уйти.

— Сара, — сказал Сентри, стараясь овладеть собой. — Я заглянул только затем… — Он постарался придать своему голосу жесткий и грубый тон, вложив в него всю жесткость телеграммы военного министерства, сердечный приступ отца и свой собственный мучительный путь под снегом, — …чтобы сообщить тебе о смерти Ника. Его застрелили… при попытке к бегству. В декабре. Извини, что помешал тебе, но отец решил, что ты должна это знать.

Он ушел не сразу, он еще увидел, как расширились глаза Сары, потом закрылись, и все краски исчезли с лица, которое она закрыла руками…

Чарльз Феррар протянул Сентри стакан. Значит, Сентри был не на холодной снежной улице, полубольной от беспокойства и гнева. Он пил коктейль с двумя незнакомыми людьми в комнате, куда в любой момент могла войти Сара Девани. В любой момент… Эта мысль усилила его нервное напряжение.

Возможно, Ник назвал имя своего убийцы. Все могло зависеть от последней открытки или — если она больше не существовала — от хорошей памяти Сары.

Меган Уор и Феррар беседовали с повышенным интересом двух людей, которые не знают, о чем говорить с третьим, незнакомым. Они как раз остановились на погоде.

Сентри вежливо улыбался, чувствуя на себе любопытные взгляды. Вероятно, они обдумывали, не возникнет ли у Сары теперь, после стольких лет, интерес к брату умершего жениха, и если да, то будет ли это прилично.

Сентри подумал, что оба они очень осмотрительны. Феррар, с лицом молодого банкира, выглядел так, словно был готов в нужный момент сделать нужное нужным людям — разумеется, чтобы результат был в его пользу. А Меган, кузина Сары, — насколько можно судить по виду — старалась точно придерживаться правил, придуманных ею самой. Ее маленькое личико в наивной рамке из светлых блестящих волос было умным, и, если она хоть миг не следила за собой, жестким. Разве они не подходили друг другу?

Наконец, в замке повернулся ключ, и дверь открылась. Вошла Сара. Ее волосы растрепались и блестели от дождя. Сентри она еще не заметила, потому что ее кузина и Чарльз Феррар закрывали его.

— Я думала, вы давно ушли, — сказала Сара. — Тебе повезло, что у тебя машина, Чарльз, а то, как всегда, такси не найдешь.

Она прошла мимо них, подошла к столу, положила сумку и перчатки и увидела неподвижно стоявшего у камина Сентри. В следующую секунду между ними пронеслись шесть последних лет, и Сентри ощутил враждебность Сары. Когда же она произнесла: «О, хелло, Эндрью», лицо ее ничего не выражало.

Глава 4

— …И? — холодно спросила Сара.

Закрыв дверь за кузиной и Чарльзом, она прислонилась к косяку и откинула голову. Сентри должен был признать, что она прекрасно умела делать вид, будто в голове у нее более важные дела, и она лишь терпит его присутствие.

«Хорошо, — подумал он. — Это даже лучше. Говори, что тебе нужно сказать, и иди».

— Я тебя не задержу, — ответил он тоже холодно, не извинившись. — Это из-за Ника. У тебя случайно…

— Ты меня извинишь? — прервала его Сара. — Я совершенно промокла.

Дверь спальни за ней закрылась. Сентри закурил и заметил, что ладони у него мокрые. С того вечера шесть лет назад он встречал Сару много раз. Сначала он думал, что она все объяснит ему, но ошибся. Однажды на парти после театрального представления, когда их хотели представить друг другу, Сара коротко сказала:

— Мы знакомы с мистером Сентри. — И, холодно кивнув, прошла мимо.

И в тот раз, и потом, когда пути их пересекались, они никогда не оставались вдвоем. Он никогда не встречался с нею в ее квартире.

Наконец Сара вышла из спальни. Сев в кресло у камина, она закурила и сказала:

— Извини, я тебя перебила.

— Мне бы хотелось знать, не сохранились ли у тебя письма Ника, хотя бы последняя открытка. — Даже ему самому его вопрос показался смешным, и он почувствовал, что краснеет. И прежде чем он мог что-то сказать, девушка произнесла тоном, каким хотят объяснить что-то любопытным детям:

— Если ты помнишь, они адресованы мне.

— Я спрашиваю потому, что на это есть серьезная причина, — ответил Сентри, пытаясь овладеть собой. — Они у тебя?

— Да.

— Можно их посмотреть? — спросил он, не в состоянии скрыть своего волнения.

Пауза. Все оказалось не так просто. Сара постукивала ногой, глядя на Сентри, потом осторожно сказала:

— Полагаю, в таком случае, я имею право спросить, зачем.

Сентри на мгновение заколебался. С тех пор, как он узнал правду, это стало его личным делом, и его инстинкт был против того, чтобы посвящать третьих лиц. Довериться кому-то — значило для него почти отказаться от части самого себя. Но он должен был это сделать.

— Я разговаривал с одним человеком, — как можно спокойнее сказал он, — который был в лагере, когда застрелили Ника. Судя по всему, это было заранее подготовлено. Кем-то, кому он мешал.

Видно было, как напряглась Сара.

— Ты же в это не веришь! — наконец воскликнула она.

— Нет, Сара, верю, — ответил он и рассказал ей все, прибавив в конце: — Есть и другие люди, которые могут это подтвердить. Я их, конечно, разыщу, но пока, может быть, найдутся какие-нибудь намеки в письмах Ника. Возможно, он упоминал имя человека, которого знал раньше, а потом встретил на Филиппинах.

Пока он говорил все это, Сара сидела так тихо, что Сентри не был уверен, слушает ли она его. Потом она повернула голову и медленно сказала:

— Даже если бы это была правда и ты бы нашел Сэндса, что бы ты мог сделать?

Этот вопрос он и сам задавал себе, но ему не хотелось больше думать об этом. Поэтому он ухватился за первую часть ее вопроса:

— Другими словами, ты не веришь?

— Не знаю. — Она откинула со лба волосы. — Ты должен признать, Эндрью, что все это звучит довольно фантастично. Ты пьешь виски в каком-то баре с совершенно незнакомым человеком…

— Я пил с ним после того, как он уже рассказал о своем знакомстве с одним Сентри. Это, конечно, меня заинтересовало.

— А ты не думаешь, что он заметил твой интерес и решил получить бесплатно еще несколько рюмок?

— Не думаю. У тебя еще есть вопросы? — это прозвучало немного по-детски, но ему было безразлично.

— Да. — Сара оставалась спокойной. — Люди, о которых ты рассказываешь, любили Ника и могут подтвердить всю историю. Почти все любили Ника. А ты не думаешь, что они хотели выместить на Сэндсе свое огорчение?

Сентри отошел от камина, сунул сжатые кулаки в карманы и мягко сказал:

— Я считаю это маловероятным, а так как подобная дискуссия ни к чему не приведет, я хотел бы, прежде чем уйти, взглянуть на письмо. Или тебе удобнее, если я возьму их с собой и верну завтра?

Сара поднялась. Она дрожала, и впервые за весь вечер у нее на лице появились краски.

— Честно говоря, мне было бы лучше, если бы тебя сюда больше ничто не приводило. Ни завтра, ни в какой другой день, пока ты не откажешься от своей самонадеянности. Должно быть, прекрасно чувствовать себя настолько уверенным, чтобы разделять других людей на категории. Наверное, ты обладаешь чрезвычайной способностью вставать на место других людей и решать за них. — С этими словами она повернулась и прибавила: — Я иду за письмами.

Сентри словно по голове ударили, но в то же время его охватила какая-то саркастическая веселость. Он так и не получил объяснения той сцены в спальне шесть лет назад, однако он полагал, что замечание Сары было реакцией на нее — досада на то, что дверь тогда предательски раскрылась именно перед ним.

Но сейчас это неважно. Главное сейчас — это найти человека, называвшего себя Сэндсом. Сентри сунул руку в карман и с облегчением удостоверился, что конверт с адресами на месте, Твининг, Павик, Лайонс… А эти имена, вероятно, приведут к другому.

Но где же Сара? Сентри беспокойно заходил по комнате.

Наконец она вернулась. Но вернулась с пустыми руками. Должно быть, она передумала. Вероятно, ее досада на него была так велика, что и Ник, и его убийцы уже не имели для нее значения. «Проклятье!» — подумал он и тут услышал ее голос:

— Извини, но боюсь, письма остались у тети. Я совсем забыла.

Это была явная ложь.

— Ты имеешь в виду тетушку Марту? — резко спросил он.

— Я уже извинилась, — ответила она, не поддаваясь на его тон. — Я могу послать за ними, если хочешь.

— Нет, благодарю, не стоит беспокоиться, — сказал Сентри, выходя в прихожую и надевая плащ, который Меган повесила на вешалку.

Дождь все еще шел. Сентри направился к Пятой авеню, почти больной от разочарования. Только теперь он понял, как рассчитывал на письма и открытку. Но ему не оставалось ничего другого, как принять отговорку Сары, если он не собирался силой обыскивать ее квартиру. Совершенно ясно, что она сказала неправду; она была плохой притворщицей. Однако она вызвала бы полицию, если бы он стал обыскивать ее квартиру. Это ее право.

Было около девяти часов. Павик и Лайонс жили в Нью-Йорке; ему нужно вернуться домой и найти их телефоны по справочнику.

Войдя в квартиру, он замер от неожиданности. Си Стивенсон в своем неряшливом костюме и круглых очках уютно расположился в кресле.

— Хэлло, Си! — усмехнулся Сентри, бросая плащ на спинку стула.

Сентри познакомился с ним через несколько месяцев после смерти Ника. Он разыскал его, так как слышал, что он, как и Ник, был в О’Доннелле, прежде чем его перевели в тюрьму. Однако надежда побольше узнать о брате не осуществилась. Тогда он еще отчаянно пытался убедить себя, что сообщение из Кабанатуана оказалось ложным.

Это Си устроил его начальником отдела рекламы у «Балларда и Серджента». Это Си заботился о нем в первые недели, когда он работал до девяти вечера, чтобы не возвращаться в пустую квартиру. Это Си был рядом, когда он оказался на грани и целую неделю пил, чтобы забыться.

Си сел напротив Сентри за маленький кухонный стол, посмотрел на него своими умными глазами и вдруг сказал:

— Если не хочешь говорить об этом, то не нужно. Но послушай моего совета — откажись от этого дела. Этим ты никому не поможешь, только будешь напрасно волноваться. Только потому, что какой-то человек раскрыл свой рот в баре…

— Ты прав, — ответил Сентри. Он поднялся, насыпал кофе в две чашки и залил горячей водой. Он знал, что его слова прозвучали грубо, но в подобном деле он не терпел вмешательства. Это касалось только его и Сэндса.

Несколько часов спустя Сентри лежал в темноте, уставившись на освещенный прямоугольник на потолке и держа блокнот с нужными номерами телефонов. Адреса не соответствовали тем, которые назвал человек в баре, но в конце концов прошло ведь шесть лет. Завтра он все узнает.

«Сэндс, — думал Сентри, глядя на потолок, — Сэндс, дьявол Кабанатуана…»

Сара Девани пыталась не смотреть на часы, но время отбивали часы на башне. Десять… одиннадцать… двенадцать…

Она погасила свет, открыла жалюзи, чтобы впустить свежий воздух, и села в маленькое кресло у окна, укрыв ноги халатом. Перед ней возникло лицо Эндрью Сентри, лицо, которое было как бы лицом Ника, лишь с незначительными отличиями: небольшой белый шрам на лбу, складка между прямыми бровями и новая, мягкая манера улыбаться, что не имело ничего общего с юмором.

По стене пополз свет фар, и у дома остановилась машина. Потом хлопнули дверцы, и Сара услышала голоса. Она отошла от окна и осталась стоять у письменного стола, пока в двери не повернулся ключ. Она хотела зажечь свет, но вдруг остановилась.

В коридоре перед большим зеркалом спиной к темной спальне стояла Меган. Сара, ставшая невольной свидетельницей, увидела, как девушка стянула белую перчатку и нежно прижала руку к щеке. На пальце тысячью искр сверкнул бриллиант. «Ага, — подумала Сара, — значит, Чарльз Ферар, как и было запланировано, сунул свою ухоженную голову в петлю». — Она отступила назад и включила лампу рядом с креслом. Меган резко повернулась и опустила руку.

— Сара! Я думала, ты спишь. Я тебя разбудила?

— Нет, я только что погасила свет. Ты хорошо повеселилась? — Она должна сделать вид, что не заметила кольцо, во всяком случае, пока не задаст более важный вопрос.

— О, это было прекрасно, — ответила Меган.

Сара постаралась не встретиться взглядом с большими карими глазами девушки и осторожно сказала:

— Я искала сумку с письмами Ника Сентри, которая лежала в нижнем ящике. Помнишь, ты однажды спрашивала о ней? Ее там нет и нет нигде. Меган, ты взяла письма Ника?

Глава 5

Миссис Павик не скрывала своего недоверия. Однако она все же открыла дверь и впустила Сентри. Она только что сказала ему, что мужа нет дома. Из другой двери выглянула светлоголовая девочка лет двух и серьезно посмотрела на Сентри.

— Джесси! — строго произнесла миссис Павик.

— Мокрая! — ответила девочка, продолжая рассматривать чужого человека.

— Джесси! — теперь это звучало как приказ.

Ребенок исчез, и за дверью сразу же раздался плач.

Миссис Павик вздохнула.

— Теперь она его разбудит, — сказала она, укоризненно посмотрев на Сентри.

Тому хотелось залезть под тахту, и он почувствовал облегчение, когда дверь, наконец, открылась и появился Джон Павик. Как выяснилось, он выходил за сигаретами. Он был плотным, светловолосым, с дружелюбным открытым лицом.

— Надеюсь, вы не долго ждали, — сказал он. — Генриетта, ты предложила мистеру Сентри чашку кофе?

Сентри вежливо отказался. Он сразу перешел к делу, так как ему стало ясно, что Павики и без того достаточно заняты домашним хозяйством и двумя детьми.

— Извините мою назойливость, но, как я вам уже сказал по телефону, мне бы хотелось узнать о брате. Меня интересует буквально все, связанное с ним.

Павик открыл пачку сигарет, протянул Сентри и сказал:

— Вы знаете, что Ника застрелили, когда он пытался бежать?

— Да. Я разговаривал с одним человеком, который считает, что в этом повинен какой-то американец. Он тоже был в лагере.

Он напряженно ждал, пока Павик закурит, достанет пепельницу и снова сядет. Наконец тот ответил.

— Да, мы всегда так думали.

Значит, все правильно. Павик не был фантастом, склонным к страстным и пустым обвинениям. Сентри осторожно пересказал историю, услышанную от незнакомца в баре. И он действительно узнал от Павика кое-что новое: что они перебросили Ника через колючую проволоку, что остаток ночи он, раненый в обе ноги, провел в караульном помещении и был застрелен только на следующий день.

— В назидание всем нам. Но филиппинца они не застрелили, — прибавил Павик. — Он им, наверное, был еще нужен, но его так избили, что он долгое время не мог работать.

К сведениям о Сэндсе, уже известным Эндрью, Павик мог добавить немного.

— Его сразу перевели к японцам, где он получил легкую работу. Несколько раз он даже помогал в бюро, а после смерти Ника его назначили надсмотрщиком над группой рабочих, и на плеточные удары он был щедрее многих караульных. Я знаю это, потому что сам был в его группе. Большой дипломат, этот мистер Сэндс… или я должен сказать лейтенант Сэндс.

Мускулы Сентри напряглись.

— Он был лейтенантом?

— Может, даже полковником, — ответил Павик. — Никто не знал точно. Форма военнопленных состояла из первых попавшихся вещей. Имя… — он сделал многозначительную паузу — которое называли японцам, когда попадали в лагерь. Мне бы хотелось больше рассказать вам о Сэндсе. У него были темные волосы, он стриг их очень коротко. Но это делали все военнопленные. Он был тощим, но — Павик улыбнулся, — я был таким же, имея горстку риса в день, а посмотрите на меня теперь!

Сентри поднялся. Невысказанный вопрос, наверное, ясно отражался у него на лице, потому что Павик вдруг сказал:

— Стрелял японец.

Сентри взял плащ, шляпу и спросил, узнал бы Павик Сэндса после стольких прошедших лет. Тот с сомнением покачал головой.

— Вам может помочь Боб Твининг. Это он подал идею, что Ник кое-что знал о Сэндсе.

— Дип-стрит, Чикаго?

— Да. Он, как обычно, прислал мне новогоднюю открытку. Боб — милый парень. Хотя я тогда подумал, что он переборщил, когда на утро рассказал о том, что он слышал. — Павик задумался, потом продолжал: — Ник сказал, что Сэндс напрасно рассчитывает выйти сухим из воды, что он позаботится об этом, когда вернется домой. И еще что-то о трестере.

— Трестер?[1]

Павик кивнул.

— Он так сказал. Я помню, потому что мне не очень была ясна связь. Сожалею, что не слишком помог вам. Передайте от меня привет Бобу, когда увидите его.

Неужели Твининг все выдумал? Может, у них в доме была пивоварня? Но почему они сами не пришли к этой мысли — Павик, человек из бара или Твининг? При этом Сентри подумал, что он не спросил Павика о незнакомце.

Наконец, он добрался до своей квартиры и заказал междугородний разговор. Через двадцать минут ему позвонила телефонистка и сонным голосом сообщила:

— У меня здесь только Р. А. Твининг, 2127, Дип-стрит. Вы имели в виду его?

— Да.

Он записывал номер, пока за тысячу с лишним километров звонил телефон. Однако Твининга, кажется, не было дома. Час спустя он попытался позвонить еще раз, но опять безуспешно. Положив трубку, он уставился в потолок. Теперь все зависело от Твининга и его трестера. Вероятно, ему самому нужно поехать в Чикаго и разыскать Твининга. Но был еще и Лайонс. Шесть лет назад он жил в Нью-Йорке. Сентри снова поднял телефонную трубку.

Миссис Лайонс, ответившая ему по нью-йоркскому номеру, была очаровательна и слегка насмешлива.

— После всех ваших усилий мне очень жаль сообщить вам, мистер Сентри, что моего сына нет, он в Коннектикуте.

— Он живет там постоянно?

— Где-нибудь постоянно Джеральд вряд ли может быть. В последний раз, когда я о нем слышала, он работал в заведении, называвшемся «Шорлайн клуб». Если хотите, могу дать вам адрес.

Подъехав к клубу, Сентри расплатился с шофером такси и поднялся по лестнице в большой прохладный холл с несколькими креслами и маленькими столиками, на которых стояли цветы. В глубине виднелась лестница, ведущая наверх, а слева находился большой салон, где царила мертвая тишина. Справа за баром было бюро, и оттуда раздавался дикий шум. Большая испуганная коза носилась между письменными столами, сопровождаемая двумя тонконогими, жалобно блеящими козлятами. Когда вошел Сентри, коза прогалопировала в другой конец бюро и прыгнула на барьер. Человек, стоявший на письменном столе, вежливо спросил:

— Что вам угодно?

Испуганная коза издала длинный, дрожащий клич.

— Я ищу человека по имени Джеральд Лайонс. Я слышал, он работает здесь.

— О да, он это делает, — мрачно ответил человек на письменном столе. Он был высокий, с узким умным лицом и копной темных волос, падающих ему на лоб. — Вы видите его перед собой. Лайонс в козьем загоне.

Значит, это Лайонс. Он оказался намного моложе Павика и незнакомца из бара. В нем чувствовалась интеллигентность. Сентри задумался над тем, как это длинное тощее тело могло выдержать лагерную жизнь, или же эта худоба была следствием пребывания там. Как бы то ни было, но в настоящей ситуации не представлялось возможным побеседовать с ним.

— Ведь эту штуку можно поднять, не так ли? — спросил Сентри, указывая на барьер. — Я могу выпустить козу.

— Ради Бога, не надо! Люди, которым она принадлежит, лопнут от бешенства. Сегодня вечером мы собираемся устроить своего рода храмовый праздник, и козы должны внести в это мероприятие определенную ноту. Они как раз упражняются, — пояснил Лайонс, с отвращением глядя на козу.

— Но погодите, я постараюсь загнать ее. Как вас зовут?

Сентри представился, и Лайонс автоматически повторил его имя.

— И что я могу для вас сделать? Мне кажется, я… — он вдруг замолчал, внимательно посмотрел на него и медленно произнес: — Подождите… вы, должно быть, брат Ника Сентри?

— Да, и поэтому я здесь. Есть вещи, о которых я хотел бы поговорить с вами…

— Некоторые вещи, ах так… — пробормотал Лайонс. — Одну минуту! — Он осторожно слез со стола, присел на его крышку, сунул вилку в розетку, нажал на кнопку и сказал в микрофон: — Говорит Лайонс, мистер Биптс. Макс там? — и, обратившись к Сентри: — Козы принадлежат Максу, он рассыльный. — Потом снова сказал в телефонную трубку: — Макс? Немедленно приходи и убери отсюда этих проклятых коз. — И уже опять, обращаясь к Сентри: — Не пройти ли нам в столовую? Там спокойнее.

Кроме них в большом помещении с накрытыми столами никого не было. Лайонс закурил, откинулся на спинку стула и произнес:

— Хотя это меня и не касается, но… умно ли снова ворошить все дело?

— Что касается меня, то да. Я хочу найти Сэндса.

Лайонс внимательно посмотрел на Сентри своими печальными карими глазами.

— По всей видимости, вы информированы. С кем вы говорили?

— С Джоном Павиком. И с человеком, которого я встретил в баре. Лет тридцати пяти, красноватое лицо, светлые волосы…

— Не очень высокий? Это может быть Черч, — сказал Лайонс, нахмурившись, — или тот, другой, Хартман, Хартли, Хартвелл… что-то в этом роде. Не помню точно его имени. У одного из них были неприятности с женой. Значит, он направил вас к Павику, и ко мне?

— И к человеку по имени Твининг.

— Ах, Твининг! Он, наверное, лежал без сна и боролся с собственной совестью, когда услыхал этот разговор. Полагаю, вам уже рассказывали.

— Да. И я спрашивал себя…

— …не выдумал ли он это в качестве интересной темы для разговора? Или что это ему приснилось? Нет, только не Твининг, — решительно произнес Лайонс. — Во-первых, у Твининга нет фантазии, а во-вторых, я думаю, он должен был преодолеть душевные муки, прежде чем доверился нам.

Значит, все ясно. А Лайонс — человек восприимчивый, очень наблюдательный. Сентри задал следующий вопрос, и Лайонс задумчиво ответил:

— Трестер… Не знаю. С таким же успехом это могло быть и что-то другое, какое-нибудь созвучное слово, может быть, в связи с какой-то историей, связанной с женой. Стены барака хотя и не были толстыми, но все же и не из картона.

— А Сэндс?

— Сэндс? Трудно сказать. Мне кажется, что он из так называемой хорошей семьи. Во всяком случае, дело связано с деньгами, насколько можно было судить из того разговора. У меня сложилось впечатление, что он сразу узнал Ника, но в Нике не пробудил никаких воспоминаний. По крайней мере, довольно долго. — Официант принес им кофе, и он замолчал. — Сэндс взвивался по пустякам больше, чем кто-либо из нас. Его нервозность возникла не от лагерной жизни. А его манера смеяться… звучало как лай. Поверьте, иногда это производило в высшей степени странное впечатление. Есть еще кое-что, хотя я не уверен, поможет ли это вам. До армии я работал у одного человека, который на основании нескольких слов, сказанных в микрофон, мог узнать о происхождении говорящего. Ну, что касается Сэндса, то он определил бы его происхождение «с Запада», хотя я мог бы поклясться, что он из Нью-Йорка, там родился и вырос.

Значит, из Нью-Йорка. Следовательно, не исключено, что он сидел с ним рядом в ресторане, ездил в метро или в автобусе. Но кто же скрывается под этим именем?

— Подождите-ка, — вдруг сказал Лайонс. — Если вы хотите знать, как он выглядел, то вам, вероятно, поможет рисунок из лагеря. Павик ведь живет в Нью-Йорке, не так ли? Отнесите ему записную книжку Ника, и он сразу найдет вам Сэндса.

Сентри почувствовал, как у него забилось сердце, и осторожно ответил:

— Мне ничего не известно о записной книжке. Нам ничего не прислали из вещей Ника, из чего мы заключили, что у него ничего и не было.

— Ничего и не было, кроме записной книжки, но о ней я позаботился в первую очередь. — Лайонс выглядел недоверчивым и почти сердитым… — Я помню, как подумал, что его семья обязательно захочет получить ее, и поэтому взял ее себе. Я отправил ее по почте из Ривердаля, где тогда жил. Могу даже точно сказать, куда. Мистеру Кристоферу Сентри, Барроу-стрит, Нью-Йорк.

Глава 6

У Гранд Сентрал Сентри сел в такси. Он знал, что сначала нужно было бы позвонить новым жильцам на Барроу-стрит, но в данный момент это было ему безразлично.

Тауэры оказались дома и, по всей видимости, ожидали гостей. В дверях появилась миссис Тауэр с приветливой улыбкой.

— Ах, мистер Сентри! Входите.

Тот объяснил, зачем пришел, и сказал, что сразу поднимется на чердак и о нем не стоит беспокоиться.

Как он и ожидал, в большом чемодане не оказалось никакой записной книжки. Он сам тогда упаковывал книги отца. Однако, несмотря на свою уверенность, он продолжал систематические поиски, пока не осталось ни малейшего сомнения. Ведь записная книжка была маленькой, как сказал Лайонс. Маленькая, в серой обложке, с линованной бумагой, и на этой бумаге — портрет убийцы.

— Я хотя и не видел рисунка, — признался Лайонс, — но знаю, что Ник рисовал нас всех. Рисовал в бараке, когда другие спали. Для него это было отдыхом. Ведь раньше он работал рекламным художником, да?

Может Кристофер Сентри уничтожил записную книжку? В этом нет ничего невероятного. Если книжка была послана по этому адресу, а среди вещей отца ее нет, то очень может быть, что он кому-то ее отдал. Может, Саре Делани?

Сара после известия о смерти Ника однажды заходила к отцу, бледная и очень тихая, и оставалась у него около часа.

Сентри закрыл чемодан и спустился вниз. Слышались новые голоса. По всей видимости, появились гости. Кто-то как раз говорил: «Вот это я называю хорошей выпивкой», и Сентри, собиравшийся тихо ускользнуть, вдруг остановился. В этот момент Си Стевенсон оглянулся, и на его лице отразилось безграничное удивление. Потом он, сияя, подошел к Сентри.

— Эндрью? Ты записался во взломщики? Если ты вернешь то, что взял, мы не станем больше говорить об этом и вместе выпьем.

Сентри, улыбаясь, покачал головой.

— К сожалению, не могу, мне нужно возвращаться. Я и понятия не имел, что ты знаком с Тауэрами. Скажи миссис Тауэр, что я ушел и не стану ей надоедать.

Тот кивнул.

— Полагаю, дело касается дома?

— Да, — ответил Сентри и сам удивился, как легко ему далась ложь.

Оказалось, что он мог не звонить Саре. Открывая дверь квартиры, он услышал телефонный звонок и поднял трубку.

— Эндрью, это Сара. Я подумала над тем, что ты сказал мне вчера вечером.

— Да?..

— Если Ник грозил этому… Сэндсу, значит, тот был в чем-то виноват, да?

— Звучит логично.

Как и вчера, Сара не обратила внимания на его слегка иронический тон и холодно продолжала:

— В таком случае, это дело полиции или военных, то есть тех, кто может организовать расследование и кто имеет доступ к военному досье Сэндса.

Не стоило разубеждать ее и объяснять, что недоверие властей в десять раз больше ее недоверия, но даже если бы они ему и поверили, официальное расследование будет длиться бесконечно. И — что самое важное — это личное дело его и Сэндса.

Вместо этого он сказал:

— Нет никакого официального доказательства.

На другом конце провода наступило молчание.

— Значит, ты хочешь заняться этим на свой страх и риск, — наконец медленно произнесла она. — Знаешь, это может быть опасным.

Кто-то недавно уже говорил ему об этом. Вчера вечером Си Стевенсон? Лайонс в гольф-клубе несколько часов назад? Сентри равнодушно ответил ей и как можно более естественно и осторожно осведомился об исчезнувшей записной книжке Ника.

— Нет, я бы, конечно, вспомнила о ней, если бы видела. Я действительно не знаю… А ты не думал разыскать человека, который служил у вас в доме? Как же его звали… Роберт?

Да. Роберт. Но, к сожалению, так зовут многих, а его фамилию, как ни пытался, Сентри вспомнить не мог. Возможно, ему помогут адвокаты. После того как Сара положила трубку, он некоторое время в задумчивости смотрел на телефон. Нужен ли был этот звонок? Саре нечего было сообщить ему, и за ее вежливостью он ясно чувствовал прежнюю антипатию. Зачем же она звонила? Может, записная книжка у нее и ей хотелось выяснить, знает ли он о ее существовании?

Во всяком случае, теперь она об этом знает. Ее слова прозвучали почти честно, когда она сказала, что не видела записной книжки; но, в конце концов, о письмах она ведь солгала.

Около девяти он позвонил в авиакомпанию и заказал себе билет в Чикаго. Записывая номер рейса и кладя трубку, он боролся с искушением еще раз позвонить Твинингу. Незнакомец из бара сразу исчез, как только понял, куда клонит Сентри, и даже простодушного Павика жена заставила замолчать.

Было душно. Сентри открыл все окна, приготовил коктейль, выкурил две сигареты и отправился спать. Пока развевающиеся от ветра занавески не усыпили его, он разработал много неосуществимых планов о нелегальном проникновении в квартиру Сары.

Самолет приземлился с опозданием, и Сентри направился к зданию аэровокзала. Там он нашел единственную свободную кабину телефона-автомата и набрал номер. Трубку поднял сам Твининг. Сентри никак не мог объяснить бессмысленный страх, охвативший его в самолете. Теперь он понял, что это был страх перед предстоящим моментом.

— Меня зовут Сентри, — начал он. — Вы меня не знаете, но… я полагал…

— Понимаю… — прервал его голос.

Сентри с удивлением уставился на трубку, потом продолжал:

— Я сейчас в аэропорту, беру такси и через несколько минут буду у вас.

Глядя на струйки дождя, бегущие по стеклам машины, он думал о том, откуда Твининг мог узнать о его приезде. Сообщили ему об этом Павик или Лайонс, а может незнакомец из бара? Однако слова Твининга звучали не дружески, и не холодно, а просто устало.

Дип-стрит состояла из троллейбусных проводов, заправочных станций, жилых домов и кондитерских. Найдя нужный номер, Сентри поднялся по лестнице и под номером 5С обнаружил имя Твининга. Потом он попал во второй холл, и на старом, плохо освещенном лифте поднялся на пятый этаж.

Когда дверь лифта за ним с грохотом захлопнулась, в конце темного коридора открылась дверь квартиры, и появилась фигура мужчины. Тот же голос, что и по телефону, сказал:

— Это не?.. О, мистер Сентри?

Сентри испугался и сразу же ощутил смешанное чувство застенчивости и жалости. Несмотря на темноту, он заметил, что лицо у мужчины опустошенное, а волосы почти совсем седые. «Отец Твининга», — подумал Сентри, входя в квартиру. Темный костюм мужчины, выражение усталости в глазах, запах цветов подсказали ему, что что-то не в порядке. Он терпеливо ждал.

Мужчина закрыл дверь и обратился к Сентри с усталой вежливостью:

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Сентри, что вы пришли. Я — дядя Боба, Джордж Твининг.

Это могло означать все или ничего, и вынудило Сентри задать вопрос. Он спросил, с трудом выговорив непривычное для него уменьшительное имя:

— Боб умер?

Лицо Джорджа Твининга на миг оживилось от удивления, словно он все еще не привык к неотвратимости этого слова.

— Да, — наконец ответил он. — Я думал, вы знали. Вы же сказали, когда звонили… Я даже удивился, как вы могли узнать, если это случилось только вчера вечером.

Сентри отвел взгляд от лица старика.

— Извините, я и понятия не имел. Я срочно прилетел из Нью-Йорка, чтобы поговорить с ним. Это было?.. — осторожно произнес он, но тут раздался какой-то шорох, и дядя Твининга быстро встал.

— Это моя племянница, — сказал он. — Сестра Боба. Извините, я вас на минуту оставлю.

Старик вернулся с высокой светловолосой женщиной, которую он представил как Маргарет Твининг.

— Я слышала, вы хотели поговорить с моим братом, мистер Сентри, — начала она. — Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, чтобы ваш приезд из Нью-Йорка был не напрасным?

— Нет, — неуверенно ответил Сентри. — Но, возможно, вам потребуется моя помощь.

Когда Маргарет отрицательно покачала головой, он сказал:

— Не могли бы вы сказать мне, что произошло с вашим братом?

Кажется, прошла целая вечность, пока она ответила:

— Его сбила машина. Водитель скрылся. По всей вероятности, это случилось сегодня около двух часов ночи. Он позвонил мне вчера и сказал, что встретил старого друга, и они пойдут выпить.

— Старого друга? — осторожно повторил Сентри. — Кого-то, кого вы знаете?

— Нет-нет, — ответила Маргарет Твининг.

— Ваш брат случайно не сказал, кто это?

— Сказал. Они были вместе в лагере для военнопленных, а такая дружба, кажется, прочнее других. Он радовался, как мальчик. По-моему, его звали Сэндс.

Глава 7

Путь, которым он теперь должен идти, был для Сентри совершенно ясен. Он сидел в баре, и перед ним стоял стакан дрянного виски, хотя пить ему не хотелось.

«Он радовался, как мальчик… Дружба, прочнее других…» Итак, встреча двух старых солдат. Смерть не настигла его, Твининг сам беззаботно бросился ей в объятия. Может, он забыл предательство в Кабанатуане или сознательно подавил воспоминания о нем от радости встречи со старым товарищем.

Твининг никогда не думал, что представляет собой опасность для кого-то, хотя он, вероятно, знал о том разговоре у барака больше, чем рассказал своим товарищам. Во всяком случае, достаточно, чтобы стать опасным для Сэндса, когда возникнут вопросы по поводу смерти Ника Сентри.

Но откуда Сэндсу стало известно, что эти вопросы теперь актуальны?

Из-за плохой погоды освободились два места на следующий рейс в Нью-Йорк. Сентри поехал в аэропорт, переоформил билет и стал ждать, когда объявят посадку.

Он чувствовал что-то вроде удовлетворения. Сэндс в лице Твининга убрал с дороги свидетеля, но одновременно выдал и нечто важное. Лишь очень маленькая и ограниченная группа людей знала, что Сентри обнаружил убийство своего брата и хотел найти человека, который мог бы рассказать об этом более подробно.

Сентри начал перебирать в уме этих людей. Павика и Лайонса он исключил. Незнакомец из бара тоже не мог иметь отношения к этому делу. «Неприятности с женой», — сказал Лайонс, такое во время войны можно было услышать часто. Это, вероятно, следует считать лучшим объяснением его анонимности. Сентри стал развивать свою мысль дальше. Он рассказал о Твининге Си Стевенсону и Саре, а кузина Сары наверняка потом задавала ей вопросы. Если Меган Уор действительно так тесно связана с Чарльзом Ферраром, тогда последнего тоже не следует исключать. Си Стевенсон, разумеется, вне подозрений…

«Нет, — холодно подумал Сентри, — нельзя исключать никого. Один из этих людей должен был предупредить Сэндса или сам был этим Сэндсом».

— Кеттль, — сказал мистер Пентроп. — Роберт Кеттль. Можем ли мы что-нибудь сделать для вас, Эндрью?

— Нет, благодарю. Я бы хотел сам повидаться с ним.

— Хорошо, если вы подождете у телефона, я дам вам его адрес.

Сентри стал ждать. Было утро понедельника, и воздух за окном кипел от зноя. Сначала он должен, если возможно, найти записную книжку, чтобы была полная ясность с Сарой. Со смертью Твининга Сэндс перестал быть злой тенью, дурным сном, от которого Сентри просыпался по ночам. Он был человеком из плоти и крови, убийцей.

— Извините, что так долго заставил вас ждать, — сказал мистер Пентроп и назвал адрес в Гарломе. И так как он, по всей видимости, чувствовал себя обязанным прибавить что-то, он сказал: — Достойный человек этот Роберт. Он хорошо служил вашему отцу.

«Но вспомнит ли он, — подумал Сентри, — о маленьком пакете, полученном шесть лет назад?»

К его удивлению, Роберт вспомнил. Пакет был получен недели через три после извещения о смерти Ника.

— Это было за два дня до того, как у вашего отца случился первый удар и его отправили в больницу.

— Вы не заглядывали внутрь, Роберт? — спросил Сентри, и ему показалось, что выражение темных глаз Роберта изменилось.

— Нет, мистер Сентри. Я увидел, что книжка совсем рваная, но мистер Сентри сразу положил ее в свой письменный стол. И это все, что я видел до тех пор, пока вы не прислали посыльного и я не отдал ее ему.

Когда Сентри вернулся домой, он уже настолько овладел собой, что мог ясно думать.

Роберт не виноват, ведь он был уверен, что действует в соответствии с желанием Сентри. Сентри в то время жил в отеле, чтобы находиться поближе к больнице, где лежал отец. И в суете последних беспокойных дней перед смертью отца, и потом, при уборке дома на Барроу-Стрит, слуга больше не думал об этом.

Маневр Сэндса был ясен. Он уже в Кабанатуане знал о существовании записной книжки, но не имел возможности украсть и уничтожить ее. Только после того, как Лайонс сообщил о своем намерении отослать ее семье Ника, он разработал план, и счастье ему улыбнулось. Возможно, он несколько дней наблюдал за домом и потом позвонил. На его звонок среди многих других звонков никто не обратил внимания. Сэндс узнал, что Кристофер Сентри при смерти, а сына нет дома. Тогда он позвонил еще раз и измененным голосом, от имени Сентри приказал прислать записную книжку Ника, потому что она нужна отцу.

Нет, Роберта винить не стоит. Но Сара, навещавшая отца за день до его отправки в больницу, то есть через день после получения книжки? Знал ли Сэндс, что Лайонс и записная книжка уже в Соединенных Штатах, или узнал об этом от Сары?

Сентри раздумывал, не пойти ли ему выпить пива, когда позвонил Си Стевенсон и пригласил его пообедать. Они договорились встретиться в ресторане на 51-й улице.

Войдя в половине первого в ресторан, он увидел, что Си еще не появлялся. Сентри сел за стол и заказал себе пива. Держа стакан, он думал о Роберте Твининге, которого похоронят через час-два.

— Эй!

Сентри испуганно обернулся.

— О, извини, Си, я не заметил тебя в этой благородной полутьме, — он принужденно улыбнулся.

— Да, — согласился Си, — прямо руку перед глазами не различишь. — Он указал на стакан. — Надеюсь, ты все же не пронесешь его мимо рта! — Несмотря на шутку, в его голосе слышалась озабоченность.

Они уже почти покончили с едой, когда он упомянул Тауэров.

— Злоида… миссис Тауэр отругала меня за то, что я не уговорил тебя остаться на коктейле. Она не знала, что мы с тобой знакомы, и мне пришлось выкручиваться. Знаешь, я думаю, чем меньше вращаешься в обществе, тем лучше. Может в один прекрасный день ты решишь выгнать ее из дома, и что тогда?

Однако Си согласился, что они милые люди и наконец осторожно начал разговор о том, что было настоящим поводом для их встречи.

— Ты встретил в Чикаго того человека? Как, бишь, его?

— Твининг. Нет, — ответил Сентри как бы между прочим. — Он умер. — Он внимательно вглядывался в лицо друга, но сумел заметить лишь удивление на его круглом лице.

— Что? Должно быть, для тебя это было хорошеньким шоком, ведь ты на него так рассчитывал! Он был последним звеном в цепи, да?

— Более менее.

— Было бы неправдой сказать тебе сейчас, что мне жаль. Я даже рад, что твой источник информации иссяк. Попытайся взглянуть на это с такой точки зрения: если дело обстоит не так, то ты доставляешь себе ненужное беспокойство и неприятности. Если же кто-то действительно послал Ника на смерть, то это может войти у него в привычку с братьями Сентри. — Не получив ответа, он продолжал: — Чего тебе не хватает, так это отпуска — плавание, солнце, загар и все такое прочее. У меня есть небольшой загородный дом, но сейчас там никто не живет. Почему бы тебе не освободиться на несколько дней и не отдохнуть?

Сентри покачал головой.

— Большое спасибо, но не сейчас. Не беспокойся обо мне, Си, на этот раз тебе не стоит играть роль сестры милосердия. Я знаю, что мне делать.

Глава 8

Сентри начал ненавидеть свою квартиру.

Сначала она ему очень нравилась — находилась она в спокойной местности, до нее было легко добираться. Однако одиночество, которое сначала казалось ему таким желанным, теперь стало в тягость. Тишина мучила его вопросами и постоянно напоминала о том, что время шло, что пролетело уже три дня с тех пор, как он узнал о смерти Ника, а он еще ничего не добился.

Самый важный вопрос заключался в том, узнал ли уже Ник Сэндса, когда писал открытку Саре.

Он должен поговорить с Сарой, должен как-то извиниться за свое поведение шесть лет назад. Он должен узнать, кому она рассказала о Твининге, и если он действительно расположит ее к себе, он сумеет выманить у нее письма и открытки Ника.

Он позвонил ей в начале седьмого.

— Это Эндрью. Добрый вечер, Сара.

— О, ты уже вернулся из Чикаго?

— Да. Мне бы хотелось знать, свободна ли ты сегодня вечером. Я бы забежал к тебе на несколько минут.

Пауза. Наверное, она пыталась найти в его словах иной смысл, однако в ней проснулось любопытство, и она, наконец, ответила:

— Да. То есть… ну, хорошо.

— Прекрасно. Когда?

— Около восьми.

— В таком случае, пока, — сказал Сентри, кладя трубку.

Он вошел в дом с прежним чувством антипатии, нажал на кнопку, прошел вестибюль и увидел ожидавшую его в дверях Сару. Ее щеки покраснели, словно она только что с кем-то спорила, подумал Сентри. Она была не одна: из квартиры доносились голоса Меган Уор и Чарльза Феррара.

Они пили коктейли, и Сентри сразу заметил, что стакан Меган уже пуст, а стакан Феррара стоял полный. Это могло означать, что Феррар пришел недавно, а Сара имела возможность поссориться с кузиной. Но это могло означать также, что Меган пила быстро.

Атмосфера в комнате была напряженной, что бросалось в глаза даже непосвященному. Сара вежливо осведомилась, что Сентри будет пить, и исчезла на кухне, хотя Феррар уже поднялся.

Меган Уор, сидящая на софе, немного наклонилась вперед, и Сентри только теперь увидел, что она одета для поездки.

— Я слышала, вы только что вернулись из Чикаго. Путешествие было приятным?

Сентри почувствовал поднимающуюся злость. Хотя ему и было ясно, что Сара объяснила Меган его недавний визит, но он никак не предполагал, что они и дальше будут болтать о нем.

— Не совсем приятной, мисс Уор, — любезно ответил Сентри. — Человек, ради которого я поехал, умер.

Звяканье льда на кухне прекратилось. Меган Уор неподвижно смотрела на него. Единственным движением в помещении оказался поворот головы Феррара, когда он обернулся к девушке. Она подняла брови и заметила с подчеркнутым сожалением:

— О, ужасно жалко!

Чарльз Феррар уставился на ковер под ногами и сочувственно покачал головой.

В комнату вошла Сара, и Меган сказала:

— Ты не думаешь, что нам пора, Чарльз? Ведь нужно еще поесть, а потом…

Они оба поднялись. Феррар обошел софу и поднял три бело-голубые сумки, которые Сентри до сих пор не замечал. Однако принужденность, с которой простились друг с другом Сара и Меган, не укрылась от внимания Сентри.

— Благодарю за все, Сара… Ты была очаровательна. Надеюсь, мы скоро увидимся…

— Надейся, — ответила Сара и тоже поднялась. — Тетя Гарриет пригласила меня провести у них отпуск. Он начинается у меня в среду. Так что мы скоро встретимся в Сваннете.

Сказано было как бы между прочим; почему же это прозвучало как ультиматум?

Сентри, навостривший уши при слове «Сваннет», — кажется, там загородный дом у Си Стевенсона? — услышал, как Меган ответила:

— Да, это было бы очень мило. До свидания, мистер Сентри. И еще раз благодарю, Сара.

Закрыв за ними дверь, Сара вернулась в гостиную, огляделась и, встретив взгляд Сентри, сказала:

— Я приготовлю тебе коктейль. — Сентри пошел за ней на кухню. — Я слышала, что ты говорил о человеке из Чикаго. Это ужасно, правда?

Сентри глубоко вздохнул.

— Я тоже так думаю. Он, наверное, сам удивился… если у него было на это время.

Она быстро обернулась.

— Время? Что ты хочешь сказать?

Сентри, рассказывая, спрашивал себя, что же скрывается за взглядом ее неподвижных серых глаз.

— Его семья удовлетворилась объяснением, что это был несчастный случай. Полиция, кажется, тоже. Водитель, скрывшийся с места происшествия, пьяный пешеход — случаи не такой уж редкий. Единственной зацепкой является телефонный разговор между ним и его сестрой.

Сара молча покачала головой.

— Не следует ли рассказать об этом полиции?

— На таком материале не выстроишь дела. Твининг пил. А то, что молчит его друг, тоже выглядит вполне нормальным. Никому не хочется быть втянутым в подобные дела, даже если это просто несчастный случай.

Они вернулись в гостиную. Сентри прислонился к каминной полке, а Сара села в то же самое кресло, где сидела во время их разговора три дня назад.

Она была настолько удручена, что даже забыла о своей враждебности к Сентри. «Ну, — подумал он, — начало положено». Он предложил ей сигарету, поднес спичку и осторожно сказал:

— Мы не должны упускать из вида возможность, что Сэндс знает кого-то из нас. Он мог узнать, например, что я собираюсь к Твинингу.

— Кто-то, кого мы…

— Как тебе известно, Твининг прожил после лагеря шесть лет. Возможно, он молчал, потому что так сложились обстоятельства. Может, он вообще был неразговорчив. Но Сэндс, кажется, не был уверен в том, как поведет себя Твининг, если кто-нибудь станет задавать ему прямые вопросы. Откуда он узнал о грозящей опасности?

Сара пригубила коктейль.

— Но этот человек должен был полететь туда.

— Вся поездка не займет и четырех часов.

— Вероятно, тебе могли бы помочь в авиакомпании.

— Я уже пытался. Но Сэндс не настолько глуп, чтобы назвать свое настоящее имя. Кроме того, списки пассажиров не выдаются без особых на то оснований. Полагаю, твоя кузина, к примеру, знала о Твининге, так ведь?

На какое-то мгновение ее взгляд стал почти насмешливым.

— Разумеется, твое внезапное появление возбудило ее любопытство, и я сказала ей, что тебе нужен адрес приятеля Ника в Чикаго. Но, уверяю тебя, Меган — не тот человек.

— Я этого и не думал, — выдавил из себя улыбку Сентри. — Может быть, она доверилась мистеру Феррару?

— Возможно. Они снова помолвлены. Но Чарльз не был даже на Филиппинах, — возразила она, и прозвучало это так, словно она хотела защитить его. — Да и где бы он ни был, у него все сложилось удачно. Его уволили досрочно, и он три месяца провел в санатории.

Вероятно, это объясняло заносчивость Феррара, его стремление в каждой ситуации взять инициативу в свои руки. Он хотел доказать врачам, что может взять от жизни больше, чем они советовали. Однако за его высокомерием скрывалась доля неуверенности.

— Не повезло, — механически произнес Сентри, отметив про себя, что Сара, по всей видимости, не знает, где Феррар провел годы войны. — Тебе приходит на ум еще кто-нибудь, Сара? Чтобы уж исчерпать все варианты.

— Есть еще один человек. — Столь большая готовность могла означать только насмешку. — Я рассказала об этом другу нашей семьи, который знал Ника. Его зовут Джеймс Корт. После того, что ты рассказал, мне, конечно, захотелось узнать больше, а Джеймс два дня видел Ника в Кабанатуане…

Сентри не слушал. Лагерь военнопленных вдруг показался ему тайным клубом, куда ему нет входа. Он вовремя отвлекся от возникших у него гипотез и услышал, как Сара сказала:

— Кстати, Джеймс в субботу вечером был у меня.

Сентри не стал анализировать ее последние слова, в его памяти остался лишь тон, каким они были сказаны. Эта девушка была невестой его брата, она отчасти убеждена в том, что он был хладнокровно убит, она только что услышала о другой смерти — и вот сейчас, после короткого мига потрясения, снова была занята тем, чтобы возводить новые преграды.

И эта девушка утаивала письма и открытки Ника с последними написанными им словами.

Сара поднялась. У Сентри возникло дикое желание схватить ее и потрясти, и трясти до тех пор, пока не рухнет ее самообладание.

Когда она проходила мимо, он взял ее за плечи и повернул к себе. Она стояла бледная, не оказывая никакого сопротивления. Сентри, у которого еще секунду назад вертелось на языке множество слов, забыл все, ощутив нежность ее кожи. Ее плечи были обнаженными и теплыми, а рот оказался так близко от его губ, что он наклонился и поцеловал ее.

Он рассчитывал, что поцелуй будет поверхностным, своего рода оскорблением. Но все вышло по-другому. Правда, у Сентри не было времени осознать это. Сара резко вырвалась. Он молча смотрел на нее, на ее побелевшее лицо, на ее губы, которые вдруг показались ему страшно волнующими и до боли знакомыми. Его взгляд встретился со взглядом ее больших непроницаемых глаз.

— Не бойся, я не закричу, — сказала она.

Пока они стояли так, раздался звонок, и Сара направилась к двери. За ее восковой бледностью скрывалась, должно быть, насмешка. Он позволил себе увлечься, а она осталась трезвой. Сара вернулась в сопровождении высокого, внешне дружелюбно-ленивого мужчины, и сказала коротко, без всякой теплоты:

— Мистер Сентри — мистер Корт. Эндрью — брат Ника Сентри, Джеймс.

Это был человек, который целовал Сару в ее спальне, когда Сентри пришел к ней с известием о смерти Ника.

Глава 9

Тот, кто был близок Саре Девани, тот, кто был в японском лагере для военнопленных, тот, кто знал о намерении Сентри встретиться с Твинингом.

Когда они протянули друг другу руки, Джеймс Корт посмотрел на Сентри с явным интересом.

— Когда я услышал то печальное известие, я чуть было не зашел к вам, но узнав, что у вас кто-то болен, счел момент не совсем благоприятным. Второй попытки я не делал. Вы же знаете, как это бывает.

Сентри кивнул. Конечно, он знал, как это бывает, также он знал, что Корт после первой попытки легко мог послать кого-нибудь за записной книжкой.

— Сара говорила мне, что вы встречали Ника в Кабанатуане.

— Да. На войне случаются странные вещи. Но… если у вас нет ничего более интересного, идемте с нами обедать. Ты не можешь уговорить его, Сара?

По всей видимости, Корт не признал в нем человека, вторгшегося в спальню шесть лет назад. Сентри ломал себе над этим голову по дороге в ресторан и пока Корт изучал меню, поднося его к самым глазам. «Ага, — подумал Сентри, — поклонник Сары слеп, как летучая мышь».

Интересно, сказала ему Сара тогда, кто он? Кажется, нет, или же Корт превосходный актер. Единственной реакцией, которую смог заметить Сентри, было такое же удивление, как у Феррара — удивление, вызванное его необыкновенным сходством с Ником.

Были поданы коктейли, и Корт, предложив тост за здоровье Сары, вдруг сказал:

— Странной случайностью было встретить Ника в Кабанатуане, — он замолчал, бросив неуверенный взгляд на Сару.

— Продолжай, Джеймс, — спокойно сказала она. — Ты же знаешь, что меня это тоже интересует.

— Итак… О’Доннелл был расформирован в июле 1942 года. Осталось несколько врачей и заключенных: среди них был и я. Но меня увезли только осенью того же года…

Сентри вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным. Джеймс Корт называл места и даты, которые невозможно было проверить. У Сэндса оказалось достаточно времени, чтобы сфабриковать себе убедительно звучащее военное прошлое.

— Наконец, в середине декабря 1944 года, они отослали нас в Кабанатуан. У них была эпидемия дифтерии, не было никаких средств для борьбы с ней. Если кто-то жаловался на боль в горле, того, как правило, через два дня хоронили. Ник тоже подхватил дифтерию, но он оказался в числе везучих. — Корт спохватился поздно.

Сентри молчал. Болезнь пощадила Ника — для Сэндса. Сара очень тихо сидела рядом. Корт продолжал рассказ подчеркнуто деловым и спокойным тоном.

— Я узнал Ника не сразу («Зато его сразу узнал Сэндс», — подумал Сентри. — Узнал и скрылся под фальшивым именем). Но я видел его прежде лишь раз, — помнишь, Сара, у вас в Сваннете — он очень изменился. Мне даже не удалось как следует поговорить с ним. Он работал на строительстве дороги, а я дежурил в лазарете. Потом пронесся слух, что нашу группу перебрасывают в Японию. Этого, разумеется, не произошло, и я продолжал работать в лазарете, пока нас не освободили. В свое время Ник решил, что я первым вернусь домой и попросил меня — он взглянул на Сару — разыскать тебя и сказать, что скоро все кончится.

Сентри глубоко вздохнул, а Корт продолжал:

— Я, разумеется, и понятия не имел, что Ник планировал побег. Нас освободили через несколько недель, но тогда, конечно, представить себе этого никто не мог. Через некоторое время пребывания в лагере перестаешь вообще во что-либо верить.

— Вы помните еще кого-нибудь из барака Ника? — равнодушно спросил Сентри.

Корт задумчиво покачал головой.

— Я ни с кем не общался. Странным образом несколько дней назад в гольф-клубе Коннектикута я встретил одного человека, который показался мне знакомым. Я заговорил с ним, но, кажется, он меня не узнал. Возможно, я ошибся.

Чтобы скрыть свой испуг, Сентри со скучающим видом принялся рассматривать рисунок на скатерти. Тем человеком, разумеется, был Джеральд Лайонс. Но вот оказалась ли встреча случайной? Лайонс не узнал его. Это могло быть обычным неузнаванием или открытым вызовом Сэндса.

— Значит, вы не помните ни Твининга, ни человека по имени Сэндс? — спросил Сентри, закуривая.

— Сэндс? Кажется, нет. Твининга тоже не знаю. Возможно, если бы я его увидел… Сара рассказывала мне о ваших подозрениях. Должно быть, это ужасно, и мне хотелось бы чем-нибудь помочь вам. Твининг…

— Он умер, — коротко ответил Сентри.

Он с таким напряжением ждал реакции Корта, что чуть не вздрогнул, когда рука Корта, держащая вилку, застыла в воздухе.

— Умер? После того как пережил войну и лагерь? Что же случилось, он утонул в ванне?

Сентри качнул головой, а Сара сказала:

— Эндрью думает, что его убили.

Сентри предпочел бы сам выбрать момент для подобного сообщения. Он продолжал наблюдать за Кортом.

— В самом деле? — с вежливым интересом спросил тот. — Вы полагаете потому, что он… много знал? Но это же глупо. Он ведь был не единственным в лагере, да и потом, наверное, не хранил эту историю… К тому же, я думаю, намного проще было бы убрать вас.

— Благодарю, — сухо ответил Сентри. — Больше ни за что не пойду в парк на полночное рандеву.

— На вашем месте я бы тоже не стал этого делать, — сочувственно сказал Корт.

— Джеймс, — как-то слишком быстро произнесла Сара, — ты не мог бы заказать воды?

Сентри задумчиво смотрел на них, спрашивая себя, почему их шестилетние отношения не пришли к логическому концу. Сара была без кольца и не выглядела слишком счастливой. Корт оставался внимательным к ней, но не больше.

Они бросились друг другу в объятия, забыв об умирающем от голода человеке, который построил жизнь на своей любви, который разработал план бегства и с надеждой сказал, что скоро все кончится.

Когда Корт поднялся, чтобы поздороваться со знакомыми в другом конце зала, Сентри спокойно спросил:

— Ты случайно не обнаружила за это время письма Ника?

Она молча покачала головой, судорожно схватившись за перчатки, лежащие на столе.

— Ты же знаешь, как они важны, — настаивал он.

— О да, но я… — Она замолчала.

— Что?

— Ничего, — коротко ответила Сара, и в этот момент вернулся Корт.

Сентри, охваченный бешенством, смотрел в свой стакан. Сегодня понедельник и, вероятно, у него уже не будет возможности до отпуска застать Сару одну. Она собиралась уезжать в среду: таким образом, у него оставался лишь вторник, чтобы сломить ее холодную, непоколебимую оппозицию. При этом он был твердо убежден, что найдет в письмах или открытке нужное имя или хотя бы намек.

Пока он мог только спросить ее. Он заметил как бы между прочим:

— Ты сегодня упомянула о Сваннете. У моего друга Си Стевенсона там домик. Может, вы когда-нибудь встречались?

— Стевенсон? — повторила Сара. — Возможно. Но я там не была уже давно. Мне кажется, тетя упоминала когда-то это имя.

— Твоя тетя Гарриет? — подчеркнуто вежливо кивнул Сентри.

— Именно, — резко ответила девушка.

Было около одиннадцати, когда Сентри вернулся домой. Он сразу же заказал междугородний разговор. Наконец издалека раздался женский голос:

— Слушаю.

— Пожалуйста, мистера Лайонса.

— Вы имеете в виду мистера Лайонса из бюро?

— Да. Это очень срочно.

— Сожалею, но мистер Лайонс у нас больше не работает.

Оказалось, Лайонс и адреса не оставил и не сообщил о своих дальнейших планах. Сентри намеревался на следующий же день позвонить миссис Лайонс. Он во что бы то ни стало хотел выяснить, действительно ли в клубе был высокий человек в роговых очках и разговаривал с Лайонсом.

Сара долго смотрела на закрытую дверцу шкафа, которую — она помнила это совершенно точно, — она впопыхах оставила открытой. Окна спальни были распахнуты, и дверцу могло закрыть порывом ветра, но ветер не мог повернуть ручку, — это надо было сделать, чтобы дверца оказалась закрытой.

Значит, в ее отсутствие здесь кто-то был; кто-то, кто осторожно, но методически навел порядок, прежде чем покинуть квартиру.

Сара ужасно разозлилась. Она подошла к шкафу, рванула дверцу, но не увидела ничего, кроме аккуратно висящих платьев. Потом она осмотрела гостиную и обнаружила, что комнату обыскивали. Счета, подготовленные ею к оплате и лежащие на письменном столе сверху, оказались под другими бумагами.

Начался дождь, становившийся все сильнее, и, закрывая окна, Сара подумала, что, собственно, ожидала нечто подобное. Эндрью Сентри знал, что ее история с письмами — ложь, и он же закрывал дверь квартиры, когда они уходили. Закрывал, но не закрыл? Совсем не сложно подать кому-нибудь знак, выходя из дома.

«Но он не нашел, что искал», — подумала она… Мысль, что Эндрью поручил кому-то вторгнуться в ее маленький личный мир, была ей невыносима. По крайней мере, ей следует сказать ему, что его сообщник выдал себя. Она нашла его номер. Занято.

Когда она положила трубку, квартира показалась ей непривычно тихой, словно она ждала чего-то или незнакомец в ней что-то изменил. «Глупости», — решительно сказала она себе, зажгла все лампы, села в кресло и решила позвонить Сентри еще раз после того как выкурит сигарету.

Пока она сидела и ждала, ей стало почему-то страшно. Сердце у нее забилось, когда она представила, как легко можно попасть в ее квартиру.

А если неизвестный не имеет отношения к Эндрью?

Если это был тот, кто называет себя Сэндсом?

Сара вздрогнула. Часы на каминной полке показывали половину двенадцатого, но Джейн, наверное, еще не легла. Одна мысль о птичьем лице Джейн, ее коротких вьющихся волосах и молочно-голубых глазах была успокаивающей. Сара подняла трубку и заказала разговор со Сваннетом.

Сэндс был на несколько лет моложе или старше Сентри и, значит, ему было около тридцати пяти. Он или родился в Нью-Йорке или жил там долгое время. Он был образован, а его семья, вероятно, имела деньги. У него темные волосы (были тогда). Он был педантичен. Его смех был похож на лай. Он почти наверняка был другом Сары Девани или знакомым Ника по работе, иначе бы Сентри тоже знал его.

Однако все эти факты ничего не давали. Сентри никак не мог вспомнить, что его насторожило во время ужина. Было ли это замечание Сары или элегантного мистера Корта? Через некоторое время он отказался от своих бесплодных попыток и лег спать.

Уже почти засыпая, он вдруг вспомнил. Это было постоянно повторяющееся упоминание о Сваннете. О нем говорили Си, Меган Уор, Джеймс Корт и Сара. Конечно, там жили родственники Сары, и Ник должен был съездить туда хотя бы раз, мог там познакомиться с Кортом. И, вероятно, Ник был там, вращался в небольшом кругу людей.

И эти люди знали о предполагаемой поездке Эндрью к Роберту Твинингу или были информированы третьими лицами.

Может, Сваннет был не только местом, где все эти люди могли тогда встретиться? Может, Сваннет был центром всего происходящего? Может, все Девани каким-то образом замешаны в этом деле?

Нет, не Девани. Родственников Сары звали иначе.

Тут Сентри проснулся окончательно. Поднявшись с постели, он прошел через темную комнату и включил торшер рядом с книжной полкой. Когда он переезжал с Барроу-Стрит, то захватил с собой среди прочих и полную подборку книг Троллона — любимого автора отца. Он вспомнил, как в последнюю новогоднюю ночь радовался отец, получив в подарок переплетенную в телячью кожу книгу.

— «Ферма Орли»! У меня не хватало только этой книги, теперь они у меня все. Боже мой, это тетка Сары! Какой сюрприз! Мы же никогда не встречались!

«Тетка Сары — подумал Сентри. — Наверное, она надписала книгу? Да, действительно, вот здесь черным по белому: „…Джейн Трестершоу“. Как сказал Павик? Помнится, он не мог объяснить себе связь этих слов со смертью Ника и потом что-то о трестере».

Трестершоу.

Глава 10

— Входите, — любезно пригласила мисс Августа Гласс. Тетка Си Стевенсона была высокой женщиной, лет пятидесяти, с курчавыми седыми волосами и мешками под глазами.

— Полагаю, вы — мистер Сентри?

Сентри подтвердил, протянув свои водительские права. Мисс Гласс пробормотала, что в этом нет необходимости. Но все же наклонилась и стала рассматривать их.

Сентри же заинтересовался рисунками домов, прикрепленных кнопками к доске. Оказалось до удивления легким покинуть Нью-Йорк после многолетнего сидения на месте. Он позвонил Си, собрал чемодан и запер дверь квартиры. Также легко оказалось пригласить Люси Аллар на прощальный ужин, хотя они это так не называли. В последнее время он часто спрашивал себя, любит ли он Люси. Когда они в тот вечер встретились под часами, он вдруг понял, что его с ней ничто не связывает и почувствовал громадное облегчение.

Мисс Гласс, рассмотрев удостоверение, достала из ящика стола ключ и обратилась к Сентри:

— Через полчаса я все равно заканчиваю, мистер Сентри, и, если желаете, могу показать вам дорогу. В Сваннете не так легко ориентироваться.

Она заперла дверь, на которой висела табличка: «Августа Гласс, участки и дома».

Примерно в километре от города нужно было подняться на холм, и когда Сентри вылез из машины, то оказался перед чем-то, что раньше было газоном, а теперь густо заросло высокой травой и сорняком.

— Это здесь, — сказала она. — Под скалой есть бухта, где вы можете плавать.

Белый домик с зеленой дверью и ставнями стоял на площадке скалы и выглядел игрушечным, вырисовываясь на лиловом вечернем небе.

Когда они вошли, мисс Гласс, указав на потолок, объявила:

— Наверху есть еще одна спальня и туалет, но я не знаю, в каком они состоянии. Ну, кажется, это все. Пожалуйста, возвратите мне ключ, когда будете уезжать.

Сентри поблагодарил и проводил ее к машине. Придерживая дверцу, он любезно спросил:

— Не живут ли здесь поблизости Трестершоу?

Мисс Гласс внимательно посмотрела на него.

— Да. Примерно километрах в трех отсюда, если пользоваться шоссе, и еще ближе, если идти через гору. Джейн Трестершоу — моя приятельница. Си тоже знает эту семью, он даже… Ну, надеюсь, вы приятно проведете здесь отпуск, мистер Сентри.

Сентри медленно вернулся в дом, зажег свет и распаковал чемодан в нижней спальне. Поставив на комод бутылку виски, он любовно посмотрел на кольт 45-го калибра, который купил незадолго до демобилизации. Сентри положил его в ящик, быстро приготовил себе коктейль, потом вышел из дома и сел в машину. Внизу на главном шоссе он нашел еще открытый магазин и купил продукты.

Он один раз ошибся поворотом, но, наконец, нашел свое временное пристанище. Увидев лежащие у камина дрова, Сентри разжег огонь и сел в старое кресло, которое, должно быть, выбрал сам Си.

Несмотря на сознательную сдержанность и решение хорошо обдумывать каждый свой шаг, он, сидя у огня, почувствовал, что его ненависть стала сильнее с того момента, как он перешагнул порог этого дома.

Может, причина была в том, что он теперь оказался ближе к семейству Трестершоу, а следовательно, и ближе к тайне смерти Ника? Сэндс должен быть как-то связан с этой семьей, и Ника убрали потому, что он знал что-то, обличающее Сэндса. Но как давно все это случилось? Сколько времени прошло, пока Ник сказал в Кабанатуане те роковые слова?

Сентри вспомнил то лето, когда они с Ником были призваны в армию. Что произошло тогда? Что было в тот вечер, когда Ник привел Сару в дом на Барроу-стрит? Сара выглядела так, словно парила в воздухе, не касаясь ногами земли. Новое чувство застенчивости в присутствии третьего лица, казалось, забавляло их. Сентри шел по лестнице им навстречу, говоря:

— Всегда в роли свидетеля, а не жениха? У тебя, случайно, под мышкой не шампанское, Ник?

Потом они пили шампанское, и счастливая Сара говорила:

— Ник, дорогой, теперь ты непременно должен познакомиться с моей семьей.

Неделю спустя Сентри уехал в свою часть, а Ник в последующие два месяца навещал семью Трестершоу в Сваннете. Вот тогда что-то и должно было произойти. А то, что это произошло в Сваннете, нет никаких сомнений. «Трестер» — слово, которое употребляется не часто, а фамилия Трестершоу — довольно редкая.

Сентри одного за другим перебрал всех, кто хоть каким-либо, даже косвенным образом, был связан со смертью Ника, выстроил их перед главной фигурой игры — Сэндсом. Эта фигура хотя и была расплывчатой, но здесь было два момента, за которые можно было зацепиться: способ, каким Сэндс овладел записной книжкой Ника и внезапное убийство Роберта Твининга. Тот встретил Сэндса в субботу вечером, а Сентри знал, как провел этот вечер каждый из подозреваемых. Но это ему не помогло. Си Стевенсон, например, крупно поссорился со своей приятельницей, после чего в бешенстве напивался во всех барах Сентрал-парка и Вашингтон-сквера. Джеймс Корт и Сара встретились, чтобы вместе поужинать, так как Корту нужно было встретить в аэропорту родственницу и показать ей город. Феррар отказался от свидания с Меган, поскольку должен был пригласить в клуб будущего клиента своей адвокатской фирмы. Ни одного из алиби нельзя было проверить.

Си сегодня утром обрадовался решению Сентри и сказал:

— Ну наконец-то! Дом все равно пустует, а немного отдыха тебе не повредит.

«Си крупноват для Сэндса, — подумал Сентри, — но ведь Сэндс похудел в лагере, вероятно, наполовину». По словам Си, он вернулся из лагеря О’Доннелл в Бибибид; пройдут месяцы, пока Сентри получит доказательства из Вашингтона. А если у Си было другое имя, что тогда? Сентри не мог избавиться от стыда, подозревая друга. Си, который был рядом в самые трудные дни, который был добр к нему, как отец, который не отходил от него ни днем, ни ночью. Упоминал ли Си когда-нибудь о семействе Трестершоу? Для Сентри это имя было настолько новым, что он мог с достаточной уверенностью ответить на этот вопрос отрицательно. Но его назвала Августа Гласс и затем быстро сменила тему разговора.

А Корт? Сентри неподвижно лежал в темноте и пытался вспомнить свое первое впечатление от Джеймса Корта — необыкновенная сила за сознательно вялой манерой поведения. Сэндс был в Кабанатуане темноволосым, но ведь не редкость, когда человек седеет за короткое время от душевных или физических мучений.

Оставался Феррар. Сентри должен выяснить, где тот провел военные годы и, если возможно, более подробно узнать о его нервном припадке. Феррар в качестве жениха Меган находился в более близких отношениях с семейством Трестершоу, чем Си или Корт; ведь Сара сказала вчера: «Вы снова помолвлены?» Снова… Были они уже однажды официально помолвлены или Меган только теперь носит его кольцо? Это нужно выяснить.

Если Сэндс узнал о предполагаемой встрече Сентри с Твинингом не с помощью телепатии, то один из этих мужчин должен быть Сэндсом. Один из них должен был видеть убийство Ника японскими солдатами и толкнуть Роберта Твининга под колеса машины.

— Мистер Сентри? — спросила Джейн Трестершоу. — Конечно, вы же брат Ника… Эндрью. Очень мило, что вы позвонили.

Сентри, говоривший из автомата, нашел, что ее низкий голос звучит дружески. Он напряженно прислушивался к себе, выговаривая заранее придуманную ложь.

— Сара так часто рассказывала о вас, что я, наконец, осмелился позвонить вам. Я, собственно, хочу предложить вам свои услуги. Мне известно, что Сара сегодня приезжает из Нью-Йорка, и я с удовольствием встретил бы ее в Бостоне.

Джейн Трестершоу вежливо ответила:

— Большое спасибо, мистер Сентри, но Сара и Чарльз… Чарльз Феррар, жених другой моей племянницы, приедут вместе на машине. — Она замолчала, потом добавила: — Полагаю, мы скоро будем видеться чаще, так как Сара проводит у меня отпуск.

— Надеюсь, — весело ответил Сентри. — Я как раз собирался спросить, вы не будете против, если я сегодня ненадолго загляну к вам? Мне бы хотелось поговорить с вами, если я не помешаю.

— Конечно, нет. Буду очень рада.

Прекрасно. Он узнает у нее, когда Ник был у них, он может познакомиться с домом и хотя бы с одним из его обитателей, прежде чем приедет Сара и воздвигнет перед ним стену враждебности. А если он узнает дату визита Ника, он сможет прочесть газеты тех дней, светские сплетни…

До встречи с Джейн у него оставался час, и чтобы убить время, он поехал в маленький торговый городок, кишащий туристами. Около небольшого озера у подножия холма он остановился. Совсем рядом, под тенистыми деревьями, находилось кладбище. Какой-то старик, сидящий на каменной скамье и заметивший взгляд Сентри, гордо сказал, кивнув на озерцо:

— Оно бездонное.

Сентри сразу нашел дом по описанию Джейн Трестершоу. Навстречу ему уже шла женщина. У нее были короткие седые волосы, смуглое худое лицо и стройная фигура. Одета она была в джинсы и свободную блузу. Женщина сказала низким, знакомым ему по телефонному разговору, голосом:

— Я — Джейн Трестершоу. Вы легко нашли наш дом?

Сентри поздоровался, и тетка Сары провела его в небольшую гостиную, выдержанную в холодных тонах.

— Меган с матерью ушли за покупками, они огорчатся, что не застали вас, мистер Сентри. В это время я обычно пью холодный кофе. Не желаете ли присоединиться?

Она вышла, оставив дверь полуоткрытой. Сентри тихо поднялся и сквозь щелку заглянул во вторую, большую гостиную, примыкавшую к малой. Комната была длинная, с голубым крашеным полом, занавесками в цветах, с удобными креслами, маленькими столиками, камином и старомодным письменным столом, на котором стояла фотография в рамке. Сентри услышал, что где-то бежит вода, звякают кубики льда, и спокойно подошел к письменному столу. С фотографии на него смотрела девочка лет двенадцати-тринадцати. Это, без сомнения, была Меган Уор. Рядом с ней стояла другая девушка, постарше, со строгой прической, но весело смотревшая в объектив.

Сара? Во всяком случае, в фотографии было что-то призрачно-знакомое.

Когда Джейн Трестершоу вернулась с двумя стаканами кофе, Сентри уже сидел на софе, держа во рту сигарету и ощупывая карманы в поисках спичек.

Тетка Сары опустилась в низкое кресло. По всей видимости, она уже приготовилась к обмену воспоминаниями и сказала, глядя на Сентри:

— Боже мой, как вы похожи на Ника!

Сентри был готов к этому, и с легкостью ответил:

— Нас всегда считали близнецами. Не желаете ли сигарету?

— Охотно.

Сентри встал, зажег ей спичку; при этом он инстинктивно почувствовал, что Джейн Трестершоу изучает, не может ли он рассматриваться как муж для Сары. Она встретила его взгляд и быстро отвела глаза.

— Сара и Чарльз выехали сегодня рано утром. Чарльз звонил несколько минут назад. Они остановились где-то в Коннектикуте, чтобы перекусить.

— Я слышал, что дела у Феррара после войны шли не очень хорошо.

— Да, можно сказать и так. — Если Джейн и была удивлена, то не показала виду. — Он был в довольно плохом состоянии, когда вернулся, и врачи считали, что ему в течение нескольких месяцев необходим полный покой. Поэтому он поехал в Феникс, кажется, в санаторий Мак Ферсона, чтобы забыть Новую Гвинею.

Сентри кивнул и как бы между прочим заметил, что у одного его друга была та же история. Затем он вернулся к цели своего визита.

— Мне не хотелось бы отнимать у вас время, но я бы желал возможно больше узнать о Нике.

— Разумеется, — сказала Джейн и открыто посмотрела на него. — Можете себе представить, как мы все были потрясены…

Беседа приняла не то направление. Сентри вежливо отвечал, потом осторожно повернул руль разговора.

— Когда во время войны я уезжал из Нью-Йорка, мне было известно, что Ник собирался ехать сюда. Но я так никогда и не узнал, когда он был у вас.

— Это было в последнюю неделю августа. На уик-энд. Они с Сарой приехали в пятницу вечером, а на следующий день… — Она замолчала, неподвижно глядя на букет белых роз у окна. Ее голос казался безжизненным, когда она продолжила: — Мы все радовались их приезду, и в субботу вечером устроили праздник. Мы собирались сделать это на воздухе, но гроза подвела черту под нашими расчетами, и нам пришлось вернуться в дом.

Сентри молча и напряженно ждал. Есть ли в этом рассказе что-то важное, или всеми этими подробностями Джейн пытается закрыть брешь? Тетка Сары оторвала взгляд от ковра и сказала вопросительным тоном:

— Как вам известно, Ник уехал довольно рано, около двенадцати.

Она, конечно, думала, что Сара рассказала ему об этом, поэтому Сентри ответил:

— Да. Но почему?

Она терпеливо объяснила ему, что Нику нужно было вовремя попасть на аэродром, а из гаража позвонили в последний момент и сообщили, что заказанное такси опаздывает из-за грозы. Сентри живо мог представить все остальное: как Ник стал выражать нетерпение, как не разрешил, чтобы Сара вывела машину Трестершоу из хаоса машин собравшихся гостей, как он быстро со всеми простился. Он не хотел, чтобы Сара возвращалась ночью одна по мокрой дороге, а Джейн сказала, что был короткий путь к гаражу, где стояли такси.

— Короткий путь? — повторил Сентри.

— Да, через холм и поля. Хотя это довольно трудная дорога для тех, кто ее не знает. Ник потерял в пути свою зажигалку. Один из ребят Третчеров, которые живут на холме, принес ее нам через пару недель. На ней было выгравировано имя, но она уже так заржавела, что не имело смысла отсылать ее Нику.

Сентри снова спросил себя, не пичкает ли она его точными деталями лишь для того, чтобы скрыть что-то более важное.

Джейн замолчала и, казалось, углубилась в свои личные воспоминания. Через некоторое время она с видимым усилием вернулась к действительности…

— Право, не знаю, что вам еще рассказать, мистер Сентри. Конечно, нам хотелось устроить красивый праздник, потому что мы знали об отъезде Ника. Мне кажется, это было то, что обычно называют удавшимся вечером… — Впервые Джейн Трестершоу выглядела печальной и старой.

И, кажется, это было все. Она вежливо спросила, не желает ли он еще кофе, но ее слова звучали скорее как прощание, и Сентри с благодарностью отказался. Провожая его, Джейн вдруг сказала:

— Мистер Сентри, у вас нет желания приехать в субботу к нам на обед?

Сентри с радостью принял приглашение и упомянул, что живет в доме Си Стевенсона. Он напряженно ждал реакции на свои слова, но ее не последовало.

— Мне помнится, что это красивый маленький домик. Си тоже приехал с вами? Итак, буду рада видеть вас в субботу, мистер Сентри.

Сентри сразу поехал в библиотеку. После долгих поисков в различных шкафах и ящиках он наконец обнаружил подшивку «Сваннет стар» за последнюю неделю августа 1941 года. Он внимательно прочел каждую строчку, но не нашел ни слова ни о семействе Трестершоу, ни о Си Стевенсоне, Джеймсе Корте или Чарльзе Ферраре.

Без всякой надежды он взял следующую подшивку за начало сентября, и тут ему бросился в глаза заголовок: «Молодая девушка из Сваннета — жертва автомобильной катастрофы» и под ним шел текст о том, что Элеонора Уор, 23 года, дочь миссис Говард Уор, Кольдпойн-роуд, была найдена на рассвете в прошлую субботу мертвой в своей разбитой машине. Водителя на месте происшествия не оказалось, в полицию он тоже не явился. Из заключения полицейского врача явствовало, что Элеонора Уор умерла в результате большой потери крови.

Глава 11

Машина, в которой Элеонора Уор ехала пассажиром, выскочила на крутом повороте с шоссе и врезалась в каменное ограждение моста. Разбитые автомобильные часы показывали двенадцать часов 16 минут, и врач, прибывший на место происшествия, и судебный эксперт установили, что смерть наступила между тремя и четырьмя часами утра от потери крови и шока.

Это составляло промежуток времени в три часа. «Время достаточное, чтобы истечь кровью», — подумал Сентри и вспомнил радостное личико старшей сестры Меган.

Он еще раз пробежал сообщение девятилетней давности, но «Сваннет стар» не делала никаких заключений или предположений. Для Сентри же связь была ужасающе ясна. В его ушах еще звучали слова Джейн Трестершоу: «Ник уехал довольно рано, около двенадцати».

Теперь он понял.

В два часа прекрасным летним днем Сентри приехал к доктору медицины Г. Эддисону Пальмеру.

— Разумеется, я помню случай с Элеонорой Уор, — сказал доктор, — но, честно говоря, вам есть до этого дело, мистер Сентри?

— И даже очень большое, — решительно ответил тот. — Уверяю вас, и можете мне поверить, что для меня оно в высшей степени важно.

— Что вы хотите знать? Причину смерти?

— Я слышал, она истекла кровью.

— Да, — подтвердил доктор. — А это значит, что если бы она получила своевременную помощь, что если бы это случилось не на заброшенной дороге, она бы осталась жить.

Сентри принудил себя к спокойствию.

— А что с тем… водителем? Он ведь тоже должен был получить хотя бы несколько царапин?

— Конечно. Были обнаружены следы крови на ручке со стороны водителя и внизу у двери, где их не мог смыть дождь. Похоже, водитель выпрыгнул из машины на ходу, до того, вероятно, как она врезалась в ограждение.

— И он бесследно исчез?

— Нет доказательств, что это был мужчина, — ответил Пальмер, откладывая папку в сторону.

Сентри вдруг разозлился.

— Молодая дама редко ездит ночью в машине с другой молодой дамой, — заметил он, и Пальмер удивительно быстро капитулировал.

— Вы правы. Зная Элеонору Уор… Да, я тоже думаю, что это был мужчина, и притом влюбленный. Элеонора была чертовски красивой девушкой, но без строгих моральных правил. Она не была помолвлена, в противоположность своей сестре. Знаете, Элеонора принадлежала к тому типу девушек, которых следует выдавать замуж так рано, как только это разрешает закон. Но ее отчим думал иначе. Что особенного, если она после нескольких коктейлей уедет с молодым человеком, который ей нравится? Возможно, этот молодой человек и разбил машину, а сам скрылся. Такое ведь происходило бог знает сколько раз.

И все же: сколько семей согласилось бы с циничной гипотезой доктора Пальмера? Конечно, кокетливая радость в глазах Элеоноры на фотографии, возможно, со временем приобрела бы не столь безобидную форму.

Это объясняет некоторые обстоятельства. Например, спешку, с какой было закончено расследование, или застывший взгляд Джейн, когда она рассказывала о празднике для Ника. Или неспособность Сары увидеть связь между внезапной смертью двух близких ей людей?

Элеонора была очень быстро похоронена и забыта, и ее семья поспешила представить случившееся трагическим легкомыслием девушки.

Все могло бы так и остаться, если бы Ник в Кабанатуане не сказал: «И сколько же еще времени ты надеешься выходить сухим из воды?», и если бы Ника после этого не заставили замолчать, и если бы потом не толкнули под колеса машины Роберта Твининга, с которым собирался встретиться Сентри.

Сэндс связан с машинами. Он прыжком спасается из автомобиля, бросая девушку на произвол судьбы. Алкоголь исключается, так как только мгновенная реакция спасла спутника Элеоноры от возможной смерти.

Прошло три дня, прежде чем Сентри встретился с Сарой, Меган Уор, Чарльзом Ферраром и Джейн Трестершоу.

Туристский сезон достиг за эти дни своего апогея, и дружеские вопросы Сентри в магазинах, ресторанах и кафе не вызывали неудовольствия. Большинство сообщений было ненадежно, но из них выкристаллизовывались некоторые факты.

Семейство Трестершоу всегда играло в городе значительную роль. Оно состояло из Говарда, Джейн и Элизабет, которые переехали в Сваннет из Мейна. Элизабет вышла замуж за Томаса Девани, и у них родилась дочь Сара. Ее родители погибли, когда девочке было десять лет.

За два года до этой трагедии Говард Трестершоу женился на Гарриет Уор, вдове с двумя маленькими дочерьми. Осиротевшую Сару взяли в семью дяди, и она росла вместе с Элеонорой и Меган.

В 1942 году, ровно через год после гибели старшей падчерицы, Говард Трестершоу умер от воспаления легких. В своем завещании он особо отметил, чтобы его незамужняя сестра Джейн, которая давно жила в доме брата, осталась в его доме навсегда. «Для чего подобное указание?» — спрашивал себя Сентри. Хотел ли он просто обеспечить своей сестре домашний очаг? Или полиция была заинтересована в том, чтобы держать под наблюдением вторично овдовевшую Гарриет?

В ночь на четверг начался дождь и лил как из ведра почти целый день. Сентри еще не получил ответа из санатория Мак Ферсона.

В домике на холме слышался лишь монотонный шум дождя и ветра. Здесь не было ни радио, ни телефона. Вечером Сентри просмотрел книжные полки, нашел кое-что после длительных поисков и опустился в кресло. Но мысли его, занятые Сарой, витали далеко от книги.

Сара осиротела в десять лет и жила с людьми, которые, в общем, были ей чужими. Она была слишком молода, чтобы чувствовать себя при этом удовлетворенной, и достаточно взрослой, чтобы перенести подобные изменения без шока. Может, именно поэтому она воздвигла вокруг себя стену? Может, здесь прятались корни ее отчужденности и холодности, которые стали ее второй натурой?

На следующее утро немного распогодилось, правда, еще сыпал мелкий дождик, но днем даже выглянуло солнце. Сентри сел в машину и поехал к маленькому мосту, где умерла Элеонора Уор. С одной стороны находилась скалистая бухта, с другой — поднимался покрытый лесом холм. Сэндс, должно быть, чувствовал себя здесь очень уверенно.

Сентри снова сел в машину и проехал по плохой дороге еще километра три, пока вдруг не оказался около поселка, откуда в город вела широкая автострада. Старой дорогой, по всей вероятности, уже давно не пользовались.

Он развернулся и поехал обратно к мосту, где заметил узкую песчаную дорогу, находившуюся метрах в двадцати от бывшего места катастрофы и ведущую на холм. Может, Сэндс, охваченный паникой, попытался быстрее уйти с шоссе, чтобы не оказаться в свете фар случайно проезжающей машины? Должно быть, он сделал нечто подобное.

Это было слабым местом в реконструированных Сентри событиях. Если бы Ник видел, как произошла катастрофа, то Элеонора не умерла бы, во всяком случае, не в том месте, где ее нашли. Значит, Ник ничего не видел. Но… может, он что-то слышал? А так как он не слишком хорошо знал местность, мог ли он дождливой ночью определить, откуда донесся грохот?

Сентри должен получить ответы на свои вопросы. Он пошел по дороге дальше и с вершины холма увидел дом, окруженный деревьями. Серые могильные камни покрывали склон, у подножия которого лежало озеро. Он уже видел его, и какой-то старик сказал, что оно бездонное.

Вдали он различал дом Трестершоу. Вот, значит, тот короткий путь, о котором говорила Джейн: через холм и поля. Вот здесь должно быть, Ник и увидел…

Но как он мог узнать в темноте Сэндса?

Как хороший знакомый семейства Трестершоу, Сэндс, вероятно, без труда ориентировался в этой местности; во всяком случае, он бы не отважился зажигать никакого света.

Зажигалка Ника! Ну конечно, Сентри давно должен был догадаться — ему же говорила об этом Джейн Трестершоу.

Как реагировал Сэндс на внезапную вспышку света? Инстинктивно защищался, выбив из рук Ника зажигалку?.. С секундным опозданием. Вполне вероятно, даже логично. Но это был всего лишь схематический ключ к схематическому заключению. Сентри нервно ковырял каблуком мокрую землю. И схематическое вдруг приняло конкретные формы. Он только теперь заметил узкую тропинку, ведущую через холм к группе деревьев и кончающуюся у разрушенного каменного забора. Сентри прошел туда и увидел крышу и каминную трубу дома, почти скрытого деревьями. По-видимому, это и был дом Третчеров. Значит, тропинку протоптали их ребята, а следовательно, здесь и должна была лежать зажигалка — на тропинке, по которой бежал Сэндс. То, что Ник потерял ее, не было случайностью. Вероятно, он стоял недалеко от того места, где остановился сейчас Сентри, и удивлялся, услышав торопливые шаги. Поэтому он и воспользовался зажигалкой, осветив в темноте знакомое лицо. Он узнал его, увидев снова в Кабанатуане, когда ему уже стало известно о смерти Элеоноры Уор, и он уже понял значение той короткой встречи…

Шум веток деревьев вернул Сентри к действительности.

Он уже почти спустился с холма, когда ему пришло в голову, что в этот тихий жаркий день не было ни малейшего ветерка.

Глава 12

Прошло некоторое время, прежде чем Сентри отреагировал на стук в дверь. Он прошел через маленькую гостиную, выглянул наружу и удивленно воскликнул:

— Си! А я думал, ты сидишь сейчас в баре Тима. Что привело тебя сюда? Тебе повезло, у нас как раз есть еще свободная комната.

Си привычно прошел через низкую дверь и весело сказал:

— Я не могу долго оставаться, на уик-энд я расквартирован у тети Августы. Ты мне ничего не предложишь выпить?

Когда стаканы были наполнены, Си рассказал, что доехал на поезде до Бостона, а оттуда час назад прибыл сюда на автобусе.

— Ну как дела, все в порядке? — в его словах звучала прежняя забота.

Сентри ответил утвердительно и после небольшой паузы спросил:

— Я и не знал, что ты знаком с семейством Трестершоу.

— Да, а ты их тоже знаешь? — удивился Си.

Такого ответа Сентри не ожидал и ошарашенно промолчал, а Стевенсон продолжал:

— Я же говорил тебе, что однажды встретил твоего брата, но, наверное, забыл сказать, где. Тетя Августа — близкая приятельница Джейн Трестершоу.

— Значит, ты знаком и с Сарой Девани?

— Я несколько раз встречался с ней здесь и в Нью-Йорке, и если хочешь знать, почему я не говорил тебе об этом раньше, вспомни, что в то время, как я познакомился с тобой, всякие разговоры о Саре Девани и ее родственниках были табу.

Он снял очки и начал протирать стекла. Сентри видел, что он обиделся, и ему вдруг стало стыдно.

— Ты имеешь в виду то время, когда я пил по две бутылки в день? — спросил он.

Си ухмыльнулся.

— Да, а теперь ты впал в другую крайность. Как насчет того, чтобы опустошить эту бутылку? Потом мне надо будет уходить.

Когда Си уже открыл дверь, он вдруг остановился.

— Главная причина, почему я так долго не виделся с семейством Трестершоу и не говорил о них, заключается в том… Была одна девушка, старшая из дочерей миссис Трестершоу от первого брака, Элеонора. Я… мы были… — Он не закончил и принялся искать сигареты в своих переполненных карманах. — В то лето, когда я с ней познакомился, она погибла в автомобильной катастрофе. Ей было только двадцать три года и… ах, не будем говорить об этом! — Он закурил и когда поднял голову, с его лица уже слетело угнетенное выражение. — Увидимся завтра, пока!

Сентри еще долго сидел в гостиной со стаканом в руке. Си Стевенсон и Элеонора Уор — они совершенно не подходили друг другу. То, что он узнал о Си и слышал об Элеоноре, казалось ему абсолютно несовместимым, и, прежде всего, не подходило к его теории: никакой мужчина не оставит любимую девушку умирать ночью одну на дороге.

Однако ему не стоит забывать, что Сэндс отличается от других. Хотя бы тем, что продолжает жить. Кроме того, он убил троих, даже не прикасаясь к оружию.

Прежде чем лечь спать, Сентри достал кольт, зарядил его и осторожно положил в ящик стола.

В субботу было тихо и жарко. Когда Сентри остановился перед желтым домом с белыми ставнями, снова ему навстречу из сада шла Джейн Трестершоу. Поздоровавшись, она сказала:

— Вы могли бы принести с собой хоть небольшой ветерок, мистер Сентри.

Завернув за угол, они вышли к красивому газону, обрамленному деревьями, где уже собралась целая группа людей. Этот вид удовлетворил Сентри — семейная обстановка очень соответствовала его намерению. Разговор прекратился, мужчины поднялись, а к Сентри подошла стройная темноволосая женщина, которую он никогда не видел.

— Гарриет, это Эндрью Сентри, брат Ника, — сказала Джейн. — Мистер Сентри — моя невестка, миссис Говард Трестершоу.

Мать Меган Уор была женщиной лет пятидесяти, с большими карими глазами и явными следами возраста.

Си Стевенсон сердечно сказал:

— Я прибыл первым, но у меня есть преимущество, ведь Трестершоу — мои добрые друзья!

Джеймс Корт, улыбаясь, заметил:

— Рад снова видеть вас. К счастью, на этот раз вдали от Нью-Йорка.

Чарльз Феррар, чисто выбритый и безукоризненный, как всегда, выглядел несколько напряженным.

— Приятно встретиться с вами, мистер Сентри. Здесь красиво, правда? Не желаете ли выпить?

Меган Уор дружески ему улыбнулась с шезлонга и тут же посмотрела на мать.

С Сарой он поздоровался в последнюю очередь.

— Хэлло, Эндрью, — спокойно ответила она.

Быстро взглянув на остальных, которые снова занялись беседой, она посмотрела Сентри прямо в глаза. Луч солнца упал ей на лицо.

— Тебе обязательно нужно было приезжать сюда, Эндрью? Я очень напряженно работаю целый год и, полагаю, заслужила отпуск.

— Все остальные ведь тоже? — любезно возразил Сентри.

— Я не хочу, чтобы за мной следили, — зло воскликнула девушка, — и я запрещаю в моей квартире…

— Вот ваше виски, — произнес подошедший Феррар. — Тебе тоже, Сара?

— Нет, благодарю, — сердито ответила она. — Но, может, ты покажешь Эндрью утиное озеро? Следи, чтобы он не свалился вниз.

— Охотно, — ответил Феррар.

Сентри последовал за ним. «Итак, собрались все», — подумал он. Джеймс Корт — он, конечно, интересуется Сарой и приурочил свой отпуск к ее. Присутствие Феррара не требовало объяснений, он — будущий зять. Си связывали с этими людьми определенные обстоятельства, и каждый, наверное, ждал, что он рано или поздно появится снова.

Но если все его расчеты верны, то один из них должен быть Сэндсом.

У яблони со свисающими ветвями Феррар остановился. Сентри обернулся и испытующе посмотрел ему в лицо, словно пытался что-то прочесть на нем.

— Я случайно услышал, как Сара упомянула о том, что забрались в ее квартиру. Честно говоря, вся эта история мне не нравится. Одинокой женщине жить в Нью-Йорке довольно рискованно.

— Когда это случилось?

— В понедельник вечером. В тот вечер, когда я провожал Меган на вокзал. Но какая разница, когда это было? Главное, что это вообще произошло.

— Конечно, понимаю, — пробормотал Сентри, закуривая и бросая спичку в озеро. Может, этим объясняется исчезновение писем Ника? Сара хранила их у себя на квартире, потом появился вор и забрал их. Выглядело это как-то по-детски, над подобной историей можно только посмеяться. Во всяком случае, он мог показать ей, что не верит. Он мог бы…

Но ему не пришлось сразу загнать ее в угол. Был обед и холодное пиво. Когда Джейн Трестершоу поднялась и вышла в кухню, Сентри последовал за ней. Пока она открывала новые бутылки, он узнал еще две подробности, проливающие свет на происшедшее.

Джейн заметила мимоходом, что Говард Трестершоу был совладельцем «Консолидейтед кемикалс». Всем было известно, что предприятие имеет больше исследовательских лабораторий, больше новых медикаментов выбрасывает на рынок и больше тратит на рекламу, чем любая другая конкурирующая фирма. Следовательно, поклонники Элеоноры и Меган могли рассчитывать когда-нибудь стать богатыми.

Вторая новость заключалась в том, что Говард Трестершоу смотрел на Джеймса Корта, сына старого друга, как на своего собственного сына. Он готовил его на ключевой пост в своей фирме и втайне надеялся на его брак со своей приемной дочерью Элеонорой.

Джейн задумчиво облокотилась на письменный стол и сказала:

— Сара, наверное, рассказывала вам об Элеоноре?

— Для нее это было ужасным шоком, — ответил Сентри с искренним участием.

— Конечно, — кивнула Джейн, — но, в известном смысле, больше всех досталось Говарду. Элеонора всегда была его любимицей. Джеймсу же он никогда не говорил о ней. Потом он упрекал себя, что в случившемся была часть его вины. Возможно, так далеко это бы не зашло, если бы она вышла замуж или хотя бы была помолвлена…

«Что касается этого, — подумал Сентри, — то она, вероятно, уже была помолвлена тайно». Он отбросил эти мысли, когда, выйдя из дома, увидел Сару, одиноко стоящую под яблоней.

— Прекрасное дерево, правда? — весело спросила она и нагнулась, чтобы поднять яблоко. — Жаль только, что…

— Сара, — прервал ее Сентри. Она молча обернулась. — Если не ошибаюсь, письма Ника находятся здесь, у твоей тети. Теперь ты можешь отдать их мне? — От него не укрылся ее испуг, но ответила она вполне спокойно:

— Я спросила у Джейн, и она сказала, что письма находятся в банковском сейфе. К счастью, директор банка — ее друг, и я, наверное, могу получить их, хотя банки сейчас закрыты. Но мне нужно идти немедленно.

— Хорошо, — ответил Сентри, скрывая свое удивление. — Мы встретимся здесь или у тебя есть другое предложение?

Сара сказала, помедлив:

— Я знаю, где находится домик Си, и могла бы принести письма туда после ужина… Примерно около девяти?

— Согласен. Около девяти.

Без двадцати девять Сентри приготовил кофе и, доставая из шкафа вторую чашку, смеялся сам над собой. Если Сара вообще придет, то, разумеется, не надолго. Машина, должно быть, остановилась у дома, когда он находился в кухне; во всяком случае, он услышал на дорожке шаги.

Сара приехала раньше; тем лучше. Проходя по гостиной, он вдруг засомневался этой внезапной готовности. Наверное, она опять без писем, только чтобы поскорее избавиться от этой неприятной встречи. А то, что разговор в подобном случае будет неприятным, в этом она могла быть уверена. Сентри стоял у раскрытой двери, вглядываясь в темноту. Шаги вдруг стихли, и он сразу понял, почему: лампочка у входной двери не горела, как он ни щелкал выключателем. Он громко крикнул: «Подожди, я зажгу свет», но все оказалось тщетным.

— Сейчас я выйду тебе навстречу, — удивленно воскликнул он, осторожно проходя по веранде и спускаясь по деревянным ступеням. — Где ты, Сара? Справа небольшое углубление, потом лестница…

Не закончив, он внезапно оцепенел. Но и тут он совершенно не успел подготовиться, хотя слышал какой-то свистящий шум. Что-то больно ударило его над правым глазом, и он еще мог сообразить, что это кусок камня, еще попытался подняться с затрещавшей лестницы, еще прилагал отчаянные усилия сбросить с себя груз, давящий его к земле. Потом наступил мрак, и он потерял сознание.

Глава 13

Сентри неподвижно лежал в постели. Он понимал, что находится в маленькой спальне домика Си, и чувствовал, что кто-то сидит рядом. Кто это, его не интересовало. В данный момент он прислушивался к ужасающей боли в голове.

Зашуршала материя, удалились и снова вернулись легкие шаги. «Сара», — подумал Сентри, и в нем поднялась волна злости. Боль в ране возникла с новой силой.

Через несколько секунд он осторожно открыл глаза, но свет лампы, хотя и приглушенный, полоснул его, как кинжалом. Он сделал еще одну попытку. Бледная и измученная Сара сидела в единственном кресле и неотрывно смотрела на него.

— О, Эндрью, — дрожащим голосом произнесла она. — Тебе очень больно? Не поворачивай голову.

— С твоей стороны очень мило думать, что я вообще в состоянии это сделать, — с трудом ответил он.

— Врач будет с минуты на минуту. Я думаю, тебе не стоит пока даже разговаривать.

— Но… не совсем удалось, правда, Сара? — Ему стоило больших усилий произносить слова.

Она долго глядела на него.

— Ты сошел с ума. Действительно, было бы лучше, если бы ты помолчал. — Она поднялась и подошла к окну.

Он бы многое хотел сейчас выкрикнуть ей в лицо. Например, что только они двое знали о назначенной на девять часов встрече, а он никому об этом не говорил. Что ему показалась подозрительной ее внезапная готовность, что…

Письма… Письма Ника…

Издалека он услышал голос Сары:

— Вот идет доктор. — Она вдруг исчезла, а в дверях он увидел Джеймса Корта и доктора Пальмера. Тот подошел к кровати и внимательно посмотрел на него.

— Так-так, мистер Сентри, значит, вот здесь мы встретились снова. Что случилось? Вы ввязались в какую-то драку?

Сентри был в бешенстве — на себя, на Сару, предавшую его, на Сэндса, на боль в голове.

— Конечно нет, — ответил он. — Я просто пересчитал головой все ступеньки лестницы.

— Понятно, — произнес Пальмер.

Через час он закрыл свою сумку. Рана на голове Сентри была промыта, зашита и перевязана. Доктор посчитал пульс, смерил температуру и давление, и сказал, вытирая руки:

— Я выписал рецепт.

Из тени выступил Джеймс Корт.

— Это я могу взять на себя.

— Хорошо. Сегодня ночью кто-нибудь должен остаться с ним. Утром я загляну и посмотрю, нет ли сотрясения. Где здесь телефон?

— Здесь нет телефона, — ответила Сара. — Я могу пока побыть здесь…

— Сейчас десять минут двенадцатого, — прервал ее Пальмер. — Не знаю, кого я найду в это время, но постараюсь. Кто-то должен следить за тем, чтобы он принимал лекарство каждые три часа, чтобы ему не было холодно, чтобы он не двигался слишком много.

— Могу остаться я, если вы не найдете сестру, — предложила Сара.

Доктор Пальмер с Джеймсом Кортом ушли, но последний скоро вернулся, и Сара дала Сентри две красные таблетки, после чего он заснул.

Когда он открыл глаза, было еще темно. В горле у него пересохло, голова болела, но это была не та боль, что раньше. Он автоматически протянул руку за сигаретами и сразу услышал тихий голос Сары.

— Что ты хочешь, Эндрью?

Сара… Значит, сестру найти не удалось. Сентри сказал, что ему хочется курить. Сара тоже взяла сигарету и после короткого молчания заметила:

— Скоро опять надо принимать лекарство. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто мне сбросили камень на голову.

Некоторое время они молчали.

— Эндрью, если ты проснулся и способен говорить, не можешь ли ты вспомнить, как это случилось?

Сентри уже собрался ответить, что помнит все абсолютно точно, но вовремя удержался и вместо этого неуверенно сказал:

— Не очень отчетливо. Помню, на веранде было темно, мне показалось, я слышу твои шаги на дорожке, и ударился обо что-то головой.

Сара вздохнула, и Сентри мог бы поклясться, что это был вздох облегчения. Она рассказала, как, приехав около девяти, вышла из машины и увидела открытую дверь. Когда ей никто не ответил, она вернулась к машине за фонариком и нашла потом Сентри, лежавшего у подножия скалы рядом с деревянной лестницей.

У подножия скалы… За два метра от того места, где он упал. Конечно, его туда перенесли, чтобы было впечатление, будто он в темноте упал с веранды и ударился головой о скалу.

А Сэндс всегда убивает без оружия…

Сара быстро сказала:

— Я знала, что одна не смогу поднять тебя, поэтому поехала домой, где встретила Джеймса, который собирался уже уезжать. Мы вернулись и вместе перенесли тебя сюда… вот и все. Сейчас я дам тебе лекарство.

Сентри собрался обдумать ее рассказ, но его окутала приятная усталость. Вошла Сара с таблетками и, подняв его голову, протянула лекарство и стакан с водой.

— Уже третий час, тебе нужно спать. — Она нагнулась, чтобы поправить постель, и Сентри насмешливо спросил:

— Ты не поцелуешь ребенка на ночь?

— Если хочешь, — спокойно ответила она, целуя его в щеку.

Но Сентри быстро повернул голову и успел коснуться ее рта. Сара выпрямилась, словно ее обожгли. А он сразу разозлился — на себя самого и на девушку. Его разозлила ее реакция. Он прикинулся засыпающим.

— Кажется, я действительно сошел с ума… Эти проклятые таблетки.

— Они очень сильные, — произнесла она без всякого выражения. — В пять я снова разбужу тебя.

Сентри проснулся, когда Сара тихонько позвала его:

— Эндрью! Твои таблетки.

— Сейчас, — пробормотал тот в полусне.

— Пожалуйста, Эндрью. Потом можешь спать, сколько хочешь.

Но, проглотив лекарство, он заснул не сразу. Ему было намного лучше. Конечно, голова болела, а шов стягивал, как шнуровка футбольного мяча. Однако, несмотря на это и легкое опьянение от снотворного, ему не хотелось засыпать сразу. Многие вопросы ждали ответа.

— Не хочешь кофе? — спросила Сара.

Она принесла ему чашку и тост. Сентри осторожно принял полусидячее положение и потянулся за сигаретами. Задавая вопрос, он чувствовал себя виноватым.

— Ты ведь принесла письма, Сара?

Девушка смотрела в сторону. Она причесалась, умылась, подкрасила губы. Теперь она больше походила на холодную нью-йоркскую Сару, чем на бледную девушку, всю ночь ухаживающую за ним. И все-таки было заметно, что это стоит ей усилий.

— Я хотела объяснить тебе вчера вечером… Письма исчезли, Эндрью. Джейн, вероятно, только собиралась отправить их в банк, но так и не собралась, хотя думает, что сделала это… В общем, их там нет. Извини…

«Что бы там ни происходило с письмами, — думал Сентри, наблюдая за ней, — но всю эту историю она выдумала. Джейн Трестершоу не похожа на человека, который не помнит, что делает».

Сентри оставил эту тему, так как заметил по поведению Сары, что больше ничего от нее не добьется. Он спросил о происшествии в ее квартире, на что она ответила недоуменным и укоризненным взглядом.

— Но разве ты не… разве это был не ты, Эндрью?

— Если бы это был я, я бы забрал гравюру, висящую над письменным столом, а она, наверное, все еще там, да?

Сара без улыбки кивнула.

— Тебе нужно поспать до прихода доктора. — И она быстро вышла.

Около восьми он опять проснулся. Сара принесла ему кофе и томатный сок. Он только теперь заметил у нее под глазами серые тени.

— Машина у тебя здесь? — спросил он и, когда она кивнула, продолжал: — Почему ты не едешь домой? Ты же всю ночь сидела здесь, пока я спал. Ты выглядишь ужасно усталой.

— Я очень хорошо себя чувствую, — и она быстро отвернулась, как будто ей нужно было что-то привести в порядок на комоде.

— Не можешь ли ты оказать мне еще одну любезность, раз уж ты здесь? — попросил Сентри. — В правом верхнем ящике под носовыми платками лежит револьвер. Дай мне его, пожалуйста. Но будь осторожна, он заряжен.

Сара быстро взглянула на него, выдвинула ящик и сунула туда руку.

— Эндрью, ты не мог положить его в другое место? Здесь только носовые платки.

Глава 14

Воскресенье Сентри провел в постели.

— День отдыха, — весело сказал Пальмер. — Потом я сделаю рентгеновские снимки, но, насколько я могу судить уже сейчас, переломов нет. Успокаивающие таблетки тоже больше не нужны. Сегодня вечером примите лишь снотворное. — Он посмотрел на часы. — Сюда едет мисс Тиббетт, медицинская сестра. Она будет готовить вам, менять повязку и следить за тем, чтобы вы не бегали на танцы.

Он взял шляпу, сумку и почти вышел за дверь, когда Сентри позвал его:

— Когда будете выходить, не посмотрите, работает ли на веранде освещение?

Вернувшись, Пальмер сказал:

— Оно и не может работать, нет лампочки. Это послужило причиной вашего падения?

— Во всяком случае, внесло свою лепту, — мрачно пробормотал Сентри.

Сэндс, конечно, знал, что Сентри не станет сомневаться в причине происшедшего, и это создавало между ними прямую и опасную связь. Однако Сэндс не мог знать, будет ли Сентри молчать, и поэтому он, вероятно, нервничал.

Пусть его нервозность растет. Может быть, ее можно даже подхлестнуть.

В тот вечер, когда неожиданно появился Си Стевенсон, то есть за день до происшествия, внешнее освещение работало, и в тот же вечер Сентри вынул из ящика комода кольт и зарядил его. На следующий день, в субботу, он ходил в бухту купаться, и дом оставался безнадзорным около получаса. После обеда у Трестершоу он вернулся сюда, потом поехал в город за покупками.

Говорил ли он об этом своем намерении за обедом? Вполне возможно.

Так как Сэндс знал, что в девять вечера Сентри будет один ждать Сару, то предпринял нужные приготовления: выкрутил лампочку, украл кольт. Но он мог сделать это лишь после того, как узнал о его договоренности с Сарой, а так как все были в доме во время их разговора под яблоней, то значит Сара кому-то рассказала об их планах.

Мисс Тиббетт, медицинская сестра, была пожилой, добросовестной и раздражительной. По ее мнению, виной всему была бутылка рома, которую она обнаружила у него на кухне.

Сентри находился на грани сна и бодрствования, когда услышал звук открывшейся двери.

В комнату осторожно вошел Си Стевенсон, посмотрел на него и сказал:

— Ну, мальчик, прекрасная история! — Он пытался скрыть свою озабоченность за широкой улыбкой. — Надеюсь, я тебя не разбудил. Как самочувствие?

— Не хуже, чем если бы я спал под кегельбаном.

— Я ужасно испугался, когда мне позвонила Сара. Полагаю, твои адвокаты уже готовы?

При этих словах Сентри внутренне напрягся, потом овладел собой.

— Конечно. Я буду претендовать на все, что ты имеешь, вплоть до костюмов. Но самое глупое заключается в том, что мне нужно будет доказывать, что это не моя вина.

Си опустился в кресло.

— Как это вообще могло случиться? Я признаю, что веранда очень узкая, но лампочка-то должна быть на месте. Сара говорит, что когда она приехала, было темно. В пятницу вечером свет ведь горел, а лампочки не имеют обыкновения сбегать самостоятельно…

— Может, дети… — ответил Сентри.

— Гм… — Си наморщил лоб. — Такого здесь не бывало. У детей есть пляж и гавань. Жители даже не запирают двери, когда уходят.

«И поэтому у них крадут пистолеты», — мрачно подумал Сентри.

Си оглянулся на открытую дверь, подошел к кровати и тихо сказал:

— Знаешь, возможно, это только мои старческие опасения, но… дело, которым ты занимался в Нью-Йорке до своего приезда сюда… Когда я услышал, что ты упал и разбился о скалу, я тут же спросил себя, а действительно ли это был несчастный случай. У тебя нет никаких подозрений?

Сентри повернул голову и встретился взглядом с другом, который теперь испытующе и без всякого юмора смотрел на него.

— Никаких, Си, хотя… нет, это была одна из тех глупых случайностей, которые иногда происходят. Я убежден в этом на девяносто девять процентов.

— Только на девяносто девять?

— Наверное, я насмотрелся фильмов… не могу избавиться от ощущения, что мне надо что-то вспомнить.

После того, как Си ушел, Сентри почувствовал себя слегка пристыженным. Противоречивые мысли носились в его больной голове.

Сэндс не мог быть целиком уверен, что Сентри в тот короткий момент до потери сознания не заметил чего-то, что могло повести к его, Сэндса, разоблачению.

Сентри рассказывал посещающим его о каких-то своих неясных впечатлениях; среди посетителей, вероятно, был и Сэндс. А у него кольт, принадлежащий Сентри. Сентри лежал неподвижно, обдумывая вытекающие из этого возможности. Ни одна ему не нравилась.

Джейн Трестершоу принесла холодную курицу и бульон и сказала, извиняясь:

— Я не знала, что у вас есть запасы.

И из разговора с ней он узнал, что в субботу Джеймс Корт ужинал у них, а потом попросил разрешения посмотреть старые бумаги Говарда Трестершоу.

— Фирма «Консолидейтед кемикалс» празднует свое пятидесятилетие. Я думаю, им нужны какие-нибудь статистические данные и несколько писем старых клиентов, — сказал он.

Звучало логично. Джейн упомянула, что бумаги находились в спальне наверху, которой не пользовались, а оттуда можно было незаметно спуститься по лестнице к выходу. Сэндсу понадобилось бы немного времени, если бы он пошел коротким путем через холм, кладбище и поля… и если бы он бежал, как уже сделал однажды.

Пришла Сара и принесла книги. Ее сопровождала Меган Уор, которая с любопытством смотрела на него своими большими карими глазами. Они пробыли недолго. Сара держалась подчеркнуто отчужденно, мимоходом спросила, что сказал врач и не нужно ли ему чего. И добавила, что они собираются на пляж. Сентри поблагодарил и ответил, что ему ничего не нужно.

Чарльз Феррар прибыл в воскресенье вечером с бутылкой коньяка, которую он торжественно открыл по просьбе Сентри.

— Мистеру Стевенсону повезло, что вы с ним друзья, не правда ли? — Сентри поднял брови, а Феррар быстро добавил: — Это, конечно, шутка. Я имел в виду, что с точки зрения закона… Ведь ранение головы остается ранением головы.

— Конечно, — согласился Сентри. — Но оно не хуже, чем… Вы когда-нибудь падали из мчащегося джипа?

Феррар покачал головой и скорчил гримасу.

— Я уже видел нечто подобное. Однажды сержант моей роты был переброшен через стену, он и сейчас…

Он вдруг умолк, и Сентри увидел, как его тонкие сильные пальцы крепче сжали рюмку. Подождав, Сентри спросил:

— Где это было?

— Где? О, в Новой Гвинее. — Его самоуверенности как не бывало, на лице Феррара отражался лишь страх.

Был ли это страх перед тем, что произошло в Новой Гвинее? Или на Филиппинах?

Феррар между тем взял себя в руки — его предательское волнение длилось не больше минуты. Он холодно сказал:

— Должен признаться, что я совсем не герой. После демобилизации я еще долго страдал от военных воспоминаний.

— Это происходит со многими, — ответил Сентри.

Феррар поднялся. Самообладание полностью вернулось к нему.

— Мне не стоило бы говорить с вами о шоках. — Сентри ждал. — Как я слышал, ваше падение вполне могло оказаться смертельным. Странно, как все иногда случается… Могу я что-нибудь сделать для вас?

В тот же вечер Сентри получил телеграмму из Феникса:

«В ответ на ваш запрос. Лейтенант Чарльз Феррар был нашим гостем с марта по июнь 1945 г. P. O. Мак Ферсон».

Джеймс Корт пришел днем.

— Я слышал, — сказал он, входя, — что Чарльз расстался с одной из своих драгоценных бутылок. Как поживает ваша голова?

— Хорошо. И благодарю за то, что вы перенесли меня сюда.

Корт пожал плечами.

— Рад, что мог быть вам полезным. Когда вам разрешат встать?

Пальмер полагал, что в четверг. Сентри сказал:

— Завтра.

Корт кивнул, на его лице отражался вежливый интерес. Сентри, следя за ним, осторожно начал:

— Я давно хотел спросить вас. Как обстояли дела с почтой в лагере? Ее пропускали?

— Очень редко. И мы отдали бы за нее правую руку! Многие знакомые говорили мне, что писали, но мы в своей группе за все время не увидели ни одного письма. Ник же, — Корт внимательно посмотрел на Сентри, — через Красный Крест получил целую пачку, когда я прибыл в Кабанатуан. Все сразу и, конечно, со значительным опозданием.

— Мои, наверное, тоже были среди них? И письма Сары?

— Да. Ник рассказал мне обо всех новостях из дома.

Сентри часто спрашивал себя, откуда у Сэндса такое хладнокровие — после всего, что он сделал с Элеонорой, он возвращается в тот же небольшой замкнутый круг людей. Письма Сары отвечали на этот вопрос. В лагере можно легко получить доступ к личным письмам, и Сэндсу нужно было лишь убедиться, что теперь, по прошествии стольких лет, никто не искал водителя машины Элеоноры. Не было никакого подозрения на убийство, никто не знал истинного положения вещей — по меньшей мере, никто в кругу семьи.

Сентри заметил, что Корт несколько растерянно держит горящую сигарету, и сказал:

— Вот же голубая… — фразу он не закончил.

Плоская голубая ваза с серебряной крышкой, которую он использовал под пепельницу, исчезла. Вероятно, ее отнесла на кухню мисс Тиббетт, чтобы вымыть. В данный момент он удовлетворился этим объяснением; позже он сам удивился, как этот факт ускользнул от его внимания.

Корт подошел к кровати и бросил окурок в металлическую пепельницу, стоявшую у Сентри на ночном столике. Он был вежлив, но скучал, и, по всей видимости, собирался скоро уходить.

Сентри лежал и думал о своих посетителях. Все более или менее заботливо спрашивали, когда ему разрешат встать. У всех это была лишь дань вежливости. И только для одного, Сэндса, этот день имел большое значение.

Это был вторник. Но только в среду днем Сентри узнал, что Меган Уор грубо избили в ее комнате, когда она раньше других вернулась домой.

Глава 15

Ему рассказала об этом Сара. Панцирь холодной отчужденности спал с нее, и без него она казалась нежной и легко ранимой.

Джейн, Меган, мать Меган и Сара решили пообедать в городе и уехали из дома около восьми. Меган уже перед тем жаловалась на головную боль, а во время ужина она попросила официанта вызвать такси. От провожатых она отказалась, так как считала, что это ее вина, ей вообще не следовало ехать. Она плохо выглядела и собиралась сразу лечь спать.

— Мы, конечно, не торопились, — продолжала Сара, — а когда вернулись домой около десяти, застали в доме полицию и врача. Меган была в полнейшей истерике, и врач ждал, когда сможет отправить ее в больницу. Он хотел, чтобы ночью она находилась под наблюдением. Ее или избили, или она упала, довольно сильно поранив голову.

Что-то в этом рассказе привлекло внимание Сентри.

— Значит, Меган позвонила в полицию? — спросил он.

— Нет, мисс Гласс, тетка Си Стевенсона. Она приехала, чтобы вернуть Джейн книгу, но увидев в доме свет и не получив ответа на свой стук, вошла и обнаружила Меган.

— Меган объяснила, что случилось?

— Сказала только, что она поднималась к себе, когда кто-то — она уверена, что это был мужчина, — вышел из моей комнаты, расположенной напротив, и ударил ее.

Значит, Сентри не ошибся по поводу дня, имеющего важное значение. Ловушка захлопнулась, но она оказалась пустой. Или не совсем пустой?

— Что-нибудь пропало? — спокойно спросил он.

— Нет, — ответила Сара и прибавила: — Но это не праздное предположение. Джейн вчера вечером позвонила Чарльзу, так как она полагала, что он должен об этом знать. И после того, как Чарльз навестил Меган в больнице и поговорил с врачом, он заехал к нам и уговорил составить список драгоценностей и всего прочего. Список тети Гарриет и Меган оказался довольно внушительным, чего не скажешь о нас с Джейн. Потом мы все проверили и оказалось, что не пропало даже самой малости.

Наверное, они оба сразу подумали о письмах Ника, потому что их взгляды встретились. Но Сара только повторила:

— Даже самой малости, — потом вдруг поднялась и повернулась к Сентри спиной.

— И что ты обо всем этом думаешь? — довольно равнодушно осведомился Сентри.

— Не знаю, — ответила она, глядя с отчаянием и одновременно робко, как человек, который просит у врага пощады. — Может это был какой-нибудь бродяга или вор и он хотел напасть на нас — на меня и Меган? Ты же говорил Джейн, что не помнишь в точности того, что произошло. Перед твоим несчастьем. Разве ты не слышал шороха, вызвавшего твое недоверие, который, может быть, выманил тебя из дома? Ведь в обоих случаях речь идет о разбитой голове.

— Возможно, — произнес он. — Когда Меган выходит из больницы?

— Сегодня. — Сара взяла сумку. — Чарльз и тетя Гарриет поедут за ней на машине.

— А ты можешь уговорить Джейн поехать с ними?

— Думаю, что да. А зачем?

— Потому что я хотел бы заехать к вам, — любезно объяснил он. — Мне нужно на кое-что взглянуть. Когда тебе удобно?

— В три часа, — ответила она от двери. — Если тебя это устраивает.

Сентри согласился.

Сегодня утром он впервые встал с постели. Мисс Тиббетт ушла в надежде, что он сам может о себе позаботиться. Он вытянулся на кровати и уставился в потолок. Вернулась ли Меган домой из-за головной боли или потому, что договорилась встретиться с кем-то? И действительно ли все произошло так, как она говорит?

Интересно было бы узнать формулировку завещания, по которой Джейн оказывалась в необычном положении — то ли надзирательницы, то ли привилегированной сестры. И сколько людей отдавало себе отчет в том, что в случае смерти Меган Сара Девани станет наследницей?

Спальня Меган была тщательно убрана, так тщательно, что Сентри обернулся и насмешливо посмотрел на Сару, гневно и неподвижно стоящую в дверях.

— Может, тебе лучше начать, Эндрью?

— Благодарю, — ответил тот, приступая к осмотру комода.

Он не питал особых надежд найти здесь письма Ника; он не верил в случайности. Однако история Меган не выдерживала и поверхностной проверки. Она сказала, что мужчина вышел из двери, когда она была уже рядом, но, в таком случае, он мог бы просто обождать, пока она войдет в свою комнату, чтобы потом скрыться незамеченным. Наиболее логичным было предположить, что она застала Сэндса за обыском ее комнаты или другого помещения наверху, и в темноте он ее ударил.

Эти ящики совсем недавно кто-то осматривал. Сэндс? Или Сара, чье возмущение его поведением было, возможно, лишь наигранным?

На первый взгляд все находилось в строгом порядке — чулки лежали в прозрачных пакетах, перчатки — в коробке, белое белье было аккуратно сложено. Но на дне ящика царил дикий хаос — валялись клипсы, зажигалки, тонкие серебряные браслеты, наперсток, рожок для обуви, нож для вскрывания писем. Под ночной рубашкой он обнаружил кучу шляпных булавок, тюбиков губной помады, пудрениц, кошельков.

Кто-то — Сэндс? — после поспешного, но основательного обыска бросил все это в ящик. У него, вероятно, уже не оставалось времени положить вещи на место.

Сентри открыл нижний ящик, где лежало свернутое покрывало. Проведя рукой по мягкой ткани, он нащупал твердый предмет, развернул покрывало и обнаружил плоскую голубую вазу с серебряной крышкой. Он застыл от изумления.

Сентри повернулся и увидел, что взгляд Сары тоже направлен на вазу. Быстрым движением она протянула руку и воскликнула:

— Но… она принадлежит мне! Я не могла обнаружить ее сегодня утром. Что она здесь делает?

— Она принадлежит тебе?! — Сентри продолжал наблюдать за девушкой. Он был уверен, что она лжет, но ее откровенное изумление смутило его.

Сара кивнула.

— Их было две. Тетя Джейн купила их и подарила одну мне, вторую — мисс Гласс. Ее ваза находится у тебя в доме, да? Но я не могу объяснить, как эта… — внезапно лицо ее прояснилось. — Должно быть, это служанка. С прошлой недели у нас новая прислуга, и она, наверное, забыв, где взяла вазу, спрятала ее здесь. Если ты ничего не имеешь против, Эндрью, я возьму ее. Или, — вежливо прибавила она, — ты хочешь исследовать отпечатки пальцев и сфотографировать вазу со всех сторон?

Это уже было слишком. Сдерживаемая злость вырвалась наружу, и Сентри гневно сказал:

— Послушай, Сара. С тех пор, как я рассказал тебе о том, что узнал о смерти Ника, ты все время мешаешь мне. Ты кормила меня ложью, и я глотал это как пай-мальчик. Но теперь хватит. Ты пытаешься убедить меня, что я делаю из мухи слона, хотя я уличил твою кузину.

Сара непроизвольно шагнула к нему, лицо ее побелело.

— Эндрью, я…

— Ага, — холодно прервал ее Сентри, — теперь на очереди нежное обращение. Не утруждай себя, Сара. Я сказал все, что хотел, кроме того, что я здесь не для того, чтобы действовать тебе на нервы. Я ищу убийцу, и он был здесь вчера вечером. Почему бы и нет? Он ведь друг семьи!

Сара прижала руки к вискам, глубоко вздохнула, и тут они услышали голос Джейн Трестершоу.

— Делай, что тебе говорит твоя мать, Меган. Тебе это совсем не повредит, а ты должна быть осторожной.

Сара застыла от ужаса, а Сентри подумал, что в этом тупике застали и Сэндса. Он схватил Сару за руку и потянул за собой.

— Быстрее, — прошептал он, — и, ради Бога, ответь мне…

Когда они оказались в коридоре, он заговорил громче:

— Эта часть дома кажется не такая старая? Полы здесь совсем другие…

— Да, эту часть построили позже. — Голос Сары звучал удивительно спокойно…

Спускаясь по лестнице, они чувствовали на себе изумленные взгляды Меган, Гарриет, Джейн и Чарльза Феррара. Несколько дальше тактично стоял Джеймс Корт.

— О, вы уже вернулись, — слишком оживленно воскликнула Сара. — Как твои дела, Меган? Что сказал доктор?

Сентри тоже осведомился о самочувствии Меган, потом вежливо простился и вышел.

Нет, поиск этого убийцы не был делом полиции. Если бы даже имело смысл передать его полиции, Сентри не согласился бы. Он бы никогда не узнал, где находились подозреваемые в 8 часов 45 минут. Он знал только, что Джеймс Корт снимал домик в шести километрах от Сваннета, что Чарльз Феррар жил в пансионе, а Си Стевенсон — у своей тетки. Все они были сами себе господа. Корт и Феррар имели машины. Си располагал только машиной своей тетки, но в нужное время она сама пользовалась ею, чтобы отвезти книги.

Вернувшись домой, Сентри первым делом принял холодный душ. Внезапно ему пришло в голову объяснение невинного удивления Сары при виде голубой вазы: должно быть, она увидела ее в зеркале до того, как он повернулся, и быстро придумала историю о двух одинаковых вазах — историю, которая в данных обстоятельствах звучала слишком неправдоподобно. Зачем Меган взяла вазу? И была ли это Меган? Или кто-то другой?

Меган — сестра Элеоноры, поэтому вполне логично, даже практически неизбежно, предположить, что об интимных делах своей сестры она знала больше кузины или тетки. В двадцать два и двадцать четыре года еще доверяют друг другу! Может, она что-то знала о смерти Элеоноры и использовала это знание? Может, Сэндс пытался избавиться от какого-то вещественного доказательства и это ему не удалось?

Однако все эти предположения не удовлетворили Сентри, и он их отбросил.

Хотя было еще рано, Сентри поехал обедать в город, а когда вернулся, нашел сунутую под дверь телеграмму. Она пришла из Сваннета, время отправления 5.13 дня. Содержание оказалось коротким:

«Предлагаю отказаться от расследования. Или вы желаете, чтобы я отправил Сару к вашим умершим друзьям? Сэндс».

Глава 16

Телеграммы принимали в последнем окошке. Сентри подошел к служащему, подал ему телеграмму и сказал:

— Я очень удивился, получив эту телеграмму, так как не предполагал, что мой знакомый в Сваннете. Не могли бы вы вспомнить, как выглядел человек, отправивший ее?

Служащий нерешительно посмотрел на листок.

— В настоящий момент нет… Подождите-ка, может, я вспомню, если посмотрю оригинал, написанный от руки.

Он исчез, и Сентри услышал шорох бумаг. Через некоторое время служащий появился с листом.

— Да, вот он. Я помню точно. Это был мальчик лет двенадцати. Он списал текст с какой-то бумажки, наверное, его послал отец.

Сентри почувствовал как в нем закипает ярость.

Около его дома стояла машина, и подъехав поближе, он заметил темную тень у лестницы. На какое-то мгновение он замер, мышцы у него напряглись. И тут он услышал голос Си:

— Хэлло! Я уж не надеялся тебя дождаться. Хорош инвалид! А я привез тебе в утешение холодного пива.

— Прекрасная идея. — Сентри вылез из машины и поднялся вслед за Си по лестнице.

— Где у тебя открывалка? — спросил Си.

— На гвозде, прямо под твоим носом, — ответил Сентри, добавив как бы мимоходом: — Я вернулся с почты.

— Стаканы или из банки? — спросил Си.

— Из банки, — ответил Сентри и подумал, что выглядит это так, словно он бросил мяч в подушку — он не вернулся к нему.

— С почты? — повторил Си. — Ты же не собираешься домой?

— Я хотел кое-что узнать, — ответил Сентри, протягивая ему телеграмму Сэндса и тут же осознав опасность. Если отправителем был Си, то он сразу поймет, что Сентри считает его Сэндсом. А у кого-то находится его кольт, заряженный кольт…

— Но это же… — медленно произнес Си, подняв взгляд. В его голосе звучал страх. — Это же открытая угроза? И к тому же, отправлено из Сваннета. Что ты выяснил?

Сентри рассказал.

Си побледнел и мрачно уставился в одну точку. Наконец, он закурил и хрипло сказал:

— До сих пор я считал это твоей идеей фикс. Но теперь, конечно, все меняется. Что ты намерен предпринять?

— Пока не знаю.

— Полагаю, шанс, что он блефует, мизерный?

Сентри стоило только подумать об ужасной и бессмысленной смерти Ника, о страдании на лице сестры Твининга.

— Шанс равен нулю, — ответил он.

— Но если ты будешь продолжать, — что вероятно, ты и собираешься делать, — то Сару непременно нужно охранять. То есть, кто-то должен постоянно находиться рядом с ней. Как ты себе это представляешь?

— Не знаю, но какое-нибудь решение найдется.

Си выпил свое пиво и поднялся:

— Я охотно помогу тебе, если хочешь. Завтра, например, ты можешь располагать мною, и у тебя будет свободный день.

Сентри, поколебавшись, согласился.

— Хорошо, Си. Теперь уже недолго. Я знаю, почему Сэндс предал Ника, почему он убил Твининга, знаю, что он искал здесь.

Си только кивнул. Но когда он был уже у двери, то остановился и заметил:

— Я был вчера вечером в доме Трестершоу, чтобы узнать о здоровье Меган. Что ты скажешь об этой истории? Сначала ты, потом Меган — ведь это связано, да? Ты не нашел ничего подозрительного в этом?

Сентри ответил отрицательно. Си сказал еще, что Чарльз Феррар последнюю ночь провел в больнице, а Джеймс Корт пытался поставить дом Трестершоу под охрану полиции.

— Как я слышал, полиция не желает ничего знать. Итак, до завтра. И ради Бога, не рискуй головой!

Сентри проснулся среди ночи и не мог понять, что его разбудило. Кроме плеска воды и обычных ночных шумов, ничего не было слышно.

И все-таки ему больше не удалось уснуть. Он отдавал себе отчет в том, что его действия вызвали реакцию Сэндса, но впервые спросил себя, не письма ли Ника и их поиск выманили Сэндса из укрытия? Сара получила письма, читала их, и они показались ей совершенно безобидными. Ник, вероятно, не совсем своевременно узнал о смерти Элеоноры, чтобы написать об этом Саре. Была, правда, еще открытка. Но даже если в безобидном тексте и скрывался какой-то намек, то у Сэндса пока не было оснований для беспокойства.

Скрывалось ли за этим делом еще что-нибудь? Может, он что-то просмотрел?

На следующий день Пальмер сделал рентгеновские снимки. Изучив их, он сказал:

— На этот раз вы отделались синяком под глазом, мистер Сентри. Я так и думал, но все же хотел удостовериться. Нет ли у вас сильных болей? Нет? Вот и хорошо, в конце недели можно снять швы.

Простившись с доктором, Сентри поехал к Трестершоу, не слишком многого ожидая от этого визита.

У двери его встретил Феррар, который сильно изменился за последние дни.

— Входите, Сентри. Рад видеть вас снова на ногах. Все сейчас в саду, идемте туда.

— Как дела у Меган? — осведомился Сентри.

— Врач полагает, что дня через два она будет в полном порядке.

Сентри вслед за Ферраром вышел на террасу и поискал глазами Сару — она лежала в шезлонге на газоне. Рядом с нею на траве сидел Си. Другой шезлонг под яблоней занимала Меган, а около нее несла вахту испуганная Гарриет Трестершоу. Корт отсутствовал, не видно было и Джейн.

Сентри отметил все это мимоходом, так как его мысли были заняты тем, что пришло ему ночью в голову, когда он лежал без сна.

Он пытался скрыть свое волнение. Поздоровавшись с Сарой и Си и увидев, что Феррар занялся разговором с Меган и ее матерью, Сентри как бы вскользь сказал:

— А где Джейн? Я хотел бы поблагодарить ее за те вкусные вещи, которые она мне присылала.

— Джейн? — удивилась Сара. — Несколько минут назад она была здесь. Кто-нибудь знает, куда девалась Джейн? — громко спросила она.

— Мне кажется, она в доме, — равнодушно ответила Гарриет.

— Пойду к ней. Мне бы не хотелось, чтобы она подумала… — произнес Сентри.

— Я иду с тобой, — прервала его Сара. — Кажется, она хотела послать меня за покупками.

Значит, играть они будут вдвоем. Сентри пропустил ее вперед и вошел в дом вслед за ней. Его нисколько не удивило, что в гостиной она вдруг повернулась к нему, прямо и вызывающе посмотрела ему в глаза и твердо сказала:

— Можешь верить мне или нет, Эндрью. Я собиралась еще вчера сказать тебе, что вернулись остальные. Когда ты первый раз пришел к нам, и я хотела отдать тебе письма, то они исчезли. Тогда я подумала, что смогу без труда получить их обратно, поэтому я и сказала, что они здесь.

Сентри хотелось бы знать, так ли нерешительно он выглядит, как чувствует себя. Сказанное ею могло оказаться правдой и объясняло ее постоянную уклончивость. Он начал задавать вопросы, внимательно наблюдая за ней. Она призналась, что хранила письма Ника, включая открытку, в белой бархатной сумке. Сара не могла вспомнить, когда видела ее в последний раз, но была уверена, что это было не раньше, чем за месяц до того дня, как они срочно понадобились Сентри.

— Ты думала, их взяла твоя кузина Меган? — спросил он.

Сара отвела взгляд.

— Я не знала, что думать и, если помнишь, у меня были тогда другие проблемы.

Какой-то неясный звук заставил Сентри насторожиться, и он увидел, что Сара тоже замерла. Потом они услышали шаги у себя над головой и голос Джейн, разговаривающей со служанкой.

Он повернулся к девушке.

— Иди в сад и побудь с остальными, пока я не вернусь. Мне нужно поговорить с Джейн! После этого, наверное, письма мне больше не понадобятся.

Джейн… по всей вероятности, она была единственным человеком, который знал ответ на вопросы Сентри.

Он подождал, пока стихли ее шаги, потом быстро прошел через другую гостиную и поднялся по лестнице наверх, откуда слышался голос Джейн.

Она совсем не удивилась. Она выглядела ужасно постаревшей и сосредоточенной, словно пыталась вспомнить что-то, что силилась изгнать из своей памяти, но так и не смогла забыть.

Джейн села напротив Сентри, сложив на коленях неподвижные руки, и спокойно произнесла:

— Мне кажется, я знала все уже тогда, несмотря на то, что говорили другие. Элеонора была неуравновешенной, очень-очень глупой и безрассудной. Но она никогда бы не уехала после парти с незнакомым мужчиной. Никогда. Мне кажется, я это знала и раньше, — повторила она. — Если бы тот мужчина не исчез, мы узнали бы в нем человека, с которым она уже встречалась раньше.

Пока она говорила, Сентри смотрел в окно. Он видел блестящие волосы Сары и складки ее легкого летнего платья. Си все еще лежал на траве рядом с ней. Остальные находились вне его поля зрения. Только из-под шезлонга виднелись ноги в белых туфлях. Феррар? Или Корт?

Собственно, у него не было причин для беспокойства. Даже если Сэндс и заметил его отсутствие и что-то заподозрил, с Сарой ничего не могло случиться, пока она находилась на виду у всех. Сентри повернулся к Джейн.

— Ник встретил этого человека, когда тот бежал с места катастрофы. Откуда мне это известно, я расскажу вам после. Сначала мне бы хотелось выяснить следующее: как был одет Ник, когда вышел из вашего дома?

— Как был одет Ник? — механически повторила она.

Сентри наклонился к ней и терпеливо пояснил:

— Вы говорили, что когда Ник и Сара приехали в пятницу из Нью-Йорка, стояла жаркая и солнечная погода, а в субботу вечером шел дождь.

— Да, — ответила Джейн, и Сентри дал ей время вспомнить.

— Ник ушел в том, в чем приехал? В форме? Или он попросил у вас какой-нибудь плащ?

— Да, верно, — медленно сказала она. — Это был старый плащ моего брата. Я помню об этом, потому что Ник был намного выше Говарда, и плащ оказался ему слишком коротким. Он хотел прислать его обратно с шофером такси. Разве это… — Она не закончила. Сентри молчал. — Конечно, на следующее утро приехал Эмби, шофер. Но у нас как раз была полиция. Я помню, служанка показала мне коричневый пакет и сказала, что это для моего брата. Мне никогда не приходило в голову, что это может быть плащ. Но, разумеется, это был он.

Вот, значит, как все просто. Плащ, сомнительный продукт его фантазии, оказывается, существовал, был реальным предметом из материи и пуговиц… и еще чего-то? Могли остаться пятна, о которых не знал Сэндс, которые не заметил Ник, снимая плащ в темном такси. Кровавая подпись… Пальмер ведь говорил, что на ручке в машине Элеоноры были обнаружены следы крови.

Сентри взял себя в руки.

— И что вы сделали с пакетом?

— Я сказала служанке, чтобы она отнесла его наверх. Наверное, он находится среди вещей Говарда.

Значит плащ здесь, в доме, где позавчера орудовал Сэндс, пока неожиданное возвращение Меган не положило конец его поискам.

— Вы думаете, — быстро спросил Сентри, — вам удастся его найти, мисс Трестершоу? Не говоря никому, что вы ищете? Это может оказаться чрезвычайно важным, это…

Тут ему пришло в голову, что от волнения он смотрел только на Джейн Трестершоу. Быстро повернувшись к окну, он выглянул в сад. Под лучами солнца невинно зеленел газон, но Сары там уже не было.

Глава 17

Сентри вскочил и бросился вон из комнаты.

Если с ней что-то случилось…

На террасе он встретил Джеймса Корта. Тот поднял брови, собираясь что-то сказать, но Сентри опередил его:

— Где Сара?

— В доме, я полагаю, — холодно ответил Корт. — Во всяком случае, я не видел, как она выходила. — Он взял со столика сигареты и пошел обратно в сад.

Сентри обежал первый этаж, уговаривая себя, что Сара могла пойти в дом по самой безобидной причине. Но если Корт видел, как она вошла в дом и не вернулась, а в доме ее нет, то это может означать лишь одно — она вышла через другую дверь. Наверху она быть не могла, иначе бы Сентри слышал ее шаги. Одним прыжком он выскочил из дома и побежал.

Ему вдруг пришло на ум утиное озеро, таинственное и темное за стеной деревьев. Оно было не слишком глубоким, но глубоким достаточно, и каждый мог дойти до него с газона незамеченным. Сентри, тяжело дыша и раздвигая ветки, прокладывал себе дорогу. Когда последние ветки сомкнулись за ним, он вдруг остановился. В нескольких метрах от озера стояла Сара и наблюдала за утками, мирно плавающими по воде. Она подняла голову и выжидающе посмотрела на него.

— И?

От этого спокойного, почти равнодушного вопроса слова застряли у него в горле. Но затем он справился с собой.

— Не можешь ли ты объяснить мне, что ты здесь делаешь?

Сара подошла ближе. Сначала она только удивилась, потом в ее глазах сверкнул холодный гнев.

— Могу: я жду тебя. Кажется, ты забыл, что просил меня через служанку прийти сюда? Тебе не кажется, что ты стал довольно забывчивым, Эндрью?

Она хотела пройти мимо, но Сентри схватил ее за руку.

— Повтори, пожалуйста, но помедленнее.

Поколебавшись, она повторила. Сентри слушал и дивился простоте этой идеи.

После того как Сара вернулась к своему шезлонгу, через несколько минут в дверях дома показалась служанка Марион и жестом дала понять, что хочет ей что-то сказать.

— Я думала, это по поводу моей комнаты, или она что-нибудь разбила, — объяснила Сара. — Но она сказала, что ты просишь меня сейчас же прийти к озеру и что я должна сделать это незаметно. Ты ведь дал ей записку?

— Нет, она что-то напутала. Она показала ее тебе?

Сара покачала головой.

— Наверное, она сунула ее куда-то. Во всяком случае, она не могла ее найти, поэтому вышла, чтобы сказать мне на словах.

— Она, вероятно, видела, как я зашел к Джейн и бегло прочтя записку, автоматически решила, что она от меня, — с напускной шутливостью сказал Сентри. — Судя по виду, она у вас не слишком умная.

Сара вздохнула с облегчением, но все еще колебалась. «К этому у нее есть все основания, — подумал он. — Ведь в конце концов это было… да, что это было? Игра со смертью?»

Сентри полагал, что окружил Сару надежной защитой, однако Сэндс вывел ее из этого круга, изолировал, и все это с помощью смехотворной записки, которую передал служанке, а затем своевременно уничтожил.

Сара сделала движение, и только сейчас они заметили, что Сентри все еще держит ее за руку. Он тут же отпустил ее.

— Почему ты хотел поговорить с Джейн, Эндрью? — спросила девушка, как будто это пришло ей в голову только сейчас.

Он не должен забывать об осторожности. Именно теперь он должен молчать, чтобы Сэндс, если он наблюдает за ней, ничего не мог понять ни по ее взгляду, ни по ее движениям. Малейшее подозрение с его стороны могло грозить Саре смертью.

— Чтобы поблагодарить ее, — с наигранным удивлением ответил Сентри.

Она даже не улыбнулась. Отведя от него взгляд, она задумчиво сказала:

— Я думала, это из-за… что ты, возможно, нашел еще что-нибудь…

— Уже поздно. Если ты хочешь успеть за покупками, я отвезу тебя в город. Пойдем спросим Джейн, что ей нужно.

Город лежал под полуденным солнцем неподвижно и выглядел вымершим. Сара сказала:

— Мы ведь вернемся достаточно рано и сможем еще пойти купаться, да?

— Конечно, — ответил Сентри. — Высадить тебя здесь?

Сара исчезла в магазине, а Сентри обнаружил на противоположной стороне телефон-автомат, откуда можно было наблюдать за улицей. Он ловко проскочил в будку перед толстой женщиной в шляпе и набрал номер. Женщина слышала, как он сказал странным голосом:

— Сентри. Но когда вы мне ответите, я — ваш молочник или продавец. Сейчас без пятнадцати пять. Если в половине шестого зазвонит телефон…

В этот момент перья шляпы предательски близко оказались у стеклянной двери кабины, и женщине пришлось отойти. Однако было совершенно ясно, что в этом телефонном разговоре что-то не то.

Сентри, весь потный, вышел из автомата. Он знал, что идет по чертовски тонкому льду, а еще вопрос, достигнет ли цели его серия телефонных звонков. И все же должно удасться, иначе и быть не может.

Сара уже ждала в машине.

— Куда теперь? — спросил он.

— Остались лимоны, и все. А тебе?

— Замазка и сигареты. Встретимся снова в машине?

Ни замазка, ни сигареты ему были не нужны, но он купил их для убедительности. В 5 часов 25 минут он вышел из магазина и подошел к машине.

— Извини, — сказал он Саре. — Я еще забегу за сигаретами и сразу вернусь.

В табачной лавке он нашел телефон, и на этот раз поблизости никого не было.

Позже он узнал, что остаток дня прошел в семействе Трестершоу именно так, как он и ожидал; но, в конце концов, Джейн едва ли сделала бы ему подобное предложение, если бы не была так хорошо осведомлена об отпускных привычках в доме.

Предложение Джеймса Корта пообедать в городе сразу же было принято всеми членами маленького общества. Лишь Си вначале отказался, но его уговорили. Они все собрались в гостиной к раннему коктейлю, когда зазвонил телефон. Через некоторое время Джейн вернулась и сказала:

— Бедная Сара! Она встретила в городе Дженни МакКемпбелл. Ты ведь помнишь ее, Меган? И Сара должна обязательно познакомиться с ее женихом. Сара полагает, что успеет вернуться к ужину, но насколько я знаю Дженни, рассчитывать на это не приходится.

Они продолжали сидеть за коктейлем и, когда начало темнеть, зажгли свет. Около семи Джеймс спросил:

— Это действительно так безнадежно? Может, нам стоит позвонить туда и сказать, что у нас прощальный ужин или что-нибудь в этом роде? Кто осмелится?

— Я никогда не слыхал о МакКемпбеллах, поэтому снимаю свою кандидатуру, — с удовольствием объяснил Си.

Джейн тоже покачала головой.

— Мне совсем не хочется, чтобы Мери МакКемпбелл задержала меня своим разговором.

Наконец, все сошлись на том, что позвонить должен Корт. Секундное ожидание, пока на другом конце снимут трубку, показалось присутствующим бесконечным. Потом Корт сказал:

— Миссис МакКемпбелл? Джеймс Корт. Вы меня не помните, но… — Он должен был сообщить о состоянии здоровья всех Трестершоу и осведомиться о самочувствии МакКемпбеллов. Наконец он смог упомянуть о Саре. — Я, собственно, звоню по поручению миссис Трестершоу… Сара, наверное, забыла, что мы собирались обедать в городе… О, понимаю. Нет-нет, ничего официального, мы только хотели знать, ждать ее или нет. Большое спасибо. — Он положил трубку и сообщил собравшимся в гостиной: — Она уехала с Дженни и ее женихом. Черт побери! Ничего не поделаешь. Едем?

Сара, напряженная и прямая, стояла в маленькой гостиной, гневно глядя на Сентри.

— Но ты же не можешь удерживать меня здесь до бесконечности? — спросила она.

— Не будь дурочкой, конечно, могу.

Он устал и нервничал, каждый удар пульса больно отдавался в голове.

— Они будут искать меня, — пригрозила девушка.

— Но не так скоро. Им известно из внушающего доверие источника, что ты находишься в другом месте. — Заметив, как ее лицо дрогнуло от страха, он почувствовал поднимающуюся злость. — Черт побери, Сара, неужели ты все еще не понимаешь? Я же сказал тебе, что отдал телеграмму Джейн, когда побежал искать тебя, и не успел взять ее обратно. Ты бы поверила, если бы увидела ее? Конечно, я мог отправить ее и сам, но я же знаю, что ты так не думаешь.

Сара уклонилась от прямого ответа, констатировав вместо этого:

— Значит, Джейн знает?

— Да, но она ничего не скажет. Даже твоему лучшему другу мистеру Корту. — Девушка промолчала и, казалось, задумалась. Но Сентри продолжал в заведомо обидном тоне: — Почему ты не вышла за него замуж, Сара? Этот путь тебе давно открыт.

— Джеймс пришел тогда ко мне в гости, чтобы передать сообщение от Ника. За день до этого я получила от Ника открытку и была так счастлива, что не знала, что мне делать. Я хотела видеть вокруг себя людей, которые бы разделили со мной мою радость. Это очень трудно держать в себе, намного труднее, чем… — Она вдруг замолчала и в глазах у нее появилась тоска. Однако она продолжала все тем же безразличным голосом: — Это была не первая парти Джеймса в тот день. Он праздновал свое возвращение, а я была его старой знакомой. И когда он увел меня в спальню, чтобы рассказать о Нике, он стал… нежным. Не говоря уже о том, что он был другом, хозяйке не пристало звать на помощь в своей спальне. В этот момент появился ты, — спокойно сказала Сара, — и сделал те выводы, которые устраивали тебя. То, что ты тоже можешь ошибаться, такую возможность ты ведь полностью исключал, не правда ли?

Сентри с трудом обрел дар речи. Он был уверен в правдивости каждого ее слова.

— Но ты все легко могла объяснить. Единственным движением могла заставить меня замолчать. Если бы ты только…

Сара молча долго и внимательно смотрела на него, потом сказала просто:

— Мы совершенно не поняли друг друга, да, Эндрью? Я буду вести себя смирно, но мне хотелось бы выпить.

Сентри ухватился за это спасительное предложение.

— Хорошо, — ответил он, направляясь в кухню. — Сара, я не знаю, как мне…

Девушка ждала этого момента все время. Она бросилась к двери, открыла ее и почти выбежала из квартиры, когда Сентри схватил ее и втащил обратно. Однако он совсем не был готов к рывку, которым Сара вырвалась. Он сжал ее крепче.

— Ты сильный! — заметила она, смеясь. Побледнев и быстро дыша, она яростно глядела на него. — Отпусти меня, Эндрью, — и потом еще раз, почти шепотом: — Отпусти.

— Да. Так, пожалуй, будет лучше.

Он наблюдал, как Сара направилась в комнату. Неудовольствие от своей собственной слабости заставило его быть грубым.

— Так, Сара, теперь наверх! Или мне отнести тебя?

Девушка стала подниматься по лестнице впереди него. В конце маленького коридора Сентри открыл дверь и зажег свечу, осветившую комнату с наклонным потолком. Это было небольшое помещение с четырьмя низкими окнами, закрытыми ставнями и запертыми снаружи. Меблировка состояла из комода, двуспальной кровати, столика и неудобного стула.

— На столе стоит еда на случай, если ты проголодаешься, — сказал Сентри. — В верхнем ящике комода лежит свеча. Я скоро вернусь. — Заперев за собой дверь, он добавил: — С твоей стороны тоже есть задвижка, если это тебя успокоит.

Он спустился вниз, погасил везде свет и тщательно запер дверь. «Нет никаких оснований для страха», — убеждал он себя, уже сидя в машине и глядя на дом. Ниоткуда не пробивалось ни полоски света, ночная темнота полностью окутала его. И Сэндсу здесь нечего искать. У него та же цель, что и у Сентри. В этом Сентри был уверен.

Ночь выдалась темной и безлунной. Редкие капли дождя начали стучать в ветровое стекло, когда Сентри остановился у дома Трестершоу. Свет в окнах удивил его, но он решил, что после недавнего происшествия свет оставляли, даже если дома никого не было. Он поставил машину в темноте под деревьями и вернулся к дому.

Окна гостиной отбрасывали светлые четырехугольники на мокрую траву, отчего тени казались еще чернее. Сентри обошел дом, направляясь к черному ходу. Джейн обещала оставить открытой дверь на террасу.

Дверь открылась совсем тихо. «Как будто это имело значение в пустом доме», — сердито подумал Сентри. Но нелегко поверить в пустоту, когда мягкий свет падает на лакированные столы, где наготове лежат сигареты и спички, а открытые двери, казалось, ждут, когда кто-то войдет.

«Не будь теперь трусом», — уговаривал себя Сентри, решительно поднимаясь по лестнице. К счастью, здесь не было в потолке таких люков, которые бы требовали акробатических упражнений. Где-то должна находиться дверь и нормальная лестница — около бельевого шкафа, как сказала Джейн. Сентри нашел дверь, поднялся по лестнице и сразу увидел у стены зеленый металлический шкаф. Когда он подходил к нему, ему казалось, что его шаги слышны даже на улице. Положив фонарь на бельевой мешок, он взглянул на часы. 7 часов 45 минут. Но ведь столько времени было, когда он оставил машину.

«В верхнем ящике под конвертами», — сказала Джейн. Сентри сунул под них руку и вытащил пакет. Коричневая оберточная бумага была плотной и пыльной, но содержание пакета оказалось мягким. Сентри разорвал бечевку, развернул бумагу и увидел то, что не надеялся увидеть: габардиновый сверток. Свернутый плащ, который надел Ник, уходя из этого дома. Сентри встряхнул его, держа перед собой, и его взгляд упал на мятый правый рукав, где виднелись темные засохшие пятна.

Имелись свидетели, что этот плащ был на Нике в ночь перед смертью Элеоноры. Сентри знал, что у брата была нулевая группа крови с отрицательным резусом, довольно редкая. А тот факт, что плащ надевали именно в ту ночь, должен означать…

Сентри повернулся, но недостаточно быстро. Он инстинктивно уронил плащ, и его протянутая рука схватила фонарь. В выключенном состоянии он мог служить довольно хорошим оружием, во всяком случае, не будет выдавать его место нахождения. Но в этот момент что-то ударило его в плечо, отбросив в сторону. Он ринулся вперед и в следующую секунду оказался в сильных руках, ищущих его горло. В темноте, под стук дождя и хриплое дыхание он начал отчаянно бороться за свою жизнь.

Глава 18

Продолжалось это недолго. Фонарь был выбит из рук Сентри, и он с варварским удовольствием кинулся врукопашную. При этом он коснулся чего-то металлического, и понял, что это кольт. И тут получил удар в заживший висок. Боль была ужасающей. Сентри еще не успел прийти в себя, как его ударил по глазам зажегшийся свет.

Еще на пару секунд Сэндс сохранил свое инкогнито: он был лишь темным силуэтом. Потом взгляд Сентри прояснился, и он посмотрел в лицо своему врагу.

Так вот, значит, какой он, Сэндс.

Он был бледен, за исключением раны, которую ему нанес кулак Сентри, волосы свисали на лицо, а его постоянно улыбающиеся губы уже начали заплывать. Теперь он больше не выглядел молодым банкиром, но был все таким же самодовольным.

— Вы хорошо держались, мистер Сентри, — тяжело дыша, сказал он.

— У меня еще хватит сил, скотина, — ядовито ответил тот.

Пальцы Феррара, сжимающие кольт, шевельнулись, словно он хотел придать им нужное положение. По всей видимости, он не привык обращаться с оружием; это объясняло также, почему он не выстрелил в Сентри на лестнице. Но с расстояния в полтора метра он не мог промахнуться. Или? Пока Сентри решал этот вопрос, улыбка Феррара стала еще шире.

— И не пытайтесь, мистер Сентри. Я, правда, не силен в стрельбе, однако гарантирую, что с такого расстояния попаду вам между глаз или хотя бы в один из них.

— Чего же мы тогда ждем? — спокойно спросил Сентри. Пуля от такого человека, как Феррар, менее опасна, если стоять, не двигаясь.

— Мы ждем, когда вы мне скажете, кому еще рассказывали… о плаще. — Феррар пнул ногой сверток, не отводя взгляда от противника. — Не торопитесь, мистер Сентри, выкурите сигарету, если хотите. Вы должны вспомнить точно.

Сентри медленно вытащил из кармана пачку. Феррар, конечно, изобрел повод, чтобы покинуть общество, а Сару он запер сам. Но оставалась еще возможность ждать, когда Феррара хватит удар или в дом попадет молния.

Феррар с любопытством смотрел на него.

— Почему вы не можете оставить в покое эту старую историю? Вы же не воскресите своего брата, а конечный результат тот же, как если бы он, скажем, погиб на фронте. Я был чрезвычайно удивлен разговорчивостью нашего друга Черча, когда Сара рассказала мне о вас. Черч — тот человек, которого вы встретили в баре, двоеженец, хотя и не по своей вине. — Он покачал головой. — В общем, для вас было бы лучше не заниматься этим делом.

Сентри отвел взгляд от круглого, направленного на него отверстия и посмотрел в лицо Сэндса, на которое начали возвращаться краски.

— Значит, вы провели расследование по поводу Элеоноры, мистер Сентри? Вы узнали, что она была безрассудной девушкой? Во всяком случае, я совершил ошибку, мне следовало остановиться на Меган.

От этих слов Сентри стало почти плохо. Он вертел между пальцами сигарету, только теперь заметив, что она наполовину сгорела. Феррар, наблюдавший за ним, жестко сказал:

— Итак, перейдем к делу. Кому еще вы рассказывали о плаще?

— Какая мне польза от того, что я скажу вам? — осведомился Сентри.

— Никакой, — честно признался Феррар. — Но это предотвратит мои дальнейшие шаги в отношении непричастных людей, которые, вероятно, дороги вам. — Он сделал шаг вперед.

— Подождите, — остановил его Сентри.

— О, я могу подождать, но не слишком долго. Это не подходит к моей истории. Представьте себе мой ужас, когда я приезжаю сюда, чтобы взять пилюли для Меган, и встречаю вас, вооруженного, в невменяемом состоянии, переворачивающем все вверх дном. Мы, конечно, вступаем в борьбу, — он насмешливо притронулся рукой к ране, — и когда я пытаюсь вырвать у вас пистолет, он стреляет. Итак… вы рассказали о плаще, не так ли?

— Нет, — почти закричал Сентри, и эхо его голоса почти перекрыло шум дождя. Потом он вдруг успокоился и мрачно сказал: — К чему все это, ведь вы мне не верите.

— О, пока я вам верю. Вы настолько рыцарь, чтобы не рассказать Саре подобных глупостей. Кому же тогда? Меган? Нет. Ей вы, кажется, не доверяете.

Снаружи поднялся ветер, где-то хлопнуло окно. Оба прислушались.

— Нет, — ответил Сентри, — и не только потому, что она страдает клептоманией.

— Бедная девушка, — сказал Феррар. — Я не знал, что вам это известно. Это всегда держалось в тайне… Я, разумеется, заметил, поэтому она и расторгла нашу помолвку перед тем, как я ушел на войну. Она была у нас с визитом, а потом моя тетушка обнаружила пропажу серег. Кто-то был недостаточно осторожен и высказал свое подозрение. Наш разрыв с Меган означал для меня потерю трехсот тысяч долларов, которые должны были в один прекрасный день перейти ко мне. За такую сумму можно сквозь пальцы смотреть на маленькие недостатки жены. Значит, это не Меган… Джейн? Добрая, постоянно занятая Джейн, которая делала вид, будто Элеонора ее собственность?

Сентри не отвечал. Ему было холодно, и он внезапно понял, что все намного ужаснее, чем он предполагал. Его ответ мог означать смертный приговор. Шансов, что он когда-нибудь будет вспоминать этот вечер, почти не было. Но было вполне вероятно, что он не выйдет отсюда живым… Он или должен бросить под ноги Феррару человеческую жизнь, или хранить молчание, что может означать лишь одно — его доверенным лицом была Сара.

— Итак, мы пришли к соглашению, — с удовлетворением констатировал Феррар. — Джейн, разумеется, вспомнила, что произошло с плащом. Джейн — единственная, кто вам помог, и чтобы защитить ее, вы взяли с нее обещание никому не говорить об этом, так? Ну, знаете, у Джейн слишком безобидная аллергия. Пчелиный укус, например… — Он замолчал.

Из какого-то другого мира вдруг прозвучал слабый, отчаянный голос:

— Соедините меня с полицией!

Кольт поднялся, пальцы пришли в движение, и Сентри прыгнул вперед. Его кровь, его нервы и его мускулы находились в таком напряжении, что в первый момент он не мог понять, попали в него или нет.

Еще не замерло эхо, когда Феррар повернулся, выстрелил в прыжке еще раз и исчез на площадке лестницы. Сентри бросился за ним, прижимаясь к стене. Феррар — согнувшаяся внизу у лестницы тень — молниеносно протянул руку за револьвером, лежащим на ступеньке.

— Нет, — сказал Сентри, наступая ему на пальцы.

Феррар рванулся назад и вскрикнул от боли.

Сентри поднял оружие.

— Вставайте! Вниз!

Феррар вышел на свет и снова остановился. Голос внизу говорил:

— Конечно. Пожалуйста, поторопитесь!

Феррар пошел дальше, а вслед за ним двинулся Сентри.

— Что вы собираетесь делать с револьвером? — неуверенно спросил Феррар.

— Еще не знаю.

Сентри шел за ним. Внизу, прислонившись к двери, стояла Сара и смотрела на них. Сентри совершенно не удивился, словно то, что девушка стояла здесь и ждала, было самым естественным на свете делом.

Сентри видел ее такой, какой обычно должен был видеть Ник: немного вызывающей, но за ее уверенностью скрывался страх, что ее опять обидят. Она произнесла побелевшими губами.

— Я вызвала полицию. Я слышала конец разговора. Ты ранен, Эндрью, у тебя кровь, ты…

— Царапина, — прервал ее Сентри. — Могу я передать тебе револьвер? Он мне не нужен. И ты можешь не смотреть, если не хочешь. — Он протянул ей оружие, и их пальцы слегка соприкоснулись.

— Я останусь, — твердо сказала она.

— Одну минуту, — вмешался Феррар. — Угроза смертоносным оружием, — констатировал он деловито, однако самонадеянность в его голосе звучала пародией. — Советую вам, Сентри, не прикасаться ко мне!

— Прикасаться к вам? Мне сейчас нужно выстрелить вам в ноги и прикончить вас только завтра утром. Вы удивитесь — я предпочитаю другие методы.

Он медленно подошел к Феррару-Сэндсу.

Вот он, человек, убивший Ника. Сентри положил ему руку на плечо и притянул поближе. Он слышал дыхание Сары, слышал удары своего сердца и опустил руку.

— Боже мой, — устало сказал он, — если я дотронусь до вас, я вас убью.

После того как уехала полиция, дом казался совершенно спокойным. Они обещали прислать врача, который позаботится о плече Сентри; Феррара и тщательно завернутый плащ они забрали с собой. Феррара пока обвиняли в вооруженном нападении и незаконном хранении оружия. Государственный механизм начал работу, нужно было немедленно связаться с военным министерством и полицией Чикаго.

В настоящий момент у Сентри было лишь чувство большой пустоты. В окна стучал дождь, а лицо Сары казалось размытым серым пятном. Сентри попытался преодолеть эту пустоту и сказал:

— Ты прекрасно справляешься с обязанностями спасательной команды, Сара. Если бы ты задержалась хоть на минуту… Как тебе удалось выбраться?

— Столяр, — слабо улыбнувшись, ответила девушка. — Месяц назад его пригласила тетка Си заделать окна, но у него было много работы, и он явился только после последнего шторма. Он очень извинялся, когда мне, наконец, удалось привлечь его внимание, — я стучала туфлей в ставню. Но я сомневаюсь, что он появится снова, все это показалось ему довольно странным. — Она посмотрела на Сентри. — Эндрью, я нашла кое-что в ящике комода… но, вероятно, это уже не имеет значения.

— Что не имеет значения?

— Открытка Ника и письма. Мне вдруг пришло в голову, где они могут быть. Конечно, я уже обыскивала комнату Меган сразу после приезда, потому что…

— Да, — мягко сказал Сентри.

Сара смотрела в сторону. Сознание того, что Сентри знает о слабости Меган, которую Сара так упрямо старалась от него скрыть, вдруг очень связало их.

Она поднялась по лестнице, Сентри пошел за ней.

— Тебе не следует ходить, твое плечо…

— Оно не болит, — заверил ее Сентри.

Они вошли в комнату Меган, и он спросил себя, куда так быстро исчезла их взаимная близость. Сара включила бра и подошла к комоду. Из-под белья она достала плоский ящичек из слоновой кости. В нем лежали новые чулки в целлофановых пакетах.

— Я не знаю, где сумка для чулок, — сказала Сара, — но она навела Меган на мысль. Смотри.

Между чулками не было, как обычно, бумажной прокладки, ее заменяло письмо, в другом пакете — второе, в третьем — открытки. Последняя открытка Ника из Кабанатуана.

Сентри молча смотрел на нее. Сообщение Ника о том, что у него «все в порядке». Затем шли напечатанные на машинке слова: «Шокирован из-за Ноа. Вспомни наше последнее свидание. Сердечно твой…» и подпись — каракуль над напечатанным полным именем. Сентри недоверчиво прочел открытку еще раз. Девушка молча стояла рядом.

— Но это… это… — произнес он.

— Знаю. Я всегда думала, что запомнила бы намек, но была не совсем уверена.

Сентри задумался, потом спросил:

— Что означает это упоминание о Ноа? Кто это?

— Так звали в детстве Элеонору. Должно быть, я когда-то рассказала об этом Нику. Письмо, в котором я написала ему о смерти Элеоноры, наверное, затерялось. — Ее глаза расширились. — Да, конечно. Это письмо никогда не было отправлено. Или… Я отдала его Меган, чтобы она опустила его вместе с другими. Когда я спросила потом, она сказала, что все сделал Чарльз.

Следовательно, Ник ничего не знал до тех пор, пока ему не написала Джейн. Или он узнал от Корта? Сентри посмотрел на открытку. Ноа — это звучало так интимно.

— Но ведь Ник только раз видел ее?

— Да, в тот уик-энд. Может, он употребил это имя из-за экономии места? Как ты думаешь?

Сентри вдруг вспомнил обрывки разговора: «Сэндс перешел к японцам… Он даже несколько раз помогал в бюро…» Это сказал Павик при их встрече в Нью-Йорке.

Если Феррар действительно работал в бюро, и Ник знал, что его открытка попадет, возможно, ему в руки, тогда он, конечно, попытался зашифровать свое сообщение. Он должен был выбирать выражения, которые бы звучали совершенно безобидно.

Сентри глубоко вздохнул.

— Ваша последняя встреча, где она была, Сара? В Нью-Йорке?

— Да, — Сара наморщила лоб. — В четверг, потому что в пятницу мы прилетели сюда. Сначала мы пошли к Чарльзу, так как Ник проявлял слабость к его мартини, потом… — Она замолчала, глядя на Сентри. — Чарльз, — почти шепотом повторила она.

Так вот он, намек, он все время был здесь для человека, который его ищет. Но Сара этого не сделала, а Ник не мог знать, что о смерти Элеоноры в семье больше не говорили.

Сентри отдал открытку Саре. Она взяла ее и, не отрывая от него взгляда, медленно порвала вместе с письмами. Она еще держала обрывки, когда раздался звонок в дверь.

Это оказался врач, маленький, круглый, озабоченный человек в серой шляпе с темными каплями дождя.

— Плечевое ранение, да? Тогда нам лучше подняться наверх.

В половине одиннадцатого в комнату для гостей, где по настоянию врача остался на ночь Сентри, вошла Джейн Трестершоу.

— Меган никого не хочет видеть, вероятно, так лучше. Бедный ребенок… И все же у меня такое впечатление, что она давно, раньше всех нас знала про Элеонору и Чарльза.

— В определенном смысле бедное дитя ускорило ход событий, — заметил Сентри, и Джейн кивнула.

— Я задумалась уже тогда, когда мне из Нью-Йорка позвонила Сара и сказала только, что Меган… взяла что-то, чем интересуется кто-то другой. О чем шла речь, я не знала, но у нас состоялся разговор с Гарриет. Мать всегда оказывала самое большое влияние на Меган. Гарриет тоже беспокоилась. Она боялась, что Чарльз может узнать о тайне Меган. Понимаете, мы думали, что если Меган выйдет замуж… врачи тоже надеялись на это. Мы и понятия не имели, что Чарльзу уже давно все известно. Сара сказала по телефону, что кто-то обыскивал ее квартиру. Полагаю, это был он.

— Не понимаю только одного, — произнес Сентри, — зачем Меган понадобились письма?

Джейн поднялась.

— Я догадываюсь. Меган всегда была против Сары с того самого дня, как она здесь появилась. Возможно, она просто ревновала. Она не знала, что Чарльз интересуется письмами, но заметила их важность для Сары. Это оказалось для нее достаточной причиной. — Джейн дошла до двери, но остановилась. — Говард, мой брат, знал о ее злобе и ее… слабостях. Ее отослали домой из двух интернатов, и когда она расторгла помолвку с Чарльзом, мы могли уже догадаться, что произошло. Говард ломал себе голову, чем все это кончится, и вероятно, не очень доверял Гарриет в отношении ее дочерей. Поэтому он хотел, чтобы я осталась здесь. Я не оправдала его надежд, не так ли?

Сентри выключил ночник и попытался все обдумать. С человеком, повинным в смерти Ника, было покончено, но Сентри абсолютно ничего не чувствовал при этой мысли, даже ненависти.

Он с трудом сосредоточился. Феррар обвинялся не в связи со смертью Элеоноры Уор или Николаса Сентри, а в убийстве Роберта Твининга. Но это дело долгое.

Снаружи раздался раскат грома. В наступившей затем тишине Сентри услышал скрип двери. Повернув голову, он увидел темный силуэт Сары, вырисовывающийся в свете, падающем из коридора. Он снова закрыл глаза, отметив про себя, как ускорился его пульс, и понял, откуда пришло это чувство пустоты. Он должен научиться жить с ним в будущем.

Сара подошла так осторожно, что только его обостренное восприятие помогло ему уловить тот момент, когда она наклонилась над ним. Он заставил себя дышать ровно, а потом, через долгое, как ему показалось, время он почувствовал на своих волосах ее руку, потом она погладила его по щеке так неуверенно, словно никогда не касалась лица мужчины.

Чувство пустоты мгновенно исчезло. Сентри вытянул руку и крепко сжал запястье Сары.

— Теперь я поймал тебя, Сара… или нет? — дрожащим голосом спросил он.

— Да, — почти неслышно ответила она. — Пожалуйста, не надо! — быстро прибавила она, когда он вытащил из-под одеяла вторую руку. — Не зажигай свет!

— Я и не собирался, мне просто нужно подкрепление.

— О, твое плечо, — смущенно сказала она.

Сентри улыбнулся в темноте и оперся на правую руку.

— Иди сюда, помоги мне.

Ему было совсем нетрудно отыскать ее губы. Потом она высвободилась и произнесла мягким, удивленным голосом:

— Эндрью…

— Боже мой, какими мы были идиотами!

— Да, — подтвердила девушка, нащупывая его руку. — Мне стало еще хуже, когда я поняла, что, кроме Ника, могу любить только тебя. Я знала это с самого начала, потому мне и было так больно, когда ты… ну, ты сам знаешь.

— Сара, — попросил он, — скажи мне, но только правду, я пойму. Если… если все это из-за Ника, потому что я так похож на него, тогда…

— Замолчи! — прервала его Сара. — Ты никогда не должен так говорить и думать, Эндрью. Я любила Ника, но все это в прошлом. Я пыталась дать тебе понять это сегодня вечером, когда разорвала письма в комнате Меган. Кроме того, — и это прозвучало, словно она улыбнулась в темноте, — несмотря на твою внешнюю схожесть с Ником, ты совсем другой человек. Другой, но мой. Конечно, если ты этого хочешь.

— Если хочу? — быстро спросил Сентри. — Если хочу?..

Спустя некоторое время она сказала, задыхаясь:

— Но, Эндрью, ты…

— Ты же сама хотела, чтобы я не зажигал свет, — тихо засмеялся он.

Джон Криси

Инспектор Уэст и дорожные катастрофы

1

Первое преступление

Первое преступление было совершено ровно за четыре с половиной года до того, как вообще начали подозревать, что речь шла о преступлении разве что в самом широком смысле слова.

Правда, слово «преступление» фигурировало несколько раз, когда был обнаружен труп, а также и во время дознания, но к нему никто не отнесся серьезно. Большинство восприняло термин «преступление» совершенно так же, как выражение — «вопиющее безобразие».

Старший инспектор Вест, которому позднее пришлось расследовать всю цепочку, прочел о втором преступлении в «Ивнинг Глоубе», единственной из более или менее крупных газет, сообщавшей о нем подробнее. Он отнесся к нему безразлично, как к обыденной дорожной катастрофе, при которой была сбита очередная жертва лихачества шофера. И когда его жена попросила отложить газету и заняться вторым, он ей охотно подчинился, немедленно позабыв о прочитанном, во всяком случае, в то время.

Второе преступление было совершено в то же самое утро. Заключалось оно в следующем.

Юнис Мароден раздирали противоположные желания: ей хотелось попасть на ближайший автобус, чтобы успеть одной из первых на новогоднюю распродажу на Оксфорд-стрит, а с другой стороны — сначала отвезти Мэг в школу, и потом уже ехать в Вест-Энд. Но к этому времени будут уже распроданы самые заманчивые товары, хотя и схлынет толпа покупателей.

Она уже совсем склонилась в пользу второго, разумеется, менее заманчивого решения, как раньше времени явилась мисс Брэй.

Мисс Брэй была сравнительно новым обитателем в доме Мароденов и Юнис была близка к тому, чтобы согласиться с тем, что наконец-то бог послал ей настоящее «сокровище». Ее долгий опыт общения с приходящей прислугой убедил ее, что большая часть их использует способность болтать только для обмана и надувательства, так что сначала она даже боялась сообщить своему супругу о редкой находке.

Приход мисс Брэй в половине девятого, хотя ее не ждали раньше девяти, казалось, скрепил печатью отличную характеристику мисс Брэй и помог Юнис Мароден принять окончательное решение.

Приходящая домработница завернула в ворота маленького, стоящего особняком, домика вблизи Сингтона — на Темзе. Это была невысокая, довольно полная особа лет пятидесяти, одетая в серое пальто, серую же фетровую шляпу и толстый шарф, обмотанный вокруг шеи, чтобы защититься от пронизывающего холода. Ее глаза слезились от ветра, пока она шла торопливым шагом вдоль извилистой дорожки, ведущей к парадному входу.

Мэг, которую со всеми основаниями можно было назвать живым радаром, бегом спустилась с лестницы, громко крича:

— Мисс Бэй! Вот и мисс Бэй!

Юнис знала, которое из двух слов нужно исправлять в первую очередь, но выбрала более понятное:

— Брэй, — сказала она, — «р» в середине, Брэй…

— Она уже здесь, мамочка, — нетерпеливо закричала Мэг, — можно я сама открою двери?

Она только что научилась дотягиваться до задвижки. У нее были длинные темные волнистые волосы, бледные худые руки и ноги, туманное представление о правилах хорошего поведения и зачатки послушания, потому что она все-таки дождалась разрешения, прежде чем побежать открывать двери.

Торопливые шаги мисс Брэй раздались на ступеньках крыльца.

— Да, иди, открой, — разрешила Юнис.

Мэг поднялась на цыпочки, сжала губы, вцепилась пальчиками в задвижку.

Прозвучал звонок. Мэг пыхтела от натуги, но мать не пришла ей на помощь. Второй звонок зазвенел как раз в тот момент, когда задвижка поддалась и дверь была благополучно открыта.

— Не толкните мисс Брэй, — на всякий случай предупредила Юнис.

— А, это Мэг, — сказала мисс Брэй, когда раскрылась дверь пошире. Она весело улыбнулась девочке. В ее привычку не входило сюсюкать или баловать детей, но она их явно любила.

— Спасибо, Мэг! Какое же у вас сегодня настроение?

Мэг захихикала.

— Огромное вам спасибо за то, что вы пораньше пришли, — сказала Юнис, — пожалуй, я сейчас надену пальто и шляпу и сразу же побегу на первый автобус, который отвезет меня на Вест-Индскую распродажу, если вы согласитесь отвести в школу Мэг.

— Да, конечно, — сказала мисс Брэй, — вот почему я и пришла пораньше. Я слышала, как вы вчера говорили, что хотели бы достать для Мэг недорогое пальтишко и форму.

Нет, у Юнис и в мыслях не было делать такие намеки. Впрочем, теперь это уже не имело значения. Мисс Брэй ей слегка улыбнулась, почти не разжимая губ, и отправилась к себе на кухню… Следом за ней поскакала Мэг, а Юнис побежала наверх, прыгая через ступеньки и на ходу обдумывая, что именно ей нужно купить. Менее чем через десять минут она была уже снова внизу, настолько элегантная, насколько позволял твидовый костюм трехлетней давности и маленькая черная шляпка.

— До свидания, Мэг!

— Пока, мама, — закричала Мэг, которая не умела не спешить. Она подбежала к матери и чмокнула ее в щеку.

— Будь умницей, слушайся.

— Угу.

— До свидания, мисс Брэй, и еще раз благодарю вас.

— Приезжайте, когда справитесь, — сказала мисс Брэй, — я встречу Мэг в школе в четверть первого. Так что не бегите сломя голову назад.

— Не буду, — Юнис улыбнулась, что называется «сияющей улыбкой». Но мисс Брэй оставалась непреклонной, даже немного недовольной, как будто ей было не привыкать к улыбкам.

Юнис торопливо бежала вдоль переулка к главной улице, где была автобусная остановка, думая больше о своей работнице, чем о Мэг. Нетрудно было представить, что мисс Брэй в жизни знала много горя, что ее жизнь не была из легких. Но она почти ничего не рассказывала о себе, кроме того, что старая леди, у которой она проработала уже много лет, умерла, оставив ей тысячу фунтов и независимое положение.

— Но я не могу долго бездельничать, — объяснила она Юнис, — я всегда любила работу, миссис Мароден.

— А дети вас не раздражают?

— Это будет приятной переменой, — ответила мисс Брэй, — не слишком-то весело проводить все время со стариками. Вот к какому выводу я пришла.

Легко сказать «перемена»!

Почти все время в доме находилась Мэг, а на субботу и воскресенье приезжали из коттеджа мальчики, одиннадцати и четырнадцати лет от роду. Они занимались в самом лучшем, исходя из средств Мароденов, закрытом учебном заведении. И вот прошло уже три уик-энда, но ни ребята, ни мисс Брэй не проявляли особой привязанности друг к другу. Но все же, она вроде бы ладила…

Текущая работа по дому теперь заканчивалась раньше обычного, и у Юнис появилась возможность вздремнуть после обеда и чувствовать себя свежей и отдохнувшей вечером. Если дела и дальше пойдут в том же плане, тогда «сокровище» будет единственным подходящим эпитетом…

Юнис продолжала все еще размышлять о приходящей прислуге, когда наконец автобус прибыл в Оксфорд-стрит, битком набитый жаждущими сделать выгодные покупки.

На распродаже она обнаружила, что совершенно не беспокоится о Мэг. Как правило, ее обычно тревожило, не ускользнула бы девочка от своего провожатого и не выбежала бы на дорогу. Если тебе идет шестой год, то ты мало смыслишь в правилах уличного движения. Но от мисс Брэй она не удерет, — подумала Юнис, — это просто немыслимо…

Ее буквально вынесли из автобуса.

— Локти наружу, а голову опустить, — скомандовала она себе с улыбкой. Но испытание оказалось недолгим.

Часы показывали двадцать минут десятого, значит, Мэг и мисс Брэй уже выходят из дома в школу, до которой было всего десять минут ходьбы.

— Я не хочу, чтобы мне завязывали волосы сзади, — неожиданно заявила Мэг, — завяжите их спереди.

— Тебе так завязывают?

— Да-а, — сказала Мэг, не заметив в серых глазах мисс Брэй недоверчивый огонек, и с мольбой прибавила: — Пожалуйста, мисс Брэй…

— У тебя слишком много волос, чтобы завязывать их спереди, — сказала практичная мисс Брэй, — могу поспорить, что твоя мать повторяла тебе об этом десятки раз. Мы попробуем сделать бант сбоку и посмотрим, что у нас из этого получится.

Она завязала красивый и прочный бант из розовой ленты, не тратя времени на то, чтобы расправить его, и отправилась одеваться. Скоро они уже шагали по улице, и девочка держала ее за руку.

Ветер дул им в спину и не слишком раздражал. Мэг подпрыгивала на каждом шагу, чтобы не отставать от мисс Брэй. Когда они подходили к главной улице, через тротуар пробежала белая кошка и завернула за угол.

— О-о, — протянула Мэг.

— Если она будет все еще здесь, когда мы будем возвращаться домой, я посмотрю, даст ли она тебе себя погладить, — пообещала мисс Брэй, — а сейчас мы спешим.

Мэг просительно подняла на нее глаза, но молча сдалась. Кошка скрылась за живой изгородью. Проехали два автобуса и крытый грузовик с товарами, как раз в тот момент, когда мисс Брэй с ребенком проходили мимо легковой машины, стоявшей у обочины. За рулем сидел мужчина. Это была черная машина распространенного размера и марки, ничем не примечательная. Водитель был одет в темно-синюю форму, на шее шарф, на голове мягкая фетровая шляпа. Было похоже, что он читает газету.

Через двести ярдов впереди было место перехода, где нашей паре нужно было перебираться на другую сторону. Школа находилась в боковой улочке всего в нескольких минутах ходьбы от этого места. Навстречу им попались еще две женщины с детьми, но когда мисс Брэй и Мэг подошли к переходу, поблизости пешеходов не было. Неожиданно заработал мотор автомобиля. В утреннем холодном воздухе отчетливо разносился его стук. Но мисс Брэй не обратила на него никакого внимания и даже не посмотрела в его сторону, пока они не подошли к самому перекрестку.

На некотором расстоянии от них виднелся велосипедист.

Откуда-то издалека доносилось громкое тарахтение невидимого автобуса.

Мисс Брэй крепко сжала руку девочки и подождала, чтобы проехала машина. Но было ясно, что водитель не собирается опережать пешеходов. Он снизил скорость и махнул им рукой, показывая на противоположную сторону. Причем его машина остановилась всего в нескольких ярдах от полосок на асфальте.

— А теперь крепко держись за мою руку и поспешим, — сказала мисс Брэй почти сердито, — и пожалуйста, без скачков и прыжков! — Она глянула в противоположном направлении, удостоверившись, что путь свободен, и сошла с полоски.

Вдруг она услышала громкий рев двигателя мотора.

В испуге она повернула голову.

Машина мчалась прямо на них, угрожающе набирая скорость. Она увидела глаза шофера, они сверкали, рот у него был широко открыт, и она поняла, что он намерен ее убить. Но думать о себе было уже поздно.

Она вырвала руку у Мэг и изо всех сил толкнула девочку на спину, отбросив ее вперед так, чтобы ребенок вылетел за пределы опасного участка, где его могла раздавить машина.

После этого на женщину обрушился удар.

Девочка лежала на асфальте, с трудом хватая воздух, задыхаясь от боли и испуга. Велосипедист увидел только ребенка. Двигатель машины снова взревел, и легковая умчалась в клубах пыли. Тогда стала видна неподвижная фигура мисс Брэй.

— Смерть наступила мгновенно, — констатировал врач, который оказался на месте происшествия ровно через пять минут, — колесо раздавило ей череп. Да, увезите ее. Ну, а что с девочкой?

Юнис Мароден поздравляла себя: ее поездка оказалась гораздо удачнее, чем она могла надеяться. Она приобрела два отреза, которые по минимальным расчетам стоили гиней двадцать, но ей обошлись всего в девять, и уже одно это оправдывало ее путешествие. Затем платья для Мэг, может быть тут она увлеклась, накупив больше, чем требовалось… Но ведь по каким ценам!

Она свернула на Шеддрейк-стрит и увидела возле их дома машину директрисы, а вот Мэг не было видно. Неожиданно ее охватил страх. Мэг! Она позабыла про усталость и побежала к дому. В чем дело, где мисс Брэй! Что могло…

В этот момент из машины вышла Мэг, на носу и на подбородке у нее был наклеен пластырь.

— Мэг! — закричала взволнованная мать. — Что такое?

Больше у нее не нашлось слов.

Она на всю жизнь запомнит, какими глазами посмотрела на нее Мэг и каким тоном сообщила печальную весть:

— Мисс Бэй умерла… Ее сбил дяденька на машине.

К ним поспешила директриса.

— Это преступление, — начала она, — его следует повесить! Он…

Позднее коронер мрачно согласился: это — преступление.

Он отложил судебное разбирательство, чтобы принудить полицию удвоить усилия по розыску машины и ее водителя, но безрезультатно.

Единственным свидетелем был велосипедист, который все видел сзади, но ограничивался лишь бесконечным повторением того, что мотор неожиданно заработал с невероятным шумом. Он не смог разглядеть номер машины, потому что у него глаза сильно слезились от встречного ветра.

Это был еще «тот» свидетель!

Полиция завела дело, потому что в глазах криминальной полиции не было более тяжкого преступления, чем дорожные катастрофы. Но данная папка вмещала всего лишь два коротеньких рапорта и вскоре утратила всякий интерес для газетных репортеров. По их мнению, мисс Брэй была неподходящей фигурой для героини очередной сенсации.

Самым странным в данном деле было то, что почти ничего не было известно о самой мисс Брэй, помимо того, что она занимала одну комнату в Путней, а до этого в течение двенадцати лет самоотверженно ухаживала за пожилой женщиной и унаследовала после ее смерти известную сумму денег. Полиция даже не удосужилась узнать, сколько именно. В настоящее время у нее на счету было около семи тысяч фунтов.

Она не оставила завещания и никто не явился с претензией на ее наследство.

Месяц за месяцем это дело отсылали на доработку в отдел, являющийся одним из филиалов столичной полиции, и в Скотланд-Ярд. Сам Роджер Вест изучал донесения, но в порядке текущей работы. Он не сумел обнаружить ничего нового о мисс Брэй, ничего такого, что могло бы доказать, просто ли водитель потерял голову, сбив женщину, или же нарочно переехал ее. Такое казалось очень неправдоподобным в практике Ярда и об этой возможности всерьез не думали.

Вест обнаружил одну вещь, которую он неправильно расценил: непродолжительный период славы, который осветил нудную, хотя и полезную жизнь мисс Брэй.

Вот уж воистину «насмешка судьбы»! За четыре года до собственной кончины мисс Брэй выступала свидетельницей по дознанию в деле о смерти молодой женщины, убитой во время дорожной катастрофы. Только потому, что Роджер ставил добросовестность на самое первое место в списке качеств, требуемых от полицейского офицера, он вызвал старшего офицера округа, где произошел тот несчастный случай, и потребовал от него подробностей.

— Совершенно ясный случай, — сказали ему в тот же самый день, — молодая женщина сошла с автобуса и стала обходить его сзади, не посмотрев, куда идет. Никто не виноват, кроме нее самой. Имелось несколько свидетелей… Эта мисс Брэй шла как раз следом за ней, вот почему ее показания были особенно важными. Самое ужасное, что та женщина не сразу умерла. Несмотря на сильную травму, она промучилась свыше года. Смерть явилась прямым следствием несчастного случая, в этом отношении не может быть двух мнений…

Было бы нетрудно запросить дополнительные сведения: имена шофера и других свидетелей, но для этого не было никаких оснований. Хорошо и то, что мисс Брэй умерла моментально. Страдания являются самой страшной особенностью дорожных аварий.

— Что это была за машина? — спросил Роджер.

— «Яг», шел на двадцать пять — тридцать, так что водителя не в чем упрекнуть. Как раз напротив того места, откуда я и говорил…

«Обычный несчастный случай», — подумал Роджер, благодаря офицера и вешая трубку. Они вошли в наш быт, стали такой же привычной опасностью, как рак, полиомиелит и война.

Абсурдное предположение, что в данной аварии могла участвовать та же машина, было отброшено, ибо машина, переехавшая мисс Брэй, была мощностью 10–12 лошадиных сил, не бол…

Свидетель сумел описать ее смутно: распространенного размера и марки» то есть небольшая, возможно, средняя. Такую никто бы не спутал с «Ягуаром».

Да, не повезло бедняжке мисс Брэй с ее семью тысячами фунтов и нравившейся работой у Мароденов. По-видимому, ее хорошо вознаграждали на прежней работе, ибо она унаследовала большую сумму, а может быть, даже, что-нибудь выиграла, кто знает?

В то время в глазах полиции ее семь тысяч фунтов не имели особого значения.

Следующее преступление не было даже отдаленно связано, насколько можно было судить, вообще со всеми другими преступлениями.

2

Второе преступление

Розмари Джексон не знала Юнис Мароден и не имела с ней ничего общего. Правда, она тоже была замужем, но столь недавно, что до сих пор ей иногда днем приходилось напоминать самой себе, что это так. Ей было двадцать три года, она была светлой блондинкой с хорошеньким личиком, но, по мнению родственников Чарльза Джексона, не была его достойна. Однако же он женился, и они смирились, утешаясь хотя бы тем, что она не высказывает никаких признаков быть чересчур экстравагантной.

А это кое-что значило, потому что, откровенно говоря, у Чарльза водились деньжата, и они могли бы разрешить себе что-нибудь получше простенькой двухкомнатной квартирки, отнюдь не в самом фешенебельном квартале Лондона.

Но все же это был центр города.

А сама квартирка была просто игрушкой. Среди прочих нежданных талантов Розмари проявила умение декоратора. Подробно изучив соответствующие модные журналы, она обставила свое жилье с таким вкусом, что все без исключения приходили в восторг.

— Моя дорогая, — пропела ее единственная золовка, — вам следовало бы избрать своей профессией искусство декоратора.

— Знаю, — очень мило улыбнулась Розмари, — я бы так и сделала, если бы не избрала себе другой специальности.

— Вот как, моя милочка, а какой?

— Замужней женщины, дорогая, — еще любезнее ответила Розмари.

Поскольку ее золовке было далеко за тридцать, а жениха и в перспективе даже не было, это был злой ответ. В действительности, в Розмари было гораздо больше достоинств, чем это было заметно с первого взгляда и среди прочих — долготерпение. Впервые за восемнадцать месяцев молчаливого страдания она взбунтовалась и дала отпор.

Теперь она была замужем уже полгода и чувствовала себя гораздо увереннее, причем нисколько не сомневалась, что если дело дойдет до этого, то в ее спорах со вновь приобретенными родственниками Чарльз встанет на ее сторону.

Чарльз Джексон был пятнадцатью годами старше своей Розмари. Он занимал пост младшего партнера в нотариальной конторе «Мерридью, Баркер, Кайл и Мерридью», причем ему все в один голос пророчили блестящее будущее. Он недавно работал секретарем правительственного комитета, расследовавшего вопрос о злоупотреблении наркотиками в Великобритании. Этот комитет состоял наполовину из политических деятелей, а наполовину из врачей и фармакологов.

Отчет, составленный Джексоном, можно было бы по правде назвать образцом четкости и выразительности. Он помог его автору завоевать славу.

В глубине души Розмари была уверена, что вскоре он получит право адвокатской деятельности, ибо Чарльз был великолепным оратором, умел быстро оперировать фактами и делать поразительные выводы. Она часто слушала его выступления в суде магистрата, по большей части в качестве защитника лица, которое крайне нуждалось в помощи.

Уже раздавались голоса: «Чарльз, наш Чарльз — защитник в безнадежных делах!»

Розмари все это знала.

Розмари была невообразимо, сказочно счастлива и полагала, что и Чарльз тоже.

Через два месяца после гибели мисс Брэй, о смерти которой Розмари мельком прочитала в газете, она покончила с той небольшой работой, которую нужно было произвести в их небольшой квартирке. Это был один из тех редких лондонских золотых дней без намеков на туман, дождь или снег. Пробило одиннадцать…

Одно из окон продолговатой общей комнаты выходило в сад большого соседнего дома, стоящего на самом углу, и солнце играло на голых ветвях двух серебристых берез так, что казалось, будто стволы покрашены фосфоресцирующей краской. Прямоугольник газона был в идеальном состоянии, а две робатки с вьющимися растениями радовали до сих пор глаз своей зеленой листвой.

— Поиду-ка я погуляю, — решила Розмари.

Она набросила на себя котиковое манто, предчувствуя, что на дворе холодно, да и кроме того было бы просто неэтично не носить главный подарок Чарльза к свадьбе. И когда она прикрепила к волосам маленькую шляпку, отделанную кусочком того же самого меха, то невольно улыбнулась собственному отражению в зеркале, прищурив ясные серые глаза, затем поспешила к выходу.

Сразу же под квартирой помещался гараж. Уж, если быть совершенно беспристрастным, то на лестнице слегка попахивало бензином.

Дойдя до подножия лестницы, она услышала снаружи шаги. Дверь была сделана из прочного дерева, без окошечка, так что она не имела понятия, кто бы это мог быть. Поскольку очень неудобно открывать дверь перед носом человека, который как раз собирается нажать кнопку звонка, она чуточку подождала..

Но никто не звонил.

В щели ящика для писем появилось сначала одно, потом второе письмо; они провалились вниз, и планка со стуком опустилась.

— Из Австралии, — проговорила Розмари, разглядывая почтовый штемпель и марку с кенгуру на одном из конвертов. Письмо было адресовано Чарльзу. Должно быть, это от его приятеля Мастерса. Вот Чарльз обрадуется!

Она взглянула на второе.

Адрес был напечатан на машинке, штемпель — Лондонский, В-1, письмо адресовано ей.

Ей редко посылали так формально надписанные письма, большей частью на конвертах писали от руки. В маленьком холле было темно и ей хотелось скорее увидеть солнышко, поэтому она растворила дверь и вышла наружу, все еще держа письма в руке. Солнце слепило глаза, оно искрилось в паутинках, на стеклах «Роллс-Ройса», которые драил шофер на другой стороне переулка. Это был мужчина средних лет, который оторвался от работы ровно на одну секунду, чтобы бросить в ее сторону восхищенный взгляд.

На нее часто оборачивались на улице.

— С добрым утром! — сказала Розмари и получила ответную улыбку. Она сунула письмо из Австралии в карман шубки, — Чарльз знал, как она любит карманы, — и, медленно шагая по тротуару, чуть ли не мурлыкая на солнышке в предвкушении, как чудесно будет в парке, надорвала свое письмо.

Оно было на простой бумаге, без подписи и обратного адреса и состояло всего из одной фразы: «Ваш муж вам изменяет…»

Розмари так неожиданно остановилась, что могла бы наткнуться на стену. Она смотрела на эту единственную стену так, как будто она могла от этого исчезнуть. «Ваш муж вам изменяет» — звучало так жестоко, да и чернила были темные, и вся фраза темная, будто бы уже наступил траур.

Потом Розмари прошептала с яростью одно только слово: «Ерунда!»

Она скомкала письмо, но не выбросила его, а прибавила шагу, не отдавая себе отчета, куда она торопится…

Сначала новость ее возбудила, а потом разозлила. Она сильнее сжала анонимку, как будто это была шея клеветника, осмелившегося написать ядовитую строчку.

— Ерунда на постном масле! — повторила она более уверенно и зашагала еще быстрее, пока не скрылась за углом. Только тогда шофер, явно озадаченный ее поведением, вновь принялся за дело.

Ей нужно было перейти через дорогу, чтобы попасть на автобус к Гайд-парку. Но она не сделала этого. Напечатанное на машинке обвинение, казалось, преградило ей путь. Конечно, это была чепуха, с ее стороны глупо вообще обращать внимание и расстраиваться, это злобная клевета, но…

Почему кто-то посчитал возможным прислать подобную гадость?

Кто мог пожелать ей зла?

Все же она перешла на другую сторону и через несколько минут, уже почти в 12 оказалась в парке. Действительно, настоящая весна, разве что листья облетели, и оголенные ветки на солнечном свету напоминали паутину какого-то гигантского паука. Солнце было по-настоящему теплым, так что она даже расстегнула шубку. Некоторые смельчаки сидели на траве, сотни прогуливались. Звуки городского траспорта казались далекими.

Она ходила по аллеям, не замечая, куда идет, стремясь только побыть одной, чтобы снова и снова задать себе тот же самый вопрос.

Почему кто-то вздумал отправить ей такое послание?

Она опять посмотрела на конверт. Нет, не ошибка: письмо было предназначено ей, миссис Чарльз Джексон.

Что бы сказал Чарльз?

Розмари принялась рассуждать сама с собой. Она оказалась в таком положении, о котором иногда читаешь в книгах, но если дело коснется лично тебя, то проблемы кажутся неразрешимыми.

Следует ли ей рассказать Чарльзу? Он был страшно занят у себя в конторе, слишком близко принимал к сердцу свои дела, а в данный момент это было дело об убийстве, резюме о котором он помогал подготовить старому Ноду, ведущему королевскому присяжному.

Фактически на прошлой неделе Чарльз несколько раз возвращался домой на час — полтора позднее обычного.

Она беспомощно заморгала глазами.

— Нет! — крикнула она, отгоняя прочь внезапно вспыхнувшую мысль.

Одна из проходивших рядом женщин слышала это яростное «нет» и удивленно подняла на нее глаза.

«Это смешно, я ничего ему не покажу, — решила Розмари, — мне нет никакого дела до этой записки!»

Но в душе она молила бога, чтобы Чарльз не позвонил ей по телефону, предупреждая о том, что задерживается на работе.

Он не звонил.

Он был беспечным и довольным, даже не принес с собой никакой работы. Резюме было практически готово, завтра он его доставит Ноду.

Розмари умолчала о письме.

На следующее утро, когда Чарльз брился, а Розмари занималась завтраком, она услышала стук почтальона, который всегда выбивал определенный мотив. Обычно она поручала мужу выбирать почту из ящика, но на этот раз ей изменила выдержка, она не могла ждать ни секунды. Пришло несколько писем Чарльзу Джексону, эскв… эскв… эскв… миссис Чарльз Джексон.

Это был точно такой же конверт. Его можно было бы принять за вчерашний, если бы тот Розмари не измяла. Она в ужасе разглядывала его, стоя лицом к двери с плотно сжатыми зубами, чтобы унять их дрожь. Двигалась она медленно и, хотя понимала, что бекон пересушится, теперь это потеряло значение.

На полпути вверх по лестнице, она сунула конверт за ворот платья и при этом на пол упало еще одно письмо, которое она раньше не заметила. Оно было адресовано мистеру Чарльзу Джексону и выглядело совсем иначе.

Это был маленький бледно-голубой конверт, надписанный округлым женским почерком. От него слегка пахло духами. Ничего подобного Розмари не видела. Она добралась уже до верхней ступеньки, когда услышала голос Чарльза:

— Еще две минуточки, малышка.

— Ладно.

Он спешил в это утро, полностью занятый мыслями о предстоящем обсуждении резюме со старым Нодом, — это была его первая деловая встреча со знаменитостью. Он небрежно положил все письма подле своего обычного места за столом и стал торопливо завтракать. Его очевидно удивило, что не все было готово, и Розмари чувствовала, что сегодня утром он легко может поднять шум. В нормальном состоянии она бы просто отшутилась, но тут ей было не до шуток. Уголок проклятого конверта упирался ей в грудь.

— Одну минуточку, — сказала она, — а ты займись своей корреспонденцией.

— Ну, нет, — не согласился он, — я не должен думать ни о чем другом, пока старина Нод не снимет эту тяжесть с моих плеч. Секрет успеха, как частенько говорит наш мистер Мерридью, заключается в искусстве концентрации. «Если тебе предстоит серьезное дело, мой мальчик, отдай ему все свое внимание, не рассеивай своих мыслей и энергии. Концентрация, — Чарльз великолепно изобразил своего старого патрона, и Розмари рассмеялась, даже не взирая на тот факт, что он сгреб все письма, включая надушенное, и сунул их себе в карман. А ведь это наверняка было любовное послание!

Предстоящая сессия не лишила его аппетита. Он поцеловал жену так же горячо, как и всегда. На минуту она испугалась, что он может заметить ее письмо, но как будто этого не произошло.

Он сбежал вниз по лестнице и помахал ей рукой от входной двери, потом быстрыми шагами пошел по улице. Довольно худой мужчина, выше среднего роста, одетый в черный пиджак и полосатые брюки, с котелком на голове. Под мышкой он держал черную папку для бумаг.

Она вынула письмо.

«Если вы мне не поверили, проверьте карманы его светло-серого костюма».

Сначала она сказала себе, что ничего подобного делать не будет, а дождется возвращения Чарльза и покажет ему оба письма. Но через пять минут ее решимость исчезла. Она пошла в спальню, малюсенькое помещенье, где с трудом умещалась двуспальная кровать, туалет и несколько стульев из светлого дуба. Зато в стене имелся вместительный шкаф. Она толчком отодвинула дверцу, точно зная, где надо искать светло-серый костюм мужа.

Вот он висит.

Она притронулась к вешалке, но не стала снимать пиджак с распялки. Она испытывала необычайное унижение и стыд. Так с ней бывало только в школе, когда ее уличали в том, что не был приготовлен урок. Она долго колебалась, но потом сказала вслух ясным и отчетливым голосом:

— Я не смогу успокоиться, пока не проверю…

Она сняла костюм с вешалки и отнесла его в большую комнату поближе к окну, все еще не решаясь обшарить карманы.

Костюм был великолепно выутюжен, она сама убирала его в шкаф, убедившись, что ни пиджак, ни брюки не нуждаются в чистке.

Чарльз очень аккуратно носил вещи и выглядел в них настоящим денди.

Она приподняла костюм и начала проверять карманы, крепко сжав губы и прищурив глаза, ненавидя собственные пальцы, совершавшие такое предательство.

Самое первое, что она обнаружила, явилось для нее большой неожиданностью: слабый запах духов, которые она моментально узнала. Точно так же пахло от голубого конверта. Запах исходил от одного из карманов пиджака, когда она нечаянно вывернула наружу подкладку. На пальцах у нее были видны следы пудры (а ни одна из ее пудрениц не пропускала пудры!). И кроме того, у нее не было привычки совать пудреницы в карманы мужа.

Светло-серый шелковый платок все еще был аккуратно сложен в его нагрудном кармане. Она вынула его. Каждый бы безошибочно сказал, что платок покрыт следами губной помады, более яркими и менее яркими. Видно, платком стирали помаду отовсюду — с губ, со лба, со щек, с подбородка…

Теперь она должна была решать, что же делать дальше: потребовать ли немедленного объяснения или выжидать?

В то время Роджер Вест еще ничего не слыхал об этой истории, хотя косвенным путем уже был к ней привлечен, ибо ему было поручено расследование убийства одной пожилой леди, в котором обвинялся ее племянник.

Суд над ним должен был состояться в Оулд Рейли на будущей неделе, причем старый Нод возглавлял защиту. Это было бесспорным делом для Ярда. И помощник комиссара, и Роджер Вест сходились во мнении. Никто из них не сомневался, что племянник был виновен, но в цепи доказательств его вины имелись слабые места.

Если на них правильно сыграть, парень может вывернуться. А старина Нод собаку съел на обнаружении подобных уязвимых мест. Поэтому, когда Роджер узнал, кто возглавляет защиту, он просто застонал.

Он знал фирму «Мерридью, Баркер, Кайл и Мерридью» и неоднократно присутствовал в суде магистрата, когда в качестве защитника выступал Чарльз Джексон, обычно по тривиальным обвинениям. Джексон был одним из немногих адвокатов, который тщательно готовил свои дела, но и сейчас было ясно, что он предпочитает представлять защиту, а не обвинение.

— Нам он доставит кучу неприятностей, — предсказывал Роджер помощнику комиссара в то самое утро, — когда все кончится, мне бы хотелось с ним встретиться и разнюхать, что делает его таким нетерпимым.

— Вы имеете в виду, является ли он просто умным служакой, или же он человек с идеями? — сухо сказал помощник комиссара — не знаю, что лучше… Неважно, чем он руководствуется, попытайтесь лучше заткнуть дыры в нашем деле. Я не хочу, чтобы этот чертов племянник избежал виселицы!

Таким образом третье преступление начиналось тихо, исподволь и сначала Розмари Джексон не поняла, что это преступление, являющееся составной частью общего плана.

Единственное, что знала она, что до получения первой анонимки, она была счастлива. Сейчас ей было трудно держаться нормально, когда Чарльз вечером возвращался домой. Она не знала, как она сможет смотреть на него, не рассказав про те письма. Но если они беспочвенны, если даже те доказательства, которые она обнаружила, фальшивы, тогда она его напрасно расстроит, выбьет из колеи как раз в то время, когда от него требуется максимальная сосредоточенность.

Четвертое преступление лишь в одном сходилось с тремя предыдущими.

Это тоже было насилие.

Оно тоже касалось женщины, пожилой, несговорчивой, замужней женщины, известной благотворительницы в северных пригородах Лондона, где она жила. Своим злым языком и общественным бесстрашием в выборе выражений во время выступлений в парламенте, она снискала себе немало врагов. Ибо она была также председателем мирового суда в Лигейте, и вообще сильной личностью.

3

Третье преступление

Человек приблизился к дому магистрата, воспользовавшись воротами, которые вели на задний двор к гаражу. Это был темный вход, так как ближайшая лампа находилась в сотне ярдов, а тыльная сторона здания вообще не была освещена, хотя с фасада все же в каких-то окнах мерцал огонек.

Невидимый человек незаметно прокрался к черному входу, почти не произведя никакого шума. На нем была темная одежда. Был конец марта, месяц на ущербе, резкий ветер гнал по небу низкие облака, сквозь которые иногда на одно мгновение проглядывали робкие звезды.

Человек подергал за дверь, но она была заперта, как он и ожидал. После этого он весьма осторожно воспользовался карманным фонариком, изучая окна. Все ставни были закрыты, и он даже не пытался их взломать.

Вместо этого он отступил назад и обратил свое внимание на окна второго этажа. Действительно, одно подъемное окно было сверху приспущено.

Вокруг не было слышно ни единого звука, кроме воя ветра.

Над входом имелся небольшой навес.

Не без труда, встав на цыпочки, он достал до навеса и подтянулся на руках наверх. Его ноги упирались в кирпичную стену, то и дело соскальзывая вниз, и к тому времени, когда он добрался до крыши, он порядочно запыхался.

Но вскоре он уже стоял на коленках на навесе и самодовольно ухмылялся. Он подождал, пока у него не восстановилось нормальное дыхание, потом поднялся во весь рост и обнаружил, что без особого риска сможет добраться до открытого окна. Упасть вниз можно было разве что по особой невезучести. Он перегнулся немного вправо и опустил до конца оконную раму.

Она легко скользнула вниз. Внутри не было света, сплошная мгла и странные формы снаружи — вой ветра, да плач деревьев. Он придвинулся на самый край навеса, откуда можно было влезть в окно.

На улицу завернула машина. Ее фары бросали снопы белого света.

Человек на навесе окаменел.

Свет выхватил из темноты отдельные предметы, мотор ревел, но вот машина доехала до угла и исчезла за поворотом. Причем водитель не соизволил при этом снизить скорость, как это требовалось в ночное время даже на пустынных дорогах. Он ехал со скоростью не менее 50 миль.

Еще до того, как исчез отсвет огней, человек оказался в комнате, вернее — в широком проходе. С одной стороны была глухая стена с единственным окном, с другой — три двери.

Он миновал их и очутился на просторной лестничной площадке. Проход, площадка и пологая лестница вниз освещались мощной настенной лампой. Даже в большой холл проникал ее свет, так что были видны многочисленные потускневшие от времени портреты, свидетельствующие о былой семейной славе. Когда-то здесь были деньги, а теперь оставалась одна гордость и традиции, да решительное нежелание позволить прошлому окончательно погибнуть.

Короче говоря, это был дом миссис Джонатан Эдвард Китт, советника, члена магистрата, мирового судьи, которая в данный момент находилась в самой маленькой из четырех комнат первого этажа.

Она сидела спиной к двери за письменным столом, сделанным каким-то умельцем три столетия назад, погруженная в изучение каких-то документов.

Свет от открытой топки падал на нее справа, окрашивал ее поблекшую щеку в розоватый цвет и придавал лихорадочный блеск глазам. Вторая половина лица освещалась настольной лампой, и серебряные блики лежали на седых волосах, полной шее и сильных руках.

Она была одета в костюм, но так как в комнате было очень тепло, жакет был переброшен через спинку стула. Ее блузочка была излишне кокетливой для женщины ее комплекции, тонюсенькая сиреневато-голубоватая, со множеством кружев. Миссис Китт любила кружева и оборки в качестве отделки для своих туалетов, как своего рода противостоящее собственной бесцветности и мужеподобной силе.

Во всяком случае от двери она была больше похожа на мужчину, чем на женщину.

Дышала она с трудом.

Ничто не отвлекало ее внимания. Снаружи не доносилось посторонних звуков. Не слышала она и того, как повернулась дверная ручка. Шуршали бумаги, с которыми она работала. На улице прошла машина, и вторая через десять минут, но она вряд ли это заметила.

Очень медленно отворилась дверь.

Потом особенно громко и тревожно в такой тишине раздался звонок. Он перепугал пришельца, но у него хватило ума не хлопнуть дверью.

Миссис Китт тоже вздрогнула от неожиданности, однако не отложила карандаша и не прекратила чтения бумаг, а только протянула к телефону руку и проговорила хрипловатым голосом:

— Миссис Китт слушает…

— Кто?

— А, советник Виллербай, я была уверена, что вы позвоните. — Это прозвучало вроде оглашения анафемы. Наконец-то она отложила карандаш и бумаги, сконцентрировав свое внимание на разговоре.

— Э… да, конечно… Я уже ознакомилась и продолжаю изучать теперь более подробно… И меня совершенно не устраивает, что мы так свободно тратим деньги налогоплательщиков… Я великолепно знаю, что это не слишком дорого на душу населения, да… Будьте любезны, дайте мне возможность хоть изредка мыслить без ваших подсказок… Очевидный факт, что эти дополнительные суммы будут израсходованы с ничтожной пользой… Я не уверена, что смогу поддержать проект… Нет, я еще не приняла окончательного решения, я согласна, что вам необходимы какие-то радикальные меры по вопросу стоянок машин… То, как в нашей стране преследуют водителей, поистине отвратительно, но это к делу не относится. Я права?

Она с трудом выслушала ответ. Человек у двери открыл ее настолько, чтобы иметь возможность проникнуть в комнату. Не спуская глаз с женщины, он прикрыл снова дверь, затем вытащил из кармана кусок цепи от велосипеда, примерно в один фут длиной. Он обернул ее несколько раз вокруг одетой в перчатку руки, а длинный конец свешивался вниз.

В зеркале над камином было видно его отражение, но он этого не замечал, рассматривая спину миссис Китт, поредевшие седые волосы, слегка завивающиеся над ушами и собранные узлом на затылке, так что голова казалась невероятно маленькой.

Человек приблизился к ней на расстояние вытянутой руки.

— Советник Виллербай, — заговорила миссис Китт своим самым непримиримым тоном официального лица, — я великолепно знаю свой долг перед согражданами в равной степени и я уверена, что владелец машины, по моему мнению, которое я неоднократно высказывала в парламенте, является жертвой вымогательств, вымогательств всякого рода, придуманных в цивилизованном мире. Он платит налог за машину, за бензин, за покрышки, за масло, за все… Он платит баснословные деньги за всяческое обслуживание, постоянно преследуется полицией, он никогда не может найти удобного места, чтобы поставить свою машину. Но это все не означает, что я стану поддерживать любые меры, которые помогут ему за счет других членов общества, и уж конечно не за счет жителей Лигейта!

Она с трудом дышала, когда кончила свою речь. Потом добавила крайне резко:

— Прекрасно. Если вы не можете быть объективным в этом вопросе, нет необходимости продолжать нашу беседу. Когда я вам обещала поддержать ваш проект по организации стоянок в нашем районе, я была уверена, что он поможет разрешить практические трудности данного положения вещей… Ладно…

В ее ушах раздался громкий стук. Это советник бросил свою трубку.

Она ничего не сказала, но немедленно положила трубку и прижала обе руки ко лбу. Человеку, стоявшему за ее спиной, не было видно выражения ее лица, он не догадывался, что она закрыла глаза, как будто почувствовала себя страшно усталой, опустила совсем низко голову, приняв таким образом самую выгодную позу, чтобы он смог нанести удар.

— Что случилось со мной? — обратилась она к себе самой, поскольку считала, что в комнате никого не было, — ведь он вполне вежливый человек, почему же я…

Она не договорила.

Ей почудился у себя за спиной непонятный шум, она хотела повернуться на стуле и не смогла. Теперь уже ясно стало слышно бряцание металла. Краешком глаза она уловила очертания мужчины, но не смогла разглядеть его лицо. Единственное, что она заметила, это темно-серую шерсть костюма и яркие блестящие пуговицы.

Он обрушил ей на голову свирепый удар.

Она закричала в паническом ужасе и попыталась закрыть лицо руками.

Он бил и бил… И снова бил…

Он вышел из дома почти через двадцать минут, оставив ее лежать возле стула, с которого она упала. Ковер, ее руки, плечи, шея — все было покрыто кровью. Ему было трудно установить, дышит ли она или нет, но фактически она еще дышала.

Напавший на нее человек ушел через парадную дверь, потом прошел по траве к боковому входу. Он шел по улице, прижимаясь к высокой стене и живой изгороди, так что если на улице и был кто-нибудь, его было бы трудно различить в темноте.

Он добрался до угла.

Из-за другого угла вывернулся велосипедист, таким образом оказавшийся между ним и его небольшой машиной. Когда они сблизились, человек сообразил, что это — полицейский. Он услыхал шуршание шин по мостовой, дребезжание металла и звонки от вибрации. Полицейский проехал мимо.

Человек в темно-сером не обратил на него внимания. Он прямиком подошел к своей машине, которая стояла с включенными, как положено, задними огнями, и сел за руль. Только теперь он оглянулся, но полицейский уже скрылся за поворотом, и широкая улица снова была совершенно пустынной.

Водитель включил мотор, и вскоре машина тронулась с места.

4

Роджер Вест

Старший инспектор Роджер Вест, иначе «Красавчик», завернул в свой кабинет и удивился, заметив, что четверо других старших инспекторов, с которыми он делил помещение, столпились около окна. Этих людей он знал настолько хорошо, что принимал как «нечто» само-собой разумеющееся.

Вот стоит Эдди Дэй со своим колоссальным брюхом и выдающимися вперед зубами, которые не дают ему возможности плотно закрыть рот. Рядом — массивный, высокий Билл Слоун, недавно возвратившийся из другого отдела. У него свежее розовощекое лицо, светлые волосы. Внешне он больше походит на футболиста, чем на профессионального детектива.

А вот и Коддер, полный, чуточку нудный, но дотошный. И, наконец, самый маленький из всех и самый старший по возрасту Джим Ридон.

— Хэллоу, Роджер, ты уже слышал? — сразу же спросил Ридон.

— Народный праздник или праздник для преступников? — усмехнулся Роджер.

Подобное «тайное совещание» означало нечто необычное, причем непосредственно затрагивающее интересы Скотланд-Ярда. Например, слухи о новом расписании дежурств по ночам, о премии или чьем-то выдвижении по службе. Однако, уже задавая свой шутливый вопрос, Роджер сообразил, что неверно расценил настроение приятелей и добавил уже более серьезно:

— Нет, я ничего не слышал. Я сию минуту пришел.

У него создалось странное впечатление, будто бы они не знают, как ему преподнести новость. Даже Слоун, его старейший друг, который работал под его руководством множество лет, вроде бы тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Ридону явно не нравилось то, что он должен был сообщить. Его темно-карие глаза были очень выразительными.

— Что, аппеляция Ньюмана? — нетерпеливо спросил Роджер, — они же гарантировали…

— Это П.К., — сказал Ридон, — тромб коронарных сосудов вчера вечером и дело дрянь, как утверждают врачи, — едва ли протянет.

— Ох! — только и вымолвил Роджер. — Ох! — Теперь ему было ясно их состояние. Медленно вытащил он из кармана сигареты, закурил, внимательно глядя на приятелей, понимая, почему им так не хотелось сообщать ему печальную новость. Он глубоко затянулся и спросил:

— Где он? — Ему было нужно что-то сказать, потому что в конечном итоге было безразлично, где именно лежит при смерти сэр Гай Чартворд, помощник комиссара криминального департамента.

— Вестминстерский госпиталь, — ответил Ридон.

— Когда поступили последние сведения?

— Только что говорил Нортлэндон, ну, а перед тем он разговаривал с секретарем.

— Ох! — Роджер снова затянулся.

Он вроде бы подключился к их группе, являясь одним из них, но в то же время у него было особое положение. Ему ничего не стоило посмотреть из окна на большой двор, раскинувшийся внизу, или на другие окна здания Департамента криминальных расследований, представить в одном из них Чартворда… Большой толстый человек, уступавший только Эдди Дэю по величине живота, со здоровым обветренным лицом и яркими голубыми глазами, венчиком седых волос и огромной лысиной, которая блестела, как начищенный самовар. Таков был Чартворд, внешне напоминающий фермера, который мог быть придирчивым, чертовски недоверчивым, но был самым популярным помощником комиссара во всем Департаменте.

«Приятель каждого полицейского» — однажды сказал про него какой-то остряк и был очень близок к истине.

Друг Роджера Веста.

В Департаменте не было ни одного человека, который не считал бы это само собой разумеющимся. Поэтому и понятно, что известие о болезни П.К. сильнее всего подействовало на Роджера. Они с Чартвордом «видели» проблемы почти одинаково. Только вчера вечером они обсуждали вместе вот в этой самой комнате, когда сюда заглянул Чартворд сообщить Роджеру, что ему до сих пор не звонили из аппеляционного суда о последнем прошении осужденного убийцы о помиловании.

Убийца, молодой парень Ньюман, был уличен в убийстве собственной тетки. Запутанное дело, трудное, если не сказать безнадежное, над которым они с Чартвордом бились в течение многих недель.

— Секретарь собирается рассылать бюллетени по мере их поступления, — прервал его невеселые думы Ридон.

Иными словами, Роджер лично ничем не может помочь. Вряд ли требовалось об этом говорить. Он вынул недокуренную папиросу изо рта и швырнул в еле теплящееся пламя камина. Несколько кусков угля раскалились докрасна.

Снаружи светило яркое мартовское солнышко, но в помещении было промозгло.

— Кортланд хочет поговорить с тобой после того, как ты просмотришь бумаги у себя на столе, — добавил Ридон.

— Благодарю. А вообще, что за ночь была сегодня? — Роджер двинулся к своему столу, стоящему в самом дальнем от дверей углу. Он был ярко-желтого цвета, по заднему краю стояло четыре ящика с надписью: «поступившие», «изъятые», «текущие» и «законченные». Перед столом стоял вертящийся стул.

Сзади на стене было темное пятно в том месте, где его касался стул Роджера, когда тот его отодвигал, садясь за стол или вылезая из-за него.

— Так себе, — ответил Билл Слоун, стол которого стоял подле стола Роджера. Другие тоже принялись за работу, в этой комнате не привыкли попусту тратить время. — Сегодня в Лигейте случилось мерзкое дело. Думаю, Кортлэнд по этому поводу и хочет тебя видеть.

Роджер вяло переспросил:

— Мерзкое дело? — и сел на место.

Все было бы не так плохо, если бы не говорили, что положение Чартворда безнадежное. С этим было трудно примириться. Если бы Чартворда не было вчера вечером в этой самой комнате после того, как все остальные уже разошлись, и они откровенно не обменялись бы мнениями о кассационном суде, тоже было бы легче. Но, как бы скверно ни было на душе, все равно надо приниматься за текущие дела, работать над старыми, что-то начинать, что-то заканчивать.

Случилось так, что на столе у Роджера поубавилось бумаг. За последние несколько дней некоторые папки попали в ящик «законченных дел», превратившись теперь в материал для воспоминаний и «архивные документы».

Роджер посмотрел на дела, ожидавшие решения, отложил две папки в сторону — надо обсудить с начальством. Потом углубился в чтение рапорта из Лигейтского участка. Это был неглупый, даже толковый рапорт, написанный кратко и толково.

Пожилая, всеми уважаемая жительница Лигейта, вчера вечером подверглась зверскому нападению в собственном доме вблизи Лигейтской Вересковой пустоши.

Она все еще находилась без сознания. По-видимому, мотивом явилось ограбление, потому что комната, в которой ее нашли, была перерыта сверху до низу.

Но в деле имеются и кое-какие странности. На рапорте Кортланд написал: «Зайдите ко мне, ладно?» По правилам, по такому вопросу Кортланд пошел бы к П.К, а тот послал бы за Роджером. А теперь Кортланд оказался на месте старины Чартворда, дай бог, чтобы временно.

Роджер протянул руку к телефону.

— Старшего офицера Кортланда, пожалуйста.

— Да, сэр, — и тотчас же: — соединено.

— Благодарю. Доброе утро. Говорит Вест. Да, я могу прийти немедленно. — Он тут же положил на место трубку, загасил папиросу и мысленно отметил, что это уже третья с того момента, как он сел за стол. Три — менее чем за полчаса.

Он поднялся, взял в руки папку по Лигейтскому делу. В кабинете находился один Эдди Дэй, занятый у стола какими-то бумагами, которые он разглядывал через лупу.

Эдди считался самым лучшим в Ярде, может быть, и в целом мире, экспертом по подделкам. У него была непоколебимая вера в могущество и эффективность исследований с увеличительным стеклом. Действительно, в девяти случаях из десяти оно помогало ему находить желаемый ответ.

Роджер вышел.

Известие о Чартворде совершенно выбило его из колеи. А это никуда не годилось. Он заставил себя сосредоточиться на Лигейтском деле. Один момент его действительно интересовал: имя пострадавшей — «советника миссис Китт». Оно было ему знакомо. Более того, у него было такое чувство, что только вчера утром он натыкался на него в связи с каким-то вопросом, но сейчас никак не мог припомнить. «Советник, миссис Китт…»

Миссис Китт, мировой судья!

Ага, вот оно что!

Его сбивала незнакомая часть — слово «Советник». Просто «миссис Китт, М.С.» — звучало привычно.

Она всегда придерживалась противоположного мнения, чем все остальные должностные лица в вопросе о мотористах, где бы им ни появлялась возможность высказаться. Порой она жадно цеплялась за каждую ошибку полиции и даже впадала в крайности в своих обвинениях, защищая водителей.

Легко было припомнить некоторые из ее излюбленных выражений, частенько цитируемых лондонскими вечерними газетами, а иногда просачивающихся и в солидные утренние издания.

— По временам мне кажется, что простому полицейскому больше нечего делать, как прятаться по темным закоулкам, так, чтобы подстеречь несчастного водителя, который оставил свою машину в неположенном месте… — частенько говорила она, а заголовки кричали: «М.С. говорит, что полиция прячется по темным закоулкам…»

Или же она говорила: «Почему всегда водителя обвиняют в несчастных случаях? Половина из них происходит по вине пешеходов или безрассудству велосипедистов»… В вольном переводе газетчиков это звучало: «Велосипедисты страдают отсутствием рассудка» — говорит М.С.…

Она была не единственным мировым судьей, с независимыми взглядами и злым языком, и Роджеру на ум не приходило никакого скандала, связанного с ее именем. Это говорило о том, что она никогда слишком далеко не заходила, чтобы игнорировать, например, резонные возражения местной полиции.

Старшим офицером Лигейта был старина Джем Конноли, которому оставалось всего несколько лет до пенсии, один из опытнейших работников. Пожалуй, в душе Конноли даже любил эту неугомонную особу.

Роджер постучал в кабинет Кортланда.

Когда-то Кортланд был одним из самых непопулярных людей в Ярде, но за последние годы он немного вылез из своей раковины, так что уважение к нему возросло, хотя по-настоящему он никому не нравился. Массивный, с угрюмым бледным лицом, необщительный, лишенный чувства юмора, он занимал этот кабинет вместе с другими — работал старшим инспектором, который в данный момент уехал из Лондона по делам.

— Садитесь… Дело — дрянь в отношении сэра Гая. Всю свою жизнь я так не поражался…

— Я тоже потрясен…

— Не сомневаюсь. Последний человек, от которого можно было ожидать подобного фортеля!

Разумеется, это неверно. Цвет лица Чартворда должен был служить намеком. Да и то, что Чартворд зачастую работал целыми сутками, должно было бы насторожить: это уже не под силу человеку в шестидесятилетнем возрасте. Нет, ничего удивительного здесь не было!

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Роджер.

— Нового ничего. На кислороде… Вызваны лучшие специалисты… Об этом можно не беспокоиться. Но, когда случается такая история, трудно надеяться на выздоровление. Чертова болезнь!

Роджер деревянным голосом ответил: «да»…

— Ладно, теперь эта Лигейтская история, — наконец приступил к делу Кортланд, — сейчас ведь у тебя нет ничего срочного, правда?

— Да, нет…

— Не проехаться ли тебе к Джему Конноли? — предложил Кортланд, — полчаса назад он мне звонил и сказал, что в этом нападении имеются кое-какие нелепости, так что просил кого-нибудь подослать. Вроде бы старина Джем не слишком верит в собственные силы. Отсюда тебе не нужно ничего брать, Джем выделит специального сержанта, да и все остальное. Конечно, если ты не предпочитаешь работать со своими ребятами.

— Не думаю, чтобы была такая необходимость, — пожал плечами Роджер, — Лигейтская полиция хорошо работает…

— Я тоже так думаю. Значит, ты едешь. Я свяжусь с Джемом и предупрежу его.

— Великолепно, — сказал Роджер, — благодарю.

У него было сильное подозрение, что Кортланд отправил его в Лигейт, чтобы отвлечь от невеселых дум о Чартворде, чем он неизбежно был бы угнетен, даже при условии изучения текущих дел, которые в настоящий момент не требовали большого напряжения.

Да, полезно уйти с головой в какой-нибудь запутанный случай…

Вернувшись к себе в кабинет, Роджер мысленно перечислил, что ему нужно сделать в городе до отъезда в Лигейт, где ему возможно придется пробыть до конца дня. Хорошо еще, что жена в отъезде. Необходимо позвонить в два-три места и связаться с Чарльзом Джексоном. Они договорились о совместном ленче. Адвокат подготавливал защиту молодого Ньюмана и было похоже, что успешно.

Эдди Дэй, который все еще находился в кабинете, поднял на него глаза, не отнимая от них линзы, но тут же снова возвратился к какому-то чеку, приколотому к листку белой бумаги у него на столе.

Телефонистка предупредила Роджера, что сейчас она разыщет для него Джексона.

— Благодарствую.

Он чаще обращался к Джексону, чем к другим стряпчим, и ему все в нем нравилось. Когда-то Роджер высказал мнение, что Джексон — человек идейный. Однако, на протяжении нескольких последних недель он почувствовал изменения в настроении адвоката. Было похоже, что Джексон утратил былую уверенность. По-видимому, давало себя знать огромное напряжение, которое от него требовало дело Ньюмана.

— Вас соединили с мистером Джексоном, сэр.

— Алло, Джексон, — сказал Роджер, — это Вест из Ярда. Доброе утро.

— С добрым утром, — ответил Джексон. Его голос нельзя было назвать ни энергичным, ни нетерпеливым, скорее всего бесцветным.

— Я очень сожалею, но мне поручили одно задание в Лигейте, так что я сомневаюсь, что у меня будет возможность возвратиться в город к ленчу. Разрешите мне пригласить вас, как только я выясню, когда я буду свободен.

— Будь оно неладно! — совершенно неожиданно воскликнул Джексон.

— Мне очень жаль, но…

— Нет, нет, не принимайте это на свой счет, — сказал Джексон более оживленно, — но я рассчитывал с вами посоветоваться по… по личному вопросу. Я подумал, что мы обо всем переговорим во время ленча. Послушайте, не могли бы вы найти для меня часок сегодня вечером? Или в ближайшие дни?

Чувствовалось, что он действительно был крайне заинтересован и даже обеспокоен. Тут не было никаких сомнений.

— Сегодня вечером годится, — ответил Роджер, — может быть, вы заедете ко мне после обеда, скажем, в половине девятого?

— Вы очень любезны, мистер Вест. Я обязательно воспользуюсь вашим приглашением. Вы не станете возражать, если… — он не стал продолжать, как будто бы даже пожалел, что сказал и эти несколько слов, и добавил более официально: — Договорились, в восемь тридцать на Белл-стрит.

— Буду вас ждать, — сказал Роджер.

Когда он дал отбой, Роджеру пришла в голову мысль, что Джексон заранее узнал, где он, Роджер, живет. Ну что же, не впервые адвокаты вели с ним приватные разговоры. Бесполезно гадать о причине, но невозможно и не учитывать тот факт, что Джексон был по-настоящему разочарован из-за несостоявшегося ленча.

Роджер спустился на лифте вниз и пошел к своему зеленому «Бомслею», который стоял тут же во дворе. Никто с ним не заговорил на эту тему, но он чувствовал, что даже одетые в форму охранники во дворе раздумывали над тем, что «Красавчик» Вест испытывает в связи с болезнью П.К.

А у него в душе был настоящий ад.

Может быть, то же самое можно было сказать и про многих других людей, в том числе и про родных советника миссис Китт. М.С… Интересно знать, — подумал он, — пришла ли она в себя? А вдруг она умерла и таким образом у него в руках окажется дело, новое дело об убийстве?

Скоро он обо всем узнает.

5

Наблюдательный полицейский

— Вот эта комната, — сказал Джем Конноли, — в ней ничего не изменилось. Никогда не угадаешь, что потребуется вам — гениям из Скотланд-Ярда. Мы живем в постоянном страхе и трепете перед вами.

— Так и следует, — невозмутимо согласился Роджер. Своей деловитостью и довольно тяжеловесным юмором Конноли ему здорово помог. Он был человеком неподходящей наружности для старшего полицейского офицера, хотя бы благодаря своему невысокому росту. Сорок лет назад его с большим трудом приняли в полицию именно по этой причине. Годы согнули и плечи, и спину, так что теперь Конноли положительно был низеньким. Роджер был на целую голову выше, в нем было более шести футов. Массивный и быстрый. Солнечный луч, проникающий через открытую дверь дома на пустоши, играл на его светлых волнистых волосах.

Снаружи находилось несколько участковых работников. Основное было уже сделано, измерения, фотографии, проверка отпечатков пальцев, поиски улик. Снаружи дом представлял уродливое сооружение позднего викторианского стиля с красными кирпичными стенами и остроконечной башенкой с высокой черепичной крышей, которая сильно смахивала на колокольню. Внутри холл и комнаты были вполне пропорциональными и, хотя меблировка явно обветшала, общее впечатление было импозантным.

Конноли провел Веста в комнату напротив, не слишком большую, однако больше любой комнаты в доме самого Веста в Челси. Сейчас размеры комнаты едва ли привлекали внимание, потому что в глаза бросилось хаотическое состояние. Весь пол был усеян обрывками бумаги, в камине виднелась груда сожженных документов, — черные, ломкие, блестящие, причем сразу же можно было сказать, что в основном это газеты. Большой книжный шкаф красного дерева, стоявший по одной стене, был раскрыт нараспашку. С нижних полок его были вытащены почти все бумаги, так что внутри практически ничего не осталось. Две или три большие книги валялись на полу, а все страницы из них были повыдерганы.

— Можно не сомневаться, — сказал Конноли, — что что-то он искал.

— Кто он ?

— Красавчик, не станешь же ты меня уверять, что это дело рук женщины?

— Мне просто хотелось уточнить, — сухо ответил Роджер, — какие-нибудь фотографии готовы, Джем?

— Сейчас прислали с нарочным.

— Прекрасно.

Чартворд был позабыт, впрочем, как и все остальное, помимо предстоящего расследования. Налицо было почти идеальное преступление с точки зрения его показательности: развороченная комната, порванные книги, сожженные бумаги, раскрытые шкафы и выдвинутые ящики, а на полу, как раз перед бюро, около стула скрюченная фигура женщины. Роджер занялся ею.

— Значит, она крупная?

— Пять футов, девять дюймов, более пяти пудов.

— Как она себя чувствует?

— Все еще без сознания.

— Шансы?

— Она ничего не говорит. Около нее дежурит муж.

— Где он был вчера вечером?

— Уезжал на собрание. Они одни из самых активных общественных деятелей в Лигейте. Между нами, Красавчик, — Конноли заговорил с жаром, — мне нравится эта пара и, пожалуй, я даже предпочитаю старого доктора Китта его супруге. Но чуть-чуть! Она вечно кричит о том, что полиция преследует водителей, но у нее в одном мизинце больше настоящей человеческой доброты, чем у большинства людей во всем их существе. Верно, она поднимает много напрасного шума по пустякам, но одновременно творит добро. Она является организатором почти всех молодежных мероприятий местного клуба, домов для престарелых, посещения больных… Одним словом, мисс Китт и общественное благосостояние — синонимы в нашей местности, и поэтому никто не обращает внимания, когда она поднимает вопль об ограничениях, или, как она выражается, «ущемлениях прав мотористов». Правда, это у нее своего рода пунктик, — усмехнулся Конноли, плутовато подмигнув, — но это не самое страшное. Сама она водит развалюху-«Остина» и вечно оставляет его там, где это строго воспрещается.

Роджер принялся за осмотр бюро.

На нем стояла фотография молодой женщины со свежим привлекательным личиком, веселыми глазами и умным, слегка насмешливым, изгибом губ. На такое лицо против воли посмотришь во второй раз.

— Кто такая?

— Племянница мисс Китт, ее единственная близкая родственница. Эйкерс, Джун Эйкерс.

— Странно, что этот тип не разбил портрет, — заметил Роджер, — на каком собрании был доктор Китт?

— В местном городском зале. Понимаете, сейчас идет кампания протеста против сноса ряда старых зданий по другую сторону вересковой пустоши. Они в антисанитарном состоянии, не у места, но хозяева и жильцы подняли вой. Доктор Китт был председателем на собрании, которое продолжалось с восьми часов до одиннадцати. После этого он отправился с некотороми друзьями выпить по чашке кофе. Его жену нашли около десяти тридцати.

— Каким образом?

— Я натаскиваю своих полицейских.

Роджер подмигнул. Разговаривая, он одновременно внимательно все разглядывал. Книги из бюро, некоторые из них раскрытые, не были тронуты, но около самой стены лежала груда старых газет, напоминая детские шалаши из сучьев. Похоже, что громила собирался уничтожить их все, но остановился на полпути. Некоторые газеты были разорваны на мелкие клочки. Кстати, те большие книги, от которых остались одни переплеты, тоже когда-то состояли из газетных вырезок.

«…и данный полицейский, по имени Пай, почувствовал запах гари и решил, что ему нужно войти и проверить, — продолжал Конноли, — объяснил, что подумал, будто загорелась сажа в трубе, но тут на него упало несколько кусочков обгорелой бумаги, когда он проезжал мимо на велосипеде, поэтому-то он и захотел лично удостовериться. Он заглянул в окно, занавески были сдвинуты неплотно, и он увидел ее…»

— Имеются ли данные, через сколько времени это было после того, как на нее напали?

— Да, пожалуй, — сказал Конноли, — советник Виллербай готов присягнуть, что он разговаривал с ней по телефону минут двадцать, от девяти пяти до 9.25. Они вроде бы поспорили о каких-то делах совета и их беседа так затянулась, что он пропустил начало передачи вечерних известий. Он — болельщик новостей для дома, да и свои часы ежедневно вечером проверяет по большому Бену.

Учитывая, что спорный вопрос касался проекта новых правил стоянки частных машин и, зная пристрастие миссис Китт к водителям, можно понять, почему так затянулся их телефонный разговор.

Да и у советника тоже характер не ангельский, они оба горячились. Но Виллербай живет на другом краю пустоши и его пятеро детей и супруга могут показать под присягой, что он вечером никуда не выходил.

— В чем заключались споры?

— Все нужды Лигейта с успехом разрешили бы человек двадцать пять солидных филантропов, причем это вполне реально. Миссис Китт была против траты муниципальных денег. По правде сказать, Красавчик, миссис Китт тут совершенно права. Впрочем, она вообще редко ошибается.

— Вижу, что ты вправду ее любишь? — с улыбкой сказал Роджер.

— Если только она умрет, Лигейтская полиция будет переживать, как если бы погиб один из ее собственных сотрудников, можешь поверить мне на слово.

Роджер снова ухмыльнулся.

— Ясно, Джем Конноли. Ты не знаешь, ничего не украли?

— Около двадцати фунтов из шкатулки на бюро, — Конноли указал на ящичек из зеленого материала, валяющийся подле камина, — она была взломана.

— Отпечатки?

— Ничего не найдено.

— Как он попал в дом?

— Не уверен, может быть, через окно над портиком. А может быть, она и сама его впустила.

— Не знаете, больше ничего не пропало, — драгоценности, что-нибудь в этом роде?

— У нее не было ничего особо ценного. Практически они были бедняки. Постепенно им пришлось продавать фамильные вещи, чтобы не умереть с голоду. Однако, они до сих пор остаются крупнейшими подписчиками на все местные благотворительные мероприятия.

— Короче говоря, мотив неизвестен, — согласился Конноли. — Разумеется, меня тоже все это поразило. Я понимаю, что парень мог бы сделать подобный погром в комнате в поисках денег, но какого черта ему понадобилось сжигать газеты? Ума не приложу, а вы?

— Ничего не понимаю, — ответил Роджер. — Знаешь, Джем, поручика эти обгорелые бумаги нам. Я вызову ребят из Ярда, пусть они над ними поколдуют. Скажи, этим телефоном можно воспользоваться?

Когда Конноли сказал «да», Роджер набрал номер Белого дома 1212 и переговорил с Кортландом, который обещал прислать работника технического отдела и специалиста по бумаге.

— Благодарю, — сказал Роджер. Он еще раз обшарил комнату глазами, потом взял карандашный набросок положения упавшей женщины. Голова у него была наклонена к одному плечу, мысли полностью заняты разбираемой проблемой. — Где были самые серьезные увечья?

Конноли ответил очень медленно:

— Трудно сказать. Она зверски избита — задняя часть головы, виски, лоб и верхняя половина лица. Похоже, что парень впал в неистовство. Но есть еще один любопытный момент. Скажите, вы когда-нибудь строите гипотезы или ждете, чтобы вам все стало ясно?

— Если ее так жестоко избили, почему же она осталась жива? — спросил Роджер, потянувшись за медицинским свидетельством. — Ага, большинство увечий поверхностные, кровоподтеки, но ни одного повреждения черепа, кроме, кажется, одной трещины. Отчасти это объясняется орудием избиения, не так ли? Похоже на велосипедную цепь, верно?

— Правильно, — сказал Конноли, — у нее на щеках ясно видны следы отдельных звеньев. Он бил ее по голове, как настоящий дикарь, а когда она потеряла сознание, повел себя, как сумасшедший, и учинил весь этот развал.

— Избави меня бог от гаданий на кофейной гуще, но кто-то сильно не любил ее, потому что это не было сделано только из корыстных целей. Если, конечно, — добавил Роджер, заметив огонек в глазах Конноли, — какой-то хитрец не явился сюда для ограбления, а постарался придать делу вид личной мести.

Конноли промолчал.

— А что в отношении остальных помещений?

— Ничего не тронуто, — ответил Конноли, — но давай сходим, посмотрим.

Он пошел вперед. Двадцать минут были посвящены тщательному осмотру всего дома. Они остановились у слухового окна и разглядели следы изнутри и снаружи, где, как правильно говорил Конноли, виднелись царапины на кирпичах и пилястрах, поддерживающих навес. Они говорили о том, что кто-то влез наверх. Однако они не обнаружили ничего такого, что можно было бы назвать «вещественными доказательствами».

— У Киттов имеется пара приходящих работниц, одна из них — старая служанка, вторая — сравнительно новая, — продолжал Конноли, — я сам разговаривал с ними сегодня утром, но ничего путного не узнал. Нажимал на то, что миссис Китт должен кто-то ненавидеть, чтобы с ней так поступить, но они ответили то же самое, что и я: у миссис Китт нет ни одного врага в целом мире. Конечно, насколько это нам известно, — сухо добавил Конноли. — Что ж, придется охотиться на тайных врагов, Красавчик?

— Давай возвратимся в ту комнату, где на нее напали, — сказал Роджер. — Когда они отправились, он добавил: — Боюсь, Джем, у меня плохие новости для тебя.

— Ты не должен мне их говорить. Давай, займемся этими газетными вырезками, сложим то, что возможно. Поможем твоим Ярдовским ребятам восстановить золу в подзольнике и, даст бог, они сумеют обнаружить хоть какие-нибудь улики. Да, нам надо искать человека, который до глубины души ненавидит миссис Китт, а ведь это может быть человек, которого она помогла упрятать в тюрьму, не правда ли, Красавчик?

— Если бы ты был несколькими годами моложе, ты мог бы пойти работать инспектором в Ярд. Справился бы! Ну, что-же, примемся за дело.

— На это уйдет порядочно времени.

— Мы можем попросить прислать парней из Ярда.

— Не стоит тебе заниматься такой черной работой, ты должен держать фасон, — насмешливо сказал Конноли. Он стоял и снова оглядывал картину погрома. Затем заметил, что мимо окна прошел молодой полицейский, и у него просветлело лицо. — Вот Пай с фотографиями. Наблюдательный малый. Мне будет интересно позднее узнать твое мнение о нем.

Роджер рассеянно протянул «э-э», согнувшись почти вдвое, чтобы прочесть что-то в газете. Очевидно, что там были напечатаны некоторые «шедевры» из выступлений мирового судьи миссис Китт. Видимо, она сама собирала газеты, вырезала из них статьи, а затем подбирала в книги. Один подзаголовок и привлек внимание Роджера. В этот момент, некстати для него, донесся голос Конноли:

— Могу поспорить, что ты не слышал ни одного слова?

— Прошу прощения, — сказал Роджер, поднимая газету. Она была порезана в нескольких местах, но эта статейка оказалась цела… — Ты веришь в совпадения, Джем, — несколько месяцев назад была сбита машиной женщина. Она умерла. Мы этого негодяя так и не поймали. Некая мисс Брэй. А вот слова миссис Китт по тому делу, где мисс Брэй выступала в качестве свидетельницы. Четыре года назад.

«Автомобилиста нельзя винить», — гласил заголовок. Суть дела сводилась к тому, что некто Бенджамин Фарилей Канлиф обвинялся в неосторожной езде. Лигейтский суд приговорил его к уплате штрафа. Несчастный случай произошел в Лигейте на Коннон-стрит рано утром, 17-го мая. Под машину попала миссис Эвелин Роули. В тяжелом состоянии она все еще находится в больнице.

Мистер Роули, старший фармацевт Лигейтского отделения фирмы Смартов, не предъявлял претензий.

Позднее миссис Китт, М.С, председательствующая на суде, сказала, что водителя нельзя винить. Во всем виновата одна несчастная женщина. Независимо от того, как бы нам ее ни было жалко, мы не можем сентиментальничать в отношении подобных фактов, говорила миссис Китт.

— В той шумихе, которая привела к суду, виновен, в основном, преподобный Питер Вейт. Миссис Роули в мае ждала ребенка. Вследствие несчастного случая он родился мертвым.

Мистер Артур Роули, муж, давал показания истеричным голосом, было ясно, что он не может оправиться от удара. Он рассказал, что его жена была счастлива в ожидании ребенка, никаких неприятностей у нее не было.

— Миссис Китт говорит без обиняков, — заметил Роджер. — Великолепно помню, что я сам говорил тебе только об этом, только что… А также о том… что Пай пришел сюда со всеми фотографиями и что тебе хотелось бы услышать мое мнение об этом парне.

— Ага, значит, ты умеешь не спать во сне?

— Только у меня никогда нет времени на сон, — засмеялся Роджер, — прежде чем повидаться с ним, скажи-ка мне, этого преподобного Вейта, не называют ли пастором Питером?

— Да, он когда-то был миссионером. В своих поступках он исходит из самых лучших намерений, но, как правило, доставляет кучу неприятностей. Мир полон чокнутых…

— Ему не по душе цифры дорожных катастроф и их жертв, — сухо сказал Роджер. — А что произошло с пострадавшей, с этой миссис Роули?

— Кошмарная история, — ответил Конноли. — Она была парализована, не могла ни говорить, ни двигаться. Живой мертвец. В конце концов умерла, примерно, через год после несчастного случая. Впрочем, это не имело влияния на решение суда. Она вышла из автобуса, не посмотрев, куда идет. Если бы ты спросил мое мнение, то пешеходы представляют не меньшую угрозу для дорожных катастроф, чем водители.

— Мы можем позднее поговорить на эту тему, а сейчас уж лучше пригласить Пая.

Конноли тут же повысил голос:

— Входите, констебль.

Полицейский констебль Пай был почти полицейским из учебника, у него не требовалось проверять необходимый рост, он был выше пяти футов восьми дюймов, высоченный, широкоплечий детина, отнюдь не толстый и не обрюзгший, с умными серыми глазами на продолговатом лице, с квадратной челюстью. Чувствовалось, что этот парень всегда начеку.

— У меня фотографии миссис Китт, сэр.

— Благодарю, — Конноли взял снимки. — Это старший инспектор Вест из Ярда.

— Горд познакомиться с вами, сэр.

У Пая был приятный голос и открытый взгляд.

— Рад вас видеть, Пай. Как я понял, вы первый обнаружили то, что здесь произошло?

— Да, сэр.

— Расскажите мне по порядку, хорошо?

Пай взглянул на старшего офицера.

— Да, сэр, но я уже…

— Повторение мне не повредит, — усмехнулся Конноли, — но постарайтесь не искажать фактов.

— Не имею такой привычки, — ответил Пай, явно обидевшись. Он с каким-то вызовом посмотрел Роджеру в глаза и у того мелькнуло в голове, что с таким видом выступают свидетели в муниципалитете. Но Пай толково рассказал про запах дыма и все свои действия, что он предпринял потом, не тратя лишних слов на «лирические отступления».

— Совершенно ясно, благодарю, — сказал Роджер. — Не забудьте, что мне нужна копия вашего донесения в письменном виде.

— Понятно, сэр.

— Прекрасно. У вас все?

— Ничего такого, что было бы связано непосредственно с данным делом, всего лишь незначительная деталь.

— Слушаю вас.

— Немного раньше, вечером, когда я объезжал на велосипеде свой участок, поскольку он очень большой, я заметил человека, который вышел из-за угла поблизости от дома миссис Китт. Он сел в машину, стоявшую недалеко, и уехал. Я не мог понять, зачем ему понадобилось оставлять машину за углом, ведь ее можно было поставить в любом месте. Не стану утверждать, что в тот момент мне это показалось подозрительным, но я обратил внимание на это. Потом, когда я подъехал к другой стороне здания, до меня донесся запах гари. Ветер дул в мою сторону. Однако, сперва я не стал ничего предпринимать и продолжал свой дозорный объезд. Но потом возвратился назад. На этот раз на меня упало несколько кусочков обгоревшей бумаги, и вот здесь я решил проверить дом.

— Какой марки была машина? — спросил Роджер.

— Темный «Остин-Изо», сэр, модель прошлого года.

— Уверены?

— Да, сэр.

— Регистрационный номер?

— Необычный, сэр. Л-573-ПР, — Пай ответил отрывисто и деловито. — Мне никогда до этого не приходилось видеть номера с буквенными индексами, разделенными таким образом. — По-видимому, из-за этого я так хорошо и запомнил этот номер. Я проверил, сэр, это новая серия.

— Да, мы тоже проверим этот номер, — сказал Роджер, делая пометку в блокноте, — и если бы все во время дозорных обходов держали глаза открытыми и тренировали память, как это делаете вы, нам жилось бы намного легче. Спасибо, Пай. Вы знали миссис Китт?

— Очень хорошо, сэр.

— Она вам нравилась?

— Поразительная леди, сэр. Если она умрет… — Пай резко замолчал. — Есть ли какое-нибудь известие о ее здоровье, сэр?

Роджер теперь был связан с двумя больницами. Через полчаса он позвонил в обе и получил один и тот же ответ: «Без перемен».

Но перемены к худшему были во взаимоотношениях между Чарльзом и Розмари Джексонами.

6

Перемена к худшему

За те недели, которые прошли после того, как Розмари получила первое анонимное письмо и обнаружила следы пудры, духов и губной помады, обстановка в маленькой квартирке претерпела большие изменения к худшему. Это началось с вечера того дня, когда Чарльз возвратился, вполне удачно поработав весь день со старым Нодом и ожидая похвал и домашнего уюта.

Вместо этого он нашел Розмари спокойной и почти чужой, а так как он сильно устал, то его беспокоило то, что как следует они так и не помирились.

На следующее утро, после традиционного завтрака он ушел из дома в холодном молчании.

В течение двух дней Розмари уговаривала себя, что должно существовать какое-то объяснение, что, может быть, письма лживые. Но, когда приходил Чарльз, у нее перед глазами упорно маячили напечатанные на машинке строки, следы пудры и губной помады на носовом платке. На третий вечер, в пятницу, он явился домой, где его ждал ставший уже привычным прием.

— Хорошо, Розмари, — заявил он, — если ты собираешься продолжать в том же духе, я с этим смирюсь. Но по крайней мере сообщи мне причину.

— Причина тебе известна.

— Единственная известная мне причина — женские капризы.

Она вскочила со стула, вылетела из комнаты, причем он остался сидеть на стуле с открытым ртом, и так же быстро возвратилась назад со злополучным платком в руках. Пораженный, он внимательно разглядывал все пятна, поглядел на следы пудры, даже понюхал духи, постепенно приходя в себя, а потом сказал тоном, в значении которого невозможно было ошибиться.

— С тех пор, как мы женаты, я ни одного часа не провел наедине с другой женщиной, если, конечно, не считать бесед с клиентами у меня в конторе в присутствии мисс Тривитт, «интимными свиданиями».

— Но, Чарльз, каким образом?

— Говорю тебе, я не провел наедине с другой женщиной ни единого часа с момента нашей свадьбы. Я не целовал, не тискал, не обнимал, не ласкал, не насиловал и не сожительствовал ни с одной женщиной с тех пор, как… — и тут Чарльз внезапно усмехнулся и плутовато подмигнул, отчего его усталое лицо сразу приобрело мальчишеское озорное выражение, — как начал все это… проделывать с тобой.

— Чарльз, но если это так, то…?

— Дорогая, — сказал он, — мы не на суде, повторяю тебе, я, как и раньше, отчаянно влюблен в тебя, у меня ни разу и мыслей-то не возникало о неверности, не то чтобы какие-то поступки! Припоминаю, что недавно, действительно, получил надушенное письмо от женщины, сыну которой помог избавиться от крупных автомобильных неприятностей. Но, дорогая, ради бога, не заставляй меня представлять тебе… доказательства.

Она бросилась к нему на шею. Но все же прежнего не вернуть…

Прежде всего потому, что письма продолжали приходить, все очень короткие и на ту же тему, напечатанные на одинаковой бумаге тем же шрифтом и все отправленные в Лондоне, В-1.

Во-вторых, потому, что Чарльзу приходилось несколько раз в неделю задерживаться по вечерам в конторе из-за дела Ньюмана. Старый Нод был самым свирепым надсмотрщиком в Темпле.

Таким образом Розмари очень много времени была предоставлена себе самой. И именно поэтому, по вечерам, когда Чарльз отсутствовал, начинались телефонные звонки.

Они были предельно лаконичными, примерно такого содержания:

— Где он сегодня? — спрашивал мужской голос, или: — «Не верьте ему, он искусный обманщик», или же: — «Он смеется над вами»…

Все вместе взятое вконец измотало нервы Розмари, так что теперь у нее редко бывали по-настоящему счастливые минуты между длительными периодами мрачного отчаяния.

Хотя она рассказывала Чарльзу про каждый звонок, и они бесконечно об этом рассуждали, в глубине души она уже не могла ему полностью доверять. По временам она становилась рассеянной, легко раздражалась и плакала. Чарльз никогда не был уверен, какой прием его ожидает дома по возвращении с работы или же ранним утром. Но гораздо более важным было то, что она охладела к нему, ненавидя себя за это. Однако, ничего не могла с собой поделать.

У нее начались постоянные головные боли.

— Мы тебе говорили, — шипела родня Джексона, — мы тебя предупреждали, что она тебе не пара!

Примерно часа в 3–4, когда Роджер Вест все еще находился в Лигейте, Розмари Джексон сидела подле окна, рассеянно смотря на большой сад соседнего углового дома. Уже появились ранние бледно-желтые нарциссы, хотя еще полностью не расцвели, а вот на желтофиолях красовались большие бутоны. Деревья пестрели в молодой листве, цветущие кустарники великолепно реагировали на раннюю весну, а два диких миндаля посреди лужайки являли собой восхитительное зрелище: гигантские букеты нежно-розового цвета. Было трудно поверить, что это пустоцвет.

Однако Розмари почти ничего не замечала. Щеки были бледными, глаза лихорадочно блестели, как будто у нее была повышена температура. Никакие резонные рассуждения ей больше не помогали, она была во власти чувств и, казалось, в мире не было такой силы, которая могла бы что-либо изменить. Яд недоверия к Чарльзу был таким сильным, что постепенно убивал ее.

Она начала страшиться его возвращения домой.

Зазвонил телефон.

Теперь она боялась и телефонных звонков, потому что это мог быть «он» с новым лаконичным заявлением — еще один повод думать, что Чарльз ее обманывает.

Поэтому она сначала не захотела подходить к аппарату, но когда он продолжал настойчиво звонить, подняла трубку с таким видом, будто в ней было пять пудов веса.

— Миссис Джексон слушает.

— Добрый день, миссис Джексон. Это мисс Тривитт. С вами хочет поговорить мистер Джексон.

«Это контора, слава богу.»

— Я слушаю.

— Обождите минуточку.

Через секунду она услышала голос, который говорил, осторожно выбирая слова, что стало для него характерным в последние дни.

— Алло, дорогая, как ты там?

— Все в порядке, Чарльз.

— Прекрасно, дорогая, сегодня вечером я должен поехать по делам на пару часов.

У нее внутри все сжалось и похолодело.

— Ясно, — сказала она упавшим голосом.

— Я хотел узнать, не поехала ли бы ты со мной?

Это было совершенно неожиданно, почти фантастично.

— Повидаться с клиентом, Чарльз?

— Отчасти навестить человека, с которым у меня масса дел и который, возможно, сумеет помочь и нам.

— Ты имеешь в виду врача? Нет, Чарльз. Я уже и раньше тебе говорила, что я не больна и что…

— Не врача, — спокойно ответил Чарльз, — а полицейского.

— Ты с ума сошел…

После маленькой заминки Чарльз заговорил с большой убежденностью:

— Возможно, но мы должны разобраться в сути этой истории. Я пришел к убеждению, что нам надо поручить полиции отыскать человека, который посылает анонимки и звонит по телефону. Это простое дело с пасквилянтом и, во всяком случае, — Чарльз снова остановился, со свистом втянул воздух, и затем предложил: — это один из наиболее опытных работников Скотланд-Ярда. Я знаю, что он соблюдет нашу тайну и мне бы хотелось, чтобы ты поехала вместе со мной, дорогая.

Когда он замолчал, снова повисла продолжительная тишина.

— Чарльз, — спросила, наконец, Розмари, — ты и правда готов пойти даже на это, чтобы узнать, кто посылает такие письма?

— Я уже три недели назад нанял частного сыщика с этой целью, — холодно заявил Чарльз, — но он ничего не обнаружил. Ярд справится гораздо лучше. Ты поедешь?

Она почти плакала.

— Да, да, конечно, с радостью!

— Именно это я и хотел узнать, — спокойно сказал Чарльз. — Послушай, дорогая, давай, поедим где-нибудь в ресторане. Мы с этим парнем договорились встретиться у него дома в 8.30. Так что у нас уйма времени. Я вернуеь домой в половине седьмого. Мы поедем на машине. Будь готова!

— Я буду готова! — радостно обещала Розмари.

В течение получаса она была вне себя от возбуждения. Начав одеваться, она впервые за несколько недель почувствовала себя менее подавленной. Чарльз может сразу приехать на такси, хотя в часы пик иногда быстрее бывает добраться пешком. Она прижалась к стеклу, стараясь в сумерках разглядеть одинокую фигуру мужа и при этом отметила, что на другой стороне у обочины стоит небольшая черная машина.

И тут она увидела Чарльза. Он шел торопливой походкой, размахивая сложенным зонтом. Она была готова на всю улицу закричать его имя, таким близким показался он ей в эту минуту.

Одновременно она заметила, что та машина тронулась с места.

Боковые огни у нее были включены, но вообще-то она представляла собой не более чем темную массу, пришедшую в движение. Окно было заперто, так что Розмари не могла ничего слышать, но она видела, как Чарльз сошел на мостовую и как машина быстро набирает скорость.

Казалось, что она устремилась прямо на него…

7

Наезд машины

Чарльз Джексон видел, что в окне спальни горел свет, ему даже показалось, будто он различает голову и плечи Розмари. Он молил бога, чтобы так оно и было.

На протяжении последних недель он был близок к отчаянию. Иногда ему в голову закрадывалось сомнение, смогут ли они в будущем быть счастливы с Розмари и не были ли правы его родители и сестра. По временам он почти сомневался, не верил собственным глазам, которые смотрели на короткие, напечатанные на машинке письма, пудру, платок со следами губной помады. Самое скверное было то, что всего лишь пару месяцев назад «Мерридью» защищал интересы человека, жена которого, пожелав получить свободу, подстроила свидетельства против него и даже возбудила бракоразводный процесс. Джексон не мог, вернее не хотел, поверить тому, что у Розмари были такие же гадкие намерения. Но иной раз ее поведение почти пугало его.

Он воспользовался услугами одного из лучших частных бюро в Лондоне, но безрезультатно.

Он даже поручил следить за Розмари…

Те моменты, когда они спокойно могли обсудить сложившуюся обстановку, становились все более тяжкими. Розмари стала такой легковозбудимой, что любое неосторожное слово, а иной раз и слова, в которых вообще не было ничего обидного, доводили ее до слез или же вызывали в ней ярость.

Давно уже он не подходил к своей маленькой квартирке с чувством такого нетерпения.

Да, вот она стоит. Темный силуэт на фоне освещенного окна.

Если она так же волнуется, как он, тогда сегодняшний вечер, может быть, станет поворотным моментом в их взаимоотношениях.

Он машинально отметил маленькую темную машину, стоящую с краю дороги, почти у самого угла. При других обстоятельствах он, возможно, и подумал бы, что она стоит слишком близко, но сейчас в Мьюсе было небольшое движение и большая часть машин ездила медленно, так что ничего особо опасного в этом не было…

Ближайший фонарь находился на некотором расстоянии, да и не мешало бы подрезать огромные сучья дерева, нависавшие над тротуаром. Район Мьюса освещался до сих пор газовым светом. Старомодные лампы были прикреплены металлическими скобами к стенам домов, большие двери гаражей были заперты. Единственное освещенное окно на улице — его собственная спальня.

Теперь он отчетливо различил, что Розмари машет ему рукой.

Он услышал шум автомобильного мотора, но ему и в голову не пришло, что это опасно. Он миновал машину и уже было ступил на камни мостовой, когда до него дошло, что двигатель стучит во всю, но и это его не встревожило. Он стал переходить дорогу.

Чарльз заметил краешком глаза задние огни машины, которая повернулась на 180 градусов и теперь быстро приближалась.

Все, что он мог различить, это надвигающуюся черную массу, слепящий свет и силуэт человека за рулем, одетого в фетровую шляпу. Все, что он мог расслышать, это рев мотора. Он окажется прямо под машиной, когда она вывернет из-за угла. А если он шагнет назад, его заденет при повороте. Ему оставалось только прыгать вперед. И он прыгнул…

Он почувствовал, как что-то схватило его за пальто и свалило с ног, ему было немного больно, но настоящего удара он не почувствовал, хотя и тяжело свалился на камни мостовой, ударившись лбом, после чего окончательно потерял сознание.

А шум мотора заполнил весь Мьюс, как завывание грозной, неумолимой стихии.

Машина, подпрыгивая на булыжниках, снова сделала полный разворот в нескольких метрах от распростертого на земле беспомощного тела и теперь дальнейшая судьба человека целиком зависела от прихоти шофера.

Розмари так быстро сбежала с лестницы, что успела достигнуть ее подножья еще до того, как Чарльз упал.

Она распахнула дверь и в темноту устремился свет, отразившись на блестящем черном лаке машины, которая промчалась мимо, и на бледном лице шофера. На одно мгновение водитель повернулся к ней, потом круто завернул машину и направил ее к распростертой фигуре Чарльза.

— Нет! — истошным голосом закричала Розмари, — нет-нет-нет!!

Она побежала к мужу.

Она видела, как правая рука Чарльза потянулась к ней умоляющим жестом, как едва заметно приподнялась голова, но машина неумолимо надвигалась на него, как будто водитель решил закончить свое черное дело.

Но тут из-за угла показалась вторая машина, снизившая, как положено, скорость на повороте.

— Стоп! — закричала Розмари. — Стоп!

Она задыхалась от бега и крика, хотя и понимала, что кричать бесполезно. Слишком далеко. Ей казалось, что для Чарльза все потеряно, однако она ошибалась. Преступный водитель вынужден был повернуть руль, ибо если бы он поехал прямо через свою жертву, он непременно врезался бы во вторую машину, которая притормозила на углу.

Теперь возможность ускользнуть из Мьюса почти равнялась нулю. Похоже было, что вторая машина целиком заняла всю проезжую часть улицы.

Колеса завизжали.

И все же черная машина проскочила между стеной дома и второй машиной на расстоянии нескольких дюймов. Водитель погнал к следующему повороту, откуда можно было уйти по десятку различных переулков и не бояться погони.

Розмари опустилась на колени подле Чарльза.

— Спокойнее! — сказал водитель, выскочивший из второй машины, — дайте-ка мне посмотреть на него! Мне думается, что он не сильно пострадал!

Действительно ли он так думал, или произнес эти слова только, чтобы утешить Розмари, не имеет значения. Он тоже нагнулся над неподвижной фигурой Чарльза.

В этот момент подъехала еще одна машина. Откуда-то появилось несколько пешеходов. Начались неизбежные пересуды.

— Вы что-нибудь видели?

— Нет.

— Машина ужасно шумела, не правда ли?

— А за доктором послали?

— Доктор, — повторила Розмари, — позовите доктора.

— Я не думаю, что ему требуется врач, — сказал человек, стоявший подле Розмари, — видите, пальто порвано на спине, наверное, здесь его зацепило крылом машины, а на лбу огромная шишка, которой и объясняется обморок. — Он быстро ощупал тело Чарльза, нашел пульс и категорически заявил: — Через несколько минут он наверняка сам сумеет обо всем рассказать. Давайте перенесем его на тротуар, мне нужно ехать дальше.

— Требуется помощь? — спросил ближайший сосед.

— Он не ранен?

— Сбила машина, да и скрылась?

— Проклятые свиньи, их надо вешать!

Двое мужчин осторожно подняли Чарльза и в этот момент его губы зашевелились, ресницы дрогнули, казалось, он пытался что-то сказать. Вскоре его глаза широко раскрылись. Розмари охватила его руками.

— Дорогой, ты не ранен? Не шевелись, не…

— Ничего, мне уже лучше, — пробормотал Джексон. — Какая дикость, он пытался меня переехать…

— Положите его в постель, — посоветовал водитель второй машины.

При помощи двух мужчин Джексон смог добраться до парадной двери, которая была раскрыта настежь. Эти же люди помогли ему подняться наверх, в то время как Розмари бросилась вперед, чтобы приготовить для него кресло, подставила пуфик под ноги и немедленно по телефону стала вызывать врача.

Роджер Вест вошел в свою пустую квартиру на Белл-стрит, включил свет в холле, затем запер за собой дверь, забросил шляпу на верхушку вешалки, провел пальцами по волосам и с хмурым видом направился на кухню. Здесь не пахло стряпней, а стояла идеальная тишина нежилого дома, которая совершенно не устраивала Роджера. Его жена и двое детишек уехали: Джанет — к сестре, которая была на девятом месяце в ожидании третьего ребенка, а мальчишек отправили к знакомым, живущим неподалеку от школы. Все это было неизбежно. Но вот уже пошла вторая неделя, а Роджеру казалось, что его одиночество может затянуться еще на три-четыре недели.

Он мог пойти покушать где-нибудь вне дома или приготовить какой-то немудреный ужин из домашних запасов.

Войдя в кухню, он немного повеселел, потому что приходящая днем домработница вымыла всю грязную посуду, оставшуюся после вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака.

Он заглянул в кладовую и в холодильник. Ого! Она пополнила оскудевшие запасы. В холодильнике были яйца, сосиски, бекон — все, что ему требовалось. Значит, можно поужинать дома, подкрепив свою решимость рюмкой виски.

Он отправился в переднюю комнату, чтобы налить себе спиртного, и остановился с рюмкой в руках. Его физиономия снова нахмурилась. Какое убожество! Другого слова не подберешь. Именно убожество! Недавно Джанет толковала о новых занавесях и новом ковре, если будет возможность, но вся обстановка вообще была убогой. Разнородная мебель, старые занавески, ковры, — никакая полировка и починка не могли этого скрыть.

За две недели отсутствия жены на всем скопился плотный слой пыли, нечто вроде плесени, которая еще более усиливала непрезентабельный вид помещения.

— Пора уже что-то предпринять в этом плане, — сказал Роджер вслух, — деньги уходят неизвестно куда.

Часы на камине — бронзовые корабельные часы, отличавшиеся точным ходом, — пробили один раз, показывая половину седьмого, Джексон должен был прийти в половине девятого. Интересно знать, что ему нужно? Значит, у Роджера есть еще пара часов. Не забыть закрыть кухонную дверь во время стряпни, чтобы чад не проник в холл.

В углу стоял походный ящичек для столового серебра на ореховой подкладке-подставке. Ничто не могло заставить эту вещь выглядеть убогой. Может быть, это — лучшее, что у них было, после пианино.

И то, и другое — подарки. Серебро подарил к свадьбе сэр Гай Чартворд. Роджер угрюмо уставился на ящик. Из больницы новостей не поступало. В Ярде практически никто не надеялся на благополучный исход. Все бюллетени были плохими.

— Мне лучше самому рассказать Джанет до того, как она прочитает в газетах, — размышлял Роджер. Он твердо усвоил, что ежедневно в десять часов обязан звонить Джанет.

Забрав бутыль с виски и содовую в кухню, Роджер накрыл салфеткой кухонный стол и принялся жарить на одной сковороде бекон, яичницу и сосиски. Тонко нарезав хлеб, он приготовил тосты. Сначала он не мог думать ни о чем ином, кроме Чартворда, затем усилием воли переключился на советника, миссис Китт.

Любопытное дело с несколькими странными особенностями! Почему бандит порезал те газеты, и что было сожжено? Почему он так зверски избил миссис Китт и, однако, не удостоверился, что она убита?

Если бы он воспользовался молотком или кистенем, или же задушил ее…

Ладно, он этого не сделал. Взял обыкновенную велосипедную цепь, излюбленное орудие многих бандитов. Две или три шайки Лондона недавно «изобрели» такой способ избиения своих жертв. Можно себе представить, какая это была нечеловеческая боль!

Роджер уже познакомился с мистером Киттом. Седоволосый старик, державшийся прекрасно, но явно страшно переживающий за жену.

До сих пор не было ни единой зацепки, кроме номера машины, притом фальшивого. Все полисмены в Лондоне были предупреждены, что в случае, если этот номер снова где-то появится, немедленно звонить в Управление. Но, поскольку номер был фальшивым, дело приобретало иную окраску. Только закоренелые опытные преступники прибегают к поддельным номерным знакам.

Почему такой тип напал на миссис Китт?

Роджер наблюдал, как сооблазнительно и весело подпрыгивали сосиски на раскаленной сковороде и как шипели яйца. Бекон уже пережарился, его пришлось сдвинуть в сторону.

Да, он недостаточно внимателен. Его терзают думы о мотиве преступления. Конноли и доктор Китт настаивали, что «все любят миссис Китт». До сих пор ни один из опрошенных не допускал, что у нее могли быть враги.

Может быть, мотивом было простое ограбление, а жестокое избиение и учиненный разгром явились следствием разочарования преступника?

А может быть, это ненормальный?

Роджер выложил еду на тарелку. Он был уверен, что ничего не пропустил, да и Конноли тоже малый не промах!

Нужно обо всем этом на время забыть.

Он наполовину справился с ужином, когда зазвонил телефон. Сам аппарат находился в передней комнате, наверх была сделана только отводка. Сколько раз Роджер давал себе слово сделать вторую — на кухне, но у него до этого все «руки не доходили». Он с шумом отодвинул стул и поспешил к телефону.

В почтовом ящике торчали вечерние газеты. Черт подери, почту приносят все позднее и позднее. Он включил свет в «убогой комнате» и взял телефонную трубку.

— Роджер Вест слушает.

— Алло, Красавчик, — послышался явно торжествующий голос Конноли, — до меня дошли слухи, что у тебя сегодня наполовину выходной. А я все еще на работе.

— Я знавал и таких болванов, которые спали у себя на работе, — в тон ему ответил Роджер, — в чем дело?

— Мы кое-что обнаружили…

— Выкладывай.

— Возможно, это нам кое-что даст, — продолжал Конноли, — но для людей, знавших миссис Китт, это показалось невероятным. Особенно будет потрясен старик-доктор. Ее шантажировали…

— Вот как?

— Да, мне только что позвонили ваши ярдовские всезнайки, ты велел им передать мне, если тебя не окажется на месте. Как будто бы газеты попали в камин, чтобы устроить хорошее пламя и сжечь небольшую записную книжку, нечто вроде дневника, который вела миссис Китт. Некоторые из страниц можно было прочитать. Кроме того, твоим чудо-ребятам удалось восстановить кое-какие надписи на сгоревших страницах. Это не больше и не меньше, как отчет о суммах, выплаченных шантажисту. Телефонные звонки и анонимные письма, что продолжалось около шести месяцев. Как мы сумели понять, храбрая старушка пыталась установить личность негодяя… Не можешь ли ты приехать, или это дело подождет до утра?

— К сожалению, сейчас я не могу приехать. Жду одного человека в 8.30, договорились заранее. — По правде сказать, у Роджера не было ни малейшего желания тащиться через весь Лондон, тем более, что причин для особой спешки не было. — Как ты считаешь, она что-нибудь разведала?

— Трудно сказать. Во всяком случае мы не получили доказательств, что это так. Никаких имен.

— Не догадываетесь, что за семейную тайну она скрывала?

— Нет.

— Докопайтесь до этого, а тогда, возможно, станет ясно, кто занимался шантажом, — сухо посоветовал Роджер. — Ну, и что же, она платила?

— Да, по десять фунтов каждый раз.

— Не велик барыш!

— Для нее целое состояние. Гораздо больше, чем она могла себе позволить.

— Как она платила?

— Ценными бумагами. Из сохранившихся записей явствует, что за деньгами являлся какой-то парень. Она употребляет выражения, вроде: «Я видела его сегодня» или «думаю, на днях услышу о нем»…

Наступила тишина, потом Конноли смущенно добавил:

— Я еще ничего не рассказывал доктору Китту, может быть, ты, Роджер, возьмешь на себя эту неприятную обязанность? Я слишком хорошо знаю старика.

— Хорошо, — немедленно согласился Роджер, — когда, сегодня?

— Я бы предпочел, чтобы он спокойно проспал эту ночь, но если ты считаешь необходимым…

— Я заеду к нему утром, — пообещал Роджер, — и я еще раз привезу лаборантов, пусть они восстановят все, что можно, на обгоревшей бумаге. Может быть, там-то и находится ответ на то, почему этот зверь ее так изувечил.

— Каким образом?

— Если она отказалась продолжать платить ему, шантажист мог явиться «проучить ее», чтобы после того, как она поправится, она стала бы посговорчивее и не лишила бы его верного дохода. Во всяком случае это, хотя и проблематичный, но определенный мотив.

— Меня больше всего удивляет то, что кто-то ухитрился разыскать повод шантажировать миссис Китт, — с неподдельным изумлением говорил Конноли, — мне всегда казалось, что ее жизнь ясна, как открытая книга.

Роджер усмехнулся.

— Чужая душа — потемки, так или иначе, это малюсенькая лазейка, которую нам необходимо расширить.

— О'кей, Красавчик, возвращайся к своему теплому семейному очагу. Спокойной ночи!

Он дал отбой.

Роджер вернулся к остывшим сосискам и затвердевшей яичнице. Он был так занят полученными новостями, что ел автоматически, запивая невкусную пищу легким элем, кружка которого стояла возле его тарелки.

Ему бы следовало уже привыкнуть к данному факту. Он, пожалуй, и привык к нему. Просто не видно было конца неожиданным открытиям из области природы человеческих существ. Люди с незапятнанной репутацией и безупречной жизнью настолько часто имели тайные грехи или фамильные секреты, что ему не хватило бы пальцев на руках и на ногах, чтобы перечислить все известные только ему одному примеры…

Было около восьми, когда он покончил с ужином. Он был уверен, что Чарльз Джексон явится в точно назначенное время. Глупо ломать голову над тем, что нужно Чарльзу, и не менее глупо все время возвращаться к тому случайному совпадению, что он обнаружил имя мисс Брэй в одной из сожженных газет в Лигейте.

В вечерних выпусках имелось краткое сообщение о болезни Чартворда и подробное описание нападения на миссис Китт. Три газеты приводили различные суммы предполагаемой пропажи. Одна говорила о 37 фунтах, вторая — о 45, третья называла 96. И где только газетчики выкапывали подобный «достоверный» материал?!

Снова зазвонил телефон.

— Будь я неладен, если все-таки не проведу сюда этот чертов телефон! — в сердцах подумал Роджер и бегом отправился к аппарату.

— Алло! — он посмотрел в незанавешенное окно, боясь пропустить Джексона, — Роджер слушает…

— Я говорю по поручению мистера Чарльза Джексона, — раздался женский голос. — Я… я его жена, инспектор… — наступила пауза, как будто бы говорящая не знала, как продолжать. Потом начала скороговоркой: — Вы не могли бы сами сейчас приехать к нему? Понимаете, он попал в аварию и, хотя он мог бы подъехать, но ему не следует этого делать…

— Разумеется, я немедленно выезжаю и таким образом сумею чуточку пройтись по воздуху. Только сообщите мне свой адрес, я его не знаю.

8

Совпадение

Джексон сидел в кресле и его ноги покоились на пуфике. Рядом стояла сода-виски. На нем был надет халат, цвета красного вина и шлепанцы. Под халатом виднелась кремовая рубашка с открытым воротом.

Глаза у него казались встревоженными, лоб и щеки заклеены пластырем, на носу большая ссадина. На правой руке была содрана кожа на косточках. Но, как будто бы, кроме этого, он не пострадал.

Его жена, открывшая Роджеру, излишне много суетилась и волновалась, чтобы Джексон, не дай бог, не переутомился. Похоже, что ее беготня доставляла Джексону удовольствие.

Жена, немногим старше девочки, обладала пушистыми, очень светлыми волосами, идеальным бледно-розовым цветом лица и небесно-голубыми глазами с длинными, загнутыми вверх ресницами. На ней было надето зеленое, цвета морской воды платье, отделанное черными кружевами. На одной руке поблескивало бриллиантовое кольцо, на второй — обручальное кольцо — солитер, стоимостью не менее пятисот фунтов.

Роджер, всегда восприимчивый к царящей атмосфере, здесь почувствовал нечто непонятное. Он бы определил это так: «избавление от напряженности», хотя скорее можно было ждать обратного.

— Приношу мои извинения, — начал было Джексон, когда Роджер уселся, — я бы поехал, но вот жена…

— …поступила совершенно правильно, — поспешил его успокоить Роджер.

Розмари немедленно улыбнулась. У нее были потрясающие зубы. Честное слово, немного найдешь женщин, которые бы производили впечатление вот таких хрупких красавиц.

— Надо было бы совершенно не иметь головы на плечах, чтобы выходить еще раз из дома, — сухо сказала она. — Что вы будете пить, инспектор?

— Если можно, виски с содовой.

— Пожалуйста.

— И просто «мистер», если вы не возражаете?

Она испытующе посмотрела на него. И в его мозгу снова мелькнул вопрос, что она думает. Ответила она совершенно спокойно.

— Что же, это проще, хотя и не так интригует.

Подойдя к небольшому столику, она щедро налила виски в хрустальный стакан.

Комната была длинная и узкая, выдержанная в голубых и золотистых тонах, обставленная с большим вкусом. Возможно, она была тесновата, но на ее убранство денег не жалели.

— Как произошел этот инцидент? — спросил Роджер.

— Боюсь, вы мне не поверите.

— Посмотрим…

— Понимаете, Розмари все время твердит, что это не случайный, а намеренный наезд. Я и сам сначала так подумал, но по-видимому дурак-шофер просто слишком резко вывернул из-за угла и чуть было меня не отправил на тот свет.

Это было преподнесено весьма обтекаемо. При этом Джексон смотрел на жену такими глазами, как будто уговаривал ее больше не распространяться на эту тему.

— Налить? — спросила Розмари, поднимая сифон с содовой. Она его взбалтывала до тех пор, пока Роджер не был вынужден попросить налить. Затем она придвинула ему стакан через столик, стоящий возле кресла, на котором сидел Роджер, и заговорила деловитым тоном.

— Не может быть двух мнений, водитель пытался тебя убить.

— Послушай, дорогая!

— Водитель пытался его убить! — настаивала Розмари.

Очевидно до прихода Роджера они уже спорили по этому поводу. Джексон стремился всеми силами принизить значение инцидента, а его жена, наоборот, просто кипела от волнения. У нее была забавная манера очень тщательно выговаривать все слова. И совершенно божественная фигурка с необыкновенно тоненькой талией…

— Как все произошло? — спросил Роджер, поднимая стакан. — Во всяком случае, выпьем за полнейший провал его планов.

— Мне бы следовало попросить ее замолчать, но ведь это напрасная трата времени, — смущенно сказал Джексон. — Ну ладно, милая, выкладывай свою теорию и поставим на этом крест.

— Разумеется, я расскажу, — с жаром воскликнула Розмари. Она смешала для себя тоже бокал спиртного и уселась на пуфик между двумя мужчинами, в основном глядя на Роджера, а не на мужа.

— Я стояла у окна, мистер Вест, поэтому все видела в мельчайших подробностях. Машина стояла за углом, а как только Чарльз подошел, водитель включил мотор. Он поехал прямо на него. Чарльз практически сумел увернуться, но все же машина толкнула его крылом. Он упал, ударился лбом о камни и потерял сознание. Я все это видела! — Она замолчала, по-прежнему не спуская с Роджера огромных глаз, в которых появилось нечто новое: непритворный страх, который нельзя было вызвать искусственно.

Страх…

— Я решила, что он непременно раздавит его во второй раз, — говорила она глухим голосом. — Понимаете, он заехал на территорию Мьюса, сделал полный оборот, мотор буквально ревел, должно быть, он включил третью скорость. Водитель направил машину прямо на Чарльза и, если бы не подоспела вторая машина, он бы с ним покончил. Но тут ему пришлось свернуть. Если бы не эта счастливая случайность, убеждена, что Чарльза уже не было бы в живых!

Джексон возвел кверху руки:

— Ее не переубедишь, — сказал он.

— Конечно, потому что это правда!

Розмари отпила из своего бокала. Страх исчез с ее лица. Видимо, разговор помог ей придти в себя.

— Он и в Мьюс-то заехал только для того, чтобы задавить тебя. Он ждал тебя на углу. Я видела, какими глазами он посмотрел на тебя, когда ты лежал без движения, а ему пришлось удирать…

Роджер быстро перебил ее:

— Вы говорите, что видели его?

— Видела.

— Не могли бы вы его описать?

— Ну, — бодро начала Розмари и остановилась в нерешительности, как если бы в ней и правда было что-то от «безмозглой блондинки», как в первую минуту решил Роджер. — Знаете, мне казалось, что я сумею, а теперь не уверена. У него был поднят воротник пальто, а шляпа натянута по самые уши. Да и освещение в Мьюсе никуда не годится, наверное, вы сами в этом убедились, когда шли сюда. Но он посмотрел на меня так, что доведись мне с ним встретиться еще раз, я его непременно узнаю! У него маленький курносый нос…

— И злобный взгляд, — добавил Джексон.

— Я знаю, что ты относишься к этому несерьезно, — сказала Розмари, — но я буду убеждать инспектора, даже если на это уйдет вся ночь. — Она быстро повернулась к Роджеру. — Вы видите, Чарльз не желает со мной серьезно разговаривать.

— Разумеется, — сказал Джексон, — кому, скажи на милость, понадобилось меня убивать?

Роджер перевел глаза с худощавого умного лица стряпчего на лицо его жены. Он чувствовал, что она упорна в своем мнении, и в то же время его ставила в тупик непонятная для него атмосфера в доме.

— Где вы говорите, это произошло?

— На углу.

— Откуда я завернул?

— Да, — сказала Розмари, вскакивая с места, — я ожидала вас и как только ваша машина завернула в Мьюс, я спустилась открыть дверь. До этого я так же поджидала Чарльза, стоя у окна. Я убеждена, что человек специально завернул за угол, намереваясь переехать Чарльза. Если нет, то чего ради ему надо было так резко срываться с места? Так поступают только на мотогонках.

Роджер был почему-то уверен, что Джексон сейчас скажет, что она не знает, как стартуют на мотогонках, поскольку она на них не ходит, но Джексон промолчал.

— На какой стороне дороги? — спросил Роджер, — где именно он стоял?

Розмари взяла его за руку и провела к окну спальни, предварительно взглянув на недовольное лицо мужа. Так они и подошли вместе к окну. Она продолжала крепко держать его за рукав, боясь, что он не захочет ее слушать. Она откинула занавеси и стала указывать свободной рукой.

— Вот, как раз там, видите? Машина стояла с правой стороны, если считать отсюда. Чтобы сбить Чарльза, шоферу пришлось до предела повысить скорость, а уж потом заворачивать за угол. Вы понимаете, если у него не было такой цели, значит он был сумасшедший. А после этого он вторично завернул уже в Мьюсе…

— Вы видели, как он это сделал?

— Вы ничуть не лучше Чарльза! — возмутилась она. — Нет, не видела, потому что сошла вниз по лестнице, но когда я была у дверей, он почти поравнялся со мной, а чтобы это могло произойти, ему надо было описать круг по Мьюсу. Я уверена, что он намеревался раздавить Чарльза, только та машина…

Она не договорила.

Роджер отвернулся от окна, и они возвратились в первую комнату, где Джексон невозмутимо прикуривал папиросу.

— А что вы сами видели? — спросил у него Роджер.

— У меня практически не было времени что-нибудь видеть, — признался Джексон, — но я заметил, что там стояла машина «Остин-Изо». Я слышал, как она тронулась с места, примерно тогда, когда я с ней поравнялся, и водитель, дествительно, слишком перенапряг свой мотор… Следующее, что я увидел, это, как она выскочила из-за угла.

Роджер повернулся спиной к камину. Розмари больше не держала его за руку, но смотрела нетерпеливо и просительно, как будто ей было крайне важно добиться его согласия и поддержки. Он не сознавал, какой он интересный мужчина, каким красавцем он выглядит в данный момент, когда огонь играет на его золотистых волосах.

— Джексон, в чем заключалось то другое дело, по поводу которого вы хотели со мной посоветоваться, — спокойно спросил он.

Реакция была такова, как будто бы он уронил здоровенный кирпич на кусок стекла, даже вроде бы послышался треск. Розмари затаила дыхание, Джексон выпрямился в кресле. Можно было подумать, что он забыл про то дело и не хочет сейчас о нем вспоминать. Его жена подошла к нему с той неповторимой грацией, которой обладает только юность, и села на ручку кресла. Искала защиты?

— Мне думается, что дело не имеет никакого отношения к данной истории, это нечто совершенно из другой оперы…

Это говорил Джексон.

Теперь, когда наступил решительный момент, ему было трудно говорить. Он намеренно долго рылся в карманах халата. Розмари внимательно смотрела на него и терпеливо ждала.

Наконец он достал большой конверт, из которого вынул несколько меньших. Сделав это, он поднял глаза на Роджера и пустился в объяснения, цитировал наизусть все письма и содержание всех телефонных звонков, как будто специально их заучивал.

Роджер услышал печальную историю с самого начала об их переживаниях с Розмари, к чему это привело, какие у них сложились взаимоотношения, которые и заставили его прибегнуть к помощи Ярда.

— Если вы не сумеете разобраться в этой истории, — закончил он откровенно, — мы оба сойдем с ума.

— Иногда ему кажется, что я ненормальная или, что я сама все это подстроила, чтобы иметь повод его ревновать, — так же спокойно добавила Розмари. Она повернулась к мужу и Роджер имел возможность заглянуть ей в глаза и внимательно приглядеться к выражению лица. Его нисколько не шокировало, когда она почти просто заявила: — Я его люблю так сильно, что нет на свете такой вещи, на которую я бы не решилась, чтобы его удержать и сделать счастливым!

Она положила руку на плечо Джексона.

Это был напряженный момент, когда их души рвались навстречу друг другу. В глазах девушки виднелось какое-то сияние, а мужчина смотрел на нее с обожанием. Третьему лицу тут было не место!

Медленно они спустились с небес на землю, но власть только что пережитого была настолько велика, что ни один из них не мог заговорить и не казался хотя бы чуточку смущенным.

— Итак, мы хотим, чтобы вы узнали, кто посылает нам эти письма и стремится нас разлучить. — Теперь Джексон говорил деловым тоном. — Пожалуй, вам лучше заранее знать, что никто из моей семьи не пришел в восторг от моего выбора, они находили Розмари слишком взбалмошной и…

— И самой обыкновенной глупой блондинкой, — подхватила Розмари. Отчасти в этом виновата я сама, потому что в их обществе я ужасно теряюсь. Никто на меня так не действует, как они.. Ну так вы нам поможете?

— Конечно, мы раскусим этот орешек, не сомневайтесь, — пообещал Роджер. Ему было интересно, является ли это вновь обретенное доверие абсолютным.

Кроме того, он не был уверен, были ли подозрения Розмари о существовании у Джексона другой женщины, такими уж беспочвенными, а с другой стороны — не придумала ли она сама эту трагедию.

Стоит только вспомнить миссис Китт и ее шантажиста, да и десятки других людей, которые казались совершенно нормальными, а в действительности имели «тайные грешки». Внешне кристально-чистые, «ангелы во плоти», зачастую в прошлом совершали преступления. Повторяй, как исповедь святое правило: «Ничего не принимай на веру, Роджер, проверяй все, даже если речь идет о такой простой вещи, как любовь двух людей…»

— Ну так как же? — нетерпеливо спросил Джексон.

— Вы понимаете, что для этого нам необходимо будет забраться в самые дебри, вывернуть наизнанку всю вашу жизнь, работу, друзей, знакомых, родственников?

— Если бы мы не были уверены, что это единственный оставшийся у нас путь, мы бы не посвятили вас в эту историю.

— Прекрасно, — Роджер снова отпил из стакана, затем выбрал сигарету в ящике, придвинутом ему внимательной хозяйкой. — Я сообщу вам, как только у меня появятся новости. Мне, разумеется, понадобятся эти письма. У вас не осталось пудры? Я имею в виду пудру, обнаруженную в вашем кармане. Нужно узнать, кто ее туда насыпал.

— Мы отдали костюм в чистку, — с сожалением сказала Розмари, — но я могу вам сказать, что это была за пудра. Это «Ноктюрн», ее выпускает Анджелли. Что касается духов, то ими же было надушено одно письмо, присланное Чарльзу.

— От кого было письмо?

— От некоей мисс Коннетс, — ответил Джексон. — Она до безумия любит своего сына, у которого произошла крупная неприятность: он ехал на машине и сбил ребенка. Я помог уладить дело без суда и она написала мне благодарственное письмо.

— Хм… А где она живет?

Джексон усмехнулся.

— В настоящий момент в Каннах, где пробудет еще пару месяцев.

— Письмо сохранилось?

— Да нет, я его выбросил, поскольку мне не за чем было его хранить. Но у нас целы все письма, отпечатанные на машинке, которые пришли на имя Розмари.

— Их я заберу, — сказал Роджер, — и потом я хотел бы получить четкую характеристику голоса человека, звонившего по телефону.

— Могу только сказать, что он осипший, совершенно осипший. Может быть, «хриплый», — это даже лучше подойдет, — сказала Розмари.

— Первым делом я пришлю одного из ярдовских техников приладить к вашему телефону диктофон. Тогда все разговоры будут записываться и у нас будет точное факсимиле голоса неизвестного. Если, конечно, у вас нет конфиденциальных разговоров и вы предпочитаете их не записывать, — добавил Роджер, обращаясь к Джексону.

— Я хочу найти этого человека, — твердо сказал Джексон.

— Вам нравится идея записать его сообщения, миссис Джексон?

— Чрезвычайно!

— Итак, самое первое, что делаю утром, я посылаю сюда техника, — повторил Роджер, желая проверить, какое впечатление произведут на них его слова.

— Займемся подробнее этим «несчастным случаем», или попыткой вас переехать, мистер Джексон. Скажите, миссис Джексон, а на вашу жизнь не было покушения?

— Великий боже, нет!

— Ни угроз, ни попыток шантажировать, кроме этих писем и телефонных звонков?

— Нет, нет, больше ничего…

Роджер повернулся к Джексону:

— Были ли у вас раньше неприятности?

— Нет, — глаза Джексона округлились, выглядел он комично, — пресвятая дева, дружище, откуда такие предположения?

— Я пока еще ничего не предполагаю, а пытаюсь разобраться, что же произошло сегодня вечером, — быстро сказал Роджер, — и я согласен с точкой зрения миссис Джексон. Мне думается, что это была преднамеренная попытка вас убить или искалечить. И об этом нам всем не следует забывать. Вам когда-либо угрожали?

— Нет, я… — начал было Джексон, потом его голос неожиданно замер. Сейчас он казался очень молодым и не особенно расторопным адвокатом, потому что было очевидно, он не знает, как ответить.

— Дорогой, тебе угрожали? — с тревогой спросила Розмари.

— Пожалуй, да, — согласился Джексон, — но так же, как часто угрожают вам, Вест. Два-три человека, которых я упрятал за решетку, грозили мне всяческими карами. Но ведь это в порядке вещей. Осужденные всегда призывают гром и молнии на головы своих судей.

— Согласно имеющимся у меня данным, вы, как правило, представляете защиту?

— Вот уже года три-четыре, — подтвердил Джексон, — но в начале своей карьеры я частенько помогал обвинению. По правде говоря… — он замолчал.

— Он подготавливал обвинение против человека, который был приговорен к десяти годам тюремного заключения, но позднее оправдан и выпущен, — спокойно пояснила Розмари. — После этого Чарльз не может заставить себя выступать на стороне обвинения.

— Кошмарное положение, с которым часто приходится сталкиваться полиции, — угрюмо буркнул Джексон.

— У нас нет выбора, — пожал плечами Роджер.

Он был удивлен, так как не знал об этом инциденте из прошлого Джексона. Однако он ничем не выразил своих чувств. На его лице было обычное бесстрастное выражение.

— Сколько раз вам угрожали? — спросил он.

— Дважды.

— Последний раз когда?

— Более трех лет назад. Сами видите, насколько это беспочвенно. Мне просто не верится…

— Будьте добры, напишите имена этих людей и подробности, мы их непременно проверим. — Он допил виски и посмотрел на часы. — После того, как вы это напишете, я должен буду уехать. Я и так слишком долго у вас задержался.

— Вы должны выпить последнюю рюмочку на дорогу, — сказала Розмари.

— Нет, благодарю вас.

— Но я провожу вас, пожалуйста…

— Если бы вы сталкивались со столькими дорожными катастрофами, явившимися следствием «еще одной последней» рюмочки, со сколькими приходилось иметь дело мне, вы бы тоже не стали мне предлагать эту рюмочку, — сухо сказал Роджер. — Маловероятно, но не исключено, что тип, чуть было не убивший вашего мужа, просто был пьян. Каждый раз, когда мы задерживаем человека, сбившего кого-то и не остановившегося после аварии, выясняется, что он боялся появления полиции, так как вел машину в нетрезвом состоянии. Прошу прощения, что мои слова прозвучали, как нравоучение, но…

— Нет, нет, о нравоучении не может быть и речи, — смущенно забормотала Розмари, — теоретически я придерживаюсь тех же взглядов, но когда ты угощаешь кого-то в собственном доме, все представляется в ином свете. Знаете, вы заодно с пастором Питом?

— Пастор, — начал было Роджер, потом фыркнул, — я прекрасно понимаю, какими соображениями он руководствуется, но нам с ним не по пути даже на четверть расстояния. Вроде бы он притих за последнее время, не правда ли?

— Да нет, он навестил меня всего пару недель назад, когда созывал митинг в нашем районе, — сказала Розмари. — Чарли в тот вечер… задержался на работе, я сидела совсем одна, ну и отправилась на митинг. Людей собралось мало. Понимаете, ему не удалось даже организовать какой-то комитет. Знаете, он мне понравился.

— Один из самых обаятельных людей, с которыми мне приходилось сталкиваться, — серьезно сказал Роджер, — был фанатик, веривший в то, что поскольку все люди равны, то понятие «воровство» и «частная собственность» давным-давно устарело. Нам потребовалось два года, чтобы разыскать и арестовать его, и тут выяснилось, что все похищенные вещи он продал, а деньги отдал на благотворительные цели. Вот и попробуй его судить! Законченный психопат!

Тут Роджер вскочил со стула.

— Что такое сегодня творится со мной? Разболтался, как какой-то мировой судья…

— Просто вы не привыкли к таким длинным речам, — улыбнулся Джексон, протягивая Роджеру исписанный листок. — Здесь все детали, которые я сумел припомнить, но могу поспорить — это бессмысленная потеря времени.

Он снял ноги с пуфика и начал медленно подниматься. Очевидно голова у него все еще болела, однако жена не пыталась его остановить.

— Кстати, вы ничего не знаете об этой истории с нападением на мирового судью? В Лигейте?

— Немного знаю, а что?

— Как она себя чувствует?

— Положение остается тяжелым, но есть надежда, что она выкарабкается.

— Очень рад это слышать, — сказал Джексон с непритворным удовлетворением. — Ну а если вы поймаете негодяя, поручите мне подготовить материал по обвинению.

— Вы знаете миссис Китт?

Джексон подмигнул.

— Несколько лет назад она была моим полновластным господином. Меня направили в Лигейт к «Саммерби и Коулу», где я проработал младшим стряпчим три года. Так что вся моя первая судебная деятельность протекала в Лигейте, обычно под началом миссис Китт. Не знаю, как это у нее получается, но вскоре все начинают просто смотреть ей в глаза. Она может делать самые чудовищные заявления, но все сходит ей с рук.

— Когда вы там были, в какие годы? — спросил Роджер.

— Ушел оттуда всего три с половиной года назад, проработав в Лигейте восемь лет.

— Не знаете ли вы такого человека, который был бы не согласен с миссис Китт? Кто бы ее ненавидел?

— Нет, — рассмеялся Джексон, как будто ему задали нелепый вопрос, — понимаете как это ни парадоксально, но в адрес миссис Китт никто никогда не сказал дурного слова. Иногда случалось, что какой-нибудь бедняга-полицейский клял ее на все лады, но так, чтобы никто не слышал. Ведь она «испытанный», «боевой петух» и уж коль за кого возьмется, только пух и перья полетят! Но при этом она так откровенна и так убеждена в собственной правоте, что на нее невозможно обижаться. Искренняя, без позы. Понимаете?

— Ясно, что вы хотите сказать, — кивнул головой Роджер.

Возвращаясь домой, Роджер меньше всего думал о Джексонах, чем о новом совпадении, которое было настолько поразительно, что он никак не мог его переварить. В заметке, которую он прочитал в старой газете, там, у миссис Китт, про случай, где мисс Брэй выступала в качестве свидетеля в коронерском суде, интересы шофера представлял мистер Чарльз Джексон от «Саммерби и Коула».

9

Сбит машиной и убит

Полицейский сержант Артур Аткинсон из городской полиции был прикреплен к участку, управление которого находилось в Тоттинге. Аткинсу было под сорок. Семнадцать лет он проработал в рядах полиции и не мог дождаться той минуты, когда снимет форму и перейдет в Департамент криминалистических расследований.

Это было его давнишней мечтой. Он уже несколько раз подавал просьбу о переводе, но теперь за него ходатайствовал старший офицер. В качестве офицера-детектива он будет получать немногим больше, но для Аткинсона дело было не в деньгах. Он просто мечтал оказаться на розыскной работе.

В течение последних нескольких недель он буквально ног под собой не чуял. Вот если бы ему подвернулся случай отличиться, тогда можно сказать, вопрос о его переходе был бы уже решен. Будьте спокойны, он не упустит такой возможности. Уж если быть откровенным, то за все семнадцать лет службы он не допустил ни одной промашки. Вся беда в том, что у него совершенно отсутствует воображение. Идеальный постовой, но не совсем подходящая кандидатура для детектива.

К счастью, не знакомый с мнением большинства начальников, Аткинсон продолжал аккуратно выполнять привычные обязанности. В ту же ночь, когда была предпринята попытка покончить с Чарльзом Джексоном, т. е. назавтра после нападения на советника миссис Китт, Аткинсон совершал свой дозорный объезд участка. Участок у него был большим. В него входил Тоттинг-Филдз, а Аткинсону нужно было поговорить с каждым дежурным констеблем и удостовериться, все ли в порядке.

Поэтому весь участок он разбил на несколько кругов.

Первый круг был закончен немногим позднее десяти часов, после чего Аткинсон вернулся на участок доложить начальству да попить горячего чая.

Он отправился на второй круг уже в половине одиннадцатого. Большой грузный человек, он равномерно крутил педали своего велосипеда, не прибавляя скорости даже тогда, когда до очередного полицейского поста оставалась сотня ярдов.

Первые посты находились в районе новостроек. Шины велосипеда шуршали, цепь передачи слегка позвякивала. Ночь была холодная, ясная, луны не было, но звезды усеяли весь небосклон. Невдалеке показались большие здания Тоттинг-Филдза. Некоторые из них сильно смахивали на тот дом, в котором было совершено нападение на миссис Китт, хотя Лигейтская пустошь отстояла отсюда почти на 10 миль. Большинство окон было темными. Вскоре Аткинсон катил по неосвещенной дороге, которая, казалось, вела в пустоту, но фактически к полям, которые были превращены в место для прогулок и спортивных игр.

Лишь изредка вдоль дороги попадались редкие фонари, хотя Аткинсон находил, что было бы неплохо осветить и поля, поскольку молодежь имеет явное пристрастие к темным углам, и один бог знает, какая блажь может прийти в голову этим олухам. Если бы спросили его мнение…

Как это часто случается, мысли его перенеслись на восемнадцатилетнюю дочь.

Бетти, — без преувеличения можно было сказать, — была отрадой сержанта Аткинсона. Хорошенькая, как картинка, ласковая, как котенок. Подобные сравнения обожающий родитель мог бы продолжать бесконечно.

Аткинсон завернул за угол.

Через пять минут он должен встретиться с констеблем на следующем углу, так что можно не спешить. Он слез с велосипеда и пошел пешком, заметив при этом, что впереди стоит небольшая машина с зажженными, как положено, задними огнями.

Он прошагал мимо машины. Потом взглянул на большое темное здание, возле которого она остановилась.

Аткинсон нахмурился.

Огни-то в машине были включены, но они едва мерцали, что уже было не по правилам. Водитель, видимо, считал, что ему удастся обвести закон. Если только опустится туман, что зачастую случается в марте, то первый же велосипедист напорется на эту машину, как пить дать. А мотоциклист вообще сломает себе шею. Но юридически сержант не мог ни к чему придраться.

Здание, сержант знал, было поделено на множество отдельных квартирок. Машина, вроде бы «Остин-Изо», принадлежала посетителю.

— Изо?

Аткинсон заинтересовался сильнее, впервые за множество одинаковых ночных дежурств перед ним замаячил огонек надежды: а вдруг ему улыбнется удача?

Из Ярда поступило два уведомления, приколотых к доске объявлений на участке, в которых предлагалось сообщать обо всех Изо-машинах темно-синего цвета и черного цвета последнего образца, одна под номером Л-573-НР6, вторая — номер ЗЛК-514.

Свет был таким слабым, что Аткинсону удалось разобрать номер только приблизившись к машине на двадцать футов. К сожалению, он вынужден был признать, что все требования в отношении освещения номерного знака были соблюдены.

Он внимательно присмотрелся.

359-АКО.

АткинсОн почувствовал легкое разочарование, но у него хватило здравого смысла сказать самому себе, что надо быть идиотом, чтобы рассчитывать наткнуться на разыскиваемую машину. «Остин-Изо» хотя и не попадались на каждом шагу, но все же не были распространенной маркой, а из пяти машин четыре были либо черными, либо темно-синими.

И все-таки он осветил фонариком машину изнутри.

Там не было ничего примечательного. Старый плед на заднем сидении, свернутая газета на месте рядом с водительским, дорожный атлас и что-то похожее на справочник.

Внутренняя обивка ярко-красного цвета. Машина в идеальном состоянии.

Несколько сконфуженный Аткинсон продолжал свой путь.

Владелец машины притаился за высокими каменными воротами и наблюдал оттуда за действиями сержанта. Как только Аткинсон отъехал на своем дребезжащем велосипеде, водитель покинул свое укромное местечко, подошел к машине и скользнул внутрь. Захлопывая дверцу, он невольно привлек внимание Аткинсона, силуэт которого четко вырисовывался на фоне дорожного фонаря. Сержант глянул через плечо.

Водитель включил мотор.

Он взревел.

Сержант Аткинсон слышал, как захлопнулась дверца машины и оглянулся назад, почти машинально. Он заметил, что боковые огни «Изо» были не особенно яркими, да и вообще казалось, что сели аккумуляторы. Но двигатель заработал незамедлительно и с невероятным грохотом.

— Уж эти мне водители! — ругнулся про себя Аткинсон.

Он совершенно не нервничал на дорогах. В течение пяти лет он работал в отделе уличного движения, часто стоял на самых оживленных перекрестках, поэтому считал само собой разумеющимся, что при условии, если он будет находиться в надлежащем месте и выполнять то, что положено, водитель поступит точно так же.

Но рев мотора и визг шин говорили о том, что шофер взял с места с недозволенной скоростью. Он глянул назад и на всякий случай прижался к самой обочине.

— Господи! — выдохнул он.

Через минуту он отчаянным прыжком соскочил с велосипеда на тротуар, но у него уже не было никакого шанса на спасение. Машина подмяла под себя велосипед вместе с полицейским. Первый удар отбросил Аткинсона назад, а заднее колесо размозжило ему череп.

К следующему углу, возле которого должно было состояться свидание с сержантом, приближался молодой констебль Дэвис, за плечами которого было всего шесть месяцев работы в полиции.

Дэвис был невысоким бледнолицым малым — недаром многие стали жаловаться, что полиция набирает в свои ряды каких-то недоростков! Он до сих пор не мог решить, нравится ли ему эта работа и стоит ли на ней оставаться. Именно об этом он и размышлял, направляясь к условленному месту. Аткинсон был неплохим человеком, но проведя большую часть жизни в полиции, он дослужился всего лишь до сержантских нашивок. Нда… Перспектива не из блестящих.

— Меня это не устраивает, — рассуждал Дэвис.

Он находился в пятидесяти ярдах от угла, когда услышал, как затарахтел автомобильный двигатель. Звучал он невероятно громко, как будто водитель вообразил, что на дворе мороз, и заставил его вращаться с бешеной скоростью. Некоторые люди не заслуживают того, чтобы у них была машина. Они превратят ее в обломки через пару месяцев.

Этот двигатель, безусловно, недолго прослужит.

Потом он услышал лязг, треск и скрежет.

Не раздумывая, он побежал, достигнув угла быстрее, чем это сделал бы самый известный спринтер. Маленькая темная машина мелькнула в конце дороги. Сейчас ее двигатель ревел не так сильно, но она мчалась на огромной скорости.

Дэвис выхватил свисток.

— Стоп, — закричал он. Затем приложил свисток к губам. Его трель пронеслась над затихшим полем, ясная и пронзительная, заполняя сонные улицы, а сам Дэвис бежал к углу.

Потом он увидел нечто потрясающее, о чем раньше ему доводилось только слышать во время инструктажа по несению караульной службы в Скотланд-Ярде. Цифры на номерном знаке менялись…

Фактически дощечка не была освещена, даже задние огни были выключены, но зато ярко горел уличный фонарь. Вот прежняя дощечка приподнялась, а на ее место опустилась другая. Дэвис не смог прочитать все цифры, потому что они были измазаны грязью, но две последние буквы он различил: К О.

Потом в машине зажглись все огни и она завернула за угол, направляясь через поле к шоссе. Дэвис еще раз отчаянно засвистел.

Никакой другой машины не было видно. Единственный звук, доносившийся до него, был замирающий стук мотора. У него теперь не было выбора, и он побежал навстречу Аткинсону, туда, где разбился велосипедист.

Прежде всего он заметил каску сержанта, стоящую на самой обочине, как будто Аткинсон положил ее туда перед тем, как свалиться с велосипеда.

Но сам сержант…

Дэвис побывал на войне во многих серьезных переделках. Вид крови и увечий его не особенно трогал, но на этот раз ему было явно не по себе. Когда он увидел, как была раздроблена голова сержанта, он даже не стал щупать ему пульс.

Машина скрылась в поле. Ее уже с трудом можно было различить но тут на дороге показалась другая. Да, эта машина смогла бы задержать негодяя, но она была в четверти мили от Дэвиса, который чувствовал себя совершенно беспомощным. Почему люди сидят за закрытыми дверями, куда не доносится требовательный зов его свистка?

Из соседнего дома выскочили двое. Третий скорым шагом спешил с угла. Из-за угла появилась машина, освещая себе путь мощными фарами. Голубая. Надпись сбоку гласила: «Полиция».

Посыпались вопросы… Но, когда люди увидели голову Аткинсона, они онемели. Дэвис с отчаянием глядел на поле… Убийца окончательно скрылся из вида.

Один из людей патрульной машины спрыгнул вниз.

— Он ранен?

— Убит, — мрачно ответил Дэвис, — его переехал «Остин-Изо», после чего изменил свой номерной знак. Темно-синий или черный, передние и задние огни тусклые, две последние буквы на первом номерном знаке «КО», а может быть и «ОО», но только не цифры.

— Вы можете…?

Водитель полицейской машины уже сообщал по радио. Прибежало еще несколько человек и среди них врач. Он немедленно констатировал смерть Аткинсона, и тело сержанта убрали с дороги.

Дэвис прислушивался к неясному шепоту людей, столпившихся вокруг. Дежурный с патрульной машины склонился над мертвым сержантом, как будто надеясь, что усилием воли сумеет вернуть его к жизни.

— Интересно, что ему было нужно? — говорил один мужчина.

— Возможно, сержант поймал его с поличным, когда он…

— Я бы на вашем месте разошелся по домам, — с неприязнью заговорил Дэвис, слушая их пересуды, — скорее всего неизвестный пытался забраться в чью-то квартиру, а сержант выследил его.

Люди зашевелились.

Затем кто-то насмешливо заметил, что не следует ничего рассказывать пастору Питеру, а то тот, прямо на месте, организует митинг.

— Упаси боже нас от такой напасти! — послышался второй издевательский голос.

Дэвис фактически ничего не знал о пасторе Питере, кроме того, что этот фанатик жил на их участке. Он являлся предметом постоянных шуток в дивизионе, хотя в них проскальзывала и нотка уважения. Никто не злорадствовал и не ехидничал по адресу этого человека.

Но в тот момент Дэвису не было никакого дела ни до пастыря, ни до его борьбы с дорожными авариями и несчастными случаями, поскольку это был не несчастный случай, а хладнокровное убийство.

И не нужно забывать о миссис Аткинсон и их дочери Бетти!

— Покарай, господи, эту свинью, покарай его, — еле слышно шептал Дэвис.

Это было в половине первого.

В половине третьего Роджер услыхал телефонный звонок, который донесся до него откуда-то издалека, и по выработанной многолетней привычке, моментально проснулся. Но это было не настоящее бодрствование, потому что телефону пришлось еще порядочно звонить, хотя до трубки было рукой подать. Глаза Роджера оставались еще закрытыми, а мозг уже работал. Подняв трубку, Роджер с радостью подумал, что Джанет уехала, так что ночной звонок ее не встревожит. В комнате стояла непроглядная темень. Наверное, еще очень рано, — решил Роджер.

— Вест у телефона.

— Это старший инспектор Вест?

— У телефона.

— Одну минуточку, сэр, — сказал человек почтительным голосом, — с вами будет говорить старший офицер Долби.

Долби дежурил в Ярде по ночам. Он был не из тех людей, которые станут по пустякам будить офицера. Роджер приподнялся с подушек и включил лампу на ночном столике, громко зевнул и окончательно проснулся. Ему не пришлось долго ждать.

— Это ты, Красавчик?

— Да.

— Очень устал?

— Всегда на посту, что там стряслось?

— Работенка в Тоттинге, — быстро заговорил Долби, — сегодня ночью сбила машина и задавила насмерть… «Остин-Изо»… Констебль заметил, как на нем изменился номерной знак, когда он отъехал. У меня лежит напоминание, что тебя интересует все об «Изо»… Цвет — темный, два разных номера. Один из них разыскивается в связи с несчастным случаем, тоже кто-то был сбит…

— Машину нашли? — коротко спросил Роджер.

— Да, у Баттерон. Я решил, что тебе захочется поехать на нее взглянуть.

— Большое спасибо. Еду немедленно.

Две подвесные фары были установлены на углу у стоянки машин, где полчаса назад был обнаружен «Изо», о чем сразу же доложили Роджеру. Отблеск этих фар играл на всем: на машине, на полдюжине полицейских, работающих вокруг нее и снаружи. Делались снимки, бралась на анализ грязь и кровь Аткинсона, песок с покрышек, пылесосом выбирали пыль изнутри, повсюду разыскивались и фотографировались следы. И так далее…

Полицейские работали молча и быстро, позабыв о ночной прохладе. Двое дежурили у въезда на автостоянку, наблюдая за тем, чтобы внутрь не проник никто посторонний.

Роджер подрулил к выходу и торопливо вылез из машины. При свете фар он узнал полную фигуру тоттингского инспектора. Тоттинг находился по соседству.

Констебль не узнал Роджера, но сразу же вытянулся, взглянув на удостоверение.

— Инспектор Морган вас ожидает, сэр, — сказал он громко.

Роджер подошел к «Изо». Работа не прекращалась, хотя в этот момент из конторы автостоянки вышел человек с подносом, уставленным кружками с каким-то горячим напитком.

Роджер прямиком направился к Моргану.

— Хэллоу, Красавчик, Долби предупредил, что ты приехал, — встретил его Морган. У него было свежее лицо, два подбородка и отнюдь не наигранная жизнерадостность. Воротничок у него был широк даже для его толстой шеи, потому что больше всего Морган ценил собственное удобство.

— Думается, мы скоро закончим. Нашли кучу полезных данных, в том числе отличнейшие отпечатки пальцев. Если нам чуточку повезет, мы скорехонько сцапаем этого зверя…

— Каким образом разыскали машину? — поинтересовался Роджер, направляясь к ней.

— Дежурил один из моих ребят. До этого мы уже оповестили всех постовых. Все провернули оперативно. У кого-то в Тоттинге имеется голова на плечах. Одним словом, мой молодец заметил, как эта машина подрулила к стоянке в необычайно поздний час. Его взяло сомнение, не побывала ли она до этого в аварии и подошел поближе. Ну и увидел, что одно крыло помято, разбита фара, на колесе кровь. Он не стал терять времени даром. Сейчас я покажу тебе что-то любопытное, — добавил он, когда они подошли к машине. — Нагнись-ка дорогой, я слишком устал, полюбуйся на дощечки с номерными знаками…

Роджер опустился на колени. Потом вообще лег плашмя и увидел как раз то, на что рассчитывал. Дощечки были снабжены поворотным устройством и могли механически заменяться при нажиме на кнопки внутри машины. Их было три:

Л-573-ПР

КЛК-514

359-АКО

— Теперь ты действительно кое-что получил, — удовлетворенно заявил Морган.

Однако он не знал, насколько эта находка была важна для Роджера.

Роджер почувствовал невероятное возбуждение, когда поднялся с колен и начал отряхивать пыль. Раньше он всегда лишь задумывался над странным совпадением, а сейчас убедился, что ни о каком совпадении тут не могло быть и речи. Возле дома миссис Китт, примерно в то же самое время, когда на нее было совершено нападение, заметили машину, ту самую, которая чуть было не раздавила Джексона и позднее убила сержанта Аткинсона. Если им удастся отыскать владельца машины, они смогут за один заход раскрыть три уголовных дела!

Это еще не все.

Раз убийца-водитель напал на миссис Китт, затем на Джексона, а потом на Аткинсона, то должна была существовать какая-то общая причина. Чего ради ему вздумалось бы убить или изувечить этих трех людей?

Хуже, что жизни Джексона и миссис Китт может до сих пор грозить опасность!

Он должен был сознаться, что по всей вероятности, такое положение будет продолжаться до тех пор, пока они не поймают убийцу.

10

Разговор о Пастыре

Не было Чартворда, с кем можно было бы посоветоваться.

Была его секретарша, образец исполнительности, в своей белой блузке и черной юбке, был его просторный кабинет, обставленный современной мебелью, блиставшей черным стеклом и хромированными деталями, выбранной по его желанию, но никогда не нравившейся ему. Был тучный Фрэнк Кортланд, старший начальник отдела, работавший по непосредственным указаниям комиссара, но Чартворда не было.

А положение Чартворда оставалось прежним, никто серьезно не надеялся на его выздоровление.

Сегодняшние газеты поместили сообщение о болезни помощника комиссара на первых страницах сразу же после описания нападения на миссис Китт. Она долго не приходила в себя, от нее пока нельзя было добиться ни одного разумного слова, но врачи рассчитывали на благоприятный исход.

— Надеюсь, кто-либо дежурит возле ее постели? — Кортланд задал дурацкий вопрос, который никогда бы не пришел в голову Чартворду. Но нужно было учитывать, что Кортланду сейчас тоже было нелегко.

— Да, Джем Конноли послал к ней сотрудницу со своего участка.

— Хорошо, что еще вы мне сообщите, Красавчик?

— Не слишком много. Я проверил, что женщина, написавшая Джексону о своем сыне, в настоящее время находится на Ривьере, ничто не указывает на существование между ними какой-то интриги. Это дело приобретает особую важность, так как в нем участвовала машина «Изо». Вчера в Тоттинге мы не сумели обнаружить признаков ее владельца и даже не установили место, где обычно стояла машина. Данные, полученные из лаборатории в отношении отпечатков пальцев, тоже практически не имеют значения, поскольку в наших архивах таковых не числится. Отпечатки, найденные в машине, принадлежат крупному мужчине, а водителя все описывают, как человека небольшого, максимально среднего роста. Конечно, можно допустить, что у него крупные руки, но нам это ничего не дает.

Кортланд согласился.

— Мне придется проверить точки соприкосновения дела миссис Китт, Джексона и Аткинсона, — продолжал Роджер, — хотя Аткинсона, пожалуй, можно и не принимать в расчет.

Кортланд сказал:

— Мне ясна ваша мысль — если он проезжал мимо машины в тот момент, когда происходила смена номерных знаков, или ему показалось что-то подозрительным и он принялся расспрашивать шофера, то этот тип мог решить от него отделаться. Иными словами, Аткинсон может иметь лишь косвенное отношение к данному делу. Ну, а каковы связи миссис Китт и Джексона?

— По суду, — кратко ответил Роджер. — Во время своего прибывания в Лигейте Джексону часто поручалось ведение дел в суде магистрата. Возможно, что речь идет о мести. Поэтому я сейчас пытаюсь отыскать такое дело, где обвиняемый мог посчитать себя невинно пострадавшим, причем обвинение представлял Чарльз Джексон, а судьей выступала миссис Китт…

— Прошло уже много лет с тех пор, как Джексон представлял обвинение, не правда ли? — спросил Кортланд.

— Ненависть вынашивается годами.

— Ну, что ж, проверить необходимо. Кстати, что-нибудь выяснилось в отношении тех двух парней, которые когда-то угрожали мистеру Джексону, Красавчик?

— Нет еще. Я жду ответа на запрос сегодня утром. Кстати, есть еще одно дельце, которое я задумал проверить.

— Что такое?

— Мне надо организовать негласную охрану Джексона и его жены на случай, если негодяй повторит свою попытку… Нужны люди…

— Так берите…

— Благодарю.

Роджер откомандировал двоих людей следить за четой Джексонов, а двоих оставил в резерве, чтобы они все время были у него под рукой.

Его не оставляло неприятное чувство, будто над Джексоном нависла опасность. Особенно пугала безжалостность убийцы. История повторилась: темная неприметная машина с тусклыми огнями где-то у обочины, затем яростный рев мотора и зверское нападение на жертву. Добавьте к тому, каким способом была изувечена миссис Китт и перед вами предстанет звероподобный убийца, который и в дальнейшем не успокоится, но будет действовать не обязательно по одному шаблону, а найдет какой-либо другой способ расправиться со своими жертвами.

И это еще не все. Никто не гарантирует, что с первыми пострадавшими больше никто не связан, что в скором времени не произойдут новые чудовищные преступления.

Теперь речь шла не о простом расследовании, а о защите и спасении человеческих жизней.

Роджер разделался с десятком текущих мелких вопросов, накопившихся за это время, затем поднялся на лифте в лабораторию.

Это помещение, обслуживающее весь Ярд, не было приписано ни к одному отделу. В огромной комнате производились всевозможные эксперименты. Вдоль одной из стен помещалась огромная скамья в буквальном смысле слова сплошь устланная газетами. С одного конца лежали целые, обгоревшие посередине, совершенно обуглившиеся — во втором краю. Около стены были сложены обгоревшие книги и пустые обложки от альбомов, в которых хранились газетные вырезки.

Все это было доставлено из комнаты миссис Китт. В одном углу стоял большой фотоаппарат на колесиках, закрытый темной накидкой, чем-то напоминавший злого призрака. На другой скамье стояли огромные бутылки и банки с химикатами.

Один из лаборантов очень осторожно погружал обгорелую бумагу в какой-то раствор, второй сидел за маленьким столиком, перед ним был разложен огромный лист бумаги. Он занимался увязкой и расшифровкой того, что было восстановлено на обгоревших страницах. Оглянувшись, Роджер подошел к этому человеку.

— Что-нибудь обнаружили?

— На мой взгляд, ерунда, — последовал незамедлительный ответ, — только одна вещь заслуживает внимания.

— Какая?

— Она подбирала вырезки о пастыре Пите.

— И они были сожжены.

— Да, все, за исключением тех газет, до которых он не добрался. Да, миссис Китт не успела еще сделать из них вырезки. Впрочем, за последнее время о пастыре мало писали — не то он сам охладел, не то пресса не стала ему уделять столько внимания, сколько прежде.

— Он лично пишет письма людям, которым, как он считает, это может помочь… созывает митинги, — сказал Роджер.

— И этим ограничивается? Бедняга!

— Сколько вырезок про него хранилось у миссис Китт?

Сержант справился со своим списком.

— Мы нашли статьи про него на семи кусках совершенно обгорелой бумаги, все из газет, на трех полуобгорелых и семь на поврежденных. Все они одного содержания: он произносит шумные проповеди против автомобилистов и преступников-водителей. Если верно, что она его не выносила, то какого дьявола надо было хранить эти вырезки?

— Хм… — промычал Роджер. — А где он живет? Его имя упоминалось в сегодняшнем рапорте констебля из Тоттинга. Как зовут этого парня? Да, констебля Дэвиса…

Роджер говорил почти сам с собой.

— Пастор Пит живет в Тоттинге, — немедленно отозвался сержант, — адрес я где-то видел. — Он порылся в газетах. — Ага, вот он: 188 Филдз-Вью, кстати, Аткинсона убили также в Филдз-Вью?

— Да, — подтвердил Роджер.

Он проверял все, что было обнаружено, но не нашел ничего нового. Люди, терпеливо работающие в лаборатории, зачастую зря расходовали свою энергию. Методичность и трудоемкость подчас бывали убийственными, но именно они обеспечивали успех Ярда.

Роджер спустился к себе и позвонил Конноли.

— Алло, это Красавчик? — послышался голос лигейтского офицера, — а я только что собирался звонить тебе. Врачи только что объявили, что жизни миссис Китт больше не угрожает опасность, но мы сможем ее допросить, самое раннее, через двое суток. Ну, а как Чартворд?

— Без перемен…

— Ох, скверно…

— Да, скажи, Джем, пастор Пит когда-либо развивал активность в ваших краях?

Конноли закашлялся, как будто бы Роджер нажал на какую-то невидимую кнопку в его организме.

— Порой он стрелял холостыми зарядами, да… Скажем, год назад созвал здесь митинг протеста как раз после того, как миссис Китт учинила очередной разнос полиции за «несправедливое преследование мотористов». Пастору удалось собрать порядочную аудиторию, человек 70–80, но, когда он начал поносить миссис Китт, они не пожелали его слушать. Правда, все было в наилучшем виде, никаких грубостей, просто они вынудили насмешками убраться его с трибуны.

— А как сама миссис Китт? Она присутствовала?

— Не могу похвастать, что я хорошо помню этот случай. Впрочем, подожди, сержант, который сегодня дежурит в отделе, тогда присутствовал на этом митинге. Я сейчас с ним поговорю.

Несколько минут трубка безмолвствовала. Потом Конноли снова заговорил:

— Он сейчас поднимется. Ему кажется, что миссис Китт тоже присутствовала на митинге, но, вернее, всего был ее муж. Он делал все, чтобы удостовериться, что в игре пастора нет фальши. У тебя что-нибудь прояснилось?

— Миссис Китт хранила у себя газетные вырезки о пасторе.

— Вот как? А ты его знаешь, Красавчик?

— Нет, ни разу не встречался.

— Нужно бы… с ним интересно побеседовать, если только он не сел на своего любимого конька. Тогда он делается совершенно невменяемым. А без этого — обаятельный человек.

Послышалось невнятное бормотание. Затем снова отчетливый голос Конноли:

— Да, я оказался прав, доктор Китт присутствовал ни митинге пастора, делал пометки и спорил с теми людьми, которые лягали его супругу. В общем, все, как и следовало ожидать.

— Узнай, были ли знакомы мистер и миссис Китт с пастором?

— Ладно. Это все?

— Я бы не возражал получить рапорт об этом митинге.

— Я подошлю к тебе Пая, сержант говорит, что в тот вечер дежурил он. Он пошел послушать, что там происходит. Когда ты хочешь его видеть?

— Хорошо бы сегодня днем.

— Договорились.

Роджер дал отбой и откинулся на стуле. Но всего лишь на пару секунд. Он слишком беспокоился, чтобы сидеть без дела.

Следующий звонок был в сержантскую, чтобы предупредить, что он едет в Тоттинг, а через пять минут он уже мчался через Вестминстерский мост. На улицах было шумно и оживленно. Над Темзой низко нависли облака, за которыми скрывалось солнце, освещая лишь их края. Темза, с отразившимся в ней зданием Парламента, казалась необычайно величественной. Но Роджер думал только о работе.

Он докатил до Тоттинга за 25 минут и прямиком отправился в Управление. Здесь не было никаких новостей. До сих пор не удавалось установить, кому принадлежал темный «Изо» и где была его постоянная стоянка.

Дежурный офицер был сильно простужен, очевидно, ему не улыбалась перспектива задержаться на работе.

— Да, да, пастор Пит живет неподалеку. Я бы не сказал, что в наших краях он более активен, чем в других. В общем-то, безобидный субъект, но немного того… чокнутый, если можно так выразиться. Помешался на одной идее…

— Что смерть от несчастного случая на дороге должна расцениваться, как убийство.

— Во-во.

— Не возражаете, если я поговорю с ним.

— Доставьте себе удовольствие, Красавчик, хотя я сомневаюсь, что от этого будет толк.

Пастор был знаком с советником миссис Китт, и он заходил к Розмари Джексон. Роджер это прекрасно запомнил. Вот вам одна линия связи. Он постарается не высказать особого интереса…

И следующий вопрос был задан нарочито небрежным тоном.

— Знал ли его Аткинсон?

— Вы хотите сказать, знал ли он пастора? Не могу сказать, чтобы я был лично знаком с Аткинсоном. Он — молчаливый и рассудительный человек. Нужно бы и мне сходить, навестить его жену и дочь, но при таком насморке я не осмелился.

— Кто же ходил?

— Инспектор Гэйл и молодой Дэвис. Этот парень подает надежды. Вчера он действовал весьма расторопно. Он как раз из тех молодцев, которые нужны в наш отдел, Красавчик. Это тебе не Аткинсон. Бедняга этого не сознавал, но он никогда бы не продвинулся по службе. Я… черт возьми… сейчас начнется ужасное чихание…

Роджер ушел, как только прошел приступ и отправился вниз. Никто не мог сказать определенно, вел ли Аткинсон дела с пастором Питом, а также куда провалился молодой Дэвис, хотя все утро он болтался в Управлении, но заступать ему на дежурство надо было только в 6 вечера.

Роджер вышел из управления с неприятным чувством, что там царили успокоенность и застой, — скверная болезнь для полицейского учреждения!

Он спросил дорогу и поехал на другой конец Тоттинга, где жила семья сержанта Аткинсона. Перед небольшим домиком с крытой верандой стоял мотоцикл, от которого отошел невысокий человек с бледным лицом в ту минуту, когда Роджер завернул в калитку.

Журналист? Страховой агент? Представитель похоронного бюро?

Человек подошел ближе.

— Прошу прощения, сэр, вы не старший инспектор Вест?

— Да.

— Я — полицейский констебль Дэвис, вчера нашел тело Аткинсона. Только что заходил сюда узнать, не смогу ли хоть чем-нибудь помочь. Ужасно видеть, когда на людей обрушивается вот такое горе, не правда ли?

— Сильно переживают, да?

— Его жена не перестает плакать, а их девочка, ей восемнадцать лет… Чем могу быть вам полезен, сэр? — Дэвис поборол свои чувства.

— Я хочу выяснить мотив, Дэвис, — заговорил Роджер таким тоном, будто с ним советуются, как с равным, — больше всего я боюсь усугубить горе миссис Аткинсон, но мне хотелось бы выяснить, не затаил ли кто-нибудь зла против сержанта, не желал ли кто-нибудь его смерти? Видимо, вам не стоит задавать данный вопрос?

— Да, сэр, я бы сказал, что у этого человека не было врагов.

— Вы его хорошо знали?

— Видите ли, сэр, я служу в полиции всего шесть месяцев, но он со мной частенько разговаривал. Если можно так выразиться, он был рад отвести душу. Понимаете, он был немножко простоват и ребята над ним иной раз подтрунивали. Я никого не осуждаю, а просто…

— Придерживайтесь фактов… Совершенно правильно. У него здесь никто не был под подозрением, он никого не грозился упрятать за решетку?

— Нет, вряд ли. Может, он и мечтал об этом, но не больше…

— Были ли у него друзья, или добрые знакомые? Не был ли он знаком с этим священником, как его там зовут? С пастором Питом? Пастор постоянно ругал окружающую полицию, а ведь Аткинсон был специалистом по уличному движению, не так ли? Долго служил в транспортной полиции?

— Да, пастора он знал, — подтвердил Дэвис, — но виделся с ним всего несколько раз. Помню, однажды вечером он мне его показал. Ведь пастор живет недалеко от того места, где был убит Аткинсон. Он мне тогда сказал, что от этого человека «много треску, да мало толка»… А вот других знакомых я что-то не припомню. Однако, сомнительно, чтобы священник был убийцей.

— Да, — согласился Роджер. Потом немного подумал и продолжал: — Дэвис, попрошу вас сделать для меня одну вещь, хорошо? Найдите предлог в самом ближайшем будущем еще раз повидаться с миссис Аткинсон и ее дочерью. И разузнайте, как близко они были знакомы с пастором Питом, а кроме того, не был ли Аткинсон знаком с миссис Китт, когда он жил в Лигейте?

— Там была одна женщина, которую сержант с удовольствием бы пристукнул, — последовал незамедлительный ответ, — что он про нее рассказывал, даже смешно повторять. Я непременно выполню ваше поручение, сэр, тем более, что я обещал зайти к ним еще раз сегодня же.

— Прекрасно, я заранее благодарен.

Роджер наблюдал, как Дэвис заводил мотоцикл, но каким-то шестым чувством заметил, что в домике Аткинсона шевельнулась занавеска. Он глянул в ту сторону. Из окна смотрела на него, а не на Дэвиса, девушка с иссиня-черными волосами и наивной физиономией. По-видимому, она не знала, что Дэвис был не один.

— До свидания, сэр, — крикнул Дэвис и с полоборота завел мотор.

Роджер сел в свою машину. Девушка, наверняка Бетти Аткинсон, теперь знала о его визите, но она скользнула по нему равнодушным взглядом.

Ее мать, которая не могла унять слезы, девушка с растерянным видом, стоящая подле окна, — сколько горя причинила эта «дорожная катастрофа»!

Страдания…

Кому-то понадобилось мучить Розмари Джексон и ее мужа. Его позднее пытались даже убить… С садистской жестокостью негодяй избил миссис Китт. Раздавили Аткинсона, возможно, он даже не успел заметить лица своего убийцы, но оставленный им след боли и мучений был таким же, как и повсюду. Кто стоял за этими поступками? Какое-то чудовище с извращенными инстинктами?

Не забудьте, что эти преступления были заранее продуманы и хладнокровно осуществлены.

Роджер также завернул за угол, как накануне вечером это сделал Дэвис, и поехал по длинной дороге, окаймленной с обеих сторон двухэтажными зданиями с террасами, большей частью сложенными из желтого кирпича, а крыши у всех до единого были зелеными черепичными.

Где-то вдалеке шел автобус, несколько поближе виднелась машина с надписью: «Полиция». В ту же минуту у него заработало радио и он услыхал:

— Вызываем старшего инспектора Веста, вызываем старшего инспектора Веста… Срочно возвращайтесь в Скотланд-Ярд, срочно возвращайтесь в Скотланд-Ярд… Вы меня слышите?

Роджер включил передатчик.

— Говорит Вест. Меня слышите?

— Слушаю вас, сэр.

— Что случилось?

А вдруг это известие о Чартворде?

— Вас вызывает старший офицер Кортланд. Какие-то неприятности в районе Хейкорт-Мьюса. Это все, что мне известно, сэр.

— Ладно, я еду, — сказал Роджер, внезапно осипшим голосом.

— Одну минуточку, сэр, — поспешно добавил радист, — вот еще одно сообщение для вас. От старшего офицера. Поезжайте прямо в Хейкорт-Мьюс. Там тяжело ранили одного из наших ребят, вроде бы так…

11

Исчезновение

Роджер не смог заехать на территорию Хейкортского Мьюса, потому что, приблизившись к месту, увидел, что там скопилось с полдесятка полицейских машин. Ему пришлось остановиться примерно там, где накануне стояла машина убийцы. Двое одетых в форму людей дежурили у входа в квартиру. Парни из Скотланд-Ярда в гражданских костюмах размечали булыжник двора. Один снимал слепок с того места, где накопленная годами грязь делала бугорок. Фотографы убирали аппараты и треноги.

Огромный Билл Слоун, без шапки, стоял перед въездом в Мьюс, на его, обычно розовощеком, лице была написана крайняя озабоченность.

— Живей, Красавчик, не мешкай!

— Иду, Билл.

Пока Роджер бежал наверх по невысокой лестнице, перепрыгивая через ступеньки, его сердце бешено колотилось. Сердце сжималось от тревоги и сознания вины. Ведь ему казалось, что здесь ничего не могло случиться. Он же распорядился… Подбежал к Слоуну и крикнул:

— Что же все-таки произошло?

— Исчезла миссис Джексон. Наш парень, которого ты сюда направил, молодой Хэппл, угодил в больницу святого Джорджа, но вроде бы его песенка спета.

— Каким образом его ранили?

— Ударили по голове гаечным ключом, — ответил Слоун. После каждой фразы он довольно долго молчал, стиснув зубы, — нам не удалось ничего обнаружить. Джексон здесь. Может быть, ты… — он не договорил.

К ним приближался Джексон, вышедший из гостиной. Глаза у него сверкали, рот был полуоткрыт, как будто ему не хватало воздуха. На лбу и щеках все еще красовался пластырь. Ссадина на носу не прошла, под правым глазом виднелся синяк, однако никто этого даже не замечал.

Поравнявшись со Слоуном, он хрипло спросил:

— Есть известия о Розмари?

— Еще нет, — ответил Роджер, — я…

— Вест! — закончил Джексон, — я знаю, как умеют работать ваши люди, знаю, что вы с ног валитесь от усталости, но… найдите ее!

— Обязательно, — против воли ответ Роджера прозвучал несколько театрально.

— Великий боже, — продолжал Джексон, — я просто не могу поверить, что такое могло случиться. Знаю, что ваш парень в тяжелом состоянии, но как же он мог подобное допустить? Почему? Ведь его направили сюда стеречь ее, оберегать, не так ли? Почему он это не предотвратил?

— Мы узнаем, что произошло и разыщем миссис Джексон, — пообещал Роджер ровным голосом, — и возможно, гораздо быстрее, чем вы думаете…

— Когда она исчезла? Около 12, как будто, я…

— Разрешите мне сообщить вам подробности, — сказал Слоун с видом добродушного дядюшки. Он повернулся и они вошли в ту комнату, где накануне принимали Роджера. Ничего не изменилось, разве что были вымыты пепельницы, убраны бокалы, да взбиты диванные подушечки. Комната оставалась такой же нарядной и веселой.

— Хэппл прибыл сюда ровно в 9. Миссис Джексон никуда не выходила до его прихода. Он установил магнитофон, подключил его и после этого спустился в Мьюс и занял такую позицию, откуда мог наблюдать за входной дверью. Второй человек дежурил у задней половины дома, следил за окнами. Мы не хотели полагаться на волю случая, мистер Джексон.

Джексон беспомощно кивнул.

— Согласно показаниям шофера, который мыл машину в гараже напротив, немногим позднее 12 сюда заглянул какой-то мужчина. Шофер видел его, когда он стоял спиной к Мьюсу, ожидая, когда ему откроют двери. Видел он и то, как Хэппл двинулся к двери, но тут шофера кто-то стукнул по голове и дверь была захлопнута.

Это — скользящие двери. Ключ торчал снаружи в замке так, что малый оказался запертым изнутри. Когда он минут через пять пришел в себя, ему оставалось только поднять крик и колотить в дверь. Вот и все, что ему известно.

— Сказал ли что-нибудь Хэппл? — спокойно спросил Роджер.

— Когда его нашли, он был без сознания, — пояснил Слоун, — молочник услыхал призывы шофера, а шофер сообразил, что в квартире напротив что-то неблагополучно. Все они и позвонили нам. Поскольку Хэппла не было на месте, наши ребята высадили дверь. Они нашли Хэппла в холле с проломленным черепом. Видимо, его туда затащили после того, как ударили гаечным ключом по голове.

— И никаких следов Розмари, — в отчаянии добавил Джексон, — никаких…

Она была жива… И с потрясающей ясностью помнила все, что произошло..

Для Розмари Джексон это было такое многообещающее утро, может быть, самое счастливое за многие прошедшие дни. Она была теперь полностью уверена, что они с Чарльзом оказались жертвами какого-то заговора, хотя даже приблизительно не могла себе представить, в чем он заключается. Если только это не было местью со стороны одного из тех людей, которых Чарли в свое время помог упрятать в тюрьму. Но мотив для нее не имел значения, она была достаточно уравновешенной и сумела убедить себя, что теперь, когда вмешалась полиция, для них самая страшная опасность миновала.

Она была возбуждена, не больше.

Она следила из окна, как Чарльз несколько более торопливым шагом, чем всегда, отправился на работу. Он ей пообещал взять такси, а не идти пешком. Вот следом за ним едет детектив. По состоянию здоровья Чарльз мог бы и не ходить в контору, но его, как всегда, ждали какие-то неотложные дела.

С угла он помахал ей рукой. Тут его чуть было не убили накануне вечером! Розмари отошла от окна и наблюдала за тем, как сотрудники из Скотланд-Ярда ловко прилаживали к телефону магнитофон, чтобы все разговоры автоматически записывались.

— Мадам, сбоку имеется выключатель, — пояснил он, указывая на беленькую кнопочку, — я включу магнитофон. Но, если вы сами будете звонить кому-нибудь, кто не имеет отношения к данной истории, выключайте машину, чтобы зря не расходовать ленту. Вы умеете обращаться с подобными аппаратами?

— Ну… только для развлечения…

— Угу… значит, так: когда закончится эта лента полностью, на ней будет записано около трех тысяч слов.

Детектив подмигнул. Это был симпатичный парень, видимо, не блещущий умом, с раздвоенным подбородком, торчащими на макушке волосами и добродушным взглядом.

— Все же, если лента придет к концу, снимите ее вот так, — он показал, как это делается, — и замените новой.

Процедура была продемонстрирована несколько раз, после чего Розмари было предложено самостоятельно проделать данные операции.

Розмари пришлось трижды повторить все с самого начала, прежде чем она получила «добро» от придирчивого инструктора.

— Теперь все в порядке, — сказал Хэппл, — думаю, что мне разумнее оставаться снаружи на случай, если что-нибудь произойдет. Однако, как выразился сегодня утром мистер Вест, наша беда заключается в том, что ничего невозможно предугадать заранее и мы выставляем охрану и наблюдателей часто уже после того, как беда миновала.

— Он прав, — улыбнулась Розмари.

Она проводила его вниз, затем занялась уборкой квартиры. Изредка она посматривала в окно на прекрасный сад соседнего дома, в котором приметила нового молодого садовника. Раньше там работал старик. Розмари с любопытством подумала — не один ли еще детектив наблюдает за их квартирой.

Как раз в 12, когда на кухне закипел чайник и ей захотелось выпить чашечку горячего чайку, — у передней двери раздался звонок. Ей и в голову не пришло, что он может принести с собой неприятности, поскольку Хэппл находился в Мьюсе, так что об опасности не может быть и речи.

Она не знала человека, стоявшего на пороге, но подсознательно почувствовала, что беда близка.

Человек быстрыми шагами направился к ней. В руках он держал маленький пистолет, который видела она одна. Возникший на пороге Хэппл, очевидно, и не подозревал о существовании оружия. Через мгновение голова и плечи подошедшего к ней человека полностью загородили Хэппла. И все же она заметила, как к Хэпплу сзади подкрадывается еще один человек.

Она истерично закричала:

— Осторожно, там…

Человек мог ее пристрелить.

Она видела, как приподнялся пистолет, видела злой огонек в его глазах и была убеждена, что это тот самый тип, который вчера вечером сидел за рулем машины.

Потом она услышала слабый звук, похожий на чихание. Из дула вырвалось белое облачко, оно было направлено ей в лицо. Газ моментально проник в нос, рот, глаза, так что она даже не успела вскрикнуть. В отчаянии она отпрыгнула назад, пытаясь захлопнуть входную дверь, но ее грубо толкнули в комнату. Она ничего не видела, боль была настолько резкой, что ей хотелось кричать, однако ртом она могла только судорожно хватать воздух и издавать нечто вроде всхлипывания.

Человек поволок ее по коридору к кухне, затем сильно толкнул в спину и она очутилась в кладовке, свалившись на полки с продуктами. Дверь захлопнулась. Розмари оказалась в полнейшей темноте. Впрочем, она этого не замечала, ибо по щекам у нее неудержимо струились слезы. Она прислонилась к стене, закрыла лицо руками, все еще хватая воздух раскрытым ртом. Удушье постепенно проходило, но глаза болели по-прежнему, а во рту стояла горечь. Она начала кашлять. Сколько времени ей придется здесь оставаться?

Неожиданно распахнулась дверь, в кладовую проник свет, показавшийся ей ослепительно ярким, так что она снова закрыла лицо руками. Она могла лишь с трудом различить очертание головы и плеч мужчины, только и всего… Она почувствовала, как его пальцы схватили ее за запястье, в неожиданном припадке ярости она ударила его по руке, а может быть, и по физиономии, ей было не видно. Но тут ее сильно сжали у локтя и она закричала от боли. Человек что-то бурчал, но одна фраза прозвучала более отчетливо:

— Пошевеливайся, ты, сука!

Он был слишком силен, чтобы начать сопротивляться, ее буквально волоком протащили к двери. Парадная была заперта, но он приоткрыл ее не более чем на дюйм, и крикнул кому-то снаружи:

— О'кей.

— Да, — ответил неизвестный, — поехали…

Они собирались ее увезти!

Должен же кто-нибудь быть в Мьюсе, человек, который ей поможет. Если она поднимет крик, ее услышат. Она была готова закричать изо всей силы, как только распахнется дверь, но тут она обо что-то запнулась и чуть было не упала.

Это был детектив Хэппл. Он неподвижно лежал на полу, его голова и лицо были залиты кровью.

— Только попробуй пикнуть и мы разделаем тебя получше его! — прошипел голос над ее ухом и ее потащили вперед… Она перешагнула через Хэппла, почти уверенная, что он убит.

Теперь она утратила всякую надежду. Дверь широко распахнулась, солнечный свет ударил ей в глаза.

И тут человек вытащил носовой платок, свернул его в комок и ловко запихал ей в рот. Она не могла ни закричать, ни застонать, пока они тащили ее вниз по лестнице и сажали в маленькую черную машину «Остин-Изо», которая стояла снаружи. Розмари была уверена, что это та самая машина, которая чуть было не задавила Чарльза… Задняя дверца была открыта, подле нее стоял еще один человек, меньшего роста с бледной физиономией.

Ее затолкали в самый угол. Незнакомец сел рядом. Дверца захлопнулась.

Второй сел за руль.

Розмари пыталась заговорить, старалась вытолкать кляп изо рта, но он намок и разбух и ей было с ним не справиться. Потом она почувствовала болезненный укол в предплечье. В одно мгновение пришла мысль о шприце. Она пыталась сопротивляться, но сосед придавил ее к сиденью. Постепенно она перестала бороться, только забилась дальше в самый угол. Она видела прохожих, понимала, что если закричит, или хотя бы подаст руками им знак, ей помогут, но она была не в силах что-либо предпринять.

Вскоре ей уже больше ничего не хотелось делать. На нее нашла странная апатия. Исчезла боль во рту, носу, горле. Больше не ныла рука, которую так сильно сдавил бандит. По всему телу разлилась лень, нежелание двигаться. Это было не просто оцепенение, а чувство полнейшего покоя. Она забыла, что с ней случилось, куда-то девался страх. С ней творилось что-то потрясающее, как будто она попала из обычного мира в сказочный. Ничего подобного она раньше не испытывала. Пропали мысли, оставалось только ощущение довольства, почти экстаза. Она сознавала, как ровно едет машина, но одновременно не замечала ни улиц, по которым они проезжали, ни примерного направления.

Она закрыла глаза и погрузилась в мир грез…

Рядом с нею был все время какой-то человек. Было время, что он ее пугал, но теперь казался частицей этого огромного удивительного мира.

Ее провели в спальню.

Она легла, почувствовала, что он расстегивает ей пояс и снимает туфли. В комнате было тепло, красиво, приятно. Она знала, что она одна и хочет быть одна со своими грезами, которые казались ей настоящим откровением.

Когда она проснулась, у нее саднило в горле и носу, слезились глаза. Вместо неповторимой радости — страшное угнетение, похожее на то, что бывало в самые тяжелые дни их размолвки с Чарльзом, когда она получала очередное письмо или слышала телефонный разговор.

Она мечтала, чтобы к ней вернулось прежнее дремотное состояние.

Постепенно ее нетерпение сменилось раздражением, затем страхом. Сейчас она реагировала совершенно нормально. Разумеется, ей впрыснули героин или нечто подобное. Она в этом была уверена, потому что, когда муж подготавливал отчет государственной комиссии по опасным наркотическим препаратам, она тоже познакомилась с этим вопросом, и…

Может быть, в этом все и дело? Не грозит ли Чарльзу опасность именно потому, что он участвовал в составлении данного отчета?

Подобные размышления и мысли о собственной судьбе привели ее в ужас. А также ее полнейшая беспомощность.

Она поднялась с постели в состоянии слишком близком к паническому, ее прекрасные грезы обернулись вечными кошмарами.

Она бросилась к окну, но стекла оказались матовыми, так что сквозь них ничего не было видно.

Тогда она стала искать задвижку, чтобы раскрыть окно, оно не открывалось.

12

Пастор собственной персоной

— Печальная правда заключается в том, что мы ни на шаг не приблизились к обнаружению вашей супруги, мне приходится в этом сознаться, — говорил Роджер Вест Джексону, — и я ужасно переживаю за нее.

Он замолчал, давая возможность стряпчему заговорить, но тот только смотрел на него лихорадочно горящими глазами. Было шесть часов того же вечера. Они сидели в кабинете Роджера в Ярде.

— Нам известно, что ее увезли в черном «Остин-Изо», но мы не знаем номера машины, который помог бы ее обнаружить. Известно, что машина завернула на Гросвенорский сквер, но дальнейший ее путь проследить не удалось. «Изо» одна из популярнейших марок машин, причем как раз «Изо» черного цвета.

Он снова помедлил.

Джексон спросил:

— А что сказал шофер? Да, а каков водитель в «Изо»?

— Мы знаем только, что он был маленького роста в темно-серой одежде. Шофер «Роллс-Ройса» видел второго типа со спины, высота примерно пять футов шесть дюймов, узкоплечий в темно-серой фетровой шляпе и в таких же ботинках. Тысячи мужчин подходят под данное описание. Сотни их водят черные «Изо».

— Что предпринято по этому делу? — не унимался Джексон.

— В Лондоне на ноги поднята вся полиция, к поискам подключились пригороды. О каждом черном «Изо», хотя бы чем-то привлекшем внимание, будет сообщено. Но было бы фарисейством утверждать, что на это можно сильно рассчитыавть.

— Завтра утром все газеты выйдут с портретом вашей супруги, описанием машины и человека. Мы используем все доступные нам методы розыска пропавшего лица.

— Включая проверку больниц и моргов? — спросил Джексон хриплым голосом.

— Включая больницы и морги, — повторил Роджер и впервые почувствовал, что он может хоть капельку ослабить невыносимое напряжение несчастного. Он сделал это с нарочитым безразличием, закуривая папиросу и протягивая портсигар Джексону, и лениво бросая слова: — Понимаете, я не особенно боюсь, что мы можем найти ее мертвой. Если бы они намеревались ее убить, самым простым это было сделать в квартире. Совершенно очевидно, что они хотели ее похитить.

Расчет оказался правильным. Джексон сразу же уцепился за эту мысль.

— Пожалуй, вы правы. Спасибо, я возьму одну сигаретку. Но ради чего им понадобилось ее похищать? Вроде бы нет никакого смысла?

— Смысл, безусловно, имеется, — с уверенностью произнес Роджер, — и, когда мы его поймем, то приблизимся к человеку, который ее увел. Необходимо искать тех людей, которые затаили зло против вас. Мы проверили тех двух типов, которые тогда грозили вам отомстить. Один из них умер, второй вышел из тюрьмы и узнал, что его жена обзавелась небольшой птицефермой в деревне. Насколько мы смогли установить, он совершенно изменился, за этим следит его супруга. Так или иначе, он не подходит ни под одно описание, которым мы располагаем…

Джексон со вздохом вымолвил:

— Положение — хуже некуда! Вест, скажите, что я могу сделать? Возможно, сейчас мне разрешат не работать, мои партнеры понимают, что я должен что-то предпринять для розыска Розмари.

— Единственное, что от вас требуется, это проследить шаг за шагом все события вашей жизни и проверить, не дали ли вы кому-нибудь повод вот так неистово вас ненавидеть. А если вы уверены, что нет, тогда я бы порылся в прошлом жены. Вы действительно хорошо его знаете?

Джексон заколебался.

— Не очень, — признался он под конец, — мы встретились почти случайно, она была приглашена на коктейль в дом моих приятелей. Ее прошлая жизнь не была особенно веселой: отец умер, когда она была ребенком, матери приходилось считать каждый пенс, чтобы дать дочери возможность закончить колледж. Я знаю, где она училась, все такое…

— Ее мать жива?

— Да, живет в Оксфорде. Один бог знает, что она почувствует, когда узнает об исчезновении Розмари, — глухо добавил Джексон. — Я уже позвонил ее друзьям, а теперь мне предстоит разговор с ней самой. Нет, мне не верится, что в прошлом Розмари можно отыскать разгадку…

Помолчав, он добавил:

— Я сделаю все, что смогу в этом плане, но если вы считаете, что я могу заняться еще чем-то, располагайте мной по своему усмотрению.

— Хорошо, я это учту, — пообещал Роджер, — сейчас берите в руки карандаш. Вот вам бумага, изложите, как можно подробнее, что помните о своих взаимоотношениях с советником миссис Китт, когда вы вместе работали в Лигейте, особенно в отношении данного случая. — Он протянул Джексону вырезку, хранящуюся у него в бумажнике, являющуюся копией той заметки, что была обнаружена в комнате миссис Китт. — Я засадил за это дело Конноли, но не исключено, что вам известно то, что неизвестно ему, и наоборот.

Джексон пробежал глазами заметку.

— Так, с места в карьер я ничего не помню. — Он помолчал несколько минут, затем медленно продолжал: — Нет, пожалуй, помню. В Лигейте на этом углу произошло с полдюжины аварий. Был создан неофициальный оргкомитет, который поднял, бог знает, какую шумиху. Это возле электростанции, вы должны знать это место, там два неудобных угла. Наезд произошел рано утром, часов в 9, когда на улицах было совсем немноголюдно. Возбудить уголовное дело заставил этот самый оргкомитет. Мне кажется, в данном случае полиция пошла у них на поводу, если только Конноли не имел намерения подрубить сук, на котором сидел комитет, потому что обвиняемый не мог быть признан виновным и освобожден…

Джексон немного помолчал, очевидно все его мысли были направлены в прошлое:

— Да, да, припоминаю, пострадавшей была молодая женщина, если мне не изменяет память, беременная. Именно благодаря этому, данный случай привлек такое внимание общественности. Вы ведь знаете, какими невнимательными и рассеянными становятся женщины, когда они ждут ребенка. По-видимому, она сошла с автобуса и стала его обходить сзади и выскочила на дорогу, как раз под колеса «Ягуара», идущего в обратном направлении. Она была сильно изувечена, ребенок родился мертвым…

Мне поручили защиту водителя. В суде были жаркие споры. Шоферу предъявили обвинение в неосторожной езде. Неофициальный комитет выставил несколько свидетелей обвинения, но у меня тоже подобрались толковые очевидцы. Была одна такая женщина средних лет, не помню ее имени, спокойная, уравновешенная. Она находилась как раз позади автобуса. Абсолютно надежный вид свидетеля.

Кроме нее был еще один полицейский, на глазах которого произошла авария. Великолепно его помню. Он в то время возвращался с дежурства, несколько туповатый, медлительный, но наделенный необыкновенной наблюдательностью. Незаменимый регулировщик уличного движения.

Роджер вкрадчиво спросил:

— Вы, часом, не помните его имени?

— Как же, сейчас я все прекрасно помню. Аткинсон. За несколько недель до моего ухода из Лигейта, его тоже куда-то перевели, вроде бы в Тоттинг…

Джексон внезапно замолчал.

Роджер поднялся со стула. В его жизни бывали такие моменты, когда он был не в силах справиться с охватившим его волнением. Сейчас было то же самое.

Да, налицо имелись общие факторы, касавшиеся всех троих, в том числе и Аткинсона. Имя, описание наружности, и то, что его перевели из Лигейта в Тоттинг, не оставляло сомнения, что речь идет об убитом сержанте. Роджер почти мог представить себе данную картину: молодая женщина, «Ягуар», визг тормозов и крик пострадавшей, вопли женщин, солидный полицейский, не менее солидная и внушающая доверие мисс Брэй, а позднее Джексон, представляющий защиту в своей напористой и убедительной манере, и миссис Китт, излагающая мнение о необоснованных претензиях обвинения.

— Этот оргкомитет, или как вы его там называли, вы не помните его членов? — спросил Роджер.

— Пожалуй, нет, — покачал головой Джексон после минутного размышления. — Смутно вспоминаю их представителей с виду, но в смысле имен могу сообщить лишь одно. Впрочем, остальные можно выяснить из протокола.

— Ну, а кто этот один?

— Священник, который до сих пор не может успокоиться и без конца толчет воду в ступе по поводу автомобильных катастроф. Газеты его именуют «пастором Питом». Это тот самый Пит, о котором вчера вечером говорила Розмари. Он приходил к нам несколько недель назад и…

Он умолк на полуслове, потом еле слышно прошептал:

— Не может быть…

— Думаю, что стоит съездить познакомиться с пастором Питом, — необыкновенно вкрадчиво сказал Роджер, — вы же тем временем займетесь данным рапортом.

— Вест, мне просто необходимо навестить мать Розмари. — Джексона, видимо, самого разбирало желание поговорить со священником. — Нет, я не могу задерживаться, но если я выеду немедленно, то доберусь до нее в половине девятого и сумею к полуночи возвратиться назад. Скажите, могу ли я утром вручить вам требуемый материал.

— Да, — сказал Роджер, — но, если вы внезапно припомните какую-нибудь важную подробность, немедленно звоните мне по телефону в Ярд или домой. Ведь я вам дал свой домашний телефон, не так ли?

— Я его куда-то засунул. — Джексон начал лихорадочно рыться в бумажнике, — ага, вот он. Вест, — тут он отвернулся, и Роджер понял, что ему с большим трудом удается сдержать рыдания, — нет никакого прока вас теребить. Ведь я прекрасно знаю, что вы и без того сделаете все, что в человеческих возможностях.

Джексон вскоре отправился на машине «Бейли». Следом за ним ехала полицейская машина, все посты на шоссе к Оксфорду были оповещены.

После отъезда Джексона, Роджер позвонил в полицейское управление Лигейта. Конноли не оказалось на месте, но расторопный дежурный обещал немедленно разыскать все материалы о деятельности оргкомитета и об уголовном преследовании шофера «Ягуара». Правда, он не обещал это сделать быстро, поскольку нужно было связаться с клерком из суда.

— Ладно, но не тяните, — попросил Роджер, — возможно, это весьма существенно. Кстати, вы слышали о дальнейшей деятельности оргкомитета?

— Вскоре после того дела, о котором вы спрашиваете, он распался. Единственное полезное дело, сделанное этим комитетом, — это установление «транспортного островка» около того опасного перекрестка. Я сам сравнительно недавно в этом управлении, поэтому знаю данную историю больше по наслышке, а не по личным наблюдениям. Но имена и адреса я сумею для вас раздобыть. Во главе этого комитета стоял пастор Пит. Он был его председателем, и секретарем, и всем, чем угодно.

В течение последующего времени Роджер много прочел о пасторе Пите, или преподобном Питере Вейте.

Это был сравнительно молодой человек, лет тридцати с небольшим, руководитель небольшой секты. Слово «преподобный» добавлялось к его имени скорее как дань уважения к его заслугам, а не как духовное звание. Его имя Вейт, т. е. «ожидающий», можно было назвать иронией судьбы, поскольку более кипучей и бурной деятельности вряд ли можно было себе вообразить. Все данные о нем сводились примерно к одному и тому же. Он был красив, образован, хорошо воспитан, наделен даром красноречия, прославился активностью в общественных комитетах и бойскаутских организациях. Ни одного дурного слова в его адрес не было сказано. По правде сказать, он был невероятно популярен, если бы не одна досадная слабость: его фанатическая ненависть к виновникам дорожных катастроф.

Транспортные аварии, заявлял он, были обыкновенными убийствами и именно так их и следует расценивать.

Церковь, к которой он принадлежал, имела всего лишь несколько отделений, одно из них в Лигейте, другое — в Тоттинге. Он являлся настоятелем в Тоттинге уже три года.

Жил он в одном из больших домов, выходящих на Филдз, причем этот дом, как и все соседние, был поделен на множество квартир. Часть своей квартиры пастор отвел для проведения митингов Компании по борьбе с дорожными катастрофами. Здесь он печатал свои листовки и плакаты, писал письма, вроде того, которое получила Розмари Джексон, прежде чем он к ней зашел. Совпадение?

Роджер добрался до дома священника немногим позднее 7 часов. У него было почти «грозное» настроение. Как раз перед самым его выездом из Ярда, поступило сообщение о состоянии здоровья Чартворда. Надежды почти не было… Роджер всегда понимал, какое огромное значение имеет Чартворд для работы Департамента уголовных расследований, но все же не представлял его в полной мере.

Именно поэтому болезнь Чартворда так сильно переживалась всеми офицерами, да и рядовым составом Ярда, который прослужил уже порядочное время.

Что касается Роджера, то у него не проходило подавленное состояние.

Он предупредил полицию Тоттинга, что выезжает, и встретился с констеблем Дэвисом на углу, как было условлено, недалеко от того места, где погиб Аткинсон. Дэвис прибыл вместе с сержантом, который весьма деликатно держался в тени, предоставив действовать Дэвису.

— Я сделал две попытки, сэр, но так и не мог установить наличия связи между сержантом Аткинсоном и пастором Пи… прошу прощения, мистером Вейтом, сэр. Миссис Аткинсон помнит его еще по Лигейту, сержант частенько брюзжал по его адресу, только и всего…

— Понятно. А как чувствует себя миссис Аткинсон?

— Сейчас к ней из Манчестера приехала сестра. Мне кажется, дела немножко налаживаются. Но я буду поддерживать с ними связь, сэр.

— Держите и меня в курсе дел, хорошо? Вы не знаете, Вейт у себя?

— Видели, как он днем возвратился домой и вроде бы больше не выходил.

— Из дома один выход?

— Ворота и калитка, сэр, сюда на дорогу.

— Хорошо, благодарю. Я не жду никаких неприятностей, мне просто хочется с ним побеседовать, но все же я предпочел бы иметь под рукой человека, чтобы в случае нужды позвать его. Дэвис дежурит или свободен? — обратился он к сержанту.

— К вашим услугам, сэр.

— Прекрасно, тогда пошли к нему домой.

Они вошли в темный двор, обсаженный вдоль стены низкорослыми деревьями и густым кустарником: посередине имелась круглая лужайка, выглядевшая ужасно бледной на общем мрачном фоне. Все окна были темными, свет горел только над входной дверью, тускло освещая ступеньки крыльца. Дэвис зажег фонарик и посветил на ряд зонтиков, над которыми были прикреплены дощечки с именами жильцов.

Квартира 6. Мистер Пит Вейт. «Компания борьбы с дорожными катастрофами».

— Он и правда немного помешался на этом пунктике, не правда ли, сэр?

— Похоже, — сказал Роджер, нажимая на звонок, и через минуту послышалось звяканье цепочки и скрип отворяемой двери.

— Н-да, похоже он не сильно остерегается, если даже не спрашивает, кто к нему стучится. Впрочем, может быть, он кого-то ждет? Как вы предпочитаете, чтобы я оставался снаружи, или пошел вместе с вами?

— Пожалуй, на верхней площадке.

— Слушаюсь, сэр.

Обе площадки были едва освещены, окраска дверей и перил была в таком плачевном состоянии, что хуже не придумаешь. Краска во многих местах облезла, точно так же, как и на стенах, сплошь украшенных трещинами и подтеками. Ступеньки скрипели и трещали под облезлым линолеумом.

На лестницу выходило всего шесть квартир, по две на каждом этаже. Ни из одной не доносилось ни звука, в доме стояла такая тишина, что невольно делалось не по себе.

— Вот шестой номер, — сказал Дэвис, освещая дверь, — я отойду в сторону так, чтобы меня не заметили.

— Правильно, — похвалил Роджер.

Да, из Дэвиса со временем получится неплохой детектив!

Дэвис нажал на звонок посреди двери, раздалась громкая раскатистая трель. Через короткое время послышались шаги, затем щелчок выключателя. И вот уже дверь широко распахнулась. На пороге стоял моложавый человек с шапкой белокурых волос, глаза у него округлены, губы полураскрыты, как будто он сильно удивлен.

— Добрый вечер, — начал Роджер официальным тоном. — Вы — мистер Вейт?

— Я, ну я, да, я — Вейт, да…

У него был разочарованный, почти обескураженный вид:

— Могу ли я… чем могу быть полезен? Если вы пришли на митинг, то, к сожалению, он назначен на завтра, но если желаете взять несколько листков или плакатов, то… — и он замолчал, всем своим видом показывая, что сомневается, такова ли цель прихода Роджера.

— Я бы хотел с вами поговорить, — объяснил Роджер, протягивая свое удостоверение. Пока хозяин рассматривал документ, пришедший рассматривал хозяина.

Преподобный Питер Вейт был более худощавым, чем на фотоснимках. В нем было что-то мальчишеское, особенно пухлые красивые губы. При виде удостоверения он нахмурился. Похоже было, что он близорук. На нем был бледно-серый костюм, который морщился на плечах, как будто недавно промок и не был после того отглажен.

Он поднял глаза.

— Из Скотланд-Ярда? Старший инспектор Вест? Уверен, что слышал ваше имя. Ну, входите же, старший инспектор. Входите! По правде говоря, я ожидал другое лицо, молодую леди, и слегка разочарован, но возможно, ей еще рано, ведь еще нет и половины, не правда ли? Надеюсь ваше дело не потребует много времени? Мы с мисс Эйкерс собрались на… погулять.

— Вряд ли наша беседа затянется, — успокоил его Роджер.

Мисс Эйкерс?

Он вошел в прихожую.

Скорее это был крохотный коридорчик, из которого вели три двери. Одна была распахнута, виднелось более ярко освещенное помещение. Свет струился со стен, сплошь увешанных плакатами и лозунгами, в большинстве своем необыкновенно яркими, рисунки были примитивными, как если бы их выполняли дети. На одной из стен были прикреплены полки, на которых пачками были сложены листовки.

— Мм-ээ… мы можем перейти в мою личную комнату, — сказал нервничая Вейт, — там удобнее, стулья и…

— Меня интересует как раз штаб вашей компании, — сказал Роджер, проходя в освещенную комнату. Она оказалась гораздо больше, чем он думал, причем все четыре стены были покрыты «наглядными пособиями». Преобладали красный и зеленый цвета.

Посредине стояли четыре, сдвинутых вместе, стола. Они были завалены стопками конвертов. Тут же лежали ручки и стояли чернильницы. Рядом — четыре стула. В конце комнаты перед окном находился письменный стол, на котором тоже громоздились бумаги и стояла серая портативная пишущая машинка.

— Похоже на избирательный участок, — весело сказал Роджер.

— Вы так считаете? — Вейт говорил невероятно осторожно. — Самое важное, что пока помещение говорит о неослабевающей деятельности, инспектор. Когда приходят добровольные помощники, им приятно видеть, что до них побывали здесь и другие и что стулья освободились специально для них, чтобы они могли тоже потрудиться. Вам многое известно о… о моей Компании, инспектор? Я, нет, я не должен садиться на своего излюбленного конька, ведь у вас ко мне, наверное, имеется дело, не так ли? Чем могу быть полезен?

Роджер все еще оглядывался.

— Много ли из тех, кто помогал вам в прежние времена, остались вплоть до настоящего времени?

— Э-э? Ах, старые помощники? Ну, их человека два-три. Может быть, вы не знаете, что я начал в Лигейте, а это далековато отсюда. Несколько человек перебралось поближе, они приходят регулярно, но должен сознаться, что поддержка общественности весьма незначительна, можно сказать, что практически она равна нулю.

Роджер изучал своего собеседника и одновременно давал ему время прийти в себя.

Человек менялся буквально на глазах. На его детски-округлой физиономии появилось нетерпеливое выражение, как будто он очень хотел, чтобы Роджер выслушал его.

Он ухватился за лацканы своего пиджака, вся его поза напоминала оратора на митинге. Впечатление было странное: он вызывал к себе сострадание и одновременно уважение. Голос у него постепенно крепнул и густел.

— Одним из крупнейших человеческих недостатков является страх перед собой и бессердечие к другим. Конечно, бывает и сострадание, я не спорю. Но, какой прок от сострадания, будь то мужчина, женщина или малый ребенок, если он попал под машину и либо на всю жизнь остался калекой, либо был вообще убит? Убит… Сострадание им не поможет, сострадание является пустым звуком, если говорить об этих несчастных. Нам требуется не сострадание, а беспощадная борьба с убийцами, единые действия в масштабах всей страны против преступлений на дорогах, миллионы людей, поднявшихся в помощь правительству, чтобы заставить его объявить автомобильные катастрофы таким же убийством, как любое другое. Давно уже пора считать убийцу за рулем не менее страшным преступником, чем убийцу с большой дороги.

Сейчас глаза пастора горели страстным огнем. Одна рука приподнята, пальцы указывали в небо, а он проникновенно говорил:

— Скажите мне, кто же он такой, как не убийца, если он действительно убивает или калечит? Почему он не несет такой же ответственности, как прочие убийцы? Скажите мне, почему?

13

Пастор говорит

Голос Вейта заполнял все помещение. Он казался возбужденным, как будто бы верил, что произносимые им слова ниспосланы свыше. Палец его все еще указывал на небо, рот полуоткрыт, как будто бы он готов был без конца повторять свое «почему».

— Думаю, что я могу вам ответить, почему, — спокойно сказал Роджер, — но бывают случаи…

— О, я еще ни разу не встречал полицейского, который не защищал бы той свободы, с которой у нас принято трактовать даже те либеральные законы, которые ныне действуют в отношении преступных водителей, — перебил его Вейт.

Снова произошла метаморфоза, но на этот раз он не стал таким бесцветным, как до вспышки энергии.

— Мне думается, что дело объяснимо. Конечно, вам нелегко отрешиться от привычных норм. Но, если бы я сумел добиться поддержки у какой-нибудь влиятельной организации… — он снова замолчал, а потом совсем иным тоном задал вопрос: — Скажите мне, вашим людям нравится то, что они вынуждены делать после фатальных аварий: перевязывать раны, рассматривать изуродованные тела, раздробленные кости?

— Нет, им не нравится, — воскликнул Роджер так резко, что Вейт моментально умолк, — хотя мы и не рассматриваем автомобилистов, как расу убийц. И, если бы вы ограничили свою кампанию, вы сумели бы добиться больших успехов и принесли бы несомненную пользу.

— Именно так они все и говорят, — покачал головой Вейт, — умерьте свой пыл, остыньте так, чтобы убийцы могли свободно пролезать через тысячи лазеек в законе. Закон нужно винить не меньше, чем самих водителей, велосипедистов, или неосторожных пешеходов, нарушивших правила уличного движения. Старший инспектор Вест, вы когда-нибудь изучали мои предложения? Потратили ли вы когда-либо хотя бы одну минуту своего драгоценного времени, чтобы узнать, каковы мои конкретные предложения и в чем суть возглавляемой мной кампании? Скажите правду!

— Специально — нет…

— Во всяком случае вы хоть честно в этом сознаетесь, — сказал Вейт своим глуховатым голосом, — большинство людей притворяются, будто они досконально ознакомились с моей программой, когда в действительности ограничились просмотром заголовков газет и раз и навсегда заклеймили меня как надоедливого фанатика, а, может, даже и шарлатана. Впрочем, если они и правда ограничиваются только чтением газет, то такой вывод вполне естественен. Старший инспектор, взгляните вот на это!

Его глаза снова вспыхнули. Быстрыми шагами он подошел к полкам и снял с каждой пачки по одной листовке, потом обернулся к Роджеру и протянул ему сразу пяток.

— Прочитайте, разберитесь, чего я добиваюсь, прежде чем приказать своим подчиненным относиться ко мне, как к помешанному лунатику. Говорю вам, старший инспектор, вина неосторожного водителя, следствием безрассудной езды которого является убийство или калеченье людей, нисколько не меньше, чем вина братоубийцы и должна караться, как таковая. Да, так же сурово! «Не убий» сказал господь, а автомобилисты убивают людей, может быть, даже в данный момент. Всего несколько часов назад, недалеко от ворот нашего дома, был сбит машиной и погиб полицейский при исполнении своих обязанностей. Что вы на это скажете, старший инспектор? Это было убийство. Только потому, что в качестве орудия преступления используется не нож и не револьвер, а автомашина, вы считаете его менее жестоким, — вроде бы человек не убивал «по-настоящему»!

Он подошел вплотную к Весту, его близко расставленные глаза горели, в уголках губ показались пузырьки пены, он начал слегка заикаться. Его убежденность не могла не подействовать на слушателя, не могла оставить его равнодушным. Этот человек говорил от глубины сердца, тут не могло быть сомнений.

— Итак, как же вы расцениваете смерть этого полицейского, старший инспектор? Почитайте мои листовки, мои памфлеты и вы убедитесь, что я не пустозвон и не идиот. Если он был невнимателен или беспечен за рулем, если он пренебрег своими обязанностями и благодаря этому был убит другой человек, пусть такой нарушитель отсидит пять лет в тюрьме! Да, пусть его судят и вынесут решение. Простите меня, что я не предлагаю более сурового наказания, но за пять лет можно все передумать и все понять! Если же он только искалечил, — то год тюремного заключения. За менее серьезные последствия — меньшее наказание, но как минимум, полгода тюрьмы…

— Посмотрите на меня, — потребовал он, хотя Роджер не спускал с него глаз, пытаясь сохранить беспристрастие, но чувствуя, что он невольно поддается, — посмотрите на меня и скажите, если бы люди знали, что их ожидает такое наказание за неосторожную езду, — продолжали бы они нарушать правила уличного движения?

Он помолчал. Потом подергал Роджера за рукав, как бы пытаясь силой вырвать у него ответ.

— Скажите-ка, продолжали бы?

— Нет, не думаю, — тихо ответил Роджер.

Вейт опустил руки.

— Благодарю вас, — сказал он, — благодарю за вашу честность. Большинство людей бывают настолько шокированы моими предложениями, что они начинают приводить идиотские аргументы, вроде того, что на практике это неосуществимо, что это несправедливо по отношению к людям, впервые совершившим ошибку. Слышите, «несправедливо»? А что же тогда говорить о погибших, о женах и детях, оставшихся без кормильца… — Он не закончил, почти поперхнувшись словами.

Потом он подошел к четырем столам, на которых были разложены конверты и ручки, напрасно ожидавших прихода добровольных помощников, оперся рукой об угол одного из них и вытер вспотевший лоб. Голос у него звучал очень глухо, когда он продолжал:

— Должен просить у вас извинения, старший инспектор. За последнее время я редко теряю самообладание. Когда-то, конечно, когда я был моложе, особенно после того, как ее убили, я был почти ненормальным. Мне хотелось хватать людей за шиворот и стучать друг о дружку их пустыми головами, пока до них не дойдет, что они покрывают убийц.

Он снова умолк, судорожно глотнул воздух, вынул из кармана белоснежный платок и вытер лицо.

— К сожалению, мне пришлось убедиться на собственном горьком опыте, как трудно раскачать людей и принудить их к действию. Я пытался воздействовать на них настойчивостью, организовывал митинги — митинг за митингом, обращался непосредственно к священникам, врачам, местным властям, членам парламента, даже к членам Палаты Лордов. Иногда у меня опускались руки. Несколько раз организовывали комиссии, но вскоре те распадались. Один раз мне удалось сколотить оргкомитет из энергичных и напористых людей, но все их попытки ни к чему не привели. Полиция защищала людей, которые управляли машинами, как будто речь шла о каких-то невинных проказах. В любом магистрате вы найдете множество водителей машин, велосипедистов и пешеходов, повинных в смерти других людей, которых самое большее оштрафовали на несколько гиней или фунтов… за убийство.

Он снова замолк.

Весь его пыл прошел, так же как и огонь в глазах.

— Давайте, инспектор, — сказал он слабым голосом, — повторите мне то же самое, что я слышал от каждого полицейского, с которым разговаривал на эту тему. Скажите, что они все стараются загладить свою вину, что самое страшное наказание — угрызение их собственной совести. Но позвольте вам возразить, что до тех пор, пока массовые убийства на дорогах не будут остановлены, все эти красивые фразы будут оставаться насмешкой над подлинным гуманизмом, плевком в лицо Спасителя и проклятием для наших детей. А ведь их можно остановить! Наделите меня неограниченной властью и я остановлю эту бойню через неделю, и так напугаю водителей, что они забудут про безрассудство! Другого выхода нет!

Он дрожал, как будто ему было холодно, хотя в комнате было тепло.

Роджер терпеливо ждал, не спуская с него глаз.

— Пока вы не слишком разговорчивы, старший инспектор, — не выдержал Вейт, — но все же вы оказались гораздо терпеливее и вежливее всех остальных. У них всегда находился предлог меня прервать. Теперь скажите, чем я все-таки могу вам служить?

— Как проходит сейчас ваша кампания? — спросил Роджер.

— Не стоит и спрашивать, — понуро ответил Вейт. Он печально оглядел пустую комнату. — Сами видите, я пишу первоначальные письма родственникам жертв дорожных катастроф, пытаясь заручиться их поддержкой… А также местным властям и членам Парламента, но лишь немногие удосуживаются ответить. У меня не хватает нахальства писать в тот самый момент, когда горе обрушивается на человека… А забывается оно так скоро… ужасно скоро… Несколько человек уже пришли ко мне и работают. Вчера вечером у нас здесь был митинг… Номинально мой комитет состоит из 30 человек, присутствовали — семь.

Он воздел руки кверху беспомощным жестом, потом продолжал:

— Вы видите? Однако же я прав, убежден, что прав. Эти массовые убийства можно остановить буквально за несколько дней…

Он посмотрел мимо Роджера на дверь, как будто услышал звонок, и даже шагнул к ней, чтобы открыть защелку, но он ошибся. Никто не стучал, поэтому он снова перевел глаза на Роджера.

— В который раз я уже у вас спрашиваю, чем могу быть полезен, — сказал он рассеянным, приглушенным голосом.

Роджер спокойно объяснил, что пытается выяснить обстоятельства одной автомобильной катастрофы, которая произошла в Лигейте почти 4 года назад, когда в качестве свидетеля обвинения выступал сам мистер Вейт и его оргкомитет.

— Так бывало неоднократно, мистер Вест…

— Речь идет о молодой женщине по имени миссис Роули, она была в положении…

— Миссис Роули, — повторил Вейт и закрыл глаза. — Миссис Роули!.. — Потом он подошел к маленькому письменному столику и сел на стоящий подле него более удобный стул, при этом сдвинулась с места пишущая машинка. Роджер пригляделся к ней внимательнее. «Коно» — примерно двадцатилетней давности.

Теперь, когда машинка стояла ближе, Роджер мог с уверенностью сказать, что она была аналогична той, на которой печатались анонимные письма Розмари.

Рядом лежало несколько конвертов с напечатанными адресами.

— Миссис Роули, — в третий раз повторил Вейт, голосом, в котором слышалось отчаяние. — Странно, инспектор, что вы остановились именно на этом случае. Как раз тогда я имел большую поддержку со стороны общественности, чем до и после него. Как раз обстоятельства были душераздирающими: молодая женщина, в скором времени ожидающая ребенка, скромная, красивая, прекрасно известная в Лигейте. У меня были замечательные свидетели. Я работал над этим случаем больше, чем над всеми предыдущими. Но как раз этот случай подрезал мне крылья…

— Что в нем было примечательного? — заинтересовался Роджер.

— Сначала — ничего, — но свидетели защиты были очень сильны. Суд проявил всегдашнюю враждебность к членам моего неофициального оргкомитета. Приговор гласил: «Не виновен»… Несколько дней публика повозмущалась, затем все забылось, а потом… потом я понял, что как раз это дело мне не следовало и пытаться выиграть, потому что виновата была сама пострадавшая, миссис Роули, а не водитель. Я опросил множество людей, прежде чем окончательно не убедился, что именно этот случай, на который я возложил столько надежд, оказался нехарактерным. Скажите, может ли судьба так жестоко надсмеяться, старший инспектор?

Да, я вскоре уехал из Лигейта, потому что почувствовал, этот случай подорвал мои позиции, мне не на что было больше рассчитывать. Кампания проиграна, полнейший крах из-за одной-единственной ошибки!

После этого я стал терять влиятельную поддержку, — у меня была такая, даже одна газета нас чуточку финансировала. В Лигейте было несколько тысяч человек, все они кое-что вносили на проведение работы. Я имел возможность заказывать лозунги и плакаты и распространять листовки сотнями тысяч. У меня был даже небольшой штат платных работников. А теперь я могу рассчитывать только на нерегулярную добровольную помощь, плакаты же мне рисуют дети в воскресной школе…

Он замолчал, не будучи в состоянии скрыть свою горечь.

Нет, он не сдавался. Тысячи человек давно бы отказались от безнадежной затеи, но только не этот худощавый священник с печальными глазами.

— Мистер Вейт, — спокойно начал Роджер.

— Да?

— Когда я только что поступил в полицию, в Эппинге была убита женщина. Через десять лет я помог разыскать убийцу, который сейчас находится в тюрьме. Я подумал, что вам это полезно будет послушать.

Вейт стоял очень тихо. Руки у него были приподняты выше бедер, ноги широко расставлены, как у боксера, готового к атаке. Глаза вновь заблестели. Прошло несколько секунд, прежде чем он сказал:

— Не знаю, что привело вас сюда, старший инспектор, но благодарение богу, что вы здесь. Сознаюсь, что я уже было совсем решил отказаться от этой кампании, которой руководил свыше десяти лет. Мне казалось, что у меня не хватит сил для дальнейшей борьбы. Вы меня пристыдили, я принимаю ваш упрек. Восемнадцать лет и восемьдесят — какая разница! Увижу ли я осуществление своих планов, или умру раньше, разве в этом дело? Вы знаете, с чего все началось, старший инспектор?

— Хотелось бы узнать.

— Вот это, — сказал Вейт и сделал несколько шагов к портрету, который стоял на камине. Он сильно выцвел. Коричневая копия кое-где покрылась желтыми пятнами и сравнялась по цвету с газетной вырезкой, которая тоже была вставлена под стекло. В ней кратко сообщалось:

«Миссис Л. Л. Вейт, 85 лет, была сбита частной машиной днем в пятницу. Она получила серьезные травмы, которые оказались смертельными. Будет проведено дознание…»

— Кто такая? — спросил Роджер.

— Моя мама.

Да, это ставило точку над «и» и даже как-то оправдывало ярость Вейта. Женщина на снимке казалась молодой и прелестной, хотя и несколько «не от мира сего». Впрочем, что можно было ожидать от матери этого неистового пастора?

— Понятно, — сказал Роджер, — а теперь…

Снаружи раздался стук, на этот раз настоящий. Вейт поспешно вышел… Жизнь оказалась сильнее смерти. Потом послышался звонок у входной двери и Роджер усмехнулся, вспомнив нетерпеливое выражение на лице Вейта, когда тот спешил к двери.

Но и сам Роджер не терял времени даром. Он подошел к письменному столу, сунул в карман несколько напечатанных конвертов, а один из них принялся внимательно рассматривать. Он искал нечетко напечатанное маленькое «с», слегка покосившееся «е» и «р», «с» и «а», которые выходили чуть ниже строчки.

До него донесся голос Вейта.

— Значит, вы все же пришли. Вы на самом деле тогда думали это сделать? — Девичий голос весело ответил: «Разумеется».

Разговаривающих не было видно, так что Роджер успел проверить, что в отношении «с» и «е» признаки сходились. Значит, письма к Розмари Джексон действительно печатались на этой машинке, возможно, даже здесь…

Во всех уголках Англии был объявлен розыск Розмари. Ее фотографии были разосланы по всем полицейским участкам и напечатаны во всех вечерних газетах с настойчивой просьбой немедленно сообщить в ближайшее отделение полиции, если кому-нибудь известно место ее теперешнего пребывания.

Эти сообщения уже достигли даже таких отдаленных участков, как Плимут и Ливерпуль. Пока Роджер Вест разговаривал с Вейтом, десятки полицейских допрашивали многочисленных «свидетелей»… Но Розмари не была найдена.

Она находилась в Лондоне.

Ей грезились восхитительные сны.

14

Джун Эйкерс

Роджер сунул в карман и третий конверт, потом отошел от стола. Он не был уверен, войдут ли сразу же Вейт и его гостья. Ему рисовалось лицо Вейта с пузырьками пены в уголках губ, лицо настоящего фанатика, совершенно не осознающего окружающее. Фанатизм граничит с безумием и…

Безумцы бывают крайне хитрыми.

Этот человек мог быть сумасшедшим…

Если Вейта спросить напрямик, кто может пользоваться его машинкой, что стоит ему солгать? Вот если поинтересоваться, кто приходит помогать Компании, он конечно скажет правду. Да, да, так именно необходимо оформить свои вопросы.

Эти конверты дадут возможность выписать ордер на обыск.

Вейт вошел, держа за руку молодую женщину. У нее было круглое лицо, привлекательные черты и очень ясные серые глаза. На ней был костюм безукоризненного покроя. Ничего не говорило о том, что она живет в скверно обставленной комнатенке многоквартирного дома близ Филдз. Все, что у нее было, носило на себе печать «высшего качества». Но не это возбудило острый интерес у Роджера.

Это была девушка, фотография которой хранилась в комнате миссис Китт, племянница старой дамы.

— Джун, разрешите вас познакомить со старшим инспектором Роджером Вестом из Скотланд-Ярда, — сказал Вейт, возвращаясь к своей прежней скованности. — Старший инспектор, я счастлив представить вам мисс Джун Эйкерс.

— Как поживаете? — спросил Роджер, не подавая вида, насколько он удивлен.

Джун Эйкерс нисколько не испугало присутствие ярдовского офицера, но кто знал, может быть, Вейт уже предупредил ее о своем визитере? Она казалась симпатичной. Тип жены священника? Может быть, это было сильно сказано, однако в ее улыбке сквозило то спокойствие, которое было столь необходимо Вейту, да и посматривала она на священника весьма благосклонно…

Весьма? Нельзя забывать, что она была племянницей миссис Китт…

— Старшего инспектора интересует мой бывший комитет, Джун, — пояснил Вейт. — Не бойся, он нас долго не задержит. Правильно, старший инспектор?

— Если вы мне сообщите имена и адреса членов комитета, а также адрес мистера Роули, я не задержу вас больше ни на секунду.

— Охотно, охотно, — засуетился Вейт, — на это не надо много времени. Я не хочу казаться негостеприимным, но мы с мисс Эйкерс планировали вместе съездить в кино в «Гранаду». Мы чуточку опаздываем, но журналы нас не интересуют. Мы не слишком-то часто… позвольте, да ведь у меня есть эти имена и адреса. По крайней мере, вы убедитесь, что я человек методичный.

С этими словами он подошел к небольшому ящику для бумаг, на верхушке которого стояло несколько меньших ящиков.

— Я составил список всех лиц, которые мне когда-либо помогали делами или деньгами, здесь их несколько тысяч. Впереди написаны члены комитета и активные деятели. Мигом укажу тех, кто вас интересует. Уверен, что у вас окажется записная книжка…

Он улыбнулся даже немного плутовато. Видимо, присутствие девушки вселяло в него уверенность.

— Наверно, вы захотите их списать?

Роджер принялся за работу, пользуясь стенографическими значками.

По правде говоря, это была пустая трата времени, поскольку стоит только парочке удалиться, он немедленно свяжется с Главным Управлением, попросит ордер на обыск, а через полчаса местный мировой судья подпишет его, после чего они с Дэвисом минут за сорок тщательно проверят все эти отчеты, причем так, что хозяева и не догадаются о произведенном обыске. После чего до окончания дела за квартирой будет установлено круглосуточное наблюдение.

Он почувствовал старое, знакомое ему чувство возбуждения, предвидя, что вскоре сможет приблизиться к чему-то существенному.

Он закончил записывать.

— А теперь я покидаю вас, идите себе в кино, — сказал он. Потом любезно добавил, — может быть, вас подвезти?

— Вы очень добры… — начал было Вейт.

Девушка улыбнулась:

— Моя машина внизу…

Вейт проводил Роджера до дверей. Девушка, вроде бы не очень спешила и совсем не была смущена. Когда дверь открылась, Дэвиса не было видно, но как только она закрылась, констебль прошептал с лестницы:

— Все в порядке, сэр?

— Да, Дэвис, превосходно. Ты на мотоцикле?

— Да, сэр, он стоит за углом.

— Подгони-ка его сюда, поедешь за Вейтом и девушкой, которая только что пришла к нему. Некая мисс Джун Эйкерс. Они сказали, что собираются в кинотеатр «Гранада». Я бы хотел удостовериться…

— Ясно, сэр. Что еще?

— Возвращайся сюда, если они и правда пойдут в кино. Нет, «Гранада» недалеко от Управления, поезжай туда. Ты готов нести и дальше дежурство?

— День и ночь!

— Прекрасно, только не засни на ходу. Не обращай на меня никакого внимания, когда я выйду.

Дэвис поспешил вниз. Роджер почувствовал как на него пахнуло сырым воздухом, когда распахнулась парадная дверь, и парень выскочил наружу. Стало значительно холоднее, тучи затянули все небо, но света было достаточно, чтобы он сумел разглядеть, как пара молодых людей села в светлую машину и тронулась с места.

На некотором расстоянии сзади тарахтел мотоцикл Дэвиса.

Через десять минут Роджер уже входил в Дивизионное управление. По пятам за ним поднимался дежурный солдат. Так вместе они и дошли до кабинета дежурного ночного офицера.

Роджер не знал, с кем ему придется иметь дело, но это было не особенно важным, лишь бы поскорее выписать ордер. Он постучал в дверь, услыхал «входите» и увидел невысокого толстого человека, окруженного клубами дыма, который он выпускал из огромной трубки. Второй громадный детина в нарукавниках с головой ушел в какие-то бумаги и телефонные разговоры.

Сквозь сизый дым с трудом можно было различить еще одного человека с крупным продолговатым лицом кирпично-красного цвета, двойным подбородком, парой темных глаз, с тяжелым «свинцовым взглядом» и могучей шеей, на которой не сходился воротничок. Концы ярко-синего галстука свисали до самого пояса, а петли на рубашке выглядели так, как будто их прорезали ножницами.

Это был старший инспектор Картер, до недавнего времени работавший в Ярде.

— Ого, — вместо приветствия закричал Картер, слегка приподнимаясь на стуле, — все же снизошел! Мне передавали, что ты тут рыскаешь поблизости, но я никак не мог ожидать, что ты нас осчастливишь своим присутствием. Ну, садись же, дорогой!

— Здорово, Эльф, — обрадовался Роджер. — Когда ты кончишь заниматься футбольными прогнозами, скажи, нет ли здесь поблизости ручного магистрата?

— Обыск? Выписать ордер?

— Правильно…

— Основания?

— Пишущая машинка в некоем доме, та самая машинка, на которой были напечатаны анонимные письма, и есть основания полагать, что там найдется что-нибудь еще.

Тяжелые веки Картера настолько поднялись, что появилось опасение, как бы они вообще не исчезли под нависшим лбом.

— У Вейта?

— Да.

— А я считал, что он…. ладно, во всяком случае у меня имеется покладистый магистрат. Он живет в пяти минутах езды отсюда. Я сам с тобой прогуляюсь. Просто ордер на обыск?

— Да, кстати, у тебя нет специалиста по замкам, чтобы все было о'кей, а мы очутились бы в доме? — спросил Роджер, когда Картер отодвинул стул к стене и начал с трудом застегивать ворот рубахи, — я хочу проникнуть в квартиру Вейта, сфотографировать имеющиеся у него материалы и уйти оттуда таким образом, чтобы никто ни о чем не догадался.

— Хм-м… — промычал Картер, скашивая глаза, чтобы проверить, прямо ли повязан у него галстук, — ну, что же, Вильсон… Хотя нет, он гриппует… А Чарльзворд может все испортить. Знаешь, Красавчик, не хотелось бы тебя об этом просить, но, пожалуй, разумнее вызвать кого-нибудь из Ярда. Мои все какие-то косорукие, а вызвать кого-нибудь из дневной смены даже дольше, чем послать за твоими специалистами. Да и им полезней прокатиться, чем просиживать собственные штаны…

— Могу ли я воспользоваться телефоном? — сухо спросил Роджер, направляясь к аппарату. Не успел Картер еще втиснуться в свое просторное пальто, как Роджера соединили с Ярдом. Он договорился, что через час двое сотрудников Ярда будут его ждать возле дома Вейта. Сеанс в «Гранаде» закончится самое раннее через два часа, так что времени им хватит за глаза.

— Я готов, — объявил Картер, — на какие только жертвы мы не идем ради вас, ярдовских молодцов. Ты и правда считаешь, что у пастора дело не чисто?

— Не знаю, посмотрим, что нам дадут отчеты о деятельности его Компании, — ответил Роджер. — Скажи, для меня ничего не было?

— Нет, — покачал головой Картер. — Правда, пару раз звонили по поводу Розмари Джексон, — ерунда, не стоит даже выеденного яйца. Просто диву даешься, почему у некоторых людей так разыгрывается воображение? Многие видели женщину с белокурыми волосами, которая им раньше не встречалась и тут же поскакали к телефону. Идиоты!

До дома магистрата, правда, было 5 минут езды, десять минут ушло на то, чтобы суетливый маленький человечек подписал ордер на производство обыска, еще пять минут — на бесконечные вопросы, хотя с самого начала было понятно, что зря такой документ полиция требовать не станет.

Затем они возвратились на участок. Посреди приемной стоял Дэвис. Он разговаривал с дежурным сержантом. У Дэвиса был длинный тонкий нос с острым кончиком и резко очерченные скулы, умные глаза, быстрые, экономичные движения.

— Для меня есть поручение, сэр? — спросил он.

— Отправляйтесь к дому Вейта и ждите меня снаружи, хорошо? Передайте сержанту, стоящему на посту, чтобы он задерживал всех, выходящих из дома и входящих в него.

— Ясно, сэр…

— К чему это? — спросил Картер, когда Дэвис побежал вниз по лестнице.

— Не исключено, что некоторые вейтовские добровольцы приходят сюда в его отсутствие надписывать конверты. А мне бы не хотелось, чтобы стало известно об этом обыске.

— Разумно, спустимся в столовую, хоть пива выпьем, — предложил Картер, — у тебя есть еще время до приезда твоих ребят. Хочешь, кое-что услышать?

— Всю жизнь любил новости.

— Какая муха тебя укусила? — удивился Картер. — Что ты огрызаешься? Я всего лишь хотел сказать, что Дэвис создан для сыскной работы. Он проявил себя с наилучшей стороны во время операции по задержанию убийцы Аткинсона, и сейчас лезет вон из кожи, хотя это и не его прямые обязанности. Конечно, нужно учитывать личный фактор…

— Что это еще за личный фактор?

— А ты не знаешь? Дэвис уже несколько недель встречается с дочерью Аткинсона, Бэтти, хорошенькая девчонка и не дура… Дэвис будет большим подспорьем для миссис Аткинсон.

— Наверное, — задумчиво согласился Роджер, — а как Аткинсоны устроены материально?

— Ну, миссис Аткинсон получит пенсию, так что ей нечего особенно волноваться. Несколько лет назад они выиграли крупненькую сумму на скачках, и таким образом сумели приобрести себе домик, в котором до сих пор живут. Как мне говорили, десять тысяч…

Роджер промолчал, но ему в голову пришла новая мысль, новая и потрясающая. Аткинсон получил эти деньги как раз после несчастья с миссис Роули. Совпадение?

Не только Аткинсон, но и вторая, ныне покойная, свидетельница — мисс Брэй.

Да, у него возникло несколько туманных, но вполне сформировавшихся подозрений, догадок, которые он предпочел держать при себе до того момента, когда они станут более определенными.

Итак первое: действительно ли деньги Аткинсона и мисс Брэй имели столь невинное происхождение?

Но до утра он ничего не мог выяснить. Картер отвел Роджера в небольшую современную столовую, ярко освещенную лампами дневного света. В ней сидело с полдюжины человек, двое играли в домино, еще двое — в карты. Судя по взглядам, которыми его наградили, Роджера узнали. Картер подошел к стойке и заказал две кружки эля.

— Здесь все страшно переживают из-за Аткинсона, — сказал он, — хотя парни не хотят показывать своих чувств, но они готовы собственноручно вздернуть убийцу на фонарь. Но пастор Пит? Прости меня господи, но половина людей считает, что он не от мира сего, скорее святой, чем грешник. Вот, если бы только выражался поаккуратнее! Если они узнают, что…

— Его хорошо знают? — спросил Роджер.

— Отлично.

— Часто ли случалось так, что он взвинчивал себя до такой степени, что начинал заикаться и производил впечатление невменяемого? Ни дать, ни взять — странствующий дервиш!

— Ясно, что ты имеешь в виду. Когда он начинает заикаться, это скверный признак, просто не знаешь, в своем ли он уме? Но надо сказать, с ним давненько такого не бывало, за последнее время он поуспокоился.

— Ты не знаешь, когда он познакомился с мисс Джун Эйкерс?

— Вообще не знал, что он с ней знаком. Возможно, Аткинсон знал, но… — он отхлебнул пива. — А что?

— Она как-то не подходит к этому вождю группы полоумных, — сказал Роджер.

— Тебя бы поразило, какие люди приходят помогать Питеру Вейту из тех, кто недавно потерял близких в дорожных катастрофах или сам оказался искалеченным. Компания Вейта как раз то, что им требуется в трудную минуту. Но потом они остывают, либо его манеры их отпугивают, либо время притупляет горечь утраты. Люди — терпеливые создания, ты это знаешь!

— Откровение Эльфи Картера, — подмигнув, сказал Роджер. — Послушай, когда я уйду, попробуй разнюхать, когда Вейт познакомился с мисс Эйкерс. Идет?

— У нее стройные ножки?

— Она вообще стройная и хорошенькая.

— Ах ты дамский угодник, — хихикнул Картер, приканчивая пиво. — Еще по одной?

— Нет, благодарствую, — сказал Роджер. — Я поднимусь наверх выяснить, не прибыли ли мои ребята. — Они вышли вместе под пристальным взглядом всех присутствующих. Как раз в тот момент, когда они добрались до дежурки, к подъезду подкатила машина, из которой вышло двое людей: детективы-сержанты из Скотланд-Ярда по имени Виллис и Кру, — значительно моложе его и значительно более миниатюрные. Один был фотографом.

На сборы ушло не более пары минут.

— Ну, доброго утра, — прогудел Картер, — смотрите, не снимайте плакатов Вейта. Впрочем, они и не заслуживают такого наименования!

— Я пойду первым, — сказал Роджер сотрудникам, когда они подъезжали к дому Вейта. — Вы поезжайте подальше и остановитесь неподалеку. А я тем временем потолкую с дежурящим здесь сержантом.

Когда они подъехали к полям, стало как-то еще темнее, освещение повсюду заставляло желать много лучшего.

Не подозревая, что он думает примерно то же самое, о чем размышлял сержант Аткинсон за пять минут до смерти, Роджер взглянул на темные очертания домов. Выйдя из машины, он неслышно двинулся по дорожке. Резиновые подошвы скрадывали шум шагов.

Сержант дежурил на условленном месте.

— Кто-нибудь входил?

— Один мужчина перед тем, как констебль Дэвис передал мне ваше распоряжение, сэр. Он все еще в здании.

— Спасибо. Где Дэвис?

— На участке, сэр.

— Спасибо, — повторил Роджер.

Дэвис скрывался за деревьями, его не было заметно вплоть до той минуты, когда он пожелал себя обнаружить. Очевидно, ему нравилось работать с Роджером. Однако последний понимал, что было бы неразумно слишком хвалить молодого полицейского.

— Оставайтесь снаружи и предупредите нас, если возникнут какие-то осложнения.

— Слушаюсь, сэр.

Роджер возвратился к сотрудникам Ярда, которые ожидали около своей машины, но его настолько терзала мысль, недавно пришедшая в голову, что он бросил парням «одну минуточку», а сам побежал к ближайшему телефону-автомату и вызвал Ярд. Ему ответил дежурный старший офицер Ричард Рид.

— Дик, мне дозарезу нужно узнать, откуда жена сержанта Аткинсона получила деньги, как раз перед тем, как он уехал из Лигейта. Свяжись с Лигейтом и выясни, на каком футбольном или конно-спортивном матче она выиграла. Вообще все, что имеет к этому отношение.

— Будет сделано, — ответил Дик, — а в чем дело, старина?

— Есть одна мыслишка. Если выигрыш был на самом деле, я ее выброшу на помойку. Ну, а коль возникнут сомнения, придется потрудиться…

— Думаешь, могут быть сомнения?

— Сначала нужно проверить все футбольные и другие выигрыши, причем чем скорее, тем лучше, — уклончиво ответил Роджер, — и прошу тебя держать язык за зубами.

— Ясно, Красавчик, если лигейтская ночная смена не в курсе дела, придется потревожить Джема Конноли.

— Добро, — ответил Роджер.

Он вернулся к сотрудникам Ярда, поджидающим его в ночной тишине. Кругом не было видно ни зги, несмотря на то, что из холла пробивался желтоватый свет.

Эксперт не потребовался, потому что дверь отворилась при легком нажиме на ручку. Огромный холл казался пустым, даже когда они все втроем вошли в него. Царила какая-то совершенно неестественная тишина, поэтому невольно они стали ступать неслышно. Роджер по-прежнему шел первым.

Из-за одной двери доносилась едва слышная музыка радио… Однако дом производил впечатление нежилого.

Поднявшись на половину первого лестничного марша, Роджер остановился и втянул в себя воздух.

— Где-то горит, правда, сэр? — спросил длинный Виллис, тоже поводя носом. — Пахнет керосином, а?

— Верно, керосином, — подтвердил Кру, приподнимая свой фотоаппарат.

Роджер бегом бросился в квартиру пастора Пита.

Здесь сильнее ощущался запах керосина и дыма, но не было видно ни дыма, ни огня. Он надавил плечом на дверь, но она была слишком массивна, чтобы поддаться его усилиям. Тогда он вынул из кармана отмычку, двое сотрудников стояли по бокам, освещая замок фонариком.

Роджер заставлял себя не спешить и вскоре почувствовал, что сейчас справится с замком, только бы не соскочила защелка, а то придется начинать сначала.

Не было никакого сомнения, что запах гари доносился из этой квартиры.

Замок щелкнул.

— Таки справились! — похвалил Кру.

Роджер нажал на ручку и распахнул дверь. Это было равносильно тому, что если бы он отворил печную дверцу. Перед самым порогом бушевало яростное красное пламя, он видел, как огонь неистовствовал в комнате собраний Компании. Всюду расползался удушливый дым, который, казалось, тянулся из широко распахнутого окна. Интересно, имеется ли в квартире огнетушитель?

Ящики, в которых хранились списки и документы Компании, были опустошены, на полу валялись какие-то бумаги.

Зрелище напоминало комнату миссис Китт после погрома, но здесь опасность усугублялась пожаром.

Дым не давал им возможности перешагнуть через порог.

Кру надрывно закашлялся.

— Телефон… Вызовите пожарников, — распорядился Роджер, — бегите, нужны огнетушители!

Он видел, как его спутники кубарем скатились с лестницы, сам же он все-таки решил попытаться пробраться в горящую комнату.

Пламя достигало лица, слепило глаза. Записи, ради которых он сюда явился, жарко пылали, очевидно, они были политы керосином, а потом уже подожжены.

Голыми руками тут ничего не сделаешь. Если бы в квартире имелся огнетушитель, кое-что можно было бы спасти.

Остальные помещения пока еще не были затронуты. Надежды найти огнетушитель почти не было, но стоило поискать.

Через полуоткрытую дверь он заглянул в кухню: раковина, блестящие краны, кафель. Он шире открыл дверь и вошел внутрь, не обратив внимания на то, что следом за ним из-за двери крадется человек, высоко подняв над головой смертельное оружие.

Топор…

15

Драгоценные записи

Роджер заметил нападающего только в ту минуту, когда тот замахнулся топором, чтобы опустить его ему на голову. Одним мгновением позже у него вообще не было бы никаких шансов на спасение.

Впервые в жизни Роджер почувствовал настоящий страх, как будто топор уже рассекает ему череп. Если только он повернется, чтобы выстрелить в человека, ему не миновать удара. Роджер сделал отчаянный прыжок вперед, заметив отблеск упавшего вниз топора.

Человек невольно покачнулся.

У Роджера не было времени на раздумья, он действовал быстро, подчиняясь инстинкту самосохранения. Но одно впечатление было особенно ярким: топор оказался слишком тяжелым для человека. Энергия, вложенная в удар, вывела его из равновесия, топор глубоко вошел в пол, а нападающий, запинаясь, бросился назад к двери.

Роджер круто повернулся.

Он увидел маленького человечка. Черные сверкающие глаза, бледное лицо. Ему показалось, что все соответствует ранее слышанным описаниям: небольшой рост, темная одежда, серая фетровая шляпа, курносый нос, немного раскосые блестящие глаза.

Роджер двинулся на него.

Человек не пытался сопротивляться, он прижался к двери, потом воспользовался имеющимся у него преимуществом расстояния в два ярда, и побежал. Проскользнув через дверь, он толкнул ее Роджеру в лицо, но недостаточно сильно, настоящего удара не получилось, но все же еще один ярд был отвоеван. Когда Роджер добежал до маленького прохода, незнакомец был уже подле дверей наружу.

Жар пламени все приближался.

Темный густой дым заполнил весь коридор и лестницу, стены были отражены зловещими отблесками огня. Курносый выскочил на площадку и захлопнул дверь прежде, чем Роджер добрался до выхода. Неожиданный сквозняк потянул дым и пламя в другую сторону, к открытому окну, и на какое-то мгновение возле Роджера практически стало безопаснее.

Он нажал на дверную ручку, оттянул задвижку и раскрыл дверь. Новая тяга снова направила дым и пламя в его сторону, но теперь это было безразлично. Роджер не видел беглеца, но слышал его шаги по лестнице.

Роджер выбежал на верхнюю площадку, ощупью нашел перила и прыгнул. Теперь он находился всего в двух ярдах от курносого, который почувствовал приближающуюся опасность и обернулся.

Роджер не останавливался.

Они бросились друг на друга.

Роджер был настолько тяжелее противника, что немедленно подмял его под себя и они покатились вниз по лестнице. Роджер не мог ничего предпринять, чтобы ослабить силу удара. В последнюю секунду он сообразил, что ничто не спасет голову противника, он непременно разобьется о порог.

Глухой звук падения тела заставил его содрогнуться.

Роджер почувствовал, как ослабло тело незнакомца, который лежал неподвижно, повернув лицо к стене. Глаза у него были закрыты, ноги — на верхних ступеньках. Дым нестерпимо ел глаза, было трудно дышать, но Роджер не мог пошевелиться.

Он не мог ничего сделать, не было сил.

Доктора бы…

Потом он услышал чей-то голос: «Вы живы, сэр?» — Кто это? Человек бежал к нему со всех ног. Гулко раздавались его шаги, сопровождаемые взволнованным: «Вы живы, сэр?»

Дэвис…

— Пошлите за полицейским хирургом, — очень медленно произнес Роджер, стараясь отчетливо выговаривать слова. — За каретой скорой помощи тоже. Поторопитесь!

— Вы невредимы?

— Да, живее, говорю вам.

— Слушаюсь, сэр. — В глазах Дэвиса играли красные отсветы пламени, бледное лицо казалось пунцовым, ибо дверь в квартиру пастора Пита была раскрыта.

Роджер с трудом поднялся и взглянул наверх. Пламя уже показалось у самого порога. Вот наружу вырвались клубы черного дыма, как будто подхваченные порывом ветра. Роджер начал подниматься по лестнице, крепко вцепившись в перила, так как у него все еще кружилась голова. Он понимал, что это пустая трата времени. Все отчеты сгорели…

На половине лестницы Роджер остановился, обозвал себя дураком и возвратился к неподвижному телу. Ему неприятно было вспоминать глухой звук падения, еще неприятнее смотреть на быстро увеличивающуюся лужу крови из расколотого черепа. Что бы то ни было, но кровотечение он сможет приостановить.

Нагнувшись над незнакомцем, Роджер заметил маленький белый пакетик с порошком, очевидно, выскользнувший из кармана пиджака упавшего. Внутри было мелкое, похожее на муку, вещество. В эту минуту Роджер почти позабыл про курносого. Вот оно, столь неожиданное открытие, способное почти полностью изменить ход расследования. С огромными предосторожностями Роджер окунул кончик пальца в порошок и лизнул его.

— Так оно и есть, — громко сказал он, — это — «снег».

В карманах разбившегося человека было несколько пакетов с опиумом.

А Чарльз Джексон составлял отчет о работе правительственной комиссии по распространению опасных наркотиков.

Через несколько минут прибежали Виллис и Кру с огнетушителями, за ними прибыли пожарные. Однако, никакой надежды проникнуть в помещение Компании не было, и Роджер только бы помешал пожарным. Поэтому он спустился площадкой ниже.

Появился доктор, приехавший на санитарной машине, за ним — Дэвис.

— Я передал по радио, сэр, из вашей машины. Решил, что так быстрее всего.

— Весьма остроумное решение, — похвалил Роджер и протянул Дэвису портсигар, наблюдая за тем, как врач и санитары склонились над неподвижной фигурой. Опиум теперь находился в его собственном кармане, оттягивая его свицовым грузом.

— Не дай бог, чтобы я его убил! — сказал он вслух.

— Лучше так, чем если бы он убил вас, сэр, — философски заметил Дэвис, — ведь я встречал его неоднократно, даже видел, как он вошел сюда. Мне казалось, что он один из компаньонов мистера Вейта.

— Я этого и опасаюсь.

— Что, он окончательно потерял голову? — деловито осведомился Дэвис, — я всегда поражаюсь, сэр, что толкает людей на такие дикие поступки?

— Пожалуй, в данном случае я знаю причину, — сказал Роджер, но этим и ограничился.

Опиум или отсутствие его могли вызвать у наркомана как раз такой приступ, какой Роджер недавно наблюдал у Вейта.

— Интересно знать, что же хранилось в папках и документах Компании?

Он снова отправился наверх, но не дойдя до площадки, на которую выходила квартира Вейта, убедился, что внутрь не попасть. На лестнице находились три пожарника со своими змееподобными шлангами. Они обливали помещение водой. Остальные пожарные толпились сзади.

Старший офицер, седоволосый пожилой человек, нетерпеливо оглядывался вокруг.

— Мало места! — пожаловался он.

— Спасите все, что возможно, из большой комнаты, — обратился к нему Роджер, показывая свое удостоверение. — Я не стану мешаться у вас под ногами, но постарайтесь спасти хоть что-нибудь.

— Скажите, что нам крупно повезет, если мы сумеем предотвратить дальнейшее распространение пламени, — проворчал офицер, — что касается той комнаты, то от нее вообще ничего не останется…

В 10 часов Роджер вылез из машины возле дивизионного полицейского управления. Пронзительный ветер заставлял его дрожать от холода. Сегодня было прохладнее, чем до этого, на протяжении всей недели. И к тому же, невероятно темно.

Он посмотрел на часы, висевшие над входом в здание.

В «Гранаде» Вейт со своей девушкой все еще смотрели фильм. Действительно ли они ни о чем не догадывались? Гадать бесполезно!

Они подъехали прямиком к автостоянке за зданием кинотеатра, сообщил Дэвис. Потом они без задержек вошли в кинотеатр, купили билеты и прошли в зрительный зал, так что ничто не говорило о том, что у них были какие-то иные намерения.

Но почему же тогда этот человек явился в квартиру уничтожить отчеты? Почему он выбрал для этого тот самый час, когда Роджер навестил Вейта? Снова совпадение?

Как только Джун и Вейт вошли в кино, Дэвис отправился в Главное Управление, по дороге заглянув к Бетти Аткинсон. Но на это у него ушло не более пяти минут. Впрочем, в помещении «Гранады» имелся телефон, откуда Вейт или девушка могли позвонить курносому и отдать распоряжение.

Дэвис снова возвратился к кинотеатру и справился у контролера, сразу ли Джун с Вейтом прошли в кинозал и не звонил ли кто-нибудь из них по телефону? Дэвис дождался конца сеанса, ему было приказано снова проследить за этой парой. Может быть, они поедут вместе к Вейту, или он проводит девушку домой?

Второй детектив дежурит у телефона, его задача — предупредить, когда все выйдут из кинотеатра. Роджер хотел вернуться в обгоревший дом и лично посмотреть, какова будет реакция Вейта.

Картер находился наверху в небольшом кабинете, по-прежнему окруженный дымовой завесой, с расстегнутым воротничком и ослабленным галстуком, краснолицый и, как всегда, необычайно деятельный.

— То, что тебе необходимо в первую очередь, это помыться и почиститься, — приветствовал он Роджера, — а сейчас ты выглядишь заправским трубочистом на детском елочном представлении. Для тебя имеются кое-какие материалы, теперь ты сам можешь убедиться, как оперативно работает наше отделение в случае необходимости. Эта Джун Эйкерс, часом, ты не знаешь, она состоит в родстве с другой интересующей нас особой?

— Ты хочешь сказать, что она — племянница миссис Китт?

Лицо Картера вытянулось.

— О, господи, — вздохнул он, — вся беда в том, что временами ты бываешь совсем таким, как гласит о тебе молва… Правильно, она — племянница миссис Китт. Один из наших парней два года назад служил в Лигейте, он узнал мисс Эйкерс, в течение двух последних месяцев ее частенько встречали в обществе священника в Тоттинге на Хай-стрит. Мои ребята судачили на эту тему в столовой. До меня история не дошла, я не охотник до сплетен, но ребята знали. Это — пункт первый, пункт второй: имеется пачка документов из Лигейта по делу миссис Роули, фотографии и все такое… Они тебе сейчас нужны?

— Дай, пожалуйста.

— С чистотой можно повременить, да?

— А, не в первый, и не в последний раз, — отмахнулся Роджер, вынимая из кармана то, что изъял у курносого. Сейчас он чувствовал даже большее напряжение, чем в начале расследования, потому что это открывало новые, почти пугающие перспективы.

— Попробуй! — предложил он.

Картер нахмурился:

— Что это?

— «Снег»…

— Мой бог, вот это все?

— Говорю тебе…

— Нашел в квартире Вейта?

— Обнаружил у парня, собиравшегося удрать из квартиры Вейта. Отправь все это в Ярд специальным нарочным, хорошо? Чем раньше мы разберемся в этом деле, тем лучше.

— Ну, знаешь… — только и нашелся что сказать Картер.

Роджер протянул ему пакеты с наркотиками, затем присел к свободному столу и раскрыл документы о деле миссис Роули. Ему прислали все: фотографии миссис Роули, чертежи, полицейские диаграммы, показывающие место, где произошла автомобильная катастрофа, медицинское свидетельство, газетные вырезки, и самое емкое — чуть ли не стенографический протокол судебного заседания. Здесь имелись показания всех свидетелей, как обвинения, так и защиты. Была приложена речь самой миссис Китт и ее резолюция о том, что уголовное дело возбуждать не следовало, что она не понимает, о чем думает полиция, вот так пуская на ветер народные деньги. Это было написано без всяких комментариев.

К делу было приложено несколько фотографий потерпевшей: одна — где она лежала на асфальте, сразу же после аварии, под самыми колесами «Ягуара», а из машины вылезал человек. Остальные зрители были представлены только ногами. Кроме того были еще два портрета миссис Роули, где она выглядела точно так же, как ее описывали: миловидная, скромная и симпатичная, чем-то напоминавшая мать Питера Вейта.

Имелась фотография, во весь рост, водителя «Ягуара». Это был хмурый детина с тяжелой челюстью и широко расставленными глазами, который на снимке казался бизнесменом средней руки, причем процветающим бизнесменом. Его показание было ясным и лаконичным, а в сочетании с показаниями других свидетелей защиты, у магистрата не оставалось никакого выхода, как прекратить слушание дела.

— Как идут дела? — спросил Картер, входя в кабинет.

— Великолепно, — буркнул Роджер, — мисс Брэй — свидетель защиты, Аткинсон — свидетель защиты, вызванные защитником Чарльзом Джексоном, миссис Китт — судья, одобрившая решение. Почти полный охват! Эльфи, свяжись с Ярдом, пусть они разыщут Бенджамина Каклиффа, водителя «Ягуара». — Он постучал по фотографии. — Поскольку все защитники этого парня так или иначе пострадали, он может быть следующим в списке. Я обязательно встречусь с ним, как только немного разберусь в текущих делах, но тем временем надо организовать его охрану и проследить, чтобы с ним ничего не случилось.

Картер уже снимал телефонную трубку.

— Что у тебя на уме, Красавчик? Решил, что этот оргкомитет Вейта… — он остановился. — Нет, провалиться мне на этом месте, нет! — Он передохнул, потом сказал в трубку: — Джимми, дай-ка мне Дика Рида. — Потом снова повернулся к Роджеру: — Считаешь Вейта сумасшедшим? Может быть, наркоман?

— Кто-то наркоман, а кто-то пришел в ужас, что мы сможем обыскать помещение Вейта, то ли из-за «снега», то ли из-за отчетности Компании. Еще слава аллаху, что я успел записать имена и адреса членов оргкомитета, в который, кстати, входит мистер Эльф. Первой погибла мисс Брэй, сбитая на перекрестке примерно три месяца назад. Она работала в семье неких Мароденов, присматривала за ребятишками. Она успела отбросить девочку с опасного места, а сама… Ну, так вот, проверь, не связаны ли Мародены с пастором Питом.

— Алло, Дик, это Эльф. У меня для тебя работенка, так, на неделю от Красавчика Веста. — Казалось, он совершенно позабыл о присутствии Роджера, и продолжал оживленно говорить. Но тут послышался стук в дверь и в кабинет вошел одетый в форму констебль.

— Мистер Вест, сэр, велено передать вам, что в «Гранаде» закончилось представление и зрители расходятся.

— Прекрасно, — сказал Роджер, — благодарю.

Он жестом показал Картеру, что уходит. Тот помахал рукой и Роджер бегом пустился с лестницы. Его машина была повернута в нужном направлении. В данный момент была забыта вся неразбериха данного дела. Роджера интересовало только одно: как Питер Вейт и Джун Эйкерс будут реагировать на пожар?

Около темных Филдз сгрудились машины, непременная толпа зевак стояла против обгоревшего дома, но отсюда практически не на что было смотреть. Пожарники уже скатывали шланги, одна машина уехала. Подошел полицейский сержант доложить, что несколько пожарников находятся в здании, что сгорела всего одна комната, но так сильно, что в одном углу провисала крыша и прогорел пол.

— Вряд ли в ней можно что-то отыскать…

— Плохо, — вздохнул Роджер, и тут услышал дребезжание мотоцикла и взглянул на дорогу. Это был Дэвис, на что Роджер и рассчитывал.

У Дэвиса определенно имелся примечательный талант появляться именно в тот момент, когда в нем больше всего нуждались. Он подъехал к обочине и подбежал к Роджеру.

— Они прямиком прошли в кинозал, сэр, это совершенно точно, — доложил он.

— Вы не узнали, ни один из них никуда не выходил из зала, скажем, в туалет?

— Убедился, что телефоном пользовались всего дважды, раз — контролер, и второй — кто-то с улицы. Автомат находится перед глазами кассирши и билетерши, стоящей у входной двери. Они обе сказали мне одно и то же. Кассирша ушла домой в девять часов, а мы знаем, что этот тип забрался в квартиру раньше девяти. Таким образом, эти свидетели могут присягнуть, что ни Вейт, ни девушка никому не звонили.

— Да, вполне убедительно, — согласился Роджер, — благодарю вас, Дэвис.

Мимо здания очень медленно ехало несколько машин, и водители и пассажиры были явно заинтересованы и озадачены.

Из-за угла показалась еще одна машина и остановилась.

Полицейский заговорил с водителем и даже с такого большого расстояния Роджер увидел, что это женщина.

Он направился к машине. Правильно, «Хильмак» Джун Эйкерс.

До него долетел голос Вейта, который что-то спрашивал. Затем Вейт вышел с одной стороны, девушка — с другой. При ярком свете уличного фонаря они во все глаза смотрели на верхушку здания, девушка положила руку на локоть Вейту, на физиономии которого было написано недоумение и недоверие.

Конечно, в таких делах трудно было быть уверенным, но Роджеру показалось, что пастор был не просто удивлен, но поражен.

Потом Вейт закричал:

— Мои отчеты, мои драгоценные отчеты! — и побежал к дому.

— Питер! — закричала Джун, быстрыми шагами устремляясь за ним. — Питер, вернись!

Роджер дал им возможность войти, потом отправился сам туда же…

16

Отчаяние

Преподобный Питер Вейт стоял на площадке перед своей дверью и смотрел на причиненный ущерб. Вода наделала бед не меньше, чем огонь. Вся площадка, маленькая передняя и комната заседания компании были покрыты месивом из обгоревшей бумаги, обуглившегося дерева и воды, или вернее, «черной жирной грязи». Большие следы вели на кухню, но Вейт смотрел только на комнату заседаний.

Рука об руку с ним стояла девушка.

По другую сторону находился пожарник, готовый, очевидно, остановить его, если он вздумает двинуться дальше.

У Вейта было какое-то зеленовато-серое лицо, на лбу выступили капельки пота. Его глаза выражали неописуемый ужас, губы были полураскрыты. По-видимому, у него перехватило дыхание.

Из коридора виднелись остатки бывшего несгораемого шкафа для бумаг. Жар был так велик, что он сильно деформировался, и даже кое-где расплавился. Все ящики были выдвинуты, внутри виднелась черная масса золы и пепла, все документы наверняка целиком сгорели. Несгораемый шкаф покоился на одном боку, подле него в полу зияла огромная дыра, так что можно было видеть потолок находившейся под ним комнаты.

— Все-все, — проговорил Вейт тихим трагическим голосом, — все…

— Питер, ну… — начала было девушка.

— Труд десяти лет, — продолжал он, как будто ее здесь и не было, — целых десяти лет, и все уничтожено, даже списки тех, которые старались помочь. Все…

Его взор остановился на плакатах, развешанных по стенам, большинство из них обгорело и было совершенно неузнаваемо. Только картинки, прикрепленные под самым потолком, уцелели, хотя изрядно закоптились.

— Труд десяти лет, — повторил он совершенно разбитым голосом, — похоже, что и бог против меня…

Повернувшись, чтобы положить руку на плечо Вейту, как будто ее прикосновение могло помочь ему справиться с собой, Джун Эйкерс заметила Роджера. До этого она его не видела. Она не заговорила, но и не пыталась отвести глаза.

Роджер обратился к пожарникам.

— Необходимо рассмотреть все, что осталось в этом несгораемом шкафу. Можно ли к нему подобраться?

— Пожалуй, мы сумеем, если это действительно необходимо.

— Предельно… А где пишущая машинка?

— Ее мы вытащили, — ответил пожарник, — она внизу вместе с другим имуществом, спасенным из остальных комнат. Учитывая, что успело натворить пламя к тому моменту, как мы прибыли, наши ребята поработали совсем не плохо!

— Кто же станет спорить, — поспешил ответить Роджер, — первоклассная работа!

Так оно и было. Он проследил, как пожарник подозвал к себе еще несколько человек и они с большими предосторожностями вошли в комнату, чтобы вытянуть оттуда остатки несгораемого шкафа. Потом он перевел глаза на Джун Эйкерс:

— Вы не знаете, есть ли у мистера Вейта такие знакомые, у которых он мог бы сегодня переночевать?

— Он может поехать ко мне, — ответила девушка, — у меня достаточно свободного места.

— Люди могут неправильно истолковать…

— Мне наплевать на то, что подумают люди, — ответила она без излишней горячности ровным, хотя и несколько сердитым тоном.

— Это может быть неприятно мистеру Вейту, — настаивал Роджер.

— Ну и пусть. Давно пора ему начать думать о себе, а не о других, — резко ответила Джун Эйкерс, — фактически он себя приносит в жертву, он…

— Почему бы вам не отвезти его в дом вашей тетушки в Лигейте? — посоветовал Роджер. Поскольку там живут ваши дядя и тетя, сплетни исключаются, а с другой стороны вы будете иметь возможность присмотреть за мистером Вейтом.

Ее очевидно удивило то, что он знает о ее родстве с миссис Китт. Вейт не обращал никакого внимания на их беседу, он буквально онемел от картины погрома. И все же он повернулся спиной к комнатам, руки у него были сцеплены, глаза сверкали.

— Я отправлю с вами человека, — пообещал Роджер девушке.

— Прекрасно обойдусь и без него, — возмутилась Джун.

— Не сомневаюсь, но я пошлю с вами человека и сам приеду, как только выберу свободную минутку. Нам необходимо кое о чем поговорить.

Он улыбнулся, ожидая ее возражений, но она молча повернулась к Вейту и протянула ему руку. Держась за руки, они стали спускаться по лестнице.

Роджер вошел в квартиру. Пожарники уже передвинули несгораемый шкаф на более надежный участок пола. Следующим этапом было переправить его в соседнюю комнату, которая почти не пострадала, за исключением большой дыры в стене.

Роджер поспешил вниз, приказал Виллису ехать на машине вместе с Вейтом и девушкой, а Кру — их сопровождать.

После этого он снова поднялся в квартиру и принялся вместе с пожарниками изучать содержимое несгораемого шкафа. Как раз в это время на лестнице раздались тяжелые шаги и на пороге возникла массивная фигура Картера. Он выглядел необъятным в двубортном пальто из коричневого твида, все его подбородки дрожали. Пожарники осторожно вынимали обгоревшие остатки из несгораемого шкафа и складывали их в картонные коробки, но вряд ли что-либо можно было восстановить.

Во всяком случае, регистрационные карточки погибли полностью.

— Им пришлось поработать, верно? — с гордостью спросил Картер, который еще не успел, как следует, отдышаться.

— Да, потрудились на славу! Ну, а что тебя согнало с твоего кресла?

— Нечто весьма странное, Красавчик. Я подумал, что мне стоит лично с тобой повидаться. Понимаешь, этот парень, Каклифф, — водитель «Ягуара». У него жена — наркоманка…

Роджер ничего не сказал, он стоял неподвижно, давая возможность «осесть» ночным открытиям. Наркотики в кармане курносого, возможно, наркотики в комнате Вейта, а теперь вот это…

— Сколько времени они занимались этим делом? — спросил наконец Роджер.

— Вроде бы больше года. Парень черт знает что выдержал и пережил. Что ты на это скажешь, Красавчик?

— Какой наркотик?

— Героин.

— Известно, где она его достает?

— Нет, она уже прошла один курс лечения, сейчас проходит второй.

— Еще что-нибудь известно?

— Нет.

— Где Каклифф?

— В своем доме на Реджент-парк. За домом следят, но я не делал попыток с ним связаться. Я переговорил с Мики Смитом из Сент Джон-Вуда, он помнит этот случай. По его словам, несколько лет назад миссис Каклифф завела дружбу с компанией кутил. Возможно, у них она и получала наркотики, но муж так и не сумел добиться истины. Она твердит, что впервые ее «угостили» неизвестные ей люди. Обычная история: для начала небольшая доза, приятные сновидения, а потом… Это ей влетает в копеечку, можете не сомневаться, — то есть Каклиффу, разумеется.

— Таким образом в составе защиты по делу Роули нет ни одного человека, кому не пришлось бы пережить бог знает что, — подвел итоги Роджер. — Огромное спасибо, Эльфи. Что сообщили из госпиталя в отношении человека с разбитой головой?

— Без сознания… Пока все по-старому…

Роджер зажег сигарету. В голове вихрем проносились разные мысли, одна сменяла другую.

Весь состав защиты пострадал, здесь нельзя предположить ничего иного, кроме злого умысла.

— Разузнали что-нибудь о самом Роули? — спросил Роджер.

— До сих пор ничего, — покачал головой Картер. — Вскоре после смерти жены он уехал из Лигейта, вот и все. Я просил Ярд разыскать его. Но, конечно, этот человек не стал бы…

— Нам ничего не известно, верно? — грубовато прервал его Роджер, а потом взглянул в сторону пожарников.

Практически вся обуглившаяся бумага была вынута и разложена по коробкам. От малейшего прикосновения она рассыпалась в пыль. Вряд ли можно было рассчитывать хотя бы отчасти восстановить уничтоженные записи…

Роджер подошел ближе, заметив, что пожарник внимательно разглядывает заднюю стенку одного из ящиков, как если бы он что-то не мог понять. Ящик настолько покоробился, что вроде бы удивляться нечему.

— Что-то расплавилось, — пояснил пожарник, — какой-то металл, свинец скорее всего. Внутри лежали не только бумаги… Нет никакого сомнения, — он поскреб внутри отверткой, — видите.

— Какой-то порошок?

Картер буквально подпрыгнул:

— Порошок?

— Ага…

— Дайте-ка посмотреть, — попросил Роджер. Внимательно посмотрев на потемневшее вещество, приставшее к отвертке, он взял его на кончик пальца, понюхал, но ничего, кроме сильного запаха гари, не почувствовал.

— Это необходимо немедленно отправить на анализ, — распорядился он, — а результат немедленно сообщить мне по телефону в дом миссис Китт, ладно, Эльфи? Я сейчас же еду туда. Если это то, что я предполагаю…

— То мне ясно, кого ты упрячешь за решетку, чтобы охладить ему голову, — сказал Картер с угрюмой усмешкой.

Роджер ехал один по темным улицам лондонского пригорода. Почти все витрины магазинов не были освещены, а одни фонари не могли рассеять мрак.

Большая часть пути пролегала по центральным улицам, пустынным в столь поздний час, только кое-где встречались автобусы. Он поддерживал непрерывную связь с Ярдом и с машиной, следующей за Джун и Вейтом. Их он вызывал трижды, все шло нормально.

Пока Джун забегала домой за своими спальными принадлежностями, Вейт оставался в машине. Это была их единственная остановка. В настоящее время они уже добрались до Лигейта и скоро будут в доме миссис Китт.

Дальнейшее сообщение о поджигателе в Ярд не поступало, он еще не приходил в себя.

Роджер находился у самой границы Лигейта, когда у него щелкнуло радио и он услышал знакомые позывные:

— Вызываем инспектора Веста, вызываем инспектора Веста, — это походило на призыв. — Вы меня слышите?

— Вест слушает, имеется ли связь?

— Да, сэр. На ваше имя поступило сообщение из лаборатории. Первый присланный порошок — 100% опиум, второй — героин 85 %, 15 % тальк… Сообщение закончено. Все… Как слышали?

— Спасибо. Все понял.

Он щелкнул ручкой.

Похоже, что в данном деле действовал безумец, но ведь опиум и героин способны довести людей до состояния невменяемости, стремление заполучить наркотики окончательно лишает всякого благоразумия.

Он прибавил скорость. Лигейт был ему хорошо знаком. Он поехал по Бродвею, чтобы сократить путь до Пустоши. Как странно, что миссис Китт и Вейт жили в домах, расположенных у незастроенных участков, причем сами-то дома были примерно одного времени рождения и размера. Ну, уж это-то по крайней мере можно отнести за счет совпадения?

Можно ли…

Он завернул на дорогу, которая вела к дому миссис Китт. Ему уже был виден угол, из-за которого вышел наблюдательный полицейский констебль Пай, заметивший «Изо». Дом оказался менее темным, чем обычно. В нескольких окнах горел свет.

Роджер заглянул за угол и увидел три вещи:

Во-первых, машину, стоящую как раз перед воротами дома миссис Китт, ее боковые огни были включены. Свет уличного фонаря падал таким образом, что ему хорошо была видна фигура водителя.

Во-вторых, Питера Вейта, который в этот момент выходил из палисадника миссис Китт, совершенно не разбирая дороги.

В-третьих, полицейского на другом конце улицы, который выбежал на мостовую.

И вдруг в стоящей машине заработал двигатель, и она сорвалась с места.

17

На волосок от смерти

Вейт находился не более чем в 10 ярдах от Роджера, вторая машина тоже в ярдах 10 от него по другую сторону. Рев машины напоминал гудение самолета. Услышав его, Вейт обернулся, как бы подстегнутый необычным звуком и на какую-то долю секунды задержался на тротуаре. Руки у него были протянуты вперед, ноги широко расставлены, как будто приветствуя машину-убийцу.

Полицейский вцепился в машину, может быть, он рассчитывал таким образом изменить направление ее движения. Он дотянулся до дверцы, схватился за ручку и повис на ней, а Вейт с безучастным лицом стоял и ждал неминуемой смерти. На все это потребовалась какая-то доля секунды, жизнь и смерть сплелись в неразрывном клубке.

Роджер нажал на гудок.

Рев его, вернее, звук, — перекрыл рев двигателя. После этого он включил передние фары и направил их в лицо водителя. Он видел, как полицейского тащило по асфальту, заметил, как передние колеса все же завернули в сторону тротуара, на котором неподвижно стоял Вейт.

Колеса находились от него всего лишь в двух ярдах.

Нервы водителя сдали, он повернул руль, и машина изменила направление. Ее боковые колеса поднялись на каменную обочину, кузов накренился, потом снова выпрямился, машина набирала скорость.

Вейт очнулся от своего оцепенения и побежал. Констебль бежал рядом с машиной, делая отчаянные попытки раскрыть дверцу. Роджер ехал на тормозах. Машина сначала мчалась прямо на него, потом повернула в сторону почти под прямым углом.

Полицейского больше не было видно. Роджер повернул руль, стараясь толкнуть бандита боком, но тот снова вильнул в сторону. Послышался громкий скрежет металла, все-таки Роджер задел крыло машины, но она сумела проскочить мимо. Полицейский растянулся на мостовой. Вдали мигнули задние красные огни беглеца, который свернул на одну из боковых улиц Пустоши. Роджер включил радиопередатчик.

— Вызываю все машины, вызываю все машины. Говорит старший инспектор Вест с Лигейтского шоссе вдоль Пустоши. Всем машинам, находящимся в районе Лигейта, попытаться задержать машину марки «Моррис», черную или темно-синюю с поврежденным правым крылом. Передайте сообщение по радио…

— Сообщение получено, — раздался голос, — оно будет немедленно передано всем машинам, находящимся на участке Лигейта…

Роджер включил радио и выскользнул из машины. Полицейский не пострадал, он уже поднимался и спешил навстречу Роджеру. Вейт лежал ничком на тротуаре у самой стены вдоль участка миссис Китт. Роджеру были видны только его ноги, спина и затылок. Руки у него были подогнуты под себя.

Полицейский подскочил к нему и опустился на колени, подсунув руки под тело Вейта. Он немного выпрямил его, потом пощупал пульс.

— Ну, как? — спокойно спросил Роджер.

— Кажется, о'кей, ушибся. Похоже, он наткнулся на стену.

— Возможно.

Роджер узнал констебля Пая. Ну что ж, благодаря этому случаю выявился первоклассный работник.

— Думаете, ему необходим врач?

— Едва ли, сэр.

— Прекрасно. — Где-то вдали слышалось гудение мотора. Роджер невольно прислушивался: удастся ли патрульной машине задержать удирающий «Моррис»? Или же водитель сумеет ускользнуть? Вблизи тоже послышались звуки, где-то хлопнула дверь, наружу вырвался сноп света, потом раздались шаги бегущего человека, женские шаги. Роджер удивился, куда могли деваться Виллис и Кру, но не стал справляться у Пая. Он подошел к воротам и увидел Джун Эйкерс, которая со всех ног бежала к ним, четко вырисовываясь на фоне открытой входной двери.

— С Питером ничего не случилось? — спросила она тревожно.

— Упал, если я не ошибаюсь.

— Я слышала невероятный шум, — пробормотала она, потом проскочила мимо Роджера к Вейту. Она опустилась подле него на колени, как только что проделывал Пай, и пощупала ему пульс.

Пай помог перевернуть его на бок, так что теперь свет фонаря падал ему на лицо, невероятно бледное, с огромной шишкой и кровоточащей ссадиной на лбу. Девушка не потеряла головы. Как показалось Роджеру, она с величайшим самообладанием подняла глаза на Пая и попросила его помочь отнести Вейта в дом.

— Я и один справлюсь, мисс, — сказал констебль и поднял Вейта на руки с такой легкостью, как будто это был ребенок. Джун пошла следом вместе с Роджером, который внимательно изучал ее упрямый профиль, вздернутый подбородок и упрямую походку.

— Чего ради он вышел наружу? — спросил он у девушки.

— Ему позвонили по телефону.

— Вы не знаете, кто и откуда?

— Он не сказал. Просто положил трубку и сказал, что должен на минутку выйти с кем-то встретиться. Эта машина, должно быть, и ждала его.

— Да, чтобы убить.

— Это ужасно, а Питер… — она не договорила.

— Хотел покончить с собой, не так ли?

Она не ответила, но прибавила шагу. Они вошли в большую комнату, против той, где было совершено нападение на миссис Китт. Джун включила свет. Пай уложил Вейта на старомодный диван. Вся комната выглядела так, как будто ее обставили шестьдесят лет назад, после чего все осталось без изменений.

Вейт начал шевелиться.

— Может быть, дать ему глоток бренди, сэр? — спросил Пай, дотрагиваясь до кармана.

— Пусть сам придет в себя, — решил Роджер. — Скажите, разве сюда вместе с ним и мисс Эйкерс не прибыли еще два человека?

— Да, сэр, — ответил Пай, — но им позвонили из Ярда. Они уехали, а вместо них сюда едут двое других. Я сказал, что на некоторое время могу остаться подежурить.

— Прямо скажу, вам здорово досталось, чувствуете себя прилично?

— Да, благодарю.

— Ушиблись?

— Да нет, немного содрал коленки, вот и все…

— Почиститесь, если это необходимо, и подежурьте у входных дверей, чтобы меня пока не беспокоили. Ладно?

— Разумеется, сэр.

Пай вышел, прикрыв за собой дверь. Джун Эйкерс стояла у изголовья дивана. Сейчас она смотрела вниз на Вейта, потом прижала руки к голове и взглянула на Роджера. Ее ясные глаза затуманились, как если бы переживания этой ночи вызвали у нее ужасную головную боль.

— Что произошло, когда вы сюда приехали?

— Ничего особенного. Питер был невероятно подавлен. Ведь он давно живет на одних нервах, я знаю, что порой он просто недоедает, потому что большую часть своих денег отдает на нужды Компании. Боюсь, что вы не в состоянии себе представить, какой это был для него чудовищный удар, когда он увидел, что все уничтожено. Все!

Последние слова она произнесла точно так же, как Вейт, когда он увидел грязное месиво в комнате заседаний Компании.

— Что именно вы подразумеваете под этим словом «все»?

— Пожалуйста, не задавайте мне бессмысленных вопросов. Все, ради чего он работал вот уже девять лет…

— Компания по охране жизней?

— Разумеется, что же еще?

Роджер сухо сказал:

— Как раз над этим я и размышляю. Несколько часов назад он мне сказал, что был уже совсем готов отказаться от своей затеи с этой Компанией. Его терзало то, что большинство людей, некогда помогавших ему, совершенно утратили интерес и веру. Так почему же потеря адресов и имен людей, не желающих с ним сотрудничать, так сильно на него повлияла?

Она медленно покачала головой.

— Он никогда бы от этого не отказался. А потрясение…

— Думаете, что это было всего лишь потрясение? — насмешливо спросил Роджер. — Скажите, для чего еще использовалось помещение Компании?

Она не ответила, лишь судорожно глотнула. Очевидно, вопрос одновременно напугал ее и привел в замешательство. Она смотрела на Вейта, у которого начали дрожать ресницы и шевелиться пальцы.

— Что еще находилось в несгораемом шкафу?

— Все, — ответил пастор и это было похоже на вздох.

— Не притворяйтесь, что вы больны, отвечайте на мой вопрос. В несгораемом шкафу находился порошок. Что за порошок?

— Порошок? — как эхо повторил Вейт, его взгляд стал более осмысленным, было видно, что он старается собраться с мыслями и ответить Роджеру. — Порошок? Тальк…

Роджеру было трудно понять выражение его глаз.

— Тальк, мы его… — он вздохнул и заговорил более связно, — у нас бывали вечеринки. Не все ж работа без отдыха. «Труд без потехи наскучил ребятам», — так поется в песне. Бывали у нас и танцы. Только… Я сказал «тальк», а что в нем особенного? — спросил он с недоумением. — Тальком посыпали пол, чтобы ребятам было не скользко потанцевать после работы.

Джун еле слышно произнесла:

— Он ничего не знает…

Роджер выпрямился:

— Зато вы знаете!

— Мне нечего вам сказать, — заявила племянница советника миссис Китт, — я ничего не могу вам сказать.

Больше она ничего не добавила.

— Хорошо, — сказал Роджер, когда из дивизиона прислали людей, — мы будем держать мисс Эйкерс и пастора Пита в Ярде до тех пор, пока ей не захочется заговорить. Да, Вейта тоже стоит забрать, может быть, в дальнейшем он не будет себя вести таким дураком, каким старается показаться сейчас.

Они находились в той комнате, где было совершено нападение на миссис Китт. С Роджером было трое местных полицейских работников. Ему не терпелось возвратиться в Ярд, где под рукой были всяческие специалисты и ничего не стоило связаться с нужными людьми. Возможности окружных управлений были ограничены, а в деле, где вопрос касался двух довольно отдаленных округов — Лигейта и Тоттинга, было крайне необходимо установить и наладить правильную связь.

Сегодня же требовалось проверить, чем были заняты бывшие члены Вейтовского комитета, нужны были данные о состоянии курносого, которого он разделал на лестнице в доме Вейта.

Он хотел знать, когда же можно будет снять показания с миссис Китт и что еще добавит ее супруг. Д-р Китт уехал в больницу вместе с сестрой, приехавшей его навестить. Нужно было еще повидаться с Бенжаменом Каклиффом по поводу его жены, выяснить, где она получала героин. Ему хотелось еще раз побеседовать с Джексоном. Теперь наметились две перспективы: причастность к старому делу о дорожном инциденте и участие в работе комиссии по опасным наркотикам.

Больше всего Роджеру хотелось заняться поисками Розмари Джексон. Жена Джексона не выходила у него из головы.

Она все еще продолжала спать и видеть удивительные сны.

Роджер отправил Питера Вейта и девушку под охраной в Скотланд-Ярд. Сам же поехал в Сент Джон-Вуд, где «ночной» инспектор сообщил ему дополнительные сведения о наркомании миссис Каклифф.

— Это печальный случай, Каклифф благодарит и боготворит свою жену. Она на пятнадцать лет его моложе, и у ней есть на что посмотреть. Время от времени она отправляется на «героиновый кутеж». Вы представляете, что это такое? И возвращается домой с изрядным запасом. И от того, что он знает, как она безумно страдает от наркотиков, он позволяет ей еще неделю его употреблять, а то и в течение пары недель… Позднее ему стало ясно, что дальше так продолжаться не может и он настоял на курсе ее лечения. Я знаю Каклиффа уже десять лет, сейчас он женат на развалине. Невероятная трагедия для такого человека, как он…

— Далеко ли он живет и где находится его жена? — спросил Роджер.

— Она дома, но они обманывают себя какими-то «лечебными курсами», — цинично добавил офицер.— Я разговаривал с Каклиффом, когда получил запрос из Тоттинга. Он сказал, что не ляжет ранее 2–3 часов ночи и с удовольствием встретится с вами, если вы заедете. Однако, он сомневается, что сможет помочь.

Было около часа ночи.

— Уверены, что сейчас не слишком поздно для моего визита?

— Только не для Каклиффа, — с уверенностью ответил дежурный. — Может быть, и мне с вами поехать?

Водитель машины, который покалечил почти четыре года назад миссис Роули, все еще бодрствовал.

Роджер располагал всего лишь его фотографией четырехгодичной давности, по которой он мог судить о его наружности. Живой же человек показался ему энергичным, настороженным и гораздо более напористым, чем он предполагал. Здание близ Риджент-парка было окружено собственным садом, оно восхищало своей простотой и элегантностью.

Первое знакомство с внутренним убранством порождало уверенность, что здесь гармонично сочетаются большие деньги и изысканный вкус…

Каклифф казался усталым, но никто бы не мог усомниться в его богатырском здоровье и полном материальном благополучии.

— Да, — торопливо сказал он Роджеру, — мне иногда даже приходит в голову, что это возмездие за смерть той женщины, хотя до сегодняшнего дня я не могу ни в чем себя упрекнуть. Я был не виноват. Обычно я езжу очень быстро, но на этот раз — со скоростью 25 миль в час… — он замолчал. — Порой невольно начинаешь думать, что на тебе лежит проклятье. Через несколько месяцев после того случая заболела моя жена. Сначала я не понял, что это наркомания…

Он снова умолк, пожав плачами. Роджер подумал, что перед ним находится «счастливый человек», которому принадлежит такой красивый дом и эта красивая комната с темно-синими бархатными драпировками и стильной мебелью, где его окружают другие доказательства процветания и материального благополучия, а по сути дела он глубоко несчастен.

— Я сообразил, что произошло через несколько недель после того, как она сбежала от меня, — продолжал он, — ведь она моложе меня. И я подумал, что причиной является какая-то любовная интрига. Поэтому решил, что если проявлю терпимость, она сама поймет, как это глупо. И она действительно возвратилась, но совершенно больной. Это было начало, она… — у него перехватило дыхание, — она во всем обвиняет меня.

— Почему?

— Она наотрез отказывается рассказывать, откуда она достает наркотики, но утверждает, что в одном из благотворительных комитетов, где она работала. Она очень много времени уделяла общественной работе, к этому ее принуждал, правда, я. Понимаете, ей практически нечем было заниматься и я считал это полезным. Получилось же…

— В каком именно комитете? — резко спросил Роджер.

— Не знаю.

— Может быть, комитет Питера Вейта по прекращению убийств на дорогах?

— Она в нем работала, да, но я не знаю, там ли она доставала героин, — упорствовал Каклифф, — все пытались ее убедить, даже медицинский персонал клиники Полли, где она проходила «лечебные курсы», но ее не переубедить. Мне кажется, она боится, что если откроет правду, то тем самым навсегда лишится наркотиков.

— Понятно, — сказал Роджер и вынул напечатанный на машинке список имен и адресов, которые он успел списать у Вейта до пожара. — Скажите, мистер Каклифф, кто вам известен из этих людей?

Каклифф дважды просмотрел список.

Роджер наблюдал за ним.

На месте этого человека нетрудно было вообразить Чарльза Джексона, в его глазах светился ужас и отчаяние Чарльза Джексона, до безумия влюбленного в свою молодую жену, которая так внезапно исчезла. Как бы он себя вел? И связано ли ее исчезновение с его докладом о наркотиках?

18

Колоссальное напряжение

— Единственное знакомое мне имя в этом списке, — Артур Роули, — сказал Каклифф, — но я его не видел со дня суда. После того я писал ему, спрашивая, не могу ли я что-либо сделать, ведь у меня есть деньги, а он нуждается. Но ответа не получил. Что я мог предпринять? Смерть этой женщины лежит на моей совести, поэтому мне хотелось хоть как-то поладить с ее мужем. Но мне была понятна его реакция, если, особенно в душе, он продолжал считать меня виновным. Если бы кто-нибудь убил мою жену…

Роджер его не прерывал.

— Если бы я сумел разыскать человека, впервые познакомившего жену с этой отравой, если бы нашел тех, кто снабжает ее героином в настоящее время, мне кажется, я бы их задушил собственными руками, — сказал Каклифф с необычайной силой…

— Вы не имеете понятия?

— Ни малейшего.

— Вы сказали, что она лечится дома?

— Пару раз она лежала в клинике Полли. Первые два раза это было сделано частным образом, полиция не была поставлена в известность. Я надеялся, что мне удастся ее вылечить без того, чтобы она почувствовала, что находится под надзором полиции. Понимаете, ее нервная система…

«У этого человека не жизнь, а ад», — подумал Роджер.

— В последний раз я заявил в полицию, но до сих пор им не удалось узнать, откуда она получает свои запасы, — говорил Каклифф безнадежным тоном. — Когда она выходит из дома, за ней следят. Мне пришлось пойти даже на это, но… Мистер Вест, моя жена была исключительно красивая женщина, очень добрая, щедрая и уравновешенная. Если бы вы наблюдали, как я, постепенное изменение, происходящее в ней, эту ужасную метаморфозу, вы бы испугались. Наркотики подействовали не только на ее нервную систему, но и на внешность, и на общее состояние. Иногда меня берет сомнение: та ли это женщина?

Казалось, все было сказано. Роджер пожелал спокойной ночи и вышел из комнаты.

— Что вы можете для него сделать? — спросил офицер из Сент Джон-Вуда.

— Все надо взвесить и продумать, — осторожно ответил Роджер, — скажите, что вам известно о клинике Полли?

— Безумно дорогое заведение для наркоманов и неврастеников. Неплохо, если это тебе по средствам. Постоянный врачебный персонал, штат квалифицированного обслуживающего персонала и с десяток консультантов, большей частью с Гарлей-стрит, или из Бимпола. Пользуется хорошей репутацией, но их работники — такие собаки, что с ними не особенно легко договориться. «Профессиональная тайна», видите ли! Наркоманы, бывает, окончательно свихиваются и… но для кого я все это рассказываю?

— Для меня, благодарю, — подмигнул ему Роджер. — А теперь я хочу узнать, возвратился ли домой Джексон?

Джексон не возвратился, а о Розмари до сих пор не поступило никаких известий. Имелось сообщение о том, что Джексон пока не выехал из дома матери жены.

Роджер возвращался в Окружное управление, ему не хотелось вылезать из машины. Час ночи. Глаза слипались от усталости, к утру она пройдет, но сейчас с ней было трудно бороться. Он не собирался возвращаться в свой пустой дом и пытаться заснуть дома. Ему нужно было повидаться с Джексоном. Необходимо пропустить стаканчик виски и все будет в порядке…

Он ехал быстро по практически пустым улицам и добрался до места менее чем за десять минут. Большие красные кирпичные здания Гражданской полиции были погружены в темноту, но большинство окон Департамента криминальных расследований было освещено.

Роджер оставил свою машину там, где было больше свободного места, торопливыми шагами прошел мимо дежурного полицейского и вызвал лифт. Сначала он прошел в свой совершенно пустой кабинет, включил свет. В комнате было прохладно — не топили. Устойчивый запах табачного дыма пропитал помещение, и он невольно закурил. Потом подошел к своему столу, заваленному докладами и напоминаниями. Здесь работы было, как минимум на два часа, но в данный момент он был не в состоянии заниматься этими пустяками.

Тут он вспомнил, что забыл в 10 часов позвонить Джанет.

Жена, конечно, поймет, что он был занят.

Он вздохнул, слегка смущенный.

Вечерние газеты переполнены описанием «несчастных случаев», подстроенных убийцей, его собственное имя упоминается сотни раз. Джанет увидит, чем он занят и станет волноваться. Какого черта он не удосужился позвонить? Но тут же невольно улыбнулся, припомнив, чем был занят в 10 часов. Сейчас было не время тревожить Джанет, но это самое первое, что он сделает утром…

Он просмотрел напоминания в поисках чего-либо неотложного, сверху лежала записка, написанная карандашом:

«В 11.40 звонила миссис Вест. Я сказал, ей, что ты уехал в Округ…»

Больше ничего существенного не было. Портрет Артура Роули, каким он был в период смерти жены, и краткие биографические сведения. Роули работал помощником управляющего небольшим филиалом аптеки, был квалифицированным фармакологом и, как будто, преуспевающим. В то время ему было всего 27 лет. Он производил впечатление слабовольного, мягкого человека. Легко можно был представить, как он дает советы молодым матерям, участвует в организациях по охране здоровья, отвешивает лекарства, порошки…

Порошки?

Вот еще третий человек, причастный к несчастному случаю четырехлетней давности, тоже связанный с медикаментами.

Роджер просмотрел менее внимательно остальную часть донесения о Роули. Его интересовал адрес и место работы.

Из сообщения Конноли явствовало, что тот уехал из Лигейта вскоре после смерти жены. Он больше не работал у Самартов, аптекарей, ни в одном из их отделений. У него не было родственников, — этот пункт Конноли проверил.

— Чем скорее мы разыщем Роули, тем лучше, — пробурчал Роджер. Он пометил, что необходимо усилить старания в этом направлении, затем закурил еще одну папироску и глубоко задумался.

Составило бы какую-нибудь разницу то, если бы ему с самого начала стало известно, что Роули работал фармакологом и имел доступ к опасным наркотическим средствам?

Раздался телефонный звонок, он взял в руки трубку.

— Вест слушает…

— Алло, Красавчик, это Дик Рид, — послышался невозмутимый голос дежурного офицера, — загляни ко мне на минутку, я тут кое-что раскопал.

Риду оставалось недолго служить до отставки. Это был спокойный, седовласый человек, лет 60-ти, которого с виду можно было бы назвать школьным учителем или научным работником, но не человеком, проведшим половину жизни в сутолоке Скотланд-Ярда.

Он поднял глаза от бумаг, когда в кабинет вошел Роджер.

— Садись, дорогой, — сказал он приветливо, — у тебя такой вид, как будто ты засыпаешь на ходу.

— Тут не до сна, башка трещит от разных мыслей.

— В таком случае необходимо пропустить хотя бы стаканчик, — серьезно вымолвил Дик и потянулся к бутылке с виски и сифону с содовой. — Я слышал, что тебя пытались прикончить топором?

Роджер усмехнулся.

— Когда Вейт немножко поостынет, я у него спрошу, чего ради он держал такую игрушку у себя на кухне.

— Могу тебе сказать. Мы тут разыскали одного из бойскаутов, с которыми Вейт много возится, и задали ему несколько вопросов. Случалось, что Вейт вывозил своих подопечных в Суррей, там у них было нечто вроде палаточного городка, ну, а топором, естественно, валили мешавшие деревья.

— Совсем не уверен, что мне бы нравилось иметь такого руководителя для своих мальчишек, — проворчал Роджер, — ну, да поживем — увидим. Меня волнуют другие проблемы, Дик. Тебе что-нибудь известно о действии героина?

— Очень многое.

— А о лечении от него?

— Почти ничего.

— Скажи, встречал ли ты хоть одного наркомана, который после прохождения курса лечения в первые же дни готов продать душу дьяволу за небольшую дозу этого наркотика?

Рид задумчиво ответил:

— Нет, не встречал. Послушай, куда ты клонишь?

— Миссис Каклифф — наркоманка. Она даже два или три раза лежала в клинике Полли для так называемого лечения. По словам ее мужа, даже больничный персонал не заставил ее сказать, где она достает героин.

— Ну, нет, — покачал головой Рид, — здесь какая-то фальш…

— Да, кто-то здесь врет, так что отныне за Каклиффом надо установить круглосуточное наблюдение. И необходимо разыскать Артура Роули.

— Ну, что ж, в отношении Каклиффа я распоряжусь немедленно, с самого утра к нему приставим хвост. — Он тут же потянулся к телефону.

— Спасибо, — сказал Роджер. — Скажи, мой дровосек с топором очухался?

— Пока нет.

— Ну, а кто-нибудь хоть пришел в себя?

— Миссис Китт вне опасности. Утром нас к ней пропустят. Вейт внизу стучит ногами и пускает пары от негодования. Мисс Эйкерс в другой комнате, в гордом одиночестве, как принято выражаться. — Рид подмигнул, потом отхлебнул виски, — неплохой урожай. Поскольку ты обнаружил опиум и героин, я быстренько просмотрел молодчиков, которые известны или подозреваются в распространении наркотиков. Насколько нам известно, крупных акул в настоящее время в Лондоне повылавливали, осталась всякая мелочь. Утром мы провернем работу в этом направлении. Как ты считаешь, сколько там было «товара»?

— С фунт героина, полфунта «снега».

— Аукцион? Оптовая распродажа, а? Если только Вейт распространял наркотики, прикрываясь своим Комитетом…

— Или же пресловутая Компания была им организована в этих целях, — сухо добавил Роджер. — Я не могу никак взять в толк, каким образом предупредили человека, который устроил пожар в помещении Вейта и уничтожил всю документацию. Только Вейт и Эйкерс могли предполагать, что мы напали на их след. Разве что за домом следили, или кто-то из других квартир… — он не договорил, — пустые догадки, временно все это надо выбросить из головы. Тебе еще что-нибудь нужно от меня?

— Нет. Почему бы тебе не подняться наверх и не отдохнуть немного? Сбрось ботинки и положи голову на спинку кресла.

— Мне необходимо потолковать с Джексоном, когда он возвратится из Оксфорда, — сказал Роджер, но, предже чем он успел пояснить свои слова, раздался телефонный звонок.

— Рид у аппарата… Да, он как раз у меня. Кто это? Да, да, передаю трубку. — Он протянул ее Роджеру и пронзительно зашептал: — Бери, Магомет, к тебе пришла гора. Это Джексон.

— Алло?

— Это Вест? — так громко закричал Джексон, что у Роджера зазвенело в ушах.

С самого начала он боялся вмешательства полиции. Сейчас он страшно переживал из-за исчезновения своей молодой жены, но все же не терял головы. Например, у него хватило силы воли поехать к матери Розмари. Но сейчас его голос звучал так, как будто человек дошел до предела.

— Вест слушает, — повторил Роджер.

— Вест, — Джексон задыхался, — не могли бы вы немедленно приехать? Я… Боже, какой кошмар!

Кошмар?

Наверное, известие о гибели Розмари…

— Что такое? — резко бросил Роджер.

— Я у себя на квартире, — добавил Джексон и положил трубку с таким треском, как будто бросил ее изо всех сил на рычаг.

Роджер отодвинул стул, схватил шляпу, лежащую на столе у Рида, и пояснил:

— Какая-то беда на квартире у Джексона. У нас там дежурит пара людей, возможно, понадобится больше. Тогда я тебе позвоню, — крикнул он уже на ходу.

Впервые в жизни он так быстро доехал до Хейкорт-Мьюса.

В окне спальни мерцал огонь. Одетый в гражданский костюм сотрудник Ярда подозрительно посмотрел на Роджера, когда тот резко нажал на тормоза и выскочил из машины еще до ее полной остановки. Узнав Роджера, констебль двинулся ему наперерез. Тот на минуту задержался.

— Хэллоу, Кибер, есть новости?

— Мистер Джексон возвратился примерно полчаса назад.

— С ним ничего не случилось?

— Ничего, сэр.

— Хорошо, благодарю.

Что-то его ждет впереди? Взволнованный Роджер бежал наверх, прыгая через две ступеньки. Так как дверь была открыта, ему не пришлось звонить.

Увидев лицо Джексона, он понял, что у него имеется веская причина для отчаяния. Ни один человек его склада не смог бы так пасть духом, если бы речь не шла о чем-то из ряда вон выходящем.

— Ну, так в чем же дело? — нарочито спокойным тоном заговорил Роджер.

Нет, его бы не удивило, если бы Джексон сообщил о смерти жены. Но тот попросил:

— Пойдите взгляните сами…

Они вместе прошли в приемную, которая своими пастельными тонами и элегантным убранством необыкновенно гармонировала с грацией, очарованием и красотой Розмари. На столе лежало два портрета, снимками вверх, около них большой надорванный конверт.

— Взгляните, — повторил Джексон.

Роджер шагнул к столу.

Он не знал женщины, изображенной на портрете. Сперва он подумал, что это фотография жены Джексона, но нет. На одной было снято молодое прелестное личико, не то, чтобы красивое, но с определенным шармом, смеющиеся глаза и губы, готовые каждую минуту улыбнуться. Второй снимок был сделан с гораздо более пожилой особы.

Более пожилой?

— Посмотрите на обороте, — сказал Джексон.

Роджер перевернул фотографию.

Он уже начал понимать, потому что невозможно было не обратить внимания на поразительное сходство двух портретов. Форма лба, скул, щеки, нос — все было одинаковым.

На фотографии молодой счастливой женщины было написано только одно слово «до», на фотографии более пожилой «после».

Потом Роджер заметил нечто, ранее им упущенное, ибо это было прикрыто конвертом: газетную вырезку. Он поднял. И тут Джексон заговорил глухим безнадежным голосом:

— Что вы намерены предпринять, Роджер? Каким образом вы собираетесь ее отыскать? Вы не имеете права допустить, чтобы подобное могло случиться и с нею. Вест, слышите, вы не можете допустить! Об этом даже страшно подумать.

Роджер читал вступительную часть недавнего отчета Министерства внутренних дел о нелегальной деятельности торговцев наркотиками в Великобритании, — беспристрастный, подробный анализ, своего рода образцовый, составленный Джексоном в качестве секретаря комиссии, которая проводила расследование. Что же это означало?

— Что вы намерены предпринять для ее розыска, — настаивал Джексон, — вы обязаны ее найти!

Роджер спокойно спросил:

— А что вы намерены предпринять?

— Но я ровно ничего не могу сделать.

Роджер пожирал его глазами.

— Уверены?

— Черт возьми, на что вы намекаете?

— Пожалуй, вам можно все выложить начистоту. В этом деле имеются два фактора: наркотики… Вы принимали участие в составлении отчета. Это, так сказать, ваш личный фактор. Второе — это свидетели и все люди, проходившие по делу миссис Роули 4 года назад, по обвинению Каклиффа. Не стану притворяться, будто мне известно, каким образом они связаны, но знаю, что двое свидетелей уже убито, вы и миссис Китт имели неприятности. Вейта, возглавлявшего обвинение, сегодня чуть не убили.

Джексон раздраженно спросил:

— Какое это имеет отношение к исчезновению моей жены?

— Двое людей убито, двое — чуть не убито, на вас было совершено покушение, — бесстрастно перечислял Роджер. — Для всей этой плеяды может существовать единственное объяснение: вынудить людей молчать. Они похитили и вашу жену, чтобы вы держали язык за зубами, не так ли?

— Провалиться мне на месте, если я знаю, о чем я не должен говорить.

— Об этом знаете только вы. Мы подняли на ноги всю полицию в стране, но если мы не сумеем спасти вашу жену из-за информации, которую вы утаиваете, пеняйте только на себя!

— Я ничего не утаиваю, — простонал адвокат.

Роджер прямиком возвратился в Ярд, снова подошел к Риду и с его помощью решил все вопросы на утро. Сейчас возникла новая версия, а вместе с ней и новая линия расследования, над которой следовало работать. Его неотступно преследовала одна мысль: имеется ли хоть малейшая надежда разыскать Розмари Джексон. Сам Джексон находился в ужасном состоянии. Его напряжение становилось непереносимым.

— Вам необходимо проверить его работу в комиссии, узнать имена людей, с которыми он встречался, может быть, тогда всплывут ассоциации с данным делом, — решил Роджер.

— Правильно, — согласился Рид.

Все люди, выписанные Роджером из отчета Вейта, тоже будут вызваны для разговоров в Ярд. Необходимо объявить общий розыск Артура Роули.

Вейт все еще молчал. Вернее, он спал. Они дадут ему время отдохнуть, прийти в себя, а потом допросят, с целью выяснить имена тех лиц, которые имели свободный доступ в «штаб-компанию».

Всем лицам, имевшим даже самое отдаленное отношение к защите Каклиффа, необходимо обеспечить усиленную охрану. Роджер стремился заткнуть все лазейки, которые только можно было предвидеть.

Врачи согласились на небольшую беседу с миссис Китт, но только так, чтобы ее не переутомить. Если полиции станет известно, почему миссис Китт шантажировали и кто именно, возможно, над делом чуточку приоткроется завеса.

Чартворд все бы одобрил и наверняка бы разделил опасения Роджера, да и всего Ярда в отношении Розмари.

Состояние здоровья помощника комиссара оставалось прежним.

Роджер поднялся наверх в комнату отдыха. Было уже 4 часа, он решил хотя бы немного отдохнуть. Спал он беспокойно, но проснулся сам. Была половина седьмого.

Он сошел в столовую попить чайку, а оттуда — к себе в кабинет. Наступил рабочий день, пришли уборщицы. Роджер удостоверился, что у него на столе не было ничего важного и поспешил в комнату для ожидания проверить Вейта и Джун. Дежурный сержант доложил, что пастор спокойно проспал всю ночь, сидя в кресле. Девушка тоже вроде бы отдохнула несколько часов. Сейчас она умывалась под контролем надзирательницы.

Через несколько минут Роджеру сказали, что он может войти.

Сразу было видно, что девушка отдохнула. Она выглядела свежей и успокоившейся. Очевидно, ее головная боль прошла. Самым привлекательным у нее были глаза, красивые, ясные, выразительные. Уберите эти глаза и матовую кожу и Джун превратится в обычную высокую девушку с недурной фигурой и круглым лицом.

— Доброе утро! — поздоровался Роджер. — Садитесь, пожалуйста.

— Я предпочитаю постоять, — ответила она спокойно, но настороженно.

— Как хотите, — Роджер холодно посмотрел на нее. Он не притворялся. Несомненно она знала, что в несгораемом шкафу хранился героин. — Я хочу у вас получить кое-какие сведения, которые помогут спасти несколько жизней, в полном смысле слова, и дадут возможность множеству людей не калечить свое будущее. Я вас не обманываю. — Он протянул ей фотографии, взятые у Джексона. — Видели ли вы когда-нибудь нечто подобное?

Джун посмотрела на снимки и на надписи «до» и «после», вздрогнула, подняла глаза на Роджера и сказала:

— Да, видела в журналах.

— Тот препарат, который был обнаружен в конторе компании, вот так воздействует на женщин, — резко заговорил Роджер. — Эти снимки были присланы мужу той особы, которую вчера похитили. Дело идет к тому, что он сам сойдет с ума. Это одна из причин, по которой нам необходимо как можно скорее найти тех, кто орудовал с наркотиками и узнать, каким образом они попадали в несгораемый шкаф…

Джун стояла тихо и неподвижно.

Он сорвался и закричал.

— Почему шантажировали вашу тетку? Она выплачивала шантажисту большие деньги, больше, чем ей позволяли средства. Отвечайте, почему?

Наступила грозная тишина. Решимость девушки явно ослабела, ей, видимо, уже хотелось заговорить, но она пока не решалась.

Ага, значит миссис Китт — ее Ахиллесова пята!

— Ваша тетка покупала наркотики, не так ли? Она платила по 10 фунтов, что для нее было баснословно дорого, чтобы удовлетворить свою потребность в героине?

Когда Джун и тут промолчала, он заговорил еще напористее:

— Я смогу получить медицинское свидетельство и все проверить менее чем за час. Мы только попусту теряем время. Скажите, дело действительно так и обстояло?

После долгой паузы девушка сказала:

— Нет, не так… Она… ее шантажировали…

— Почему?

— Я… я не могу сказать.

— Прекрасно, вы не можете сказать, — разозлился Роджер, — вы будете упорствовать, скрывать важные данные, усугубляя тем самым опасность, нависшую над другими людьми. И при том мнить себя героиней, так как я не могу заставить вас говорить. Ошибаетесь, дорогая, я могу посадить вас обоих с Вейтом в камеру предварительного заключения, где вы оба…

— Ее шантажировали потому, что… мой дядя однажды нелегально продал наркотики, — совершенно спокойно сказала Джун, — это случилось много лет назад, и он сделал это один-единственный раз. Если бы это стало всеобщим достоянием, он бы погиб, а у нее разбилось бы сердце…

— Снабжала ли она шантажиста наркотиками из запасов мужа?

— Она…

— Да или нет?

— Я не знаю, — ответила Джун еле слышным жалобным голоском.

19

Неверные данные

И немедленно наступила разрядка в напряженности. Роджеру было ясно, что сейчас он сумеет добиться лучших результатов при помощи «бархатной лепки». Он долго молча рассматривал девушку. Да, она была взволнована, но ей определенно стало легче. Во всяком случае, она больше не избегала смотреть ему в глаза.

— Когда она вам об этом сказала? — спросил Роджер.

— Месяцев шесть-семь назад.

— Шантажировал Питер Вейт?

— Я не верю, чтобы Питер Вейт вообще был в курсе дела, — убежденно заявила Джун. Но мне думается, что квартира Питера использовалась людьми, торговавшими героином и другими наркотиками. Я думаю… полагаю, разумнее все рассказать с самого начала. Когда я узнала, что мою тетю шантажируют, я была крайне обеспокоена.

Роджер прервал ее:

— Вы с ней очень близки, не так ли?

— С тетей Лиз? Да, она мне была… ну, да это неважно… Она меня вырастила, заменила маму…

— Когда вы начали подозревать, что у нее неприятности?

— Два-три года назад.

Джун уселась в кресло.

— Сначала я вообразила, что она нездорова. У нее начались нервные спазмы. Иногда она выходила из себя и поднимала крик по пустякам. Иной раз казалась энергичней и напористей, чем когда-либо. Я подумала, что она слишком много работает. Ведь она вечно была чем-то занята, то один комитет, то другой, то суд. Самая неугомонная женщина в мире! Сначала такие скверные периоды повторялись довольно редко, потом я обратила внимание на то, что если мы с ней виделись либо вечером в понедельник, либо во вторник утром, то она бывала невероятно раздражительной. Когда я спросила у нее о причине, она только фыркнула и ответила, что это глупости. Я стала регулярно приходить каждый вторник и однажды увидела, что к ней явился какой-то человек. Я сумела подслушать, как она кричала на него. Это был мерзкий маленький человечек, но когда он выходил из дома, то он недобро улыбался. Он…

— Он приехал на машине?

— Да.

— Вы заметили марку?

— Это был «Изо». Пару раз, приезжая по вторникам, я его видела на улице возле дома. В этот раз я заставила тетю рассказать мне правду и мне показалось, что она была счастлива хоть с кем-то поделиться.

— Сколько времени тянулась данная история, вы не знаете?

— Нет, она не стала особенно откровенничать. Ее безумно волновало, чтобы не узнал дядя.

— Вы ему рассказали?

— Конечно, нет.

— Что вы предприняли?

— По-видимому, это было глупо, но я попыталась узнать, кто скрывается за этим делом. В следующий раз я последовала за непрошенным посетителем и…

— Ваша тетя знает его имя?

— Она знает его как Брауна. Это единственное имя, которое я слышала от нее.

— Продолжайте, пожалуйста, куда же он поехал?

— В комитет Питера Вейта, — прошептала девушка. Она сидела, крепко сжав пальцы, глаза у нее блестели, как будто ей было страшно.

— Когда я поняла, что это тот самый пастор Пит, я хотела немедленно отправиться в полицию. Конечно, так и следовало бы поступить, но ведь при этом обнаружилась бы тайна дяди и тети. А после целой жизни, отданной тетей Лиз общественной деятельности, унижение было бы непереносимым. Я была уверена, что это ее убьет. Тогда я притворилась, будто сочувствую идеям Компании и хочу им помогать, подумав, что, может быть, мне самой удастся помочь тете Лиз.

Сейчас было не время прерывать Джун и Роджер не стал ничего спрашивать. А следовало бы напомнить девушке, что ее лояльность по отношению к тетке сделало ее слепой по отношению к гражданскому долгу.

— Да, — сказал Роджер.

— Случилось нечто неожиданное, — тихо проговорила Джун.

— Да?

— Я начала уважать Питера Вейта. Когда я впервые встретилась с ним, я ненавидела его до глубины души, но вскоре начала сомневаться, что он знает о подпольной преступной деятельности, проходящей у него под носом. Он производил впечатление такого кристально-чистого, такого убежденного человека, и его «пунктиком» были дорожные катастрофы. Да, я начала чувствовать, что он — святой, а мы все остальные — сумасшедшие. Когда вы подробнее ознакомитесь с его декларациями, они покажутся вам осмысленными. Все, чего он добивается, — чтобы наказания за неосторожную езду были увеличены в десять раз по сравнению с ныне существующими, так чтобы люди не смели быть безрассудными и чтобы все законы против автомобилистов соблюдались.

— Иными словами, влюбились в него? — сухо сказал Роджер. — Когда же это произошло?

— Всего лишь несколько месяцев… Сначала я просто растерялась, что же делать в подобном положении? В помещение Компании имели доступ многие люди. Ключи были не менее чем у шести членов комитета. А может быть, и другие могли войти в квартиру и выйти из нее, даже в отсутствие Питера. Я не хотела ему ничего говорить до тех пор, пока не буду совершенно убеждена, что происходит. Итак, я начала выяснять, кто приходил, когда Питера не бывало дома.

Она так плотно стиснула руки, что у нее побелели косточки.

— Потом я обратила внимание на то, что у некоторых работников комитета странный вид. И я поняла, что они наркоманы. А также и другие люди, которые приходили «справляться», зачастую одни и те же, каждую неделю. И лишь несколько дней назад я сообразила, что это был центр по распространению наркотиков. Вот тогда я действительно растерялась! Я боялась, что если расскажу Питеру, он просто сойдет с ума, а потом откуда мне знать, что полиция поверит в его невиновность? Даже я сама не была в этом уверена!

Роджер мог бы ей сказать, что она ненормальная, но ему было ясно, что творилось у нее в голове. Да, она скрыла свое открытие из верности к нему, а не из страха.

— Сколько членов Комитета оперировало с наркотиками, вы не сможете сказать?

— Но ведь вчера вы же списали их имена и адреса, — ответила Джун.

— Об этом вы никому не рассказывали?

— Никому.

— А Вейт?

— Он просто не смог бы этого сделать. Я все время находилась при нем. Вам должно быть об этом известно.

— Каждую минуту?

— Да, каждую минуту, — настаивала она, — он не мог никого предупредить, что вы заинтересовались Комитетом. Но… да, я знаю, что вчера вечером следили за его квартирой. Я видела этого самого Брауна, он бывал там неоднократно, но как наблюдатель.

— Вы когда-нибудь там встречали неких м-ра и м-с Джексон?

— Нет, но Питер ходил к миссис Джексон, потому что ее муж входит в состав какой-то правительственной комиссии, ведь он пытался всюду заручиться поддержкой. Однако, выяснилось, что он давно знал ее мужа и тот вряд ли захотел бы ему помочь.

— Уверены, что Джексон не появлялся в помещении Компании?

— Да, пока я там бывала.

— Что в отношении мистера Каклиффа? И, особенно, миссис Каклифф?

— Да, какая-то миссис Каклифф приходила несколько дней назад, очень нарядная особа. Больше я ее не видела.

Роджер задал еще много вопросов, но больше ничего путного не выяснил. Наконец, он сказал:

— Ладно, миссис Эйкерс, благодарю вас. Я хочу, чтобы вы свои показания изложили в форме заявления, можете либо сами написать, либо продиктовать стенографистке. А я сейчас пойду и поговорю с Питером Вейтом.

Он направился к двери, но по дороге обернулся еще раз:

— Смотрите, чтобы все сказанное вами соответствовало истине, мы проверим каждое словечко.

— Я сказала вам чистую правду, — просто ответила Джун.

Роджер был склонен думать, что так оно и было. Когда он отправился допрашивать Вейта, то не составил себе предварительного плана действий. Пастор отдохнул и чуточку успокоился. Трудно было предположить, что он организовал что-то еще, помимо Компании, являющейся делом всей его жизни. Он подтвердил, что миссис Каклифф помогала ему и делом, и средствами, что среди членов его Комитета имелся человек по имени Браун, что только навестив миссис Джексон, он понял, кто такой ее супруг.

— Вы с ним встречались после Лигейтского дела?

— Я его великолепно знал в Лигейте, — ответил Вейт, — поэтому, когда выяснил, что это тот самый Джексон, не стал тратить понапрасну время.

— Вы знали сержанта Аткинсона?

— Весьма поверхностно.

— А некую мисс Брэй?

— Да, мисс Брэй помогала мне на протяжении ряда лет, но, к сожалению, неожиданно исчезла. Я ее не видел больше года.

— Ее насмерть задавила машина, — резко пояснил Роджер, — разве вы не знали?

— Мисс Брэй? — вздохнул Вейт, — боже мой, после всего того, что она сделала? Начинаешь сомневаться, что на небе существует справедливость.

— Мистер Вейт, можете ли вы объяснить наличие в помещении вашего Комитета порядочного запаса наркотиков, опасных препаратов?

Вейт казался до такой степени ошеломленным, что не сразу смог заговорить. Вроде бы он не совсем поверил Роджеру.

Если это была игра, — то безукоризненная!

Роджер оставил Вейта диктовать заявление стенографистке, сам же возвратился к себе в кабинет. Сообщения поступали отовсюду, но в них не было ничего утешительного. О Джексоне не было выяснено ничего нового. Человек, дежуривший в Мьюсе, сообщил, что Джексон появился.

Роджер снова поехал с ним повидаться.

Человек казался убитым горем и потерявшим всякую надежду, но продолжал повторять, что он ничего не скрывает.

— Ладно, — сказал Роджер, — подойдем к этому делу с других позиций. Кто-то пытался покончить с вами, делал все, чтобы разрушить ваш брак, наконец похитил Розмари. Либо она испытывала давление с чьей-то стороны, либо вы располагаете какими-то сведениями, о значении которых сами не подозреваете. Теперь мы знаем, что подоплекой являются наркотики. Подумайте в этом плане, хорошо? Посмотрите еще раз свой доклад, перепроверьте все данные, постарайтесь припомнить все, что вы видели и слышали, и на что, возможно, в свое время не обратили внимания. Повторяю, не исключено, что вы знали нечто такое, о важности чего и не подозреваете.

Прежде чем возвращаться в Ярд, Роджер проехал в Лигейт и забрал с собой Конноли, чтобы повидаться с доктором Киттом. Старик не ждал никаких неприятностей, но когда ему предъявили обвинение в преступлении четырехлетней давности, он сразу же потерял почву под ногами.

Он поклялся, что не имел понятия о шантаже жены.

Когда Роджер добрался до Ярда, уже прибыли некоторые сведения о людях из комитета Вейта. Их одного за другим, вызывали на допрос двое сотрудников Ярда, но они дружно протестовали. Производили осмотр у них дома, особенно тщательно проверяли одежду. У шести «членов комитета» были обнаружены следы героина в подкладке карманов и ящиков буфетов и письменных столов. Теперь на эту шестерку надо будет посильнее поднажать и они расколятся, как миленькие…

Однако, не было полной уверенности в том, что им известно лицо, возглавляющее шайку. Пока же они решительно все отрицали. Может быть, пройдет несколько дней, прежде чем кто-либо из них начнет сдаваться?

А Розмари так нигде и не было.

Об Артуре Роули также ни слуху, ни духу.

Сообщение из Лигейта гласило, что жена Аткинсона получила крупный выигрыш по Ансеттскому выигрышу-розыгрышу. Так что, с первого взгляда здесь было все в порядке. Однако, эти сведения требовалось проверить.

Головная контора «Ансетт» находилась в Лондоне. Поэтому Роджер решил сам заняться этим вопросом. Озадаченный директор сразу же ответил «нет» и предложил убедиться лично, поскольку отчеты о победителях никогда не уничтожались. А коли полиция требует какие-то сведения, то тут шутки плохи.

Поиски не были особенно долгими.

Ни одного «Аткинсона» не было среди счастливцев, да и вообще никого из Лигейта.

Итак, эти деньги миссис Аткинсон не выигрывала. Роджер прямиком поехал к ней. Ее он застал в слезах, да и в присутствии симпатичной дочки сержанта не хотелось поднимать столь щекотливый вопрос. Но — служба, прежде всего!

Миссис Аткинсон божилась, что не знает, где ее муж взял десять тысяч. Ей он сказал, что выиграл.

В тот день так и не нашли ни Розмари Джексон, ни Роули. Но зато заговорили три члена комитета Вейта, причем показания всех троих совпадали. Они получали опиум и героин в помещении Компании из рук Брауна. В несгораемом шкафу имелся секретный ящик, где он хранил препараты. У каждого из них имелся свой список «клиентов», к которым они периодически наведывались с новым пополнением. Они записали адреса и имена тех людей, которых смогли припомнить.

От Вейта наркотиков они никогда не получали.

У всех троих были такие специальности, которые обеспечивали им беспрепятственный доступ в частные дома: радио-ТВ-техник, страховой агент и лоточник. Десять процентов полученной суммы шло в их пользу, остальное складывалось в секретный ящик, если Брауна не оказывалось на месте, или передавалось лично ему.

По мере того, как Роджер, Кортланд и сотрудники отдела Ярда, занимавшиеся незаконной распродажей наркотиков, углублялись в суть вопроса, все сильнее и сильнее становилась необходимость разрешить следующую деталь: могло ли все это твориться в Вейтовской штаб-квартире без участия самого Вейта?

Кортланд довольно раздраженно упрекнул Роджера в том, что только он верит в такую ерундистику.

— Возможно, я и ошибаюсь, — не стал спорить Роджер, — но до того, как мы получим ответы на все вопросы, необходимо выяснить, откуда Аткинсон и мисс Брэй раздобыли деньги? Необходимо также разыскать Роули, живым или мертвым. Нужно разобраться, почему врачи, занимавшиеся излечением миссис Каклифф в клинике Полли, не смогли добиться от нее ответа на самый естественный вопрос… Нужно…

— О'кей, о'кей, — замахал руками Кортланд, — действую по своему усмотрению.

— Ну, а как этот Браун, все еще молчит? — спросил Роджер.

— Пока не приходил в сознание… И это ты его пристукнул, Красавчик…

— Боюсь, что пристукну еще раз. Ну, а как миссис Китт?

— У нее наступило небольшое ухудшение, но все равно нас скоро к ней допустят. Возле нее дежурят…

Итак, нужно было заняться долгим и нужным опросом соседей Вейта, людей из других домов, торговцев и почтальонов, вообще всех, знакомых с этим районом, попытаться составить список регулярных посетителей помещения Компании. Вейт назвал около сотни имен… Каждого нужно было посетить.

Час за часом в полицию поступали новые сообщения о Розмари Джексон, и все они проверялись и отбрасывались как неверные. Продолжались розыски Роули, велась проверка активных деятелей Комитета. Сейчас над этим делом работало колоссальное количество людей. Сотни Паев и Дэвисов целыми днями были в разгоне. Однако ничего нового не было выяснено.

Поведение Каклиффа было вполне нормальным, днем он ездил в клинику Полли навестить жену.

Джексон отвечал, что не может припомнить ничего существенного.

Ярд, помимо всего, предпринял неофициальную проверку всего штатного и консультирующего персонала клиники Полли, особенно доктора Смита, руководившего излечением миссис Каклифф. Никто не мог понять, как это он не сумел заставить ее рассказать, откуда она достает наркотики.

Ранним утром назавтра произошли два события: пришел в себя Браун, и миссис Китт была в состоянии разговаривать со следователем.

Голова Брауна представляла массу бинтов, глаза провалились, губы дрожали. Он мучался из-за отсутствия героина и врачи разрешили ему ввести небольшую дозу. Он говорил хрипловатым голосом, как раз таким, какой описывала Розмари, характеризуя незнакомца, звонившего ей по телефону.

Браун сказал, что он напал на Веста просто для того, чтобы иметь возможность удрать, а все распоряжения получал непосредственно от Питера Вейта и ему же сдавал деньги.

Кортланд и другие представители Ярда с трудом скрывали свой экстаз…

Прямиком от Брауна Роджер поехал к миссис Китт. Его приводили в отчаяние не только дела Джун и Питера Вейта, но более всего тщетные усилия разыскать Розмари Джексон.

Была ли она жива?

Может быть, она спит наркотическим сном? Было ли это началом кошмарной жизни для них обоих — Розмари и Чарльза Джексона.

20

Мир грез

В те периоды, когда Розмари полностью приходила в себя и не находилась под воздействием наркотиков, она понимала, что это начало кошмарного существования. Раза два в день она чувствовала, что ее нервы сдают, что у нее лопается терпение сидеть совершенно одной в маленькой комнатушке, в одном углу, в котором стояла кровать, а на противоположной стене имелось окно с матовыми стеклами, и вечно запертая на ключ дверь. Она пыталась заглянуть в будущее, но оно ей не было ясно.

Она представляла себе Чарльза и все его переживания, сама страдала от сознания полной беспомощности и отчаяния, и однако же… однако она с нетерпением ждала того момента, когда появится человек со шприцем в руке.

Она с замиранием сердца ждала краткого момента острой боли, когда игла входит в тело, после чего выступает капелька крови. Она будет смотреть на нее и смущенно улыбаться, одновременно боясь и радуясь в предвкушении последующего. Она знала, как быстро изменится ее настроение, как позабудутся все ужасы, сомнения и страхи, желание кричать, звать на помощь, возмущаться. Она начнет жить в мире грез, смутно сознавая, что недолог тот час, когда этот самый «мир грез» станет для нее единственной возможной реальностью, а мир без наркотиков — ночным кошмаром.

21

Показания миссис Китт

Маленькая палата в Лигейтской больнице, где лежала миссис Китт, казалась веселой от светло-зеленой окраски стен и огромного количества цветов на подоконнике, на столе, на тумбочке у кровати и просто на полу. Нарциссы и тюльпаны, фиалки и пионы, розы и пышные гвоздики, дополненные маленькими карточками с пожеланием скорейшего выздоровления… Их приносили от других членов магистрата, от полиции, от местного Совета, от комитетов, где она работала, от частных доброжелателей.

Когда Роджер вошел, миссис Китт сидела на постели в подушках, — пожилая женщина с живыми глазами и впалыми щеками, с выдающейся челюстью и острыми скулами, настоящий скелет, тень прежней миссис Китт, «грозы суда», которой она всегда слыла. Однако в ее взгляде не чувствовалось ни смирения, ни покорности, а в манерах сквозила напористость.

— Ага, вы — тот самый знаменитый полицейский, — начала она слабым голосом, который, как ни странно, не казался слабым. — Ваше счастье, что вы держались подальше от моего суда, я бы скорехонько вас развенчала. Что именно вам хотелось узнать? Я пыталась оградить своего мужа от безумной ошибки, которую он чуть было не совершил несколько лет назад и в случае необходимости я снова поступила бы также.

Не может быть сомнения, что так оно и было бы, если бы ей предоставилась такая необходимость…

— Кто собирал деньги для шантажиста?

— Человек, называвшийся Брауном.

— Всегда один и тот же человек?

— Да.

— Сколько вы ему давали?

— Каждый раз 10 фунтов.

— Это все?

— Гораздо больше, чем я могла себе позволить.

— Платили ли вы ему также натурой, миссис Китт?

— Если вы имеете в виду, давала ли я ему героин или какой-нибудь другой наркотик из запасов мужа, то нет, никогда…

Ей нельзя было не поверить.

— Отказывались ли вы когда-нибудь платить?

— Пыталась.

— Что произошло?

— Мне это не удалось.

— Знаете ли вы кого-нибудь еще, кто вас шантажировал, кроме Брауна?

— Нет.

— Догадываетесь ли вы, каким образом кто-то мог разнюхать, что много лет назад доктор Китт незаконно продал наркотики?

Ее резкие черты еще больше заострились, черные глаза блеснули.

— Да.

— Почему?

— Это было сделано через фармаколога, который в то время работал в Лигейте, через Роули. Либо он тогда проболтался, либо позднее.

— Сколько времени вам было известно, что Роули занимается махинациями с наркотиками?

— Я вообще ничего не знала до появления шантажиста, а после этого Роули уехал из Лигейта.

Несмотря на ее кажущееся хладнокровие, миссис Китт была напряжена до предела, так что в скором времени врач несомненно потребует прекратить допрос. Поэтому Роджер спокойно спросил:

— Как вы думаете, миссис Китт, почему на вас напали в тот вечер?

— На прошлой неделе я сказала Брауну, что не смогу так дальше, продолжать и обо всем расскажу полиции, если он не прекратит свои вымогательства. По-видимому, он перетрусил…

«Может быть, и да, — подумал Роджер, — этим объясняется нападение на миссис Китт, но тогда все остальное по-прежнему не ясно…»

— Теперь прошу вас, — начал врач.

— Один последний вопрос. Есть ли у вас основания предполагать, что к этому делу причастен преподобный Питер Вейт?

Она улыбнулась.

— Питер Вейт? Нет. У меня нет подобных диких предположений. Я всегда боролась против травли автомобилистов и, видит бог, буду продолжать в том же духе. Но меня всегда интересовало, что и как можно говорить моим противникам, и я восхищалась его выдержкой, сэр. Да, выдержкой! Нужна большая сила духа, чтобы продолжать работать так, как это делает Питер Вейт. Его все покинули, однако он не сдается, даже после провала дела Роули, когда любому бы человеку было ясно, что у него не было ни малейшего шанса на успех. А он не сложил оружие… Он продолжал мне писать, протестуя против каждого заявления, которое я делала в суде. Я знаю, что говорю слишком много! Через некоторое время я решила, что на данного пророка интересно посмотреть. Внешне он довольно интересный. Но ему не на кого опереться. Собственных средств у него нет, а на сборах с «паствы» — далеко не уедешь. Я хотела узнать,чем он руководствуется, что заставляет его не сдавать позиций? Поэтому я и пошла взглянуть на него.

Роджер тихо спросил:

— Наверное, это было неприятное переживание для пастора Пита?

Она ухмыльнулась и, если бы у нее было больше сил, можно было бы говорить и о «злорадстве».

— Вы совершенно правы, это было тяжелое испытание для бедняги. До сих пор вспоминаю, как он вытаращил на меня глаза, когда открыл мне двери своей конуры, в которой живет. А я прямиком вошла внутрь. Посмотрела, что он собирается предпринять и подумала, что любой бы другой человек на его месте давно бы поставил крест на своей затее, после того, что произошло на суде Роули. Я приходила к нему раз пять-шесть и, кажется, поняла, что им движет: вера, сэр. У этого молодого человека твердая уверенность в своей правоте, он не сомневается, что если он сумеет добиться того, за что борется — строгих мер наказания за неосторожную езду, — у нас прекратятся дорожные катастрофы.

Он так и стоит у меня перед глазами в своем не то амбаре, не то сарае, стены которого увешаны аляповатыми детскими рисунками, и указывает на заголовки газет, вышедших перед Рождеством.

Кстати в этом самом выпуске были приведены статистические данные о жертвах дорожных катастроф: 2 тысячи убитых, 7 тысяч раненых. А рядом большое сообщение о распродаже у Бреверса и Дисталлса. Да, они были помещены рядом, на одной странице, — усмехнулась миссис Китт, поднимая свою слабую руку, — так что никто не может отрицать, что наша печать спешит нас чем-то порадовать перед Рождеством. Примерно так я ему и сказала. Но он взглянул на меня с таким упреком. Вы заметили, что глаза у него, совсем, как у верного пса? И он мне печально сказал: «Миссис Китт, вы понимаете не больше остальных. Я не хочу ни у кого ничего отнимать, я хочу, чтобы все люди жили дольше и счастливее. Я не против спиртного, но я против того, чтобы мужчина или женщина пили перед тем, как сесть за руль машины.

Это не единственный фактор, который превращает автомобиль в орудие смерти, но один из главнейших.

То, что мне понятно, — продолжал он все более и более взвинчиваясь. Надо сказать, что это его несчастье. Он очень быстро теряет самообладание. — Мне понятно, миссис Китт, что вы, по неизвестным мне соображениям, не хотите согласиться с данными науки о том, что наши реакции на внешние раздражители притупляются под воздействием алкоголя. Сам того не желая, ты легко можешь стать убийцей.

Мне больше ничего не требуется, — говорил он, — я хочу помешать людям убивать и калечить своих собратьев. Я пришел к твердому убеждению, что единственное, что может справиться со злом, это страх. Миссис Китт, если сочетать страх кары божией с суровым наказанием, тогда все убедятся в разумности моих предложений.»

Миссис Китт остановилась.

У нее сверкали глаза и доктор, присутствующий при беседе, подал Роджеру знак, что пора заканчивать. Больная тяжело дышала, на лбу у нее выступил пот.

Потом она сказала ясным голосом:

— Именно поэтому я и сказала Брауну, что не хочу дальше продолжать платить. У меня не шли с ума последовательность и упорство Вейта. Я презираю себя за свою трусость. Браун не хотел поверить, что я говорю всерьез, тогда я предупредила его, что уже написала письмо в полицию. Так что, если он вновь явится со своим вымогательством, письмо будет немедленно отправлено.

— Когда вы ему об этом заявили? — быстро спросил Роджер.

— Утром того дня, когда на меня было совершено нападение. Ну, а письмо, по всей вероятности исчезло?

— Да, он его забрал. Скажите-ка, вы его спрятали среди газетных вырезок?

— Да…

Это уже было похоже на истину. Однако врач подал команду прекращать свидание и миссис Китт откинулась на подушки и закрыла глаза.

Роджер, Конноли и стенографистка, записывающая беседу, вышли из палаты. В то время, как последняя побежала приводить в порядок свои записи, Конноли заговорил:

— Тут не может быть сомнения, Красавчик, совершенно ясно, почему на нее напали и почему учинили такой разгром.

— Да, — согласился Роджер, — этот тип пытался сжечь все, что могло навести нас на мысль о шантаже.

— Но вопрос о роли Вейта остается открытым, — добавил Конноли.

— Да, придется еще раз пойти с ним потолковать.

Вернувшись в Ярд, он проверил сообщения, но не нашел и них ничего стоящего и отправился повидаться с Джун Эйкерс, которая уже закончила свое заявление и имела право уехать. Но она дожидалась Роджера и первое, что спросила у него, — предъявили ли Вейту какое-нибудь обвинение.

В ее голове была смесь страха, отчаяния и смелости. Вот уже второй член семьи безоговорочно ставший «провейтовским», как только ближе познакомился с пастором Питом. И Роджер подумал, что нужно обладать незаурядными качествами, чтобы заслужить такую любовь.

Неужели Вейт всех их обвел вокруг пальца?

— Не забывай, что Браун назвал его главой шайки, но в то же время сообщники Брауна его едва не убили.

— Предъявили обвинение? — настаивала девушка.

— Нет еще.

— Виделся ли он с адвокатом?

— Нет.

— Я позабочусь, чтобы у него был адвокат, — сказала Джун и Роджер почувствовал к ней невольное уважение.

Во всяком случае Вейта нельзя было задерживать на длительный срок без предъявления обвинения, ну, а коль скоро таковое будет предъявлено, он сам предложит Вейту юридическую помощь.

Однако Роджер подождал с полчаса после ухода Джун, пока не раздался телефонный звонок из Лигейта от фирмы адвокатов, которая сообщила, что она берет на себя защиту м-ра Вейта.

— Да, да, приезжайте с ним поговорить, — сказал Роджер и бегом спустился к Вейту. Тот поднял на Роджера глаза, в которых мелькнуло нетерпеливое выражение, но оно сразу же исчезло при виде сержанта, вошедшего вместе со старшим инспектором.

Теперь наступило время для тактики «шоковых ударов».

— Питер Дэйлан Вейт, — заговорил Роджер официальным тоном, — я обязан вас арестовать по обвинению в хранении у себя большого количества опасных препаратов, именуемых «опиумом» и «героином», способствующих выработке у людей опасных привычек, и в распространении наркотиков с корыстной целью среди своих друзей и знакомых. Должен вас предупредить, что сказанное вами может быть использовано в суде в качестве вещественного доказательства.

Вейт ответил, даже как-то горделиво:

— Это глупости… Я не виновен…

Наступило время ленча.

Уже пришли сотни донесений о Розмари Джексон и Артуре Роули, и новые сотни запросов были разосланы. Трижды звонил Джексон, спрашивая у Роджера новости, самому же ему нечего было сказать. Он только повторял один и тот же вопрос:

— Нашли ли мою жену?

— В ту самую минуту, как мы что-нибудь узнаем, мы вам сообщим, — ответил Роджер.

Ему было нелегко отвечать. Роджер всячески старался поддерживать в нем угасающую надежду.

Старший инспектор отправился в кабинет Кортланда. Тот был у себя один, очевидно он утонул в работе, поскольку у него не было навыка так гладко осуществлять контроль, как Чартворд.

— Хэллоу, Красавчик, а я как раз хотел звонить тебе. Как идут дела?

— Почти замерли.

— Чертово дело, не правда ли? Но все же у меня имеются кое-какие утешительные новости. Прежде всего, звонили из госпиталя: Чартворду стало чуточку легче, однако еще слишком рано говорить о чем-то определенном. Но, как я понял, у него появился шанс выкарабкаться. Мне объяснили, что после подобного заболевания он уже не сможет взвалить себе на плечи такую же ответственность, как раньше… но, лишь бы остался жив, правда?

Впервые за несколько последних дней у Роджера немножко отлегло от сердца. Однако, это продолжалось недолго.

— А теперь за дело, — сказал Кортланд, — пока мы не разыщем миссис Джексон, мы не имеем права ни на секунду ослаблять усилия. Я ничего не имею против того, что мы снимем часть людей с других дел, тоже весьма срочных. Связь с убийством Аткинсона еще более запутывает дело. Теперь же, когда стало ясно, что в основе всего лежат наркотики, необходимо работать с утроенной энергией. Газеты в один голос потребуют результатов. Первая ласточка уже имеется. Ты видел «Дейли Глоуб», Красавчик?

— Понятно, они потрясены, потому что сгорела квартира Вейта, в то время, когда дом находился под наблюдением, — пожал плечами Роджер. — У них есть основания для истерик.

— Да… Хочешь знать, что я думаю, Красавчик?

— Именно за этим я и пришел сюда.

— Даже если Вейт и не причастен к делу, все равно он сумеет нам указать пальцем на всех виновных. В данный момент в нем говорит оскорбленная гордость, но позднее, когда до него дойдет серьезность его положения, он начнет кое-что припоминать и выкладывать. Кто бы ни стоял за спиной Вейта, этот тип представляет серьезную угрозу для жизни пастора. Стоит ли далеко ходить за примером? Ведь они уже пытались убрать его с дороги, не правда ли?

Роджер не отвечал.

— Если мы отпустим Вейта, хотя бы на поруки, мы сможем спровоцировать новое нападение на него, — продолжал Кортланд. — Ну а если организовать как следует охрану и наблюдение, тогда можно без всякого риска поймать негодяя буквально на месте. Я понимаю, это — авантюра, но… Что на это скажешь, Красавчик?

— Мне не нравится эта идея, — без раздумья сказал Роджер, — но, может быть, нам придется так и поступить. Я хочу попытаться получить признание от миссис Каклифф. Мне сказали, что она заканчивает очередной курс лечения и способна разумно рассуждать. О'кей?

— Разумеется, используй все, — сказал Кортланд. Это прозвучало почти как крик отчаяния. Заняв, волей случая, место Чартворда, Кортланд сразу же стал болезненно ощущать свалившуюся на него ответственность. Ему необходимо было добиться быстрых результатов. Джексон несомненно вскоре начнет нажимать через своих влиятельных друзей, ведь он является партнером весьма известной адвокатской фирмы. Если такие люди, как старик Нод, сэр Триз могли справляться с Чартвордом, то с Кортландом это для них будет парой пустяков. Да, отчаяние Кортланда было вполне объяснимо, так же, как и нажим Джексона, и требования прессы, да и всего Скотланд-Ярда добиться быстрейшего решения задачи.

Роджер спустился но лестнице с намерением сесть в свою машину, когда к нему подбежал задыхающийся сержант:

— Мистер Вест, сэр?

— Да, — обернулся Роджер.

— Мистер Джексон у телефона, он сказал, что должен поговорить только с вами, что это крайне срочно. Я случайно…

Но Роджер уже опрометью бежал назад в холл. Он схватил телефонную трубку, лежавшую на пыльном сержантском столе.

— Вест у телефона, — сказал он. — Соедините меня с мистером Джексоном.

— Слушаюсь, сэр.

Секундная заминка, и вот до Роджера донесся голос Джексона, в котором на этот раз звучала какая-то надежда. Ясно, он получил какие-то новости, не то хорошие, не то скверные.

— Вест, кажется я нашел!

— Нашли?

— Ответ, который вы у меня требовали, это клиника Полли…

— Что именно? — спросил Роджер, чувствуя, что у него начало бешено колотиться сердце.

— Только там мне могли подложить пудру и устроить пятна губной помады. Я там бывал несколько раз во время расследования комиссии, видел несколько пациентов. Там была одна женщина, она обвилась вокруг меня руками… Мне с трудом удалось от нее избавиться. Вест, я уверен… Я немедленно отправляюсь туда, и…

— Нет, нет! Подальше от клиники, — закричал Вест в ужасе, — вы можете все испортить. Это — наше дело. Что-нибудь еще?

— Я не совсем уверен… понимаете, я продумал каждую мелочь, как вы мне велели, припомнил все, сказанное мне в клинике, все состоявшиеся там интервью. Так вот, там был один человек, которого я не видел, вплоть до самого последнего момента. До этого он все время присылал вместо себя кого-нибудь другого. Он…

— Кто такой?

— Лечащий врач, некто доктор Смит. Тогда мне его физиономия показалась слегка знакомой, но только сейчас я понял, в чем там дело. Это же Роули! Вы знаете, Артур Роули, муж той женщины, которую сбил Каклифф, а я…

— Вот то, чего мне недоставало! — необыкновенно вкрадчиво сказал Роджер. — Джексон, я понимаю, как вам трудно, но сидите на месте, пока мы не пришлем за вами. Не делайте ничего такого, что могло бы насторожить Роули.

— Если бы я не нашел вас в течение ближайшего часа, я бы сам поехал в клинику, — буркнул Джексон.

— Ну, так что же мы имеем? — спросил Кортланд, не в силах скрыть волнения в голосе.

— Многое, — сказал Роджер, — мы знаем, что несколько лет назад Роули уже интересовался «снегом». В настоящее время, он, так называемый «лечащий врач» в частной клинике, специализирующейся на излечении наркоманов. Он пытался ускользнуть от Джексона, потому что боялся быть узнанным как Роули. Жена Каклиффа находится в клинике, где, как он утверждает, не могут добиться от нее ответа, откуда она получает наркотики? Но это с самого начала казалось неправдоподобным. Кроме того, именно Роули, скорее всего, мог шантажировать миссис Китт. Если Роули является стержнем, на котором все держится, тогда многое увязывается. Если этого недостаточно…

— Хватит с избытком… Что же вы предпримете? — спросил Кортланд.

— Пока выставим вокруг клиники заграждение так, чтобы любой человек, вышедший оттуда, был остановлен. Однако, постовые пусть находятся на большом расстоянии от здания. Я не хочу, чтобы наших ребят заметили. Около главных ворот я установлю крытую машину с радиопередатчиком, чтобы поддерживать связь с кордоном, а сзади — такси.

— Правильно. Что еще?

— Человек, в котором я сильно сомневаюсь, это Каклифф, поэтому я хочу позвонить ему по телефону и попросить разрешения поговорить с его женой. Если кто-нибудь попробует спешно улизнуть из клиники, мы можем быть совершенно уверены, что он их предупредил.

— Но, Красавчик, его собственная жена…

— Жена Роули умерла, не так ли? — сурово спросил Роджер, — возможно, мы скоро узнаем причину, — почему?

— Я вас просто умоляю, побеседуйте с моей женой, — говорил Каклифф по телефону Роджеру. — И, если кому-нибудь в клинике потребуется мое личное согласие, велите им позвонить мне. Хорошо?

— Большое спасибо, — ответил Роджер.

— Мне думается, надо попытаться сделать все, — продолжал Каклифф, — но должен сознаться, что у меня нет радужных надежд. Сколько раз я сам пробовал выведать что-то у нее…

— Я дам вам знать, если у меня что-нибудь получится, — пообещал Роджер и повесил трубку.

Клиника Полли занимала огромную территорию. Здание близ Хэмпстэндской Пустоши было обнесено высокой кирпичной стеной. Клиника в гуще деревьев выглядела весьма привлекательно, двор и сад содержались в образцовом порядке. На длинной подъездной дорожке стояли две большие автомашины и единственное, что в какой-то мере производило зловещее впечатление, были железные решетки на некоторых окнах.

Почти все окна были с матовыми стеклами, так что обитатели клиники не могли выглядывать наружу, а приходящие — заглядывать внутрь.

Роджер сообщил свое имя и протянул карточку пожилой регистраторше, после чего его заставили обождать всего лишь несколько минут. Потом его провели по длинному коридору и проходу, устланному ковром, в комнату, где маленький пухлый господинчик с лоснящейся физиономией и шапкой черных густых волос и небольшой бородкой сидел за весьма импозантным сверкающим письменным столом.

Первым впечатлением у Роджера было, что он имеет дело с отъявленным мошенником. Оказалось, что это Реджинальд Ги, занимавший множество лет пост заместителя главного врача.

У него оказался неожиданно пронзительный тонкий голос.

— Чем могу служить, старший инспектор? Разумеется, рад буду сделать все, что в моих силах, решительно все…

— Благодарю вас, — Роджер держался весьма формально. — Я бы хотел побеседовать с миссис Каклифф. Попытаюсь у нее добиться, каким образом она добывает героин.

— Конечно, конечно, поговорите, — засуетился Ги. — Поверьте мне, если вам удастся убедить ее рассказать правду, то после будет гораздо легче сделать так, чтобы она его больше не получала. Тогда и у нее самой, и у ее супруга будут все основания благословлять вас до конца своих дней. Мы испробовали все доступные нам способы, но нам так и не удалось ничего узнать.

Только человек, совершенно незнакомый с психологией наркоманов, мог бы поверить подобному вздору. Ну, а уж мистер Ги должен был в ней превосходно разбираться. Значит, он лгал.

Неужели он не понимал, что Роджеру это ясно?

— Я бы с удовольствием пошел с вами, — сказал он, — хочу быть вам максимально полезным.

Он провел Роджера наверх по лестнице в красиво обставленную комнату, которая могла принадлежать любому первоклассному отелю. Подле окна, уставившись глазами в сад, сидела жена Каклиффа.

При первом взгляде на нее Роджер почувствовал уверенность, что ее предупредили о его приходе. Она взглянула на него настороженными глазами, немолодая женщина с седеющими висками, увядшей кожей и лишь следами былой красоты.

Она пыталась не выказывать большого интереса, когда ей представляли Роджера, однако, была несомненно напугана и взвинчена. Впрочем, это почти не имело значения, потому что сам Роджер был не менее взволнован. Ибо это была та самая женщина, две фотографии которой с красноречивыми надписями «до» и «после» только что получил Джексон. «После» являлось точной копией той миссис Каклифф, которая сейчас находилась перед ним.

Это еще было не все. В свое время он посылал за образцом «Ноктюрна» Анджелии и теперь узнал его запах. Миссис Каклифф употребляла духи и пудру, следы которой были обнаружены в карманах Чарльза Джексона, «вещественные доказательства» его неверности, подброшенные туда, чтобы заставить Розмари поверить в существование другой женщины.

Розмари Джексон…

Она мечтала в полудреме в комнате, которая находилась почти над самой гостиной, в которой в данный момент сидел Роджер.

22

Недозволенный вопрос

Снаружи сияло яркое солнце, лужайки выглядели бархатистыми, а клумбы свежеумытыми, повсюду распустились нарциссы и тюльпаны. Снаружи, за стенами лечебницы находился гараж с надписью «Остин, обслуживание и прокат машин». Снаружи свободно разгуливали люди и сновали машины. Кроме того, снаружи стоял автомобиль Ярда, на котором сюда приехал Роджер. За рулем сидел сержант, внешне погруженный в чтение газеты, в действительности внимательно наблюдавший за всем, что происходит вокруг. В настоящий момент простая крытая машина была заменена фургоном для доставки продуктов, а сзади, вместо такси, остановилась почтовая машина.

Внутри лечебницы дрожащая миссис Каклифф разговаривала с Роджером.

Страх в ее глазах, губы дрожали, руки тоже. Она не могла унять эту противную дрожь и смотрела на Роджера так, как будто ей был невыносим даже один его вид.

— Доброе утро, миссис Каклифф, — заговорил Ги своим пронзительным тенором, — я привел к вам гостя поговорить с вами. Это старший инспектор Вест из Нью Скотланд-Ярда. Вам нечего волноваться, старший инспектор хочет вам только помочь, как и мы все. Не правда ли, старший инспектор?

— Я… мне не нужна никакая помощь, — залепетала Вера Каклифф, — мне уже лучше, гораздо лучше, вы же знаете, мистер Ги. Но я не люблю встречаться с чужими людьми, понимаете, не люблю…

— Вы напрасно нервничаете, нужно понять, что вам даже очень интересно поговорить со старшим инспектором, — успокаивал ее Ги, как маленького ребенка. — Вам совершенно нечего расстраиваться, он хочет задать вам парочку самых простых вопросов. Попытайтесь на них ответить.

— Я… у меня ужасно болит голова, я не могу ни о чем думать. Постойте, я не могу… не могу думать…

Она была слишком напугана, чтобы думать.

Ее страх мог явиться следствием наркомании, однако его могла вызвать и более непосредственная причина. Взгляд женщины перебегал с Роджера на Ги, причем Роджер готов был прозакладывать любую сумму денег, что Ги для нее был гораздо страшнее.

— Нет, нет, миссис Каклифф, — продолжал скрипеть зам, — вы великолепно умеете думать, у вас такой же ясный ум, как у меня, вы не должны так расстраиваться при встрече с незнакомыми людьми. Скоро вы возвращаетесь домой, и не хотите же вы и тогда вот так нервничать, не правда ли? Наоборот, вам будет только полезно ответить на вопросы старшего инспектора. Скажите ему правду, и я уверен, что он сделает все, чтобы помочь вам. Мы ведь не хотим, чтобы вы прошли через все мучения лечебного курса напрасно, и, вернувшись домой, снова бы стали вводить себе наркотики.

Она ничего не ответила, но смотрела на Роджера такими глазами, как будто заранее была в ужасе от того, что он собирался у нее спросить. Одно было несомненным: он не должен спрашивать ничего такого, что может еще более усугубить ее состояние. Но все же нужно задать ей те вопросы, которые оправдали бы его визит в глазах Ги.

— Вы помните имя, хотя бы одного человека, который вам давал наркотики, — спросил Роджер.

— Я… я не помню. Я всем говорила, что не помню, я…

— Вы когда-либо встречались с преподобным Питером Вейтом, который руководил Компанией по безопасности уличного движения?

Она искоса посмотрела на Ги, как бы испрашивая его позволения ответить на данный вопрос.

— Ответьте же старшему инспектору, дорогая миссис Каклифф.

— Я… да, — охотно ответила она, — я помогала мистеру Вейту.

— Вы когда-нибудь бывали в его доме на Филдз-Вью, 188?

— Да, да… я… я выполняла для него кое-какую работу, мой муж хотел помочь ему всеми возможными способами.

— Почему?

— О… он когда-то переехал одну женщину и она умерла. Он… Он хотел каким-то образом заслужить прощение. Он чувствовал себя виноватым, хотя и не был виноват, — все так говорили, что он ничего не мог поделать…

— Я ознакомился со свидетельскими показаниями, — успокоил ее Роджер, — там все это вполне очевидно. Скажите, мистер Вейт вам никогда не давал наркотики?

— Нет.

— Но впервые вы получили наркотики в помещении Компании?

Она снова не знала, как отвечать, посмотрела на Ги, но отвернулась, поняв, что на этот раз он не поможет. Очень медленно, секретарь или ученый секретарь, как он так себя именует, подошел к ней, положил руку ей на плечо, как бы успокаивая, и сказал менее пискливым голосом:

— Миссис Каклифф, если вы действительно получали героин оттуда, вы должны сказать об этом старшему инспектору и мне тоже, потому что когда вы вернетесь домой, вас снова могут вынудить посетить этот дом, а если он является источником пополнения запасов наркотика, для вас это будет катастрофой. Мы не можем гарантировать того, что вы совершенно излечились… Так вот, — вы там доставали препарат?

Роджер спокойно сказал:

— Всего лишь вчера эта квартира была уничтожена пожаром. Если вы там получали наркотики, то больше туда вы уже не попадете. Поэтому не имеет смысла ничего скрывать, миссис Каклифф.

Она подняла в отчаянии руки, глаза у нее буквально остановились, потом она шагнула вперед, оттолкнув в сторону Ги. Но он не отходил он нее, как бы опасаясь, что она набросится на Роджера.

— Это правда? Дом сгорел? Да?

— Я сам видел, как он горел.

Она отвернулась, закрыв лицо руками и беззвучно заплакала.

Судя по ее реакции, можно было с уверенностью сказать, что она получала наркотики в доме Вейта.

— Пожалуйста, ответьте на вопрос, — настаивал Ги, — а потом, я уверен, старший инспектор не станет вас больше тревожить.

Она пробормотала, так и не отрывая рук от лица:

— Я… да, я получала его в той квартире и приходила один раз в две недели. Мне давали лекарство для инъекций. Там был такой человек… — она не могла продолжать.

Ги взглянул на Роджера, отнюдь не просительно, а с видом приказа:

— Мне думается, что на сегодня хватит, мистер Вест.

— Конечно, — быстро согласился Роджер, — я больше вас не стану беспокоить, миссис Каклифф, огромное вам спасибо за вашу помощь. Скажите, вы ничего не хотите передать мистеру Вейту?

Лицо у нее еще больше осунулось, глаза были полны слез.

— Нет, ничего, — пробормотала она, — я… у меня страшно разболелась голова, мне нужна помощь… — она заговорила более требовательно, повернувшись к секретарю, — я должна получить помощь! Пошлите за доктором Смитом… Я должна получить небольшую помощь!

Вот так и становятся наркоманами и, если бы в данный момент ей приказали рассказать правду, под страхом, что в противном случае ей откажут в героине, она бы с радостью все рассказала и подтвердила бы, что угодно…

— Да, да, немедленно, — засуетился Ги, — я тотчас же пошлю за доктором Смитом. Он положил руку на предплечье Роджера и подтолкнул его к двери. — Присядьте на минуточку, вам надо отдохнуть, миссис Каклифф…

Она стояла, напряженно и пристально глядя на него.

Роджер позволил Ги нажать на дверную ручку и даже приоткрыть дверь, а потом еще раз оглянулся на трагическую фигуру, тень былой красивой женщины, и спросил спокойно, как бы между прочим:

— Вас на этих днях фотографировали, миссис Каклифф?

— Да, — сказала она, — я… мне показалось, что я поправляюсь. Я снялась для Бена… Я…

— И это было прекрасно, — поспешил вмешаться секретарь, — прекрасно…

Он чуть ли не силком вытащил Роджера из комнаты, и они вместе дошли до верхней площадки винтовой лестницы.

— Несчастное создание, — сказал Ги дрожащим голосом. — Несмотря на все наши усилия, мне кажется, она безнадежна. Я совершенно не уверен, что ее можно выписать домой. Необходимо посоветоваться с доктором Смитом. Мистер Вест, будьте добры, обождите меня здесь, я задержу вас, максимум минуты на три. Нужно распорядиться по поводу инъекции миссис Каклифф.

Он быстро пошел вдоль коридора и исчез за дверью с надписью: «личный кабинет»…

Что бы он ни делал и не говорил, ему не удалось скрыть свою нервозность, которая появилась в тот момент, когда Роджер задал свой «недозволенный» вопрос о фотографии.

За Ги закрылась дверь, но его пронзительный голос, казалось, все еще звучал на площадке с картинами, написанными маслом, украшающими стены, с ворсистым ковром на полу и роскошной лестницей, ведущей в просторный холл. Здесь, наверху стояли низенькие кресла и столики с журналами. Все дышало комфортом и уютом, все говорило о покое. Но как раз покоя-то больше и не было.

Ги был смертельно перепуган. Он, или кто-то еще допустил роковую ошибку, послав мистеру Джексону фотографии Веры Каклифф. Но в тот момент никому и в голову не могло прийти, что полиция заявится в клинику Полли.

Дело скоро будет закончено, успокоятся страсти, умолкнет шум, каждый получит по заслугам.

Роджер сможет позвонить в Ярд прямо из машины, дожидающейся его снаружи около самого кордона, а после этого надо немедленно вызвать на допрос Смита и Ги. Причем быстро. Ги не мог не понять значения заданного вопроса. В данный момент у него, наверное, совещание со Смитом или Роули о злополучных портретах и о многозначительном вопросе Роджера, а никак не о «помощи» миссис Каклифф.

Роджер не стал дожидаться появления секретаря, он поспешил вниз по лестнице. В холле сидела хорошо одетая женщина, просматривая журналы. Он подошел к входной двери и беспрепятственно открыл ее. Свою машину он оставил недалеко от дома, через несколько минут он свяжется по радио с Ярдом и вызовет патрульные машины, чтобы они плотным кольцом окружили клинику Полли.

Роджер, не мешкая, выскочил на крыльцо и побежал по подъездной дорожке. Однако, ярдовской машины на месте не оказалось. Вместо нее стояли две большие санитарные машины.

— Ищете свой «Мерседес», сэр? — спросил один из водителей. — Нам пришлось попросить все машины выехать за ограду, сэр, а то нам не развернуться. Ваша, которая с шофером?

— Да.

— Она как раз возле ворот, сэр.

— Благодарю.

Если едешь машиной, подъездная дорога кажется короткой, но пешком — она длиной в целую милю.

Роджер оглянулся на парадную, на окна, но нигде ничего не было видно.

Он сошел с дорожки, посмотрел направо, потом налево, выглядывая свою машину. Она оказалась немного в стороне, но сержанта не было видно. Тоже мне, новая задержка!

Неожиданно на одной из санитарных машин заревел мотор, она буквально сорвалась с места…

23

Правда

Санитарная машина находилась не далее, чем в 5 футах. Должно быть, мотор был заранее включен, потому что она слишком резко сразу же взяла с места. Времени на раздумье не было. Смерть надвигалась так быстро, что, казалось, не было никакой возможности избежать ее.

Роджер не успел бы отбежать вперед, а если попробовать вскочить на капот машины, то тем самым только бы усилилась сила удара. Машина находилась уже в каком-нибудь футе от него. Он почувствовал жар, исходящий от двигателя. От грохота мотора звенело в ушах.

Он прыгнул назад и упал навзничь.

Он приготовился удариться затылком о землю, готов был испытать на себе страшную сокрушительную тяжесть колес. Действительно, удар о землю был сильным, но его спасла шляпа, так как смявшиеся поля ослабили толчок. Прижав руки к телу, он поднял глаза на пульсирующие внутренности санитарной машины, пронесшейся над ним. Переднее колесо слегка прищемило руку, задние колеса на мгновение закрыли от него дневной свет.

И все же машина прошла…

Практически он даже не пострадал, но его сердце колотилось от ужаса. Он почувствовал, что буквально не может двигаться, на него нашло оцепенение.

Послышались новые звуки: полицейский свисток, какие-то крики, потом он увидел, как к нему бежит ярдовский сотрудник, прижав свисток к губам, а сзади приближается продуктовый фургон. Двигатель «санитарки» все еще звучал очень громко, однако, постепенно ослабевая. Наступила необыкновенная тишина, которую только нарушали шаги бегущего человека.

Он не должен лежать, необходимо подняться. Подняться! Никаких дополнительных доказательств не требовалось. Ги и Смит не должны улизнуть. Никто не должен избежать рук правосудия. Поднимайся же!

Роджер начал с трудом вставать на ноги, сержант был уже совсем близко.

— Заблокируйте ворота, — крикнул Роджер. Продуктовая машина была недалеко. — Радируйте всем машинам, живее!

Голова у него кружилась, перед глазами все плыло. В ушах стоял невероятный гул, но он все же упрямо двинулся навстречу фургону.

— Ключ внутри? Нужно блокировать ворота, поворачивайтесь!

Он боролся с головокружением и пытался бежать, но ноги его еще плохо слушались.

— Через минуту сюда прибудет 10 ярдовских машин, — доложил сержант.

— Прекрасно… А теперь — кругом, проверим, блокированы ли задние ворота.

Он стоял возле дверцы продуктового фургона, с трудом забрался внутрь. Там уже находился водитель. Сержант тоже сел, включил мотор. Роджер повернул ключ, машина ожила.

Можно себе представить, как летит машина с беглецами вдоль подъездной дороги. Ага, вот они выскакивают из ворот. Только бы успеть. Фургон рванулся навстречу. Ворота находились от них в 20 ярдах, но Роджеру показалось, что они страшно далеко. Он не различал шум моторов.

Они подрулили к воротам.

Сбоку приближались три машины, большие, темные, блестящие. Он заметил водителя первой. Это был Ги, подле него сидел молодой парень. Роджер нажал на тормоза перед самым входом, потом распахнул дверцу, чтобы выскочить, но его внезапно остановил леденящий душу страх, ибо машина Ги развила слишком большую скорость и уже не могла остановиться.

Роджер прыгнул. Он видел выражение отчаяния на лице Ги, понимал, что тот изо всех сил жмет на тормоза, но у него нет никакой надежды избежать столкновения. Лицо молодого парня посерело от страха.

Роджер был уже вне опасности, когда раздался грохот столкновения двух машин. Сила удара была такова, что на минуту ему показалось, — машина, из которой он выскочил, сейчас перевернется. Однако, она устояла. Нос огромной черной машины сплющился, теперь обе машины представляли одно целое. Второй автомобиль из клиники врезался в кузов первой. Сейчас из нее выбирался какой-то человек с залитым кровью лицом, второй неподвижно свесился с руля.

В кузове второй машины находилась Розмари. Она была без сознания.

Приказ сержанта был получен машинами кордона. Они прибыли на место аварии еще до того, как начали скапливаться зрители. Немедленно приступили к извлечению жертв. Вроде бы Розмари Джексон не пострадала. Удостоверившись в этом, Роджер почувствовал, что у него сразу отлегло от сердца.

— А теперь поехали, — распорядился он, — проверим, что происходит у вторых ворот. Позвоните в Ярд, поставьте в известность Кортланда, пусть он проследит за тем, чтобы Бенджамин Каклифф не вздумал «пойти прогуляться», мне надо с ним лично побеседовать.

Сержант принялся вызывать Ярд по радио.

— Попросите, чтобы нам прислали с десяток людей, необходимо прочесать эту самую клинику. Как только прибудет подкрепление, окружите дом и прилегающий участок плотным кольцом, мы не знаем, какой номер они еще могут выкинуть. Кроме того, нужно проверить гараж возле стены.

Все это было вполне выполнимо, трудность заключалась в том, что нужно было действовать без промедления.

Когда Роджер убедился, что из клиники Полли не могла бы незаметно выбраться даже мышь, он отправился посмотреть на результаты столкновения двух машин.

Ги уже вытащили, он был мертв. Рядом с ним находился доктор Смит, иначе Роули, тоже мертвый. Один человек был тяжело ранен, двое лишь слегка. Всем раненым была оказана помощь, полиция организовала их отправку в специальный госпиталь.

Патрульная машина вызвала Роджера:

— С вами хочет поговорить старший офицер Кортланд, сэр…

— Вест слушает… а? Да, я бы сказал, что все кончено, но нельзя сказать определенно, пока не кончится обыск в клинике… Мне кажется, основной персонал не был в курсе дела, все было шито-крыто… но надо проверить. Я собираюсь приступить немедленно… Да, передайте Джексону, что его жена жива и здорова… А?… Каклифф? Я бы не хотел говорить, поскольку у меня нет прямых доказательств его причастности, но я был бы чертовски поражен, если бы это было не так… Меня не оставляет сомнение, что в свое время он все же убил миссис Роули… Может быть, я и сумасшедший, но я кое-что придумал, — добавил Роджер с усмешкой. — Пошлите побольше людей, Корти, здесь работы невпроворот. Кстати, а как Вейт?

— Совершенно спокоен. У него изумительная выдержка, — ответил Кортланд, — если он и правда ни при чем, то чем скорее мы ему об этом скажем, тем лучше.

— Он не виновен, даю голову на отсечение, — сказал Роджер, — прошу вас позвоните об этом и Джун Эйкерс.

Он отправился в клинику во главе ярдовских сотрудников, которые уже прибыли по его просьбе. Начался допрос обслуживающего и медицинского персонала, большая часть которых выглядела совершенно потрясенной. Роджер не стал тратить на них особенно много времени, его больше интересовала мадам Каклифф. Ее комната оказалась запертой на ключ изнутри. Пришлось высадить дверь. Женщина крепко спала в своей кровати.

— Во всяком случае, она жива, — сказал он сержанту. — Выставьте здесь охрану, чтобы ее никто не тревожил. Что-нибудь нашли?

— Они нашли комнату, где держали Розмари, — сказал сержант. — Согласно показаниям персонала, она была пациенткой доктора Смита, ее доставили сюда на «скорой помощи». Никто не сомневался, что она действительно была больна и прибыла сюда на излечение. Он один занимался ею. Только доктор Смит.

В кабинете доктора Смита обнаружили гору обгорелой бумаги. Большой сейф был раскрыт, внутри его и рядом на полу лежал толстый слой белого порошка.

— Героин или опиум, — с удовлетворением сказал Роджер. — У них здесь хранился порядочный запас для «лечебных целей». Когда наркотики доставали из сейфа, видимо, прорвалась бумага. Мы все найдем в разбитых машинах.

Он послал сержанта предупредить полицейских, разбирающих обломки машин.

Фактически это было все, что требовалось ему в клинике. Роджер позвонил в Ярд.

— Я уже читаю донесения, — с удовлетворением пробурчал Кортланд, — похоже, что ты изрядно там все подчистил, молодец, Красавчик! Ну, теперь-то тебе известны все детали данного дела?

— Пока нет. Сейчас я еду повидаться с Каклиффом. Вот после этого, как я думаю, история окончательно прояснится.

— Он все еще у себя в конторе!

— Прекрасно, — сказал Роджер, — пусть кто-нибудь ему сейчас позвонит. Одну минуточку, кто у нас умеет подражать чужим голосам? Мидлтон, если не ошибаюсь. Попросите Мидлтона обождать с полчаса, а потом позвонить Каклиффу. Пусть говорит пронзительным, писклявым голосом, как это делают чревовещатели. Не надо вдаваться в подробности. Пусть предупредит Каклиффа, что мне известно о фотографиях его жены, и что он сам и остальные удирают из лечебницы. Сделаете, хорошо?

— Не знаю, как этот номер у тебя пройдет, — с сомнением сказал Кортланд, — сколько раз тебе повторял Чартворд, что не надо жадничать… О'кей, сделаю…

— Спасибо! — искренне поблагодарил Роджер.

Через полчаса Роджер с двумя сотрудниками криминальной полиции находился подле здания в Портман-Плейсе, где помещалась контора Бенджамина Каклиффа. Его серебристо-серый «Роллс-Ройс» стоял неподалеку. Минут через десять сам Каклифф вышел из здания.

Он сел в машину. Роджер двинулся следом, две другие полицейские машины ехали поодаль. Так они и добрались до дома близ Риджент-парка. Каклифф вылез из машины и торопливыми шагами завернул в парадную. Через двадцать минут он снова появился на дороге. Роджер, уже в другой машине, поджидал его на углу. Каклифф резко взял с места и направился к Эдивейской дороге, затем через Гайд-парк к Хаммерсмиту. Вскоре они уже катили по шоссе, ведущему к лондонскому аэропорту. Роджер по радио предупредил тамошнюю полицию.

Когда они находились в нескольких минутах езды от аэропорта, Роджер получил ответ на свой запрос.

— Через полчаса самолет отлетает в Париж, сэр. Мистер Бенджамин Каклифф заказал на него билет по телефону.

— Я его встречу у самолета, — сухо промолвил Роджер.

Каклифф быстрыми шагами, вместе с остальными пассажирами, шел к самолету. Внешне не было заметно, чтобы он был перепуган или хотя бы встревожен. В руках он держал небольшой портфель, а два дорожных чемодана сдал на погрузку. Багаж как раз грузили в самолет. Роджер поджидал возле ступенек вместе с двумя ярдовскими сотрудниками и полицейским офицером аэропорта.

Когда Каклифф подошел к лесенке, Роджер сделал шаг вперед.

— Вы не могли бы мне уделить минуточку внимания, мистер Каклифф?

Каклифф остановился как вкопанный, челюсть у него отвисла. Когда наконец к нему возвратился дар речи, голос его звучал еле слышно:

— Почему? Почему именно сейчас? Я лечу по срочному делу в Париж, какое вы имеете право?

— Мы вынуждены просить вас отложить ваше путешествие, — необыкновенно вежливо сказал Роджер, — нам необходимо задать вам пару вопросов. Если мы получим удовлетворительные ответы, вы сумеете вылететь следующим рейсом.

Было похоже, что Каклифф потеряет сознание. Шагая рядом с Роджером в сопровождении «почетного караула» из остальных полицейских работников, Каклифф потерял весь свой спесивый вид. Они возвратились в здание аэровокзала. Носильщик принес чемоданы Каклиффа. До того, как начать допрос, их открыли и проверили.

Каклифф хорошо подготовился к бегству: между одеждой было напихано много иностранной валюты, по коробочкам разложено порядочно крупных бриллиантов, представляющих удобную форму помещения денег в любой стране. Имелись также аккредитивы на солидные суммы и несколько документов из иностранных банков, доказывающих, что он ухитрился под различными именами сделать крупные вклады за рубежом.

Помимо всего имелся порядочный контейнер с героином.

— Какое обвинение мы ему предъявим? — спросил Кортланд у Роджера, когда последний уж к вечеру возвратился в Ярд, — тут легко обмишуриться.

— Формально мы пока его еще ни в чем не можем обвинить, — согласился Роджер, — но от одного обвинения ему все равно не удастся отвертеться, уж я об этом позабочусь!

— О чем ты толкуешь?

— Ты не забыл про убийство миссис Роули? Я уверен, что он наехал на нее специально… Это не был несчастный случай. Уверен, что Роули об этом прекрасно знал. Могу поспорить, что Роули, работавший тогда фармацевтом, с доступом к ядам и другим опасным препаратам, с самого начала сотрудничал с Каклиффом, занимаясь нелегальной продажей наркотиков. По-видимому, об этом узнала жена Роули. После ссоры с мужем она пригрозила ему обо всем донести в полицию. Более того, я убежден, что свидетели Каклиффа были подставными. Самое для нас позорное — это Аткинсон. Вспомни, Аткинсон разжился деньгами сразу же после этого процесса, он подал рапорт о переводе в Тоттинг, где и приобрел себе дом. Убежден, что он был куплен на деньги, полученные за лжесвидетельство.

Кортланд медленно произнес:

— Я начинаю видеть дневной свет, Красавчик… Но какое отношение имеют остальные?

— Я понимаю, что опережаю события, — усмехнулся Роджер, — но теперь, когда Браун перестал играть в молчанку, я уже в состоянии сделать кое-какие выводы. Браун работал с Роули несколько лет, он и несколько других помощников делали это сначала за деньги, а потом уже за наркотики. Они все превратились в наркоманов, как мне думается. Это происходило вот так:

— Мисс Брэй сотрудничала с Роули с момента Лигейтского «несчастного случая». Она была постоянным сотрудником компании Вейта. Аткинсон же обеспечивал ей, Брауну и некоторым другим членам шайки, использующим контору Компании для ширмы, необходимую безопасность.

Затем Аткинсон и мисс Брэй зазнались. Им было столько известно о Роули и его деятельности в качестве «доктора Смита», что они решили начать самостоятельное «дело», порвав с клиникой Полли.

Они знали всех наркоманов, регулярно приходивших в штаб-квартиру Вейта, так что у них имелась готовая клиентура. Браун сказал, что они стали брать меньше, чем Роули, и таким образом переманили его покупателей.

Роули не осмеливался их выдать, но остановить их «подрывную деятельность» было необходимо. Единственный путь — убийство. Сначала погибла мисс Брэй, и это, вероятно, на некоторое время приструнило Аткинсона. Впрочем, он мог поверить в действительно «несчастный случай». Потом произошла еще одна вещь, смертельно перепугавшая Роули: Чарльз Джексон, имевший отношение к старой Лигейтской истории, увидел его в клинике Полли.

Как мне кажется, уже в то время Роули почувствовал, что игра подходит к концу. Начиная с этого момента, он рассчитывает только на одно: как бы благополучно удрать со всем тем, что он успел «заработать». Но опасность надвигалась со всех сторон. Во-первых — Джексон… Его надо было обезвредить. Самый простой путь — прибрать его к рукам, и Роули решил сделать это через жену Джексона.

Заговор не удался, потому что Роули вынужден был спешить, у него помимо Аткинсона и Джексона были и другие неприятности. В противном случае, кто знает, может быть, ему и удалось бы все уладить, хотя бы на время.

Годами он планировал, как самому выйти сухим из воды. Козлом отпущения избран был Вейт. По его мнению, пожар в доме пастора окончательно доказывал вину священника.

Вот чего он не мог предвидеть, — это неприятности с миссис Китт!

В том, что миссис Китт познакомилась с Вейтом, не было ничего опасного, так думал Роули. Но фактически это явилось логическим завершением всей ее деятельности. Неожиданным было то, что миссис Китт взбунтовалась и таким образом грозила привлечь внимание полиции.

Брауну было приказано ее убить, и он был уверен, что она мертва. Но в живых еще оставался Аткинсон, от которого того и жди какой-то неприятности.

Да и Вейта требовалось окончательно скомпрометировать. И снова Джексон, особенно после того, как он обратился к частному сыщику. Одним словом, куда ни кинь, всюду клин. Уверен, что Роули задумал постепенное наступление на своих противников, но вскоре вопрос встал так: либо все, либо ничего. Так сказать, кончай одним махом!

Тогда он задумал осуществить целую серию убийств, каждый раз используя Брауна, который уже прикончил мисс Брэй.

Первой жертвой был намечен Джексон, но тому посчастливилось спастись.

Тогда похитили его жену в отчаянной попытке зажать ему рот. Мы знаем, чем это кончилось.

Следующей была очередь Аткинсона, тот умер.

— Затем шел Вейт…

— Я нисколько не сомневаюсь, что если бы мы не подоспели на выручку Вейту в тот раз, его бы прикончили, а после его смерти было бы «доказано», что это он занимался продажей наркотиков. И Роули остался бы в тени. Но, когда выяснилось, что мы следим за Вейтом, работать стало много сложнее. Ведь у Вейта хранились все имена и адреса клиентуры. Роули не мог допустить, чтобы списки попали в наши руки. Поскольку Вейт многое мог помнить наизусть, его тоже следовало уничтожить.

— Мы знаем, что он едва уцелел.

— Можно только догадываться, в каком отчаянии был Роули с того момента, когда оказалось, что миссис Китт и Джексон не погибли. Но он не мог остановиться, он должен был продолжать свои попытки что-то исправить. Браун слишком глубоко увяз, на него можно было полностью положиться. Ну, а потом оставалась надежда, что мы поверим в вину Вейта.

— Да, откровенно скажем, не беспочвенная надежда, — сухо заметил Кортланд, — некоторые из нас так и считали. Скажи, что можно доказать?

— Все, что нам потребуется, — усмехнулся Роджер. — Каклифф несомненно будет пытаться свалить вину на Роули и Ги, раз они умерли, но человек, который мог превратить собственную жену в наркоманку, не может рассчитывать на снисхождение присяжных.

— Позаботься о том, чтобы ему не отвертеться, Красавчик, — буркнул Кортланд.

Роджер отправился на свидание к Каклиффу, который откровенно праздновал труса внизу в камере предварительного заключения. При появлении Роджера он подобострастно вскочил и разразился несвязной речью:

— Я просто не мог в себя прийти, Вест, меня шантажировали. Когда-то я действительно имел дело с Роули, он запустил в меня когти и не отпускал. Он… он приучил меня к наркотикам, приучил и мою жену, а я не мог прекратить…

— Вы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ей, — холодно возразил Вест, — было бы гораздо милосерднее ее убить, как вы это сделали с миссис Роули.

— Вест, это ложь, это…

— Мистер Каклифф, кое-что вы не знаете. С момента гибели сержанта Аткинсона и мисс Брэй мы получили несомненное доказательство того, что они дали ложные показания на вашем суде после так называемого «несчастного случая», когда погибла миссис Роули. И мы продолжали данное расследование. Кроме того, в клинике Полли были найдены важные документы, которые рисуют вашу роль в получении и реализации запрещенных наркотиков. Если вы сделаете подробное и правдивое признание, это в какой-то мере смягчит вашу участь. Больше вам не на что рассчитывать.

— О, господи… — простонал Каклифф, — я… говорю вам, меня шантажировали, Вест. Таким образом я…

Его признание, которое он написал во второй половине дня, поставило точки над «и», подтвердив предположение Роджера, высказанное им в беседе с Кортландом. Там было сказано обо всем: как мисс Брэй и Аткинсон, отколовшись от них, начали «самостоятельное дело», как Роули и Каклифф лихорадочно боролись со злым роком, как правительственная комиссия усугубила их трудности, как Джексон…

Подъезжая вечером к дому, Роджер почувствовал, как он смертельно устал. Да, подумал он с усмешкой, Каклифф вряд ли сделал бы такое признание, если бы знал, что «улики» против лжесвидетелей в деле о смерти миссис Роули были ничтожными.

С точки зрения профессиональной этики подобный трюк был недопустим. С точки зрения той же этики он был никуда не годным полицейским.

Честное слово, невероятно запутанное дело. Остается только гадать, что же здесь было движущей силой — героин, опиум или деньги, на которые покупались люди, вроде Каклиффа, Аткинсона или мисс Брэй?

Но были и приятные моменты. Миссис Каклифф теперь действительно вылечат, Джексоны вернутся к своему медовому месяцу, роль миссис Китт не выйдет за границы полицейских архивов.

Ну, а фортуна вроде бы улыбалась Питеру Вейту. Прежде всего, рядом с ним находилась верная, несгибаемая Джун, так что в случае необходимости, есть кому его обуздать и привести в себя.

Вот у миссис Аткинсон и Бетти впереди трудные дни, но у полицейского констебля Дэвиса твердая рука, на которую они могут смело опереться. Человек первого сорта, подумал о нем Роджер, даже лучше Пая. Впрочем оба хороши, надо их незамедлительно перевести на сыскную работу.

Теперь, когда узел распутан, у Роджера стало легко на душе, особенно после того, как в Ярде стало известно, что у Чартворда миновал кризис. Правда, назначат нового помощника комиссара, Чартворд больше не сможет вернуться на работу, но одно дело — думать о том, что он ушел в отставку, и другое — потерять его навсегда…

Роджер добрался до Белл-стрит, поставил машину в гараж и вошел в пустой дом. Пора, пора Джанет возвращаться. Ты не представляешь, насколько привык к жене, ты воспринимаешь ее, как нечто само собой разумеющееся до той минуты, пока она не уедет из дома. Ну, и мальчики тоже… Сегодня-то он не забудет позвонить Джанет в 10 часов.

Роджер вынул из ящика вечерние газеты, сперва бегло просмотрел все, потом принялся детально изучать передовицу в «Дейли Глоубе» — так оно и есть, спохватились… «жители нашей страны должны понять, что бессмысленные жертвы на наших дорогах не должны повторяться… виновных надо сурово наказывать… страх, как справедливо указывает пастор Пит…»

Роджер закончил свой холостяцкий ужин, вздохнул, взглянув на гору немытой посуды, потом заметил, что стрелка часов приближается к десяти. Он устал от одиночества, поэтому, заказывая телефон, твердо решил, что под любым предлогом немедленно вызовет ее назад. С него хватит!

Станислас-Андре Стиман

Вынужденная оборона

Глава 1

«Милый,

— гласила записочка, написанная каракулями на обратной стороне какого-то циркуляра. —

Маме стало хуже и она позвала меня. Приготовить тебе сардинки не успею — еду поездом в 18.10. Кофе готов, только разогреть. До скорого. Твоя любящая женушка.

Не забудь дать попить Ванде и полить цветы».

Ноэль[2] Мартэн вздохнул. В своем воображении он уже представил себе Бэль[3] в трауре; а ведь она всегда отказывалась позировать ему в такой одежде. «Несчастье принесет!», — заявляла она. И лишь потом он подумал о теще, которой угрожало хирургическое вмешательство, и о самом себе, неожиданно приговоренном к холостяцкой жизни.

Мелкий дождь хлестал по оконным стеклам; печка в центре мастерской тихонько урчала; где-то поскрипывал на ветру флюгер…

Ноэль почти не притронулся к легкой закуске, приготовленной на столе. Зато жадно осушил целую бутылку эля.

Отсутствие Бэль ощущалось им тем более чувствительно, потому что он принес хорошие новости и рассчитывал провести, что называется, «вечерок вне времени и пространства». Задернули бы шторы. Потушили бы свет. Только огонь из печи освещал бы спальню. А потом бы потекли часы, а они лежали бы прижавшись друг к другу у огня. А вместо этого…

Ноэль насупился, оттолкнул кресло и принялся слоняться по мастерской. Это была просторная комната над сараем в глубине плохо вымощенного дворика, прилегающего к магазинчику игрушек. В мастерскую вела наружная винтовая лестница с железными ступеньками. Тесные кухонька и ванная примыкали к мастерской.

Ноэль уселся на кровать, заваленную всякой одеждой, затем подошел к окнам, откуда открывался вид на сад школы-интерната для девиц. «Вот спорим, что эту зовут Камилла! — говорила подчас Бэль во время переменки. — А ту вот — Колета. Спорим, что та брюнеточка станет училкой, а высокая рыженькая — реалистической певицей!» В самом освещенном углу мольберт, завешенный тряпкой, издавал запах свежей краски. Ноэль яростно сорвал покров и состроил гримасу. Его «Спящая гитана» походила на кучу тряпья, брошенного на краю дороги. Юбки, одни только юбки! На миг он возненавидел ее, подумал даже обезобразить мстительной кистью. Прилепить ей усы, превратить в бородатую женщину? Он вспомнил о полученном сегодня заказе на серию акварельных рисунков для одной крупной газеты и успокоился.

Но работать все-таки не было ни малейшего желания! Он повертел ручки приемника, машинально уселся перед маленьким секретером в стиле ампир, покопался в поисках листа бумаги.

Лиловое письмо, написанное размашистым и нервным почерком, выпало из блокнота:

Дорогая моя Бэль…

Ноэль прочел первые слова и весело улыбнулся.

Эта вот уехала месяц назад в Южную Америку и писала:

Очень была рада твоему письмецу. Первые дни я была в полном отчаянии без дочки.

А теперь стараюсь смириться с этим. К тому же Буэнос-Айрес потрясающе сногсшибательный! Здешние молодые люди называют тебя на улице «ангел мой». Ах, дорогая, сколько завоеваний за одну-то неделю! К сожалению, приходится строить из себя ледышку. Норман устроил за мной слежку. Теперь он отказывается разводиться и поклялся моей сестре, что убьет Тони.

Ноэль на миг оторвался от чтения. Никаких угрызений совести он, собственно, не испытывал, ведь Бэль, если б об этом подумала, непременно сама бы ему это письмо показала. Но он обиделся на жену за то, что среди ее подруг лишь такие неверные… «и дуры», мысленно закончил он с раздражением.

«Не бойся, что я когда-либо подвергнусь их влиянию, — говорила Бэль, когда он затрагивал эту тему. — Но что ж тут поделать, с честными женщинами мне скучно!»

Теперь вот еще что!

— продолжала далекая подруга. —

Арман в полном отчаянии. Обожает меня, а я его больше видеть не желаю. Уверяю тебя, что мне от этого больно, но для его же блага лучше, чтобы этим все и ограничилось. Он вернул мне мои письма, а я ему отдала его. Но это была прямо настоящая драма!

А теперь о тебе. По твоему письму я поняла, что ты счастлива, и надеюсь, что это надолго.

Я встречаюсь с Марселем каждый день, он звонит мне по три раза на дню. Сегодня вечером поведет меня на карнавал, на бал. Наряжусь еще как! Надену тюлевое платье, очень-очень широкое, очарование сплошное!

Привет твоему мужу. Крепко-крепко тебя целую.

Ирэн.

Извини за почерк — палец болит. А как у тебя с В.?

Ноэль перечел постскриптум и почувствовал, что краснеет. Этот невинный обрывок фразы неумолимо заставлял думать, поскольку исходил от Ирэн, о любовной интрижке… Но, с другой стороны, Ноэль был убежден в верности Бэль.

Он положил письмо на место и дрожащей рукой зажег сигарету. В… В… Кто-же, черт побери, этот В.? С момента свадьбы между ним и Бэль не было никаких секретов, даже в мыслях. Они любили друг друга (по крайней мере он мог бы в этом поклясться!), как в первый день. Так что ж тогда?

Тут Ноэль уселся по-турецки на ковер и, нахмурив брови, предался воспоминаниям. За пять лет Бэль покидала его никак не более десятка раз. Во время отпуска случалось, что она проводила несколько дней одна у своей матери. Не во время ли одного из этих коротких исчезновений она и познакомилась с В.? Маловероятно.

Ванда, черная кошечка с белыми оторочками на лапках, показалась на пороге кухни и принялась кружить вокруг Ноэля. Но он ее даже взглядом не удостоил. Он думал лишь о Бэль…

Она, конечно, была кокетлива, смешлива. На улице мужчины на нее оборачивались. Когда ей надо было о чем-то попросить, ее улыбка давала ей право на все. Любое мужское почтение льстило ей. Но отсюда предположить, что…

Ноэль вспомнил о начале их брака. В то время ссоры вспыхивали каждый день. «Откуда этот шоколад? Кто позволил себе прислать тебе цветы?» С тех пор он признал, что ревность его безосновательна и подавил ее.

«А как у тебя с В.?»

Перебрал общих друзей, знакомых. Оставались еще все эти незнакомцы с любезными понимающими улыбками; Бэль говорила о них равнодушным тоном: «Жан? Робер? Просто друг детства!»

«В… В… В…?»

Ноэль едва сдержал крик. Как он только сразу не догадался!.. Он вспомнил, как Бэль играет в бридж, очень прямо сидя на стуле, а тот, другой, склонился к ее плечу и дает ей советы (да Бэль ни черта в советах не нуждалась, когда в бридж играла!), а в это время мадам В., Юди, целиком поглощена игрой. Он вновь увидел: Бэль и В., танцуя, выходят на террасу и шепчутся в отдалении. Он вновь услышал, как сам спрашивает:

«Он за тобой ухаживает? — Да, немного. — Тебе это нравится? — Довольно забавно».

Миг спустя, даже не совсем понимая, что делает, Ноэль снял трубку и набрал номер.

— Междугородняя! — сказал далекий голос.

— Алло! Мой номер: 113219. Соедините с 1412 в Пон-де-л’Иль.

Собственный голос показался ему другим, хриплым. Даже испугал его. Потому что голос этот принадлежал иному Ноэлю, тому Ноэлю, что отличался холодным гневом и неумолимыми решениями и которого Бэль иногда с ужасом открывала.

Ванда больше ничего не понимала. Она прохаживалась от двери кухни до кровати и обратно, как бы для того, чтобы напомнить Ноэлю забытый маршрут.

Ненужные ухищрения! Ноэль слушал с болезненным вниманием. Ведь одно подозрение влечет за собой другое, и он внезапно спросил себя, не солгала ли ему Бэль, действительно ли ее матери было очень плохо… Ведь лучшего предлога, чтобы воспользоваться несколькими часами свободы ей было не найти!

Ожидание все продолжалось. Наконец холодный безразличный голос дал ответ, в коем Ноэль усмотрел нечто вроде приговора судьбы:

— 1412 в Пон-де-л’Иль не отвечает.

— Но этого не может быть!

Снова это обескураживающее ощущение раздвоения! Ноэль, который был уверен, услышал, как тот, другой Ноэль, упорно продолжавший сомневаться, лепечет:

— Попробуйте еще раз…

— Смысла нет. Уже пять минут звоню.

— Может, номер не работает?

— Нет, линия работает нормально.

— Уверяю вас…

Ноэль прервал фразу, поскольку металлический щелчок в трубке доказал ему всю тщетность настаивания.

С этого момента хозяином положения и действий стал Ноэль уверенный…

Даже не вешая трубки, он набрал новый номер и, едва ответили, спросил в нос:

— 441321?.. Я хотел бы поговорить с мадам Вейль.

— Мадам Вейль в гостях у друзей, — ответил мужской голос. — А кто говорит?

Ноэль чуть не выкрикнул свое имя, словно угрозу. Потому что, если что и могло подтвердить его подозрения, это то, что сам Вейль был дома!

Но ему удалось овладеть собой, и он повесил трубку. «Она там! Она у него!» — одурело повторял он, и каждое слово укрепляло его решение разузнать побольше.

Наконец он встал, неуверенным шагом отошел от телефона. В нем разыгрывалось последнее сражение, но он заранее знал его исход. Его воображение уже сыграло над ним много злых проделок, и он привык с ним считаться. «Все это несерьезно, — подумал он, — но лучше пойти туда и самому посмотреть. К тому же, так будет чем занять вечер…»

Едва он уверился в этом компромиссе между инстинктом и разумом, его охватило огромное спокойствие. Сердце продолжало биться в ненормальном ритме, но он от этого больше не страдал. Мучавшее его миг тому назад сомнение превратилось в почти приятное ощущение нетерпения. Еще чуть-чуть, и он бы стал смеяться сам над собой. Однако этот запоздалый скептицизм был не в состоянии его удержать.

Ванда продолжала ходить взад-вперед перед ним с негодующим видом. Он налил молока в блюдечко, натянул пальто и, спускаясь по лестнице, испытал ощущение, что что-то забыл…

Эмилия, его старый «форд», стояла в маленьком отдельном гараже в конце улицы. Когда он выезжал, кровь прилила ему к лицу. За туманной завесой Бэль снимала шляпу и швыряла ее в кресло. Бэль безудержно хохотала в объятиях Вейля…

Дождь кончился и ветер почти совсем стих. Ноэль инстинктивно поехал по укромным пригородным улочкам, уже в 8 часов погружающимся в сон. Но образ Бэль в объятиях Вейля преследовал его.

«А если его убить?» — внезапно подумал он.

Он улыбнулся иронической улыбкой человека, столкнувшегося со смешной возможностью, но ответ, однако, возник в его сознании довольно четко.

Он заключался в четырех словах:

«Мне надо найти алиби!»

Глава 2

В свои пятьдесят с лишком лет Иуда Вейль не имел иной цели в жизни, кроме приумножения различных коллекций картин, мебели и произведений искусства, а также тайного обожания самого себя со стороны неосторожных молодых женщин. Жил он на окраине Булонского леса в большом, скрытом за буками, особняке в стиле рококо.

В момент, когда Ноэль Мартэн решил, что ему требуется алиби, он мог бы доехать до авеню Семирамиды за пять минут. Но странная вещь, инстинкт, вот уже полчаса толкавший его вперед, заставил его затормозить на одной из аллей Булонского леса. Там, полуприкрыв глаза, с сигаретой во рту, он погрузился в раздумья…

Составить себе алиби (то есть, в случае Ноэля, удостоверить нахождение в одном месте в час, когда находишься совсем в другом) — дело нелегкое. Эта задача могла бы показаться неразрешимой, если бы, подчас, не было возможным подтасовать очевидную действительность.

Поскольку время очень подгоняло, Ноэль за десять минут построил самые невероятные, самые сумасшедшие планы. Поначалу соблазнительные, при рассмотрении они быстро рушились. Некоторые потребовали бы долгой подготовки. Светящиеся стрелки часов на приборной доске неумолимо продолжали свой путь.

Может, в этот конкретный момент, Бэль не снимала шляпу, а причесывалась перед зеркалом, куталась в меха? Может, она крадучись, выходила из старого дома с увитыми плющом стенами? Может, было уже слишком поздно, чтобы ее застать?..

Это опасение возбуждало и прямо-таки переворачивало Ноэля, и тогда у него на лбу обильно выступал пот. Но он сжимал зубы, заставляя себя не двигаться с места, сидеть неподвижно, согласовывать свои мысли. Наконец, в 21.20 он нашел решение. Без сомнения банальное, но если пытаешься слишком многое доказать, легко запутаться и попасться.

Он тронулся с места и выжал газ до отказа. Добравшись до места назначения, он убедился, что ни одного полицейского нет и в помине, припарковался так, чтобы машина непременно мешала движению, и вытащил ключ, чтобы машину могли передвинуть только толкая. В ста метрах от этого места огни кинотеатра освещали тротуар красным и фиолетовым светом. Ноэль, уже побывавший в нем позавчера вечером, купил билет. После того, как билетерша проводила его на место, он вышел из зала через боковую дверь.

Мимо проходил автобус. Он остановился: грузовик для перевозки мебели перегораживал дорогу. Ноэль догнал автобус, вспрыгнул на площадку. Покупая билет, взглянул на часы. 21.40. Объезд, который он только что совершил, занял лишь двадцать минут. Однако если к этому добавить время, затраченное на размышления в Булонском лесу и то, что потребуется автобус, чтобы доехать до авеню Семирамиды, то минут сорок пять спокойно наберется. Сорок пять минут, затраченных на ненужные сложности, в то время как, если бы он прямо побежал к Вейлю, может быть было бы возможно предотвратить непоправимое?

Но Ноэль покачал головой. Лучше ничего не оставлять на авось. В пылу ссоры вовсе нетрудно нанести смертельный удар. Что бы теперь ни произошло, в его колоде имеются все козыри.

Несмотря на эту уверенность, он весь кипел от нетерпения. Автобус почти не двигался, на каждом перекрестке натыкался на светофор.

«Если застану ее у него — убью обоих!»

Игра продолжалась. Ноэль, в одиночестве стоявший на площадке, попытался войти в образ убийцы. Это ему тем более удалось, что в глубине души он продолжал не верить, прекрасно понимая, что без оружия убить невозможно.

Наконец-то Булонский лес! Ноэль спрыгнул до остановки и побежал. Но закололо в боку и быстро пришлось перейти на более нормальный шаг. Одновременно он корил себя: «Прийти в такое состояние из-за какого-то жалкого письмишка и двух звонков!» Тем не менее, он продолжал пробираться вдоль стен, натянув шляпу на глаза.

На углу улицы он прошел мимо полицейского в клеенчатом плаще, который даже не взглянул на него. Дома попадались все реже и таились в глубине тёмных садов. Дойдя до дома 42, Ноэль вышел на середину улицы, как если бы шум его шагов мог быть услышан из-за буков в самом «музее Вейля».

Ворота в сад были открыты. За листвой — ни малейшего огонька.

Прислонившись к стволу дерева, Ноэль испытал нечто вроде досады, смутного разочарования кулачного бойца, который долго готовился к бою, а теперь вот противник сдрейфил и увернулся. Игра слишком быстро кончилась, сомнение вновь начало его захлестывать… Ведь, все-таки, если даже Бэль не была у Вейля сегодня, из этого нельзя сделать вывод, что она не бывала у него никогда!

То, что с улицы не было видно никакого света, тоже ничего не доказывало!.. Ноэль вошел в ворота, проскользнул под ветвями, с которых время от времени падали тяжелые дождевые капли. Однако он вскоре остановился, обескураженный глубоким, почти нереальным, царящим в саду покоем.

Вокруг вздымались статуи фавнов и нимф. Сам дом походил на забытую декорацию, на что-то вроде очень старинного дворца, все обитатели которого покинули его. Ни малейшего шума. Только от мокрой земли исходил цепкий и горький запах перегноя.

Ноэль снова стал осторожно двигаться вперед, как если бы каждый шаг вдавливал его в прошлое, приближал к минувшей эпохе. «Чтобы ни готовило мне будущее, — подумал он, — всегда найдется среди воспоминаний место этому мертвому саду». И тут…

И тут в этой, казалось, бы незыблемой, обстановке что-то шевельнулось. Хрупкая женская фигура завернула за угол дома.

— Бэль!

Некоторые судьбы свершаются менее чем за секунду. Ах, если бы только Ноэль не закричал! Но он крикнул: «Бэль!» и бросился вперед.

Хрупкая фигура сначала обернулась, а затем исчезла за домом.

— Бель! Бэль!

Ноэль ускорил свой бег. Низкие ветви хлестали его по лицу. Взгляд его был неподвижно устремлен на угол стены, скрывавший от него беглянку. Несколько раз он чуть не упал. Глубокий дикий сад мало подходил для преследования. Наконец Ноэль вспомнил, что, кажется, есть второй выход.

Когда дом остался за его спиной, он понял всю тщетность своих усилий. Лужайка простиралась по плавному склону до изгороди, в которой были проделаны низкие ворота. Бэль успела бы уж десять раз убежать.

Однако он добежал до барьера, одним махом перепрыгнул его. Увы! Насколько охватывал взгляд, плохо освещенная улица была пустынна.

Эта пустая улица и сознание того, что его оставили в дураках, довели его до бешенства. Он направился к особняку. Все образы, преследовавшие его пока он сидел за рулем машины, вперемешку ожили в сознании. Бэль! Чего бы он только ни дал, чтобы она оказалась в его власти, чтобы он смог, словно лампу, затушить ее смех…

Ничто больше не могло его удивить теперь, когда Бэль… Он продвигался наощупь, ведомый приглушенной музыкой. Он знал, что Вейль занимает весь первый этаж. Внезапно его окутал запах духов. Он узнал их: «Каштановый цвет» от Рама!

Он стоял на пороге комнаты, заставленной мебелью и безделушками. На журнальном столике стояли тарелки и бокалы. В глубине диван. А на диване…

На диване — Вейль, в пурпурном халате, в мятой белой сорочке, раздавленный счастливой усталостью.

Остальное произошло менее, чем за пять секунд. На полу, возле китайского гонга, валялась колотушка. Ноэль схватил ее, крепко зажал в руке, наклонился и ударил.

Изо всех сил, прямо в голову.

Глава 3

Ноги больше его не держали. Его затошнило. До такой степени, что пришлось сесть и закрыть глаза.

Радио продолжало приглушенно играть, и в этом пребывании с глазу на глаз с трупом было нечто одновременно нереальное и привычное, внушавшее ужас.

Ноэль так никогда и не узнал сколько времени он оставался там. Инстинкт самосохранения заставил его внезапно выпрямиться.

Ноэль встал и, покачиваясь, ущипнул себя, чтобы вернуться к ощущению реальности. «Я — убийца! — не веря, повторял он себе. — Мне нужно уйти, если я не хочу, чтобы меня схватили…»

Он дотронулся рукой до лба, сообразил, что так и не снял автомобильные перчатки. Это избавляло его, подумал он словно во сне, от необходимости вытирать рукоятку колотушки и дверные ручки. Осталось проверить, что он не потерял ничего личного. Он ощупал карманы, машинально пересчитал пуговицы своего пальто. Все было на месте.

«В любой момент, — сказал еще себе Ноэль, — кто-нибудь может прийти и застать меня!»

Но сам не очень-то в это верил и продолжал торчать посреди комнаты, словно парализованный волнением человек в горящем доме. Он сделал поползновение выключить радио. Эта музыка, эти далекие голоса были как бы свидетелями, коих он оставлял за собой! Но он не смог решиться протянуть руку, настолько испытывал теперь отвращение ко всему окружающему.

Нескончаемые минуты! Позднее Ноэль вспоминал о них с запоздалой тревогой. Хрустальный звон часов возвестил половину первого и с четким ощущением опасности вернул ему свободу движений. Он выбрался из комнаты, на цыпочках добежал до входной двери.

Вокруг дома ничто не шевелилось. Но от одной лишь мысли, что придется снова пересечь сад с призрачными статуями, у него выступил пот. Повернувшись спиной к дому, он пошел по пути, по которому убежала Бэль, и вскоре уже брел по незнакомому ему кварталу.

Опять пошел косой пронизывающий дождь. Засунув руки в карманы, ослепший и оглохший, он шел широким шагом, подгоняемый потребностью оставить как можно большее расстояние между собой и привычным кругом, в котором он жил. Ведь это было самое важное… Пока не придется сталкивать в прежних старинных зеркалах вчерашнего Ноэля с Ноэлем сегодняшним, он сможет еще верить в дурной сон, в кошмар, который рассеется на заре.

Какой-то прохожий со злой физиономией толкнул его и пробормотал ругательство. «Болван, если бы он только знал!..», — подумал Ноэль, даже не обернувшись. Так дурная гордость уже примешалась к обуревающим его новым чувствам.

Он пересек много улиц.

Ноэль охотно вошел бы в первое попавшееся кафе, но инстинкт самосохранения, вытолкнувший его из спальни Вейля, воспрепятствовал этому. Кто-нибудь мог его заметить и вспомнить о нем впоследствии. Взглянув на часы, он сообразил, что как раз пора идти за машиной, пока кинотеатр, в котором он якобы проводил вечер, не закрылся.

Он быстро сориентировался, ускорил шаг. Опьянение, испытанное им от блуждания в том новом квартале, совсем развеялось. Но он ругал себя за то, что поддался панике, а это могло подорвать успех его планов.

«Лишь бы какой-нибудь фараон заметил Эмилию!»

Иначе все его предосторожности окажутся бессмысленными, не будет никакого иного доказательства его якобы нахождения в «Ампире», кроме драгоценного билетика, засунутого в жилетный карман. Но, продолжая идти, он успокоился. На полицейских можно было положиться! И он уже вообразил насупленное лицо того, кто поджидает его…

Увы! Улочка, где он оставил машину, была пустынной. А «Ампир», вроде уже довольно давно, изверг последних зрителей.

Ноэль заметил неподалеку от кино горящую жаровню, у которой грелся какой-то пожилой рабочий.

— Скажите-ка, старина, — произнес Ноэль, подступив к нему с раскрытым портсигаром в руке, — сейчас я вижу, что моя тачка, наверное, вызвала затор… Плохо я ее поставил… Не видели ли, случаем, не рыскал ли тут полицейский?

Но мужчина ничего не видел. Правда, он пришел сюда лишь четверть часа тому назад.

— Может, на сей раз как-то выпутаетесь, — из вежливости добавил он.

— Надеюсь! — буркнул Ноэль.

Но как только очутился за рулем своей машины, ему показалось, что все кружится вокруг. Одновременно его охватило бешенство, как только подумал обо всех штрафах, что схватываешь, когда ничуть их не ищешь.

Он-то рассчитывал ответить тем, кто станут его допрашивать:

«У меня, собственно, алиби нет… Однако полицейский номер X может вам сказать, что я вышел из кино после одиннадцати, потому что он меня поджидал, чтобы наложить штраф!»

А теперь… Если его станут допрашивать — а допрашивать обязательно, рано или поздно, будут в качестве лица из близкого окружения Вейля, — осмелится ли он вытащить свой билет в «Ампир»? Может показаться странным, что он его сохранил.

Ноэлю удалось кое-как заехать в гараж и вернуться домой. Никто его не заметил. Но как только он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей в мастерскую, его охватило волнение. Опущенные шторы были окаймлены узкими полосками света. В квартире горел свет!

Он поднялся по лестнице быстро, чтобы развеять опасения, и широко распахнул дверь. Но увидел лишь Ванду. Как всегда он забыл, уходя, погасить свет и выключить радио.

Прежде всего Ноэль налил себе большой стакан виски и залпом выпил. Потом — ему пришлось снова призвать все свое мужество — пошел к зеркалу, почти ожидая увидеть в нем — так сильна в нас вера в то, что душа отражается внешним видом — нечто вроде мистера Хайда. Но разочаровался и успокоился. Ничто в его обычном виде не изменилось. Все тот же высокий бледный парень с детским ртом и редкими волосами.

Ноэль осторожно протянул руку к Ванде. Она взирала на него сквозь полуприкрытые веки, строя из себя воплощенную невинность. Убежит ли? Нет, она счастливо стала тереться об него.

Не догадалась… Не догадалась… или ей абсолютно до лампочки!

Заперев входную дверь на два оборота, Ноэль сбросил с кровати наваленную одежду и растянулся, обхватив руками затылок. Несколько минут он был не способен думать, весь, охваченный животным наслаждением от расслабления усталых членов. Затем его мысли вновь заняла Бэль.

Он не спрашивал себя, узнала ли она его в парке «музея Вейля». Ответы на эти вопросы даст время. Он не спросил себя также любит ли он ее еще. В нем преобладало чувство злобы, злопамятности, в которой его преступление, по счастью, находило себе оправдание.

Ведь пять лет тому назад, точно в тот самый день, когда он ее встретил, у него уже пытались отнять Бэль. Кто? Все! Прохожие, случайно встреченные мужчины, вплоть до его друзей. Особенно его друзья. А ему приходилось улыбаться им, скрывать плохое настроение под любезным видом, закрывать глаза, рискуя прослыть дикарем. Наверное, у него был такой вид, как будто бы он говорил всем и каждому: «Не обращайте на меня внимания. Давайте! Танцуйте с ней, ухаживайте за ней. Попытайте ваше счастье…».

Таковы были правила игры. Не говоря уже о том, что Бэль находила в этом наслаждение, что ей было совершенно необходимо ощущать себя желанной.

Первое время он сопротивлялся, брыкался даже. Затем, по мере того, как его жена открывалась любви, он стал проявлять несколько большую терпимость. Когда она танцевала или смеялась вдали от него, он говорил себе, дабы утешиться, что все это не имеет значения, если Бэль действительно его любит. «Но если она тебя любит, — тотчас отвечал внутренний голос — зачем ей все это нужно?..»

Таким образом, супружеская жизнь Ноэля являлась лишь вереницей испытаний, подавляемой тревоги, а также затаенного гнева, понемногу превратившихся в злобную подозрительность к любому мужчине, способному очароваться шармом Бэль.

«Дорогая моя забота», — писал он ей подчас. Это, естественно, вызывало у нее смех, как большинство нежных словечек, что он ей говорил. Она не понимала или не хотела понимать.

Ах! Если бы он имел уверенность в том, что его не любят! Его самолюбие, щекотливое мужское самолюбие, может быть придало бы ему мужества покончить со всем этим. Но он вовсе не был уверен. Напротив, он иногда мог бы поклясться, что Бэль любит только его на свете. Его и Ванду…

Ноэль встал и помешал угли в угасающей печке. При всем этом он обладал удивительной проницательностью. Среди мужчин, приближавшихся к ней, он инстинктивно догадывался, кто может понравиться Бэль. Он мог бы даже давать им советы, подсказывать им: «Не делайте этого… Не говорите так…». Он чувствовал, когда они начинали становиться опасными, чувствовал, когда они проиграли, потерпели неудачу.

Ладно. Теперь все это кончено. Кон-че-но. Кончено. Среди сотни других, в целой куче мужчин, был один. Самый большой вор, самый бесстыдный!

Он схватил бутылку виски и снова растянулся на кровати.

Теперь он ясно видел, понимал, что у него нет ни малейшего угрызения. Ударить Вейля — это не убийство. Это…

Вот, верно: это вынужденная оборона!

Глава 4

Ноэль проснулся около десяти с тяжелой головой и горечью во рту. Ванда на розовом стеганом одеяле вовсю предавалась снам.

Удивившись отсутствию Бэль и тому, что спал совсем одетым, он с трудом встал и подсыпал уголь в печку. И только после того, как погрузил голову в холодную воду, вспомнил о ночных событиях и уверился в том, что это ему не приснилось…

Пасмурный дневной свет пробивался между шторами. Ноэль с ужасом огляделся. Он ощущал себя в центре внимания невидимых соглядатаев, видел уже, как открывается дверь, пропуская полицейских инспекторов. Потом пожал плечами. Без доказательств не арестовывают. А доказательств полиция не получит, не получит никогда!

Он выпил глоток спиртного, разогрел кофе. Каждое утро благожелательные незнакомцы клали у наружной лестницы, словно дары с неба, бутылку молока, письма, газету.

Может, уже пишут об убийстве? Нет, ничего еще не просочилось.

Но в дневных выпусках, которые Ноэль прочел и перечитал от корки до корки в ресторанчике по соседству, уже писали, да еще как.

«Дело авеню Семирамиды» красовалось на самом видном месте и излагалось следующим образом:

«Прошлой ночью в одном богатом особняке на авеню Семирамиды было совершено преступление, расследование которого обещает стать сенсационным. Особняк под номером 42 (многим художникам известен этот адрес), принадлежит (то есть, еще вчера принадлежал) знаменитому коллекционеру месье Иуде Вейлю.

Напомним, что месье Вейль, оказавшийся пять лет тому назад жертвой автомобильной катастрофы, в которой обрела смерть мадам Вейль, вступил, по прошествии приличествующего срока, в новый брак со вдовой одного венгерского дипломата, мадам Юдифь Ракози. Дружная, доброжелательная чета всегда была готова взять под свое покровительство молодые таланты, восстановить справедливость. Их близкие друзья по-свойски называли их „последние меценаты“. Потому-то разыгравшаяся сегодня ночью трагедия представляется тем более неожиданной, тем более гнусной…»

«Последние меценаты!» В этом месте Ноэль не смог удержаться от негодования. «Музей Вейля» изобиловал картинами и произведениями искусства, купленными за корку хлеба или понюшку табака. Случалось, ясное дело, что Вейль продвигал того или иного художника или скульптора, но никогда прежде, чем не обдерет, как липку! А уж для любого человека в курсе скандальных похождений Иуды и попустительства, приписываемого Юдифи, выражение «дружная, доброжелательная чета» звучало странновато, даже несколько оригинально.

«…Месье Леон Тоэн, камердинер, состоящий на службе месье Вейля уже девять лет,

— продолжал репортер „Кометы“, —

открыл совершенное преступление сегодня утром, около девяти. Он, как обычно, принес завтрак своему хозяину. Обнаружив спальню пустой, а постель неразобранной, он решил проникнуть в кабинет.

Кабинет был погружен в полумрак. Из радиоприемника вырывались нестройные звуки. На журнальном столике — остатки изысканного ужина.

Месье Леон Тоэн, поставив поднос на комод, раздвинул шторы, распахнул ставни и увидел на диване хозяина.

Потребовался дневной свет для того, чтобы истина предстала перед ним во всем своем ужасе. Месье Вейль не подавал признаков жизни. Его халат цвета виноградной лозы был в крови. Вне всякого сомнения, чья-то преступная рука неоднократно ударила его колотушкой китайского гонга.

В момент, когда мы пишем эти строки, комиссия Прокуратуры, состоящая из господ Миньона, королевского прокурора, следователя Понса,[4] судебного секретаря Гейзена и судебно-медицинского эксперта Матёса, ведет предусмотренное законом расследование. Одни эксперты фотографируют жертву, другие исследуют мебель и безделушки в надежде отыскать на них разоблачительные отпечатки пальцев. Каждая статуя парка скрывает за собой полицейского.

Строить предположения, безусловно, преждевременно. Однако нам кажется, что мы не помешали судебному расследованию, уже сейчас поведав нашим читателям, что поиски, коим предался комиссар Мария, первым вызванный на место происшествия, привели к целой серии ошеломительных находок.

Например, была совершена кража особого рода. Нам не дозволено сообщить больше по этому поводу, но кража сия возможно направит расследование в совершенно неожиданное русло».

Ноэлю пришлось перечесть этот абзац, чтобы понять весь его смысл. Кража! Надо ли сделать из этого предположение, что Бэль унесла со своего ночного свидания некий королевский подарок? Или же некто иной, вошедший ночью в кабинет и обнаруживший Вейля мертвым, воспользовался этим, чтобы присвоить кое-какие диковины?

Ноэль был бы куда меньше поражен и даже, кто знает, возмущен, если бы внезапно наткнулся на собственные картины с чужой подписью. Еще немного и он бы прямо-таки стал жаловаться, что некто подретушировал его преступление.

Однако по размышлении он признал, что кто бы ни был автором кражи, она, по крайней мере, имела то преимущество, что могла отвлечь подозрения полиции, повести ее по ложному пути.

«…Необходимо также отметить,

— писала в заключение „Комета“, —

что на орудии убийства не нашли отпечатков пальцев, из чего можно сделать вывод, что убийца был в перчатках или же вытер рукоятку колотушки после свершения злодеяния.

Комиссар Мария, кажется, склоняется к последней гипотезе. „В первом случае, — заявил он — было бы совершенно нормальным обнаружить старые, хоть и полустертые, отпечатки пальцев, принадлежащие либо потерпевшему, либо любому иному лицу, недавно державшему колотушку в руках…“».

Ноэль пожал плечами. Читая такие комментарии, он испытывал лукавую радость посвященного.

«…Доктор Матёс, судебно-медицинский эксперт, смог, со своей стороны…»

В любом повествовании некоторые пробелы поражают нас лишь запоздало. Ноэль, предостереженный подсознанием, вернулся к началу статьи, попал на абзац, где сообщалось, что камердинер жертвы, Леон Тоэн, войдя в кабинет, раздвинул шторы и распахнул ставни. Как же он мог это сделать, если ночью лунный свет потоком вливался в окно?

В этом заключалась еще одна загадка, вероятно связанная с кражей «особого рода».

«…Доктор Матёс, судебно-медицинский эксперт, смог, со своей стороны, установить приблизительное время совершения преступления. Если судить по степени трупного окоченения, убийство было совершено между девятью и одиннадцатью часами вечера. Кстати, доктор Матёс оставил за собой право дополнить заключение после вскрытия, поскольку состояние желудка и степень пищеварения должны позволить ему произвести целую серию клинических наблюдений…»

Далее репортер «Кометы» порадовался тому, что дело поручено таким опытным ищейкам, как следователь Понс и комиссар Мария, и закончил сдержанными соболезнованиями в адрес мадам Вейль и ее падчерицы Джоан.

С одной стороны была полиция с ее современными средствами расследования. С другой — он, Ноэль Мартэн, интеллигент, человек слабый, мало приспособленный к борьбе, но которого, по счастью, ничто не связывало с этой драмой… Но, вступив в дуэль, сможет ли он оказаться столь же находчивым и отпарировать нападки полиции?

До сих пор он мало думал о Бэль. Образ ее внезапно завладел его умом. Какого будет их взаимное отношение друг к другу, когда они вновь встретятся?

Попытается ли она скрывать? Пойдет ли на искреннее объяснение? Нет, это невозможно, он слишком хорошо ее знает.

К тому же… Узнала ли она его в парке «музея Вейля»? Или, убегая, стремилась лишь избежать несвоевременного пришельца, спасти свою репутацию?

Теперь, наверное, она уже купила газеты и в курсе преступления.

Подозревает ли она, что преступление это совершил ее собственный муж, или думает лишь о том, как бы получше, на цыпочках, вернуться в супружескую жизнь, скрыть от мужа эту интрижку, у которой отныне нет завтрашнего дня?

Ноэль был настолько погружен в раздумья, что не услышал как открылась дверь ресторана и к его столику приблизились легкие шаги.

Ощущение чьего-то совсем близкого присутствия заставило его поднять голову.

— Добрый день! — произнес женский голос.

— Ах, добрый день, «док», — ответил Ноэль.

Его улыбка, которую он не успел подготовить, походила на жалкую гримасу.

Глава 5

У Рэнэ д’Юмэн,[5] которую друзья охотно называли «доктором» потому, что она руководила институтом красоты, были темно-каштановые волосы, частично высветленные обесцвечивающими средствами, темные, испытующие глаза, тонкая талия. Руки отличались быстрыми и точными жестами. В строгий стиль одежды обычно вкрадывалась некоторая небрежность.

— Рады меня видеть?

И обволокла Ноэля таким взглядом, шарм которого был неоднократно испытан, взглядом, который отнюдь нельзя было назвать вызывающим, но придававшим ей такой вид, будто она ждала от своих собеседников чего-то неожиданного и чудесного. Ноэль говорил, что это вид «постоянного нахождения в полнейшем распоряжении».

— А вы? По-прежнему тайно влюблены в меня?

Он немного ее побаивался, а потому отказывался принимать всерьез и предпочитал относиться к ней, как к капризной девчонке, речи которой не затрагивают ни ум, ни сердце.

Она ответила очень серьезным тоном:

— А вы сомневались? Неужели вы думаете, что если бы я не испытывала к Бэль дружеские чувства, то упустила бы такой шанс?

Так вечно начинались все их беседы, и Ноэлю требовалось много дипломатии, чтобы направлять их на менее жгучие темы.

Рэнэ уже перескочила на другое:

— К вам шла. Бэль попросила зайти за ней около половины третьего, собирались сегодня по магазинам побегать.

Это буквально сбило его с толку! Со вчерашнего вечера Ноэль делал бесконечные, невероятные, но бесплодные усилия вновь адаптироваться к текущей жизни, естественно реагировать на любые, самые незначительные, повседневные происшествия.

— В таком случае, — пробормотал он, — боюсь как бы вам не пришлось поменять планы: вчера вечером Бэль вызвали к матери — очень ей плохо.

— Ах, неужели?..

У Рэнэ была своеобразная, в высшей степени раздражающая манера все ставить под сомнение, как бы невзначай, едва уловимыми модуляциями голоса и совершенно невинными замечаниями. Ноэль, сам испытавший ощущение, что повторяет жалкую отговорку, почувствовал, что краснеет.

— Когда я вчера вернулся домой, нашел от нее записку, — счел он необходимым добавить. — Написала, что едет поездом в 18.10.

— Бедняжка Ноэль!

Указательным пальцем с ярким ногтем Рэнэ ткнула в разостланную на столике газету:

— Чего это вы тут читаете?

Ноэль призвал все свое хладнокровие:

— Рассказ о сенсационном убийстве. Вроде бы Иуду Вейля нашли сегодня утром убитым.

— Иуду Вейля?.. Не правда ли, что он был добрым приятелем Бэль?

Ноэль невольно испытал боль, словно от удара. Что его и рассердило:

— Право, он был таким же ее приятелем, как и вашим! Они с Юдифью время от времени приглашали нас на ужин или в бридж перекинуться. Если я только не ошибаюсь, ведь это вы нас познакомили?

— Точно, — искренне призналась Рэнэ. — Ну как, полиция рассчитывает скоро кого-то арестовать?

— Не думаю. «Комета» заявляет, что убийца, якобы, еще и совершил кражу.

— Странно. А я бы скорее подумала о мести какого-нибудь оскорбленного мужа. И как же его убили?

— Колотушкой от китайского гонга.

— Зря вы ко мне вчера вечером не пришли. Я бы вас с радостью угостила, да и алиби бы у вас было превосходное.

— Вы хотите сказать: «у нас»?

— Ну, можно и так сказать! Хоть многие мои приятельницы могут поручиться, что между девятью и одиннадцатью я болтала с ними по телефону.

Чтобы скрыть смятение, Ноэль жестом приказал гарсону принести счет.

— Успокойтесь! У меня у самого бесценный свидетель: Ванда!.. Кстати, с какой это стати именно нас могут заподозрить?

— Потому что в первую очередь всегда подозревают близких жертвы. Если, конечно, верить авторитету авторов детективов.

Минута молчания.

— Из нас троих только Бэль уж никак не могла быть у Вейля!

Ноэль почувствовал, что больше не в состоянии продолжать этот разговор.

— Что собираетесь сейчас делать? — спросил он, чтобы положить конец этой теме.

— Еще не знаю. Жду вот, что вы предложите мне что-нибудь милое, необычное такое.

Ноэль принял внезапное решение:

— Попозируйте-ка мне. Свет хороший. Очень хочется поработать над вашим портретом.

Рэнэ состроила гримаску:

— Я думала, что у вас больше воображения. Ну, ладно!.. — И, поскольку он уже бросился к двери, добавила: — Дайте хотя бы время гарсону принести сдачу.

Три недели тому назад Ноэль, не без некоторого опасения, начал портрет Рэнэ во весь рост. Рисовать незнакомую модель, тайный механизм которой открывается лишь постепенно, в ходе откровенной беседы — задача столь неблагодарная, что художник не расценивает частичную неудачу, как доказательство собственного бессилия. Но в этом конкретном случае все было по другому. Ноэль знал, что, как никто, может написать портрет выразительный, внутренний. Это предприятие являлось добровольным испытанием, из коего он либо выйдет возросшим в собственных глазах, либо надолго обескураженным.

«Может быть, — думал он, подготавливая кисти, — я не прав, что, работая в неблагоприятной атмосфере, навязываю себе слишком строгую дисциплину?» Но обуревавшая его тревога властно требовала какого-либо отвлекающего средства.

— Щетку для волос найти не могу! — крикнула Рэнэ из-за ширмы, где раздевалась.

— Поищите на туалетном столике.

— Нет ее там.

— Ну, тогда, может, на зеленом пуфе?

— Спасибо, нашла!

Ноэль настоял на том, чтобы Рэнэ позировала в вечернем платье, корсаж которого держался на груди чудом, ничуть не ломая гордую изогнутую линию плеч. Эта изысканная элегантность казалась ему более способной выразить истинную натуру модели, чем любой из облегающих строгих костюмчиков, являвшихся ее излюбленной формой. И, наконец, в этом стремлении показать самый женственный, самый неожиданный аспект «доктора» д’Юмэн было некоторое кокетство.

— Ноэль!

— Да…

— На помощь! Никак не могу застегнуться.

Рэнэ, вроде бы отнюдь на то не претендуя, являла близким и знакомым зрелище любопытной двойственности. Умелая фельдшерица с нежными руками, она, освободившись от профессиональных обязанностей, превращалась в неугомонного, взбалмошного ребенка, одержимого бесом любопытства.

Ноэль стукнул в одну из створок ширмы.

— Можно войти?

— Конечно!

Как всегда, у него прямо-таки захватило дух от свершившегося чудесного преображения. Глядя на матовую кожу ее плеч, на блестящие складки платья, он испытывал эстетическое и чувственное наслаждение, смешанное с упадком духа, унынием художника, сомневающегося в пользе своей миссии и с горечью говорящего себе: «А зачем это надо?»

— Эту вот! — сказала Рэнэ, не оборачиваясь. — Третью застежку снизу.

Ноэль протянул дрожащие, цепляющиеся за материю пальцы.

— Боже! — вспылила через некоторое время Рэнэ. — Вы еще более неловкий, чем я сама! Возвращайтесь-ка к вашим кистям.

Повторять Ноэлю не потребовалось. Рэнэ встала в позу, раскинула перед собой складки платья, пригладила волосы на висках и спросила: «Так вот хорошо?»

Нет, позу надо было изменить: ее рука была слишком напряжена, а выражение лица — жестче, чем раньше. Но некая беспощадная сила приковала Ноэля к стулу. Он машинально поднял кисть и сделал вид, что водит ею по холсту, на котором оборванный в талии силуэт модели как бы плавал в воздухе. Ему никак не удавалось сосредоточиться. Он вслушивался в шум с улицы, замечал в обстановке мастерской детали, до того нимало его не удивлявшие, придавал им чрезмерное значение: «Кран умывальника плохо закручен… починить надо. Бэль опять забыла свести пятно с одеяла…»

— Ради Бога, давайте передохнем, — умоляюще попросила Рэнэ, — не то я вконец сломаюсь.

Ноэль вздрогнул.

— Да-да, конечно, — сконфуженно ответил он.

Он встал одновременно с нею, чтобы не дать ей приблизиться к мольберту и обнаружить, что портрет ничуть не продвинулся по сравнению с прошлым.

Рэнэ откинулась назад, обхватив колено руками:

— Вроде бы вы не слишком увлечены работой, бедный мой Ноэль! Я вас больше не вдохновляю! — И бросила на него испытующий взгляд: — Неужто отсутствие Бэль лишает вас всех ваших возможностей?

Ноэль решил солгать против очевидности:

— Ничуть. Но, должен признаться, работа действительно не клеится. Видимо, дело в освещении.

— Откройте форточку. Станет лучше видно.

— Бесполезно. «Англичанку»[6] хотите?

Они долго молча курили. Потом Рэнэ вздохнула:

— Знаете, о чем я думаю?

— Пока не знаю.

— О Крисе.

— О каком еще Крисе?

— Крисе Турнере. Его яхта уходит из Виго недели через две. Он прислал мне письмо, умоляет, чтобы я к нему присоединилась.

— Так что ж, поезжайте!

— Думаете, я буду с ним счастлива?

— Не знаю. Он, во всяком случае, с вами счастлив не будет.

Рэнэ выдохнула клуб дыма в потолок:

— Спасибо. Я вот думаю, почему мужчинам всегда хочется увезти меня далеко отсюда, в дикие страны.

— Наверное, чтобы больше вас ни у кого не отвоевывать.

— Чисто мужская мысль! Какое удовольствие владеть чем-то, что ни у кого не вызывает зависти?

— Вы говорите, как Бэль, — резко сказал Ноэль. — Не пора ли вам снова встать в позу?

— Как, уже?

— Ах да, можете продолжать курить! Позвольте только немного поправить вам платье. Слишком открывает лодыжки.

— Тем лучше!

— Нет уж, извините, я не великосветский художник.

Ноэль опустился перед Рэнэ на колени и тут же почувствовал себя перенесенным на порог темной комнаты, откуда доносилась приглушенная музыка.

— Что это за духи? — хрипло спросил он.

Как большинство женщин, когда их об этом спрашивают, Рэнэ приняла удивленный и игривый вид.

— Разве я надушена?

— Да, и, ради Бога, не уверяйте меня, что это ваш естественный запах! Я вам не поверю.

— Ну, тогда это духи Бэль. Не забывайте, что это ее платье.

Ноэль встал с колен. Почти вплотную склонился к Рэнэ:

— Не забываю! Но надушено не только платье, ваши волосы пахнут тоже!

Рука Рэнэ опустилась на плечо Ноэля и сжалась на нем:

— Ладно, все вам скажу, Шерлок Холмс! Я случайно наткнулась на вон тот флакон, и вылила из него несколько капель… лишь для того, чтобы убедиться, не преувеличивает ли Бэль, когда говорит, что «Каштановый цвет» производит на вас неотразимый эффект!

Ее обнаженная рука обвилась вокруг шеи Ноэля.

— Эй, вы, двое, поосторожнее! — произнес голос. — Я тут.

Ноэль резко высвободился и обернулся.

Не так представлял он себе возвращение Бэль. Он решительно не предусмотрел, что может оказаться виноватым в ее глазах!

— Могли бы все же со мной поздороваться…

Ее темный силуэт вырисовывался на пастельном фоне синего неба. В руке у нее был чемоданчик. Она была верна себе: бодрая и самоуверенная.

Глава 6

Любой мужчина испытал момент, когда искренне думаешь, что достиг дна глубокого отчаяния, упадка духа.

Всю неделю после возвращения Бэль, уже в самый день ее приезда, Ноэль ощущал себя до такой степени ничтожным, жалким, что даже последовательно подумывал о том, чтобы проглотить дозу яда, часть которой предназначалась Бэль, задушить изменницу ночью, уйти в одиночестве в неизвестность. Может быть, в иных краях он встретит другую Бэль, занимающуюся шитьем или достающую воду из колодца. Тщательность, с которой он вынашивал эти планы, доказывала, что это не просто бесплодная игра в умопостроения. В промежутке он неизмеримо страдал от того, что вынужден молчать и притворяться, что не может опереться на ту, прежнюю, уверенность. Испытывал ощущение блуждания в густой мгле, конца которой не будет.

Только искреннее объяснение позволило бы окончательно покончить с прошлым. Но (Ноэль понял это сразу же, как только она вернулась) засыпать Бэль вопросами, вырывать из нее тайну, какой бы она ни была, означало выдать самого себя; в его случае обвинять означало признаться.

Конечно, еще накануне он был полон решимости пожертвовать собственной безопасностью ради горького наслаждения поймать изменницу на лжи. Ни о каком ином будущем, кроме самого ближайшего, он и не думал. Хотел лишь разгрузить на Бэль хоть часть своего бремени.

Но оказалось достаточно ее голоса, привычного шума ее шагов, чтобы все это изменилось, чтобы у него прошла жажда мести, чтобы вновь завязались хоть и тонкие, но прочные узы.

Короче, хотя Ноэль и присваивал себе права поборника справедливости, карателя, он не испытывал угрызений совести виновного. Заплатить собственной свободой за жизнь какого-то Вейля — какая злая насмешка судьбы!

Бэль не сделала ни Рэнэ, ни Ноэлю никаких упреков, кои, вроде бы, были оправданы их поведением. Появившись, как всегда, в наилучший момент, она испытала удовлетворение, вызванное ее снисходительностью.

Но Ноэль не смог удержаться от того, чтобы не показать ей, что он не простофиля и на удочку не попался.

— Как твоя матушка поживает? — бросил он безразличным тоном, стараясь вложить в эти простые слова всю горечь, на какую был только способен.

— Лучше, — коротко ответила Бэль.

Поскольку Ноэль поддерживал с тещей лишь напряженные и редкие отношения, состояние ее здоровья было последней из его забот.

— Ночь провела спокойно.

— Полагаю, что твое присутствие у ее ложа способствовало ее выздоровлению?

— Я тоже так думаю. Она была безумно рада меня видеть.

В нормальное время, подумал Ноэль, Бэль добавила бы: «А ты, мой милый, не слишком скучал без меня?»

Но, либо потому, что почувствовала, что он озлоблен, либо потому, что не хотела усугублять свою ложь, она от этого воздержалась.

Рэнэ собралась уходить. Бэль этому воспротивилась и великодушно предложила ей чашку чая, а затем, в конечном счете, пригласила остаться на ужин.

От смятения Рэнэ, поначалу охватившего ее, через час и следа не осталось. Она решила, что настал момент повернуть положение в свою пользу.

— А ты что, дневных выпусков газет не читала? — спросила она равнодушным тоном.

— Нет. Когда же я могла? Ведь прямиком с вокзала.

— Значит, ты не в курсе дела?

У Рэнэ была досадная привычка задавать не меньше полдюжины вопросов, прежде чем начать повествование, которое приходилось вырывать из нее по кусочкам. Бывало, что в компании она вставала и принималась шептать на ухо то тому, то другому. Это было так по-детски, что никто даже и не думал обижаться. Однако на сей раз Ноэль уловил в ее недомолвках некоторое злостное намерение.

Бэль же, со своей стороны, выказала некоторую нервозность:

— Какого дела?

— Дело потрясающее, дорогая! Убили твоего друга Вейля.

Наступила короткая тишина, коей актеры этой сцены воспользовались, чтобы понаблюдать друг за другом, или, лучше сказать, воспользовались Рэнэ и Ноэль, чтобы понаблюдать за Бэль.

— Да что ты! — сказала она. — И кто ж его убил?

Рэнэ вроде бы покоробилась:

— Ну, ты уж слишком много спрашиваешь! Полиция начала расследование лишь утром. Но пари могу держать, что это убийство из ревности.

— Боже мой, надо сходить к Юди. Она как раз спрашивала меня, свободны ли мы в воскресенье, собиралась свозить нас на природу!

Ноэль еще раз поймал себя на том, что ждет замечания, которого не последовало, замечания вроде: «Вот уж действительно не повезло! А ведь богатых и щедрых друзей так мало!..»

Ведь Бэль, с ее бессознательным эгоизмом, всегда тут же подводила свой личный итог счастью и несчастью других.

Нет, решительно что-то мешало ей с момента возвращения быть самой собой. Но что! Уверенность ли в том, что именно Ноэля она встретила накануне вечером? Страх ли, что какое-нибудь неосторожное слово позволит мужу открыть интрижку, завязанную ею с убитым?

Ноэль, весь охваченный желанием уличить Бэль, обидевшийся на нее вначале за то, что она удержала Рэнэ на ужин, теперь радовался, что благодаря постороннему человеку их разговор с глазу на глаз откладывается. Наедине с ней у него, может быть, вырвались бы непоправимые слова, жесты.

Когда Рэнэ ушла, он сложил кисти и завесил неоконченный холст, все время искоса наблюдая за женой. А та сновала взад и вперед и время от времени бросала ему словечко, на которое он отвечал односложно:

— Щипчики не видел?

— Нет.

— Передай мне графин, воды налью.

— Сейчас.

Когда она раздевалась за ширмой, и он был уверен, что она не может встретить его взгляда, он осмелел:

— Так что, не слишком сожалеешь о твоем дружке Вейле?

Тщетная попытка. Молчание было излюбленным оружием Бэль и эффективность его была ей досконально известна.

— Может, тебе надо бы траур надеть?

На сей раз Бэль заговорила. Но лишь для того, чтобы позвать Ванду, как если бы кошка была единственным здесь благоразумным существом, с которым можно разговаривать:

— Иди сюда, сокровище мое… Иди к маме. Вот сюда ложись! — Пауза. — Снова у твоего хозяина нелепый приступ ревности.

Этот нежный, звучащий чуть по-матерински, голос не произвел на Ноэля обычно производимого успокоительного эффекта. Мельком увиденная в парке на авеню Семирамиды хрупкая фигурка не покидала его мысли.

— Я-то вот его не спрашиваю, что он делал с Рэнэ, когда меня не было.

Ноэль продолжал неуклюже настаивать:

— Не станешь же ты отрицать, что он тебе нравился?

Бэль в белой ночной рубашке вышла из-за ширмы. Она походила на одну из воспитанниц соседнего интерната, словно ошибившуюся дортуаром. Возлежавшая у нее на руках Ванда смахивала на большую черную муфту.

— О ком это ты?

— О Вейле!

Она остановилась и нахмурила брови. Когда надо, ее лицо умело становиться жестким:

— Умоляю тебя, прекрати говорить о Вейле! Я устала, хочу спать.

Ноэль испытал приступ еле сдерживаемого гнева. Растянулся на кровати в пижаме, подложив руки под затылок, укрылся одеялом и повернулся на бок, твердо решив, что рта не раскроет, даже если в доме вспыхнет пожар. Такие капризы, в коих он иногда часами и абсолютно против желания замыкался, были местью, местью слабого. Но невозмутимое спокойствие Бэль, ее врожденное плутовство, манера, с которой она легко выпутывалась их самых сложных обстоятельств, сводили на нет самые пылкие обвинительные речи и не оставляли ему иного выбора, как прибегать к грубости, вспыльчивости или горькому презрению.

Ноэль желал услышать: «Не хочешь меня поцеловать?», направленное на примирение, щадя при этом его мужское самолюбие, или певучее «Спокойной ночи!», означающее «Вот видишь, я-то на тебя не сержусь!» Обычно он отвечал «Нет!» в первом случае и полным молчанием во втором.

Но тщетно бесконечно ворочался он на ложе, взбивал подушку, грубо отталкивал Ванду: тишина нарушилась лишь спустя долгое время мерным дыханием охваченной сном Бэль.

Так начались для Ноэля муки, которые потом ему пришлось испытывать денно и нощно. Уже на следующий день только мысль о них вызывала у него с наступлением вечера жажду убийства. Слышать во тьме мерное дыхание Бэль, чувствовать, что она безмятежна, без малейших угрызений совести, задевать невзначай бесчувственное плечо или бесчувственную ногу, и бесконечно спрашивать себя в какой степени она виновна, питает ли еще любовь к растянувшемуся рядом мужчине, будет ли еще любить, если узнает всю правду! Засыпать в конце концов лишь на заре и становиться жертвой кошмаров.

Ноэль выходил из этих испытаний с сильно бьющимся сердцем и страшной болью в висках. Одна лишь мысль усесться перед мольбертом, схватить карандаш или перо приводила его в ужас. Он бросался на газеты, читал и перечитывал статьи, посвященные «его» преступлению, досадовал, что находит в них лишь повторы или незначительные подробности. Затем хватал шляпу и уходил бесцельно слоняться по улицам, глубоко вдыхая воздух, в надежде освободить грудь от сжимающего ее бремени.

А Бэль, между тем, преспокойно занималась своими делами, встречалась с подругами, приносила в складках платья запах английских сигарет или осеннего дождя на плаще.

«Поработал бы!» — говорила она без особого убеждения, остерегаясь задавать Ноэлю малейший конкретный вопрос, либо потому, что считала его плохое настроение безосновательным, либо из страха узнать истинную причину.

Он отвечал «Зачем?», или же глядел на нее, качая головой, как будто это было выше его понимания. За столом он не притрагивался к пище, но пил безмерно. Однажды после обеда он, в приступе гнева, искромсал один из своих пейзажей и выставил его на видном месте на мольберте так, чтобы Бэль смогла обязательно его увидеть, как вернется.

Она и увидела, но ничего не сказала.

Лишь поздно вечером, уже в постели, она прошептала далеким голосом: «Этот голубой домик мало чего стоил, но холст еще мог пригодиться».

Иногда она приносила свежие новости, узнанные Бог весть где, но подлинность которых не вызывала сомнений. Так Ноэль узнавал от нее больше, чем из газет.

— Бедная Джоан! Полиции все известно о нежных чувствах, которые она питает к секретарю ее отца, Абдону Шамбру.

— Нет, правда?

— Предположи, что Иуда Вейль раскрыл этот секрет. Он был такой человек, что не перенес бы, что его дочь влюбилась в мужчину низшего сословия. Всем было известно, что у Абдона преступное прошлое и что Вейль держал его в своей власти.

— И какой вывод ты из этого делаешь?

— Я-то никакого. Но полиция задает себе вопрос, не ударил ли Шамбр, в момент приведения приговора в исполнение, первым. А еще спрашивает себя, в какой степени Джоан, всегда ненавидевшая отца, была заинтересована в его смерти. Ведь Иуда был способен лишить ее куска хлеба и наследства. А без приданого Абдона бы и след простыл!

— Это всего лишь предположения…

— Конечно! Но, на их несчастье, ни Джоан, ни Шамбр не могут удовлетворительным образом доказать, чем занимались в ночь преступления. Джоан уже три дня находилась в провинции у одной подруги, которой в пятницу вечером пришлось срочно уехать в Лондон по делам. Ну она и вернулась одна на своей «шкоде». Заявила, что поужинала по дороге в какой-то харчевне, точного места и названия которой не помнит. Доехала до дому около часа ночи. Но ведь прекрасно могла проехать мимо харчевни, прибавить газу и вернуться до полуночи. Полиции кажется также странным, что она сразу же не известила родителей о своем возвращении.

— И что она ответила?

— Что тщетно стучала в дверь отца, к мачехе тоже стучала, ну и решила, что они спят.

— А Абдон?

— Заявил, что будто бы лег в девять часов и беспробудно проспал до утра. Его комната на четвертом этаже, а это, по его словам, как раз и объясняет, что он не услышал никакого подозрительного шума с первого.

Ноэль испытал запоздалую дрожь, подумав, что его могли застать с орудием убийства в руках. Он был настолько потрясен пустой обстановкой дома, что ни разу не задал себе вопрос, находились ли в нем в момент убийства обычные его обитатели.

— Но, Юдифь, в любом случае, дома не было?

— Играла в бридж у друзей. Вернулась примерно за час до Джоан.

— Но ведь это значит…

— Да, она тоже вполне могла нанести удар Иуде. Ее немое отчаяние заставило полицию пока что отнестись к ней с уважением и оставить в покое. Но ведь известно, что ревность может быть очень сильным поводом к убийству…

— Да разве Юдифь ревнива! Ведь она чуть не каждую неделю знакомила Иуду с молодыми красивыми женщинами.

— Ах, да это лишь для того, чтобы выжить других, которых она считала куда опаснее. Любовницы приходят и уходят, а жена остается. Юди всегда, во всем своем поведении, вдохновлялась этой аксиомой. К тому же, ей очень нравилось строить из себя жертву.

У Рэнэ тоже были свои собственные источники сведений. Только пересказываемые ею слухи отличались меньшим правдоподобием:

— Говорят, что фаянсовые статуэтки эпохи династии Минг исчезли из витрин.

— Говорят, что полиция нашла на халате убитого женский волос.

— Говорят, что камердинер Тоэн уже год как не получал зарплату.

Эти «доклады» представлялись в условном наклонении в предположительной форме и, пусть даже неравная, представлялась ему предпочтительнее бездействия, в коем он пребывал. Ему казалось странным и даже тревожным, что его оставляют в покое. Может быть, на каком-нибудь из допросов он сможет узнать какими данными действительно располагает правосудие…

Среда прошла без особых происшествий.

В этот день Иуда Вейль отправился в последний путь. Ноэль хитро сослался на недомогание и остался в постели. Бэль, вроде, обману не поверила, но и не стала настаивать на том, чтобы он сопровождал ее. За всю свою жизнь Ноэль ни разу не шел за катафалком. Даже на улице обходил похоронное бюро.

Четверг оказался самым обычным днем. Бэль, соблазненная теплой позднеосенней погодой, подумывала о том, чтобы поехать в выходной на природу…

И, наконец, в пятницу утром, когда Бэль куда-то вышла, а Ноэль пытался обмануть свое нетерпение раскладыванием пасьянса, железные ступеньки наружной лестницы задрожали от чьих-то шагов.

Шаги медленно и грузно поднимались.

Ноэль едва успел собрать карты и принять подобающую позу.

В стекло двери уже стучали.

Он обернулся, отдавая себе отчет в собственной бледности.

За остекленной дверью, заслоняя дневной свет, стоял какой-то мужчина с огромным поднятым кулаком в шелковой перчатке.

Глава 7

Ноэль открыл неспешно, с деланным удивлением, смешанным с некоторой подозрительностью…

Мужчина тотчас снял котелок. Весил он кило сто и явно запыхался от короткого восхождения.

— Месье Ноэль Мартэн? — осведомился он глуховатым голосом, мало соответствующим его внешности.

— Он самый.

— Онорэ Мария, комиссар по судебным делам. Буду признателен, если сделаете милость и предоставите мне возможность с вами побеседовать.

Ноэль кончил тянуть створку двери к себе:

— Охотно. Хотя и не понимаю…

Незнакомец не удостоил его ответом. Без спроса прошел на середину мастерской, где неподвижно застыл, свесив руки и сжимая шляпу пальцами в перчатках.

— Может, присядете?

— Благодарю.

Толстяк, наверное, на своем веку уже подвергся неоднократным злоключениям, вселившим в него предубеждение относительно выносливости стульев и кресел, поскольку остановил свой выбор на ларе, в котором Бэль хранила старую одежду.

Он уселся на него с таким видом, будто бы его надолго приговорили никуда оттуда не двигаться. Ноэль остался стоять, устремив на него вопросительный взгляд.

Самообладание не покинуло его. Он оставался в высшей степени хладнокровен и не боялся ничего, кроме неожиданного возвращения Бэль.

Но комиссар, вроде бы, вовсе не торопился начинать разговор. Он медленно переводил дух, тяжело дышал, и Ноэль заподозрил его в том, что он играет комедию для того, чтобы его встревожить.

И ничуть не ошибался. Испытывать нервы своих собеседников долгим молчанием было правилом комиссара Марии.

— Может быть, — заговорил он, наконец, — вы догадываетесь о цели моего визита?

Сведя тем самым на нет «хотя я и не понимаю», только что высказанное хозяином дома.

Ноэль решил сражаться с толстяком его собственным оружием: он лишь с сомнением покачал головой.

Комиссару пришлось возобновить разговор, что он и сделал с сожалением:

— За последние дни вы, вероятно, узнали из газет, что промышленник Иуда Вейль, проживавший в доме 42 по авеню Семирамиды, был убит в ночь с пятницы на субботу… Не ошибаюсь?

— Вовсе нет, — признал Ноэль.

Комиссар вытащил из карманов блокнотик с загнутыми углами и карандаш, грифель которого был защищен колпачком. Он осторожно снял перчатки, смочил языком кончик карандаша и записал это «вовсе нет».

— Мне говорили, что мадам Мартэн и вы сами были близки месье Вейлю?

— Да. Его смерть нас потрясла.

— И удивила, не правда ли?

Ноэль согласно кивнул.

— Давно ли вы дружите с потерпевшим?

— С год.

— Предполагаю, что вы виделись часто?

— В среднем раз-два в неделю.

— С мадемуазель Джоан Вейль знакомы?

— Конечно.

— А с личным секретарем месье Вейля, Абдоном Шамбром?

— Да.

Комиссар долго обдумывал эти ответы. Все его внимание было сосредоточено на блокнотике.

— Как вы думаете, месье и мадам Вейль были дружной парой?

— Безусловно.

— Тем не менее, месье Вейлю приписывают много похождений. А еще говорят, что мадам Вейль испытывала от этого много горя.

Ноэль с горечью подумал, что обычный преступник усмотрел бы в этом случай направить подозрения в ложном направлении. Но он и не собирался спасать свою шкуру путем обвинения кого-то другого.

— Столько разного рассказывают! — произнес он, пожав плечами.

— А вы сами никогда не присутствовали при какой-нибудь ссоре, скандале?

Ноэль весь напрягся.

— Чего вы от меня ждете, комиссар! Чтобы я стал вашим стукачом?

Толстяк медленно поднял голову. Его разноцветные глазки (один голубой, а другой серый) впервые взглянули на собеседника:

— Ничуть. У нас свои осведомители есть, записные. Однако позвольте вам заметить, что вы лучше выполните долг дружбы, отвечая мне без обиняков, чем замыкаясь в молчании, которое может лишь все запутать.

— Вы правы, — признался Ноэль после некоторого молчания. — Ладно, выскажу вам мое мнение в двух словах. Вы ошибаетесь, подозревая Юдифь Вейль в том, что она могла совершить преступление из ревности. Она, само собой, страдала от неверности мужа, но это-то и составляло смысл ее жизни.

Комиссар не записал этот ответ, но манера, с которой он его выслушал, позволила заключить, что нескоро его забудет.

— Благодарю за искренность. Поговорим-ка о мадемуазель Вейль. Она когда-нибудь пускалась с вами в откровения?

— Конечно. Но отнюдь не для того, чтобы я это повторял.

Комиссар вздохнул.

— Я, должно быть, плохо выразился! Мадемуазель Вейль уже взрослая, впору замуж. Я хотел лишь спросить, не знаете ли, может поговаривала о каком-нибудь молодом человеке?

Роман между Джоан и Абдоном был всем известным секретом. Ноэль решил не делать вид, что ему ничего об этом неизвестно. К тому же, он знал от Бэль, что полиция прекрасно о сем осведомлена.

— Мне сказали, что месье Вейль был против пассии своей дочери.

— Да как это возможно? Он даже не был в курсе.

— Предположим, что он что-то пронюхал. Он бы воспротивился?

— Вероятно.

— Был бы рад услышать ваше мнение об этом месье Шамбре. Он вам внушает доверие?

— Нет. Ни доверия, ни симпатии. Сразу же добавлю, что не думаю, что он способен на преступление.

— Неужели? А почему?

— Потому что не сможет! У него нет ни требуемого хладнокровия, ни решимости.

— Погодите-ка, месье Мартэн. Я — ювелир, золотых дел мастер, как мы говорим в шутку у нас на Набережной Ювелиров,[7] и могу вас заверить, что редко убивают хладнокровно. Хладнокровие требуется потом, когда к виновному звонят в дверь, когда ему приходится отвечать на вопросы, лгать, притворяться, придумывать правдоподобную историю, пытаться провести полицию… Скажите-ка… Говорят, что между мадемуазель Вейль и ее отцом был постоянный конфликт?

— Да, ее независимость ущемляла его домашнюю деспотию. Джоан считала, что отец не имеет никакого права вмешиваться в ее личную жизнь. Упрекала его в жесткости к Юдифь, в том, что он всегда противился ее собственной эмансипации путем труда… Конечно же, всего этого недостаточно, чтобы толкнуть на преступление девушку ее круга!

— Даже если эта девушка находится под полным влиянием совершенно беспардонного человека?

— Даже! Вы что, сомневаетесь, что удар Вейлю нанес мужчина?

Ноэль надеялся получить таким образом хоть какие-нибудь сведения о ходе расследования, но был жестоко разочарован. Комиссар снова, вроде бы, был поглощен лишь своим блокнотиком.

— Вы сказали, что ходили к Вейлям в среднем два раза в неделю?

— Да.

— А случалось, что мадам Мартэн бывала у них без вас?

— Конечно.

— И, при этом, месье Вейль иногда был дома один?

— Наверное, да.

— Но, принимая во внимание его репутацию, вам никогда не приходило в голову, что он мог…

— Приударить за моей женой? Послушайте, комиссар, мы же не в прошлом веке! К тому же, Вейль всегда рассыпался в любезностях, вовсе не ожидая моего отсутствия или чтобы я отвернулся.

— И вы не… Вы не возражали?

— Нет. Такого рода ухаживания представляют реальную опасность лишь когда пытаешься им помешать. Они поддерживают в женщине стремление нравиться, но при этом не дают ее супругу утратить бдительность и погрязнуть в обманчивом чувстве безопасности.

— Большинство мужей вовсе так не считают.

— Ну и зря! Без двух-трех таких Вейлей ладной супружеской жизни получиться не может.

Ноэль мысленно закончил: «…и без двух-трех Рэнэ!» Защищая Бэль, развивая ее турнире в честь своей прекрасной дамы. Если бы ему сейчас доказали, что он пришел к преступлению именно в силу своего попустительства, он бы безгранично удивился.

Комиссар, вроде бы, собрался уходить. Стал уже вставать, но тут передумал:

— Хочу задать вам еще один вопросик…

«Ну, вот оно!» — подумал Ноэль.

— Не придавайте ему большого значения. Для меня он тоже маловажен. Но я обязан спросить вас, как и всех близких потерпевшего, где вы были и что вы делали в прошлую пятницу вечером?

— Иными словами, вы требуете, чтобы я сообщил мое алиби?

Но комиссар счел, что уже сказал все, что надо. Вновь одним щелчком раскрыл блокнотик и ждал, держа карандаш на весу.

Ноэль ошибки не совершил и заговорил не сразу. Якобы погрузился в глубокое раздумье:

— Постойте-ка… В пятницу… в пятницу? Легли мы, должно быть, в девять… Нет, в тот день мою жену неожиданно вызвали к больной матери.

Толстяк жестом прервал речь своего собеседника:

— Получается, что вы и мадам Мартэн не были вместе в тот вечер?

— Точно так. Она села на поезд в Пон-де-л’Иль в 18.10 и вернулась лишь на следующий день после обеда.

— Можете указать мне фамилию и адрес больной?

— Безусловно. Моя жена — урожденная Гарзу. Ее мать живет в Пон-де-л’Иле, на улице Май, дом 7.

Говоря это, Ноэль стремился обрести спокойствие ума, коего далеко не испытывал. Он-то ожидал, что его станут расспрашивать о его собственном распорядке времени, и вовсе не предполагал, что полиция заинтересуется делами и поступками Бэль. Не смогут ли они через нее добраться до него?

— А вы сами, месье Мартэн, дома оставались?

— Нет, мне было скучно. Сходил в кино.

Толстяк, наверное, ожидал совсем другого, потому что его карандаш строптиво застыл.

— На последний сеанс, конечно? — спросил он, наконец. — На девятичасовой?

— В 9 или в полдевятого, уж и не помню!

— И в какое кино?

— В «Ампир», на Биржевой площади.

— «Ампир»? Я и сам, кажется, совсем недавно там был. Американскую музыкальную комедию смотрели, а?

От этой шитой белыми нитками хитрости Ноэля прямо внутренний смех разобрал. «Так что, подозреваешь? — подумал он. — Ну ладно, я тебя сейчас еще как побалую!»

— Боюсь, что вы ошибаетесь. Наоборот, я смотрел фильм ужасов, который почему-то назывался «Голубой кот». Его жалкий герой, некто Иалмар Ползиг, получивший во время Первой мировой войны деньги за измену, ценой чьей-то крови построил себе на вершине горы Мармарос замок, начиненный всякими ловушками и орудиями пыток, «самую большую могильную яму в мире». Ладно, я уж опущу подробности. Ну, само собой, Ползиг играет в шахматы и является главным жрецом Сатаны. Один из его близких друзей, у которого он похитил дочь или жену, не помню точно, по имени Витус Вердегаст, нормальное такое имечко, в конечном счете отправляет его в ад. Сущий Эдгар По, пересмотренный Голливудом.

Это объяснение вроде бы прикончило комиссара. Он рассовал по карманам блокнот и карандаш и с трудом поднялся, на сей раз окончательно.

— Полагаю, что мадам Мартэн не скоро вернется?

Ноэль удивленно поднял бровь:

— Да, не скоро. А что, моих показаний вам недостаточно?

— Мне и ее показания тоже требуются. Но это не к спеху. Я могу еще раз вернуться.

— Она мне сказала, что собирается снова съездить к матери, завтра или послезавтра. Как правило, ее можно застать сразу после обеда.

Комиссар направился к двери. Проходя мимо мольберта с портретом Рэнэ, он остановился.

— Мадам д’Юмэн, не так ли?

Ноэль выразил удивление:

— Вы знаете Рэнэ?

— Вчера с ней впервые познакомился: надо было задать ей несколько вопросов, как и вам. Очаровательная молодая женщина, не правда ли? Общение с ней, наверное, особо укрепляет супружеское согласие в семьях ее подруг?

Ноэль так не ожидал замечания в этом роду, что у него прямо дух захватило, и он не ответил на «до свиданья» комиссара. Он глядел, как тот осторожно спускается по лестнице, останавливается, чтобы застегнуть перчатки, высоко поднимает шляпу, приветствуя проходившую через двор мадам Эльяс, хозяйку магазина игрушек:

— Добрый день, мадам.

— Добрый день, месье комиссар.

Через секунду Ноэль кубарем слетел по лестнице:

— Одну минутку, мадам Эльяс! Хочу только спросить: вы знаете мужчину, который только что отсюда вышел?

— Ну, конечно, месье Ноэль. Он расследует дело авеню Семирамиды, говорят.

— Когда вы с ним впервые встретились?

— Вчера после обеда. Хотел с вами поговорить, да вас дома не было.

— Он вас допрашивал?

— Не совсем. Спросил только: «Не знаете ли, был ли дома месье Мартэн вечером в прошлую пятницу?»

— И что вы ему ответили?

— Что могу поклясться, что вы никуда не выходили, потому что свет горел и радио было слышно, когда я через двор проходила. Ничего в этом нет плохого, месье Мартэн?

Нет, конечно!

— Знаю я этих полицейских! В таких делах всегда неплохо, когда есть кто-то, кто может дать свидетельство в вашу пользу.

— Это так, само собой. Спасибо большое, мадам Эльяс.

Ноэль с досадой подумал, что вот придумал себе нескладное алиби, а ведь единственного показания домовладелицы наверняка хватило бы, чтобы отвести от него малейшее подозрение.

Глава 8

Суббота оказалась днем визитов…

Около десяти утра, когда еще не вполне проснувшийся Ноэль слонялся по мастерской, кто-то постучал в стекло двери.

Это была Юдифь Вейль в строгом черном костюме.

Ноэль был так удивлен, увидев ее совершенно обычной, как всегда, что, здороваясь, не смог скрыть своего смущения.

Он уже собирался старательно объяснить ей, почему не пошел на похороны Иуды, но она остановила его жестом затянутой в перчатку руки, и направилась к мольберту.

— Над чем вы работаете?

Ноэль находился с Юдифь Вейль в довольно странных отношениях. Она относилась и к нему, и к Бэль в некоторой степени по-матерински. Но однажды, к его величайшему удивлению, она притянула его к себе и поцеловала в губы, хотя то обстоятельство, что они три недели до этого не виделись, вовсе не объясняло такого бурного проявления нежных чувств. «Венгерский обычай!» — со смехом сказала Юдифь. Но и по многим другим признакам: ее постоянному интересу к его работе, какой-то детской зависти, заставлявшей ее непрестанно критиковать его модели, осторожным советам насчет его здоровья, некоторой жесткости, с коей она подчас упрекала Бэль за то, что та не всегда подчиняется прихотям мужа, Ноэль чувствовал, что нравится ей, что ее влечет к нему нечто куда более сильное, чем простой каприз. Что позволяло Бэль на его «твой Иуда» парировать «твоя Юдифь». А это тоже затрагивало его самолюбие, внушало ему весьма удобный способ мщения: он много раз ловил себя на том, что думает, глядя на Юдифь: «Если б я только захотел…»

— Да это ведь Рэнэ!

Он понял, что она не хочет говорить об умершем, не желает, чтобы он проявлял жалость. Глаза ее были красны от слез. Поспешно наложенная краска местами стерлась, пудра кое-где осыпалась. Даже траур Юдифь Вейль был очень личным, своеобразным: не желая жульничать, она впервые пошла на то, чтобы показать всем и каждому свой истинный возраст.

Ноэль почувствовал, что должен что-то сказать:

— Надеюсь, что смогу показать ее выражение зверька-лакомки. Боюсь только, что трудно будет выразить иронию рта, жесткий подбородок…

Даже в присутствии Юдифи он не испытывал ни малейших угрызений совести. Да, конечно, он убил Вейля собственными руками. Но собаке — собачья смерть. Было просто невозможно вообразить Иуду Вейля в счастливой старости в окружении родных и близких. Да и мучениям Юдифи наступил конец…

— Вам не кажется, что платье малость слишком широко?

— Нет, это нарочно. Вот только руки пока еще не очень-то живые. Напишу их в последнюю очередь, я их хорошо знаю.

— Бэль дома?

— Ага, одевается.

— Не видели еще Джоан после…

— Нет.

Ее голос стал таким, что почти превратился в шепот:

— Сегодня утром она пела в ванне…

— Здравствуйте, Юди! Извините, что заставила ждать, но я была в одной комбинации.

Кого-нибудь другого этот естественный тон обманул бы. Но Ноэля не проведешь. Неожиданное появление Юдифи наверняка привело Бэль в такое же замешательство, как и его самого.

— Не извиняйтесь, милочка. Просто захотела проведать вас по дороге.

Юдифь выражалась с обычной четкостью. Но не смогла удержаться и добавила тем же тихим, будто виноватым, голосом, которым произнесла имя Джоан:

— Дом теперь такой… такой большой…

— Ноэль!

Ноэль сразу же понял, что его ожидает.

— У тебя же ведь свидание с твоим приятелем Симмонсом? Уже начало одиннадцатого. Надо бы тебе поторапливаться.

Всякий раз, когда Бэль хотелось остаться наедине с какой-либо подругой, которой присутствие Ноэля помешало бы разоткровенничаться, она ненароком вспоминала о существовании какого-нибудь Симмонса или Бербана.

— Ну, пойду одеваться, — сказал Ноэль.

Он даже рад был оставить обеих женщин наедине, рад, что не придется разыгрывать перед ними комедию. Он скрылся в ванной и закрыл за собой дверь, но гул их голосов продолжал доноситься до него.

Сначала он не вслушивался, весь поглощенный бритьем. Только машинально пытался определить, кому принадлежит та или иная реплика, словно драматург: Юдифь… Бэль… Юдифь… Пауза… Юдифь…

Но фразы помимо воли проникали в его сознание и понемногу пробуждали в нем интерес:

— Конечно, он всегда ухитрялся ранить меня, унизить. Но ведь я и сама виновата! Первое время я старалась не показывать ему, какая я есть на самом деле: уязвимая, ревнивая. Боялась, что если он увидит мою явную слабость, то совершенно поработит меня. Ну он и стал перебарщивать, усилил натиск. Может, был обижен на меня за мое внешнее безразличие? Словно палач, испытывающий степень выносливости жертвы, каждый день придумывал он новые узы, новые оковы. А когда, наконец, я стала кричать, было уже слишком поздно. Слишком поздно для нас обоих. Он вошел во вкус мучать меня. А я вошла во вкус страдать.

Смутившись, словно перед внезапно обнажившейся раной, Ноэль принялся поднимать ненужный шум лишь для того, чтобы не возникло соблазна продолжать слушать разговор. Но слова и обрывки фраз вскоре вновь стали проникать в его мозг:

— …он непрестанно доказывал мне нелепость, смехотворность, бесполезность этого… но не мог по-другому, да и я не могла…

Он невольно снова стал прислушиваться:

— Говорили, что он стремится лишь к наживе. Но я знаю сотни жалких неудачников, у которых он покупал их мазню и загромождал ею наш чердак. Говорили, что он жесток, безжалостен. А я знаю, что он выплачивал небольшую ренту своим по совести побежденным противникам. Противился, конечно, брачным планам Джоан, но вовсе не из спеси, а потому, что считал Абдона расчетливым охотником за приданым.

«Значит, — подумал Ноэль, — вопреки тому, что предполагали знакомые, Иуде Вейлю было все известно об интрижке его дочери с секретарем».

— Говорили, что он притворный, неискренний. Но он умел быть до жестокости откровенным.

Юдифь словно печальную молитву читала, нечто вроде надгробного слова, как бы защищала покойника, да при этом еще и оправдывалась:

— Меня упрекали в том, что я служила ему… сводней. Но он, как и я, любил окружать себя юными, новыми созданиями. Для него это было самое главное: щебетание, бесконечная беготня взад и вперед, хлопанье дверьми, стук высоких каблуков по паркету комнат. Бедный Иуда! Соблазн был велик, и я должна была лучше понимать его…

Жалость Ноэля начала сменяться возрастающим негодованием. Он никогда бы не подумал, что Юдифь, такая сильная, такая с виду уверенная в себе, способна на подобную бесхарактерность, на такое слабоволие. Но, может быть, если б ему самому пришлось говорить о мертвой Бэль, он тоже высказал бы такую же снисходительность, так же отпустил бы грехи?

Внезапно он решил выйти из ванной и отправиться на свое «свидание». Так он больше ничего не услышит.

Он принялся бродить по кварталу, медленно слоняться от витрины к витрине, словно человек, которому некуда спешить. Витрины цветочных и книжных магазинов всегда задерживали его куда больше, чем какие-либо другие. Да и кондитерских тоже. Напоминали ему то счастливое время, когда он бежал в школу и карманы раздувались от развесных мармеладок и блестящих леденцов.

Он снова попытался на ходу рассмотреть положение Бэль и свое собственное, их положение относительно друг друга. По крайней мере, три вопроса властно требовали ответа:

Во-первых, узнала ли Бэль в вечер убийства мужчину, кинувшегося к ней, когда она выходила от Вейля?

Если да, то она точно знала, что Ноэль виновен. Если нет, то испытывает лишь смутные подозрения.

Во-вторых, был ли Иуда счастливым соперником Ноэля, или же, пойдя к нему, Бэль хотела удовлетворить каприз, простое любопытство?

Эти две возможности пришли Ноэлю в голову лишь совсем недавно, а то бы он не убил! Пришлось дождаться возобновления совместной жизни, чтобы его обуяли сомнения на этот счет. Бэль, конечно, была мало чувствительна. Безусловно, она прекрасно могла солгать Рэнэ в день своего возвращения, когда заявила, что не читала газет. Однако оставалось еще безразличие, с коим встретила она известие о смерти Иуды, а это ничуть не соответствовало реакции влюбленной женщины.

В-третьих, если Бэль узнает правду, усмотрит ли она в поступке Ноэля основание для того, чтобы больше любить мужа, или же сразу возненавидит его?

Этот вопрос влек за собой еще один, который Ноэль не желал себе задавать, не зная как его решить. Он заключался в следующем: «Предположим, что я получу неоспоримое доказательство измены Бэль. В какой степени это повлияет на мои чувства к ней?»

Ведь если когда-нибудь выяснится, что Бэль ничем не запятнана, Ноэлю придется сразу же отказаться от малейшей надежды на оправдание, потому что тогда он окажется автором беспричинного преступления, совершенного в приступе слепого гнева.

Кто-то схватил его за руку и веселый голос шепнул ему на ухо:

— Если это для блондинки, я бы выбрал ту черную кружевную ночную рубашку.

Ноэль отвернулся от галантерейной лавки, перед витриной которой он стоял, погрузившись в раздумья, и узнал Виктора Гаррика, репортера газеты «Событие».

Они немного поболтали о том, о сем. Потом Ноэль без особого убеждения предложил:

— Может, пропустим стаканчик?

Гаррик помотал головой:

— Да что ты! С этим делом авеню Семирамиды ни на что времени нет. Сплошные воспроизведения обстоятельств преступления, допросы и прочая ерунда. Ах, уверяю тебя, далеко им еще до поимки парня, который его кокнул!

Кровь быстрее потекла в венах Ноэля. Лицо вспыхнуло, возможно не столько по причине внезапного ощущения безнаказанности, сколько из-за прилива гордости:

— Думаешь?

— Уверен, что какой-нибудь обманутый муж или любовник, взял да и пришел в бешенство. Вот знать бы только кто!

— И все же, полиция, небось, уже сделала интересные открытия?

— Прямо потрясающие! Сам посуди: следы грязи от чьих-то шагов на ковре кабинета, светлый каштановый женский волос, прилипший к халату жертвы и надушенный батистовый платочек.

Ноэль испытал новое волнение. То, что нашли следы, оставленные, конечно же, им, отнюдь его не обеспокоило. Даже если они позволят установить размер обуви ночного посетителя, это ничуть не сузит поле поисков. Но две последние находки, светлый каштановый волос и надушенный платочек, были намного более компрометирующими. Кто его знает, может по ним полиции удастся опознать молодую женщину, бывшую в гостях у убитого?

— Вот уже два дня, — продолжал Гаррик, — как полицейские эксперты силятся определить состав и марку духов. Два дня, а ведь первый попавшийся парикмахерский подмастерье сразу же определил бы!

В тридцати метрах от них остановился автобус. Репортер хлопнул Ноэля по плечу:

— Пока, старик! На днях увидимся!

— Пока… — машинально ответил Ноэль. — Кстати, а что это за…

— Что? — крикнул Гаррик на бегу.

— Что это за духи?

Но автобус уже тронулся. Репортер ускорил бег, вскочил на площадку, помахал оттуда рукой и прокричал что-то неразборчивое.

Ноэль пошел обратно домой. Ему ничуть не нужно было подтверждения Гаррика. Он и так знал, что загадочные духи назывались «Каштановый цвет» от Рама.

Поднимаясь по лестнице в мастерскую, он заметил, что дверь ее открыта и уловил смутный шум голосов. Юдифь, верно, еще не ушла.

«Ну и что, что прерву ее излияния! — подумал он. — Не слоняться же мне целый день по улицам!»

По мере того, как он поднимался, произносимые фразы слышались четче:

— Он был тщеславен, как павлин. Больницы и богадельни получали от него помощь только если брали на себя обязательство выбить его имя на той или иной мемориальной доске. Наш чердак прямо лопается от картин, купленных за гроши. Всякий раз, когда Иуде ловким давлением на торговцев картинами удавалось поднять цену на какую-нибудь из них, ее вытаскивали из забвения и выставляли. Было безумием надеяться в разговоре получить от него прямой, искренний ответ…

Это была Джоан. На ней, как и на мачехе, был черный костюмчик, но в отличие от последней, она была куда свежее, куда живее, чем при жизни Иуды.

— Здравствуйте, Джоан! — сказал он, протягивая ей руку. — Примите мои самые искренние соболезнования.

— Благодарю! Вы пришли как раз вовремя, чтобы освободить Бэль. Я уже с полчаса как буквально отупляю ее своими признаниями.

— В самом деле?

— Хотела взять с собой Абдона, но он так занят приведением в порядок бумаг Иуды, что я кажусь себе уже покинутой супругой!

При чужих Джоан всегда называла отца по имени, будто отказывала ему во всех отцовских правах.

По тому, как Бэль нахмурила брови, Ноэль понял, что его место снова в ванной или на кухне. Он, конечно, мог бы и воспротивиться, но, если хорошенько подумать, пусть уж лучше Бэль размышляет о судьбе кого-то, чем о его, или о своей собственной. Возможно, что так она узнает какие-нибудь ценные сведения.

В общем, укрылся в ванной комнате. Философски уселся на край ванны. Джоан говорила теперь так тихо, что он долго ничего не понимал. Вдруг ее голос поднялся на несколько тонов, задрожал от плохо сдерживаемого гнева:

— Он уже двадцать лет, как водил машину. Дорога была прямая, ровная, ну словно бильярд. Солнце в глаза не светило, ехал на скорости шестьдесят. Тормоза работали нормально, прокола никакого. Так что тогда?..

— Джоан!

Бэль, вроде, раздиралась между изумлением и негодованием:

— Я точно знаю, что Иуда страстно любил Элен!

— Деньги он тоже страстно любил. Абдон мне рассказал, что накануне катастрофы он чуть не обанкротился, ста тысяч не хватало…, а мама оставила ему десять миллионов.

— Вы не хотите все же сказать, что…

Наступило долгое молчание.

— Нет, — хрипло ответила Джоан. — Я веду себя гнусно.

Этой ночью Ноэлю снилось, что он находится в кабинете Иуды Вейля, в двух шагах от трупа, и что все выпадает из его карманов: перочинный ножик, связка ключей, сигареты. Он наклонялся, чтобы подобрать, но все снова падало. Пуговицы его пальто отрывались одна за другой, закатывались под мебель, и ему не удавалось их отыскать. Из невидимой раны сочились капельки крови и падали на ковер алыми звездочками. Подошвы его ботинок, словно пропитанные чернилами, оставляли за ним четко очерченные несмываемые следы. В конце концов, он попытался поджечь дом, чтобы уничтожить доказательства преступления, но ветер задувал спички.

Ощущение собственного бессилия было настолько мучительным, что он внезапно проснулся. Вокруг все было спокойно. Бэль и Ванда спали сном праведников.

Он с облегчением снова уронил голову на подушку. Достаточно было открыть глаза, чтобы все предметы, потерянные у Вейля, чудом вернулись на места. Все, кроме одного некоего волоса и одного платочка.

Но Ноэль быстро успокоился. Светло-каштановый оттенок — вовсе не компрометирующий, и тысячи женщин душатся «Каштановым цветом» от Рама.

Оставался платок!

Ноэль встал и на цыпочках открыл ящики Бэль. Он подверг их тщательному обыску, но они содержали лишь нелепые газовые или кружевные платки, ничуть не подходившие на их бедного родственника, найденного на месте преступления.

Или у Бэль никогда не было батистовых платочков…

Или, прекрасно зная, где она потеряла один из них, Бэль уничтожила могущий ее выдать разрозненный комплект.

Глава 9

Уже с порога Ноэль понял, что ему припасен неприятный сюрприз. Он так подумал, увидев нахмуренное лицо Бэль, и окончательно уверился, заметив в сумраке полную фигуру комиссара Марии.

— Здравствуйте! — сказал он, переводя взгляд с одного на другого.

Бэль с треском задвинула какой-то ящик.

— Здравствуй! Комиссар Мария пришел задать мне несколько вопросов. Хочет знать, где я была и что делала в пятницу четвертого между девятью и одиннадцатью часами вечера.

— Не может быть!

— Простая формальность! — счел нужным уточнить комиссар, поднявшись со стула и застыв в своей излюбленной позе: свесив руки и с подавленным видом.

— И что ты ответила? — спросил Ноэль.

— Чистую правду! Что в 18.10 я села на Центральном вокзале на поезд в Пон-де-л’Иль, куда приехала около полвосьмого, что не отходила от маминой кровати весь вечер… Ты даже не поверишь, — добавила Бэль после короткого колебания, — какая-то молодая женщина, бывшая у Иуды в вечер его смерти, осмелилась надушиться теми же духами, что мои!

Ноэль с вопросительным видом повернулся к комиссару.

— Это правда, — рассерженно подтвердил толстяк. — Мы нашли платок, своеобразный, несколько пряный запах которого ни с каким другим не спутаешь.

Ноэль кстати вспомнил, что сам он, якобы, не в курсе хода расследования:

— Боюсь, что плохо вас понимаю. О какой молодой женщине вы говорите?

Комиссар вздохнул. По всей видимости то, что роли поменялись и ему приходится отвечать, а не допрашивать, пришлось ему не по вкусу:

— То, что в кабинете находились изысканные кушанья и шампанское, привело нас к выводу, что Иуда принимал вечером 4-го какую-то посетительницу, одну из знакомых женщин. Поскольку посетительница эта не объявилась, мы вынуждены ее искать.

— И вы думаете, что это, может быть, моя жена?

Комиссар подался к нему всем своим телом:

— В начале расследования мы стараемся думать как можно меньше. Просто-напросто силимся собрать максимум сведений.

— В таком случае, смею надеяться, что то, что мы вам рассказали, вас удовлетворяет?

— Да, но надо еще проверить.

Комиссар медленным шагом направился к двери. Но это он только сделал вид, что собирается уходить.

— А в том, что касается вашего распорядка дня в вечер убийства, месье Мартэн, — четко выговорил он, — следователь не сможет удовлетвориться простым утверждением. Не знаете ли, кто мог бы, если потребуется, подтвердить ваши заявления? Кассирша, может? Или билетерша?

Ноэль знал, что этот вопрос ему когда-нибудь зададут. Но не ожидал, что так скоро:

— К несчастью, нет никаких оснований, чтобы они вспомнили обо мне… Постойте! Есть же этот старый работяга, с которым я заговорил при выходе из кино.

— Работяга? Какого сорта работяга?

— Дорожный рабочий или ночной сторож, откуда мне знать! Он грелся у жаровни на улице Помп, на краю канавы. Кто-то переставил мою машину, толкнул, наверное, и я не нашел ее там, где поставил. Ну я и спросил его, не видел ли он кто ее толкал. Но он почти совсем спал, из чего можно заключить, что это был ночной сторож.

— Сможете его узнать, при случае?

— Безусловно. А вот он даже взглядом меня не удостоил.

— «Ампир» в котором часу закрывается?

— Когда все выйдут.

— А точнее?

— В двенадцать, четверть первого.

— Может, в антракте покупали конфеты или эскимо?

Ноэль хлопнул себя по лбу:

— Да, есть у меня, что надо! Билет! Если, конечно, я его сохранил.

Он принялся сначала обыскивать карманы пиджака, прекрасно зная, что ничего в них не найдет, а затем взялся за жилет:

— Странно… А мне, однако, казалось…

— Может быть, вы с тех пор сменили костюм?

Это замечание развеяло действительную тревогу Ноэля:

— Ну конечно же! Я был в синем.

Он открыл шкаф и возобновил свои поиски, вначале спокойно, а затем с лихорадочной поспешностью. Куда девался драгоценный кусочек картона, столь трудное приобретение которого может повлиять на ход его судьбы?

— Бэль!

— Что?

— Ты трогала этот костюм?

Бэль выказала слабое смущение:

— Нет… Но ты мне сказал его погладить…

Обычно Ноэлю приходилось раз двадцать повторять такого рода просьбы, прежде чем она их удовлетворяла.

— И, конечно же, ты быстренько выбросила все, что было в карманах?

— Нет.

Когда Бэль припирали к стенке, она всегда начинала с «нет».

— Не лги!

— Я не лгу… Там только несколько старых клочков бумаги и было.

— И где же они?

Бэль потупила взор. Более красноречивого признания вырвать из нее было бы невозможно.

К удивлению Ноэля комиссар взял на себя роль третейского судьи. Может быть естественность сцены убедила его в искренности ее действующих лиц?

— Постараюсь отыскать этого ночного сторожа. Все-таки, его свидетельство даст нам куда больше, чем какой-то несчастный билетик. Такие люди, как он, как, впрочем, и дорожные рабочие и железнодорожные сторожа, часто обладают верной памятью.

Он пошел к двери. Ноэль закрыл ее за ним и круто повернулся к Бэль:

— Вот я и попал как кур в ощип! Ну зачем тебе надо было гладить этот костюм?

— Ты же сам меня попросил…

— Умоляю, не пытайся мне внушить, что стоит только тебя попросить, чтобы ты тут же все сделала!

Его лицо побледнело от гнева.

— Не станешь же ты, все-таки, душить меня из-за какого-то несчастного кусочка картона?

— И вовсе это не несчастный кусочек картона! — Ноэль мотнул в сторону двери. — Ты что, сама не слышала? «Следователь не сможет удовлетвориться простым утверждением!» Как же я теперь дам им доказательство, которого они от меня требуют?

Бэль вроде задумалась.

— Странно, — внезапно сказала она, — что ты пошел четвертого в «Ампир»!

— Странно? Почему бы это?

— Во-первых, потому что мы туда ходили вместе за два дня до того. А во-вторых, потому что фильм показался тебе отвратительным.

Ноэль призвал все свое присутствие духа:

— Поскольку и тебе приходится давать отчет, может вспомнишь, что главная героиня носила два очаровательных платья? Я вернулся в «Ампир» только, чтобы их зарисовать.

— Два очаровательных платья? Какие же это?

— Которое на ней примеряют в начале фильма, и то, которое Ползиг срывает с нее в чулане.

С виду Бэль удовлетворилась этим объяснением. Но Ноэль, бешенство которого тлело, словно плохо затушенный костер, не смог помешать себе в свою очередь бросить ей:

— Мне вот тоже странно, что ты заявила комиссару, что провела вечер четвертого у матери.

— Странно? Почему?

«Осторожно! — прошептал внутренний голос на ухо Ноэлю. — Взвешивай свои слова. Смотри, не поскользнись. Как бы не запутаться!» Но он уже был не в состоянии следовать советам осторожности.

— Просто-напросто, потому что тебя там не было!

— Как так, меня там не было? — Бэль широко раскрыла глаза. — А где ж я тогда была, скажи-ка?

Ловкий выпад, но Ноэль от него увернулся:

— Откуда мне знать. Но если хочешь всю правду, я безуспешно пытался тебе дозвониться.

— Ты звонил… А в котором часу?

— Около полдевятого.

— И никто не ответил?

— Никто.

— Значит, неправильно соединили.

— Невозможно. Телефонистка по моей просьбе минут пять пробовала.

— Тогда ничего не понимаю! Роз никогда по вечерам не выходит.

Роз — это старая служанка мадам Гарзу.

— Она конечно, туговата на ухо. Но обычно слышит звонки с кухни.

— Плевать мне на Роз! — взорвался Ноэль. — Объясни-ка, почему ты сама не сняла трубку?

Бэль посмотрела на Ноэля так, словно он внезапно сошел с ума:

— Да как же я могла? Я ведь была в клинике.

— В… в… клинике?

Можно было подумать, что Ноэль повторяет все реплики Бэль, чтобы лучше понять их смысл, и наоборот. Казалось, что они, в некотором роде, вырывают текст друг у друга изо рта.

— Конечно! Мама лежала там уже три часа, когда я приехала. Сразу же после обеда у нее произошел острый приступ, и доктор Берг подумал, что пора произвести хирургическое вмешательство. Кстати, если бы ты встретил меня чуть любезнее, я бы тебе все это рассказала сразу же, как приехала.

— Значит, твою мать оперировали?

— Нет. В последнюю минуту ей стало лучше, и доктор Берг решил подождать. Надеется, что камни выйдут через мочевой канал.

Словно тяжело раненый, Ноэль отошел от Бэль спотыкающимися шагами и прижал горящий лоб к оконному стеклу. Так значит его недавние смутные опасения осуществились: он оказался жертвой ужасного стечения обстоятельств и убил невинного.

И плевать, что при этом Бэль вновь стала достойна его любви! Перед собственной совестью и перед людьми он был лишь заурядным преступником, которому оставалось лишь пустить себе пулю в лоб или же предать себя в руки полиции.

Его отчаяние было таким сильным, что он внезапно воспротивился. Неужто простые утверждения могут снять то, что он видел собственными глазами? Неужто он должен теперь сомневаться в том, что видел, как Бэль вышла от Вейля, обогнула дом, убежала, когда он ее позвал?

— Когда собираешься снова поехать в Пон-де-л’Иль? — спокойно спросил он.

— Завтра.

— Ладно. И я с тобой.

Бэль вроде уже собиралась возразить.

— Как хочешь, — сказала она, наконец. И добавила: — Но тебе придется сводить меня в ресторан. Не успела обед приготовить.

Ведь не найти ни одного примера, чтобы Бэль в конце концов не вынесла личную выгоду из самых неблагоприятных обстоятельств.

Глава 10

Седой как лунь и напудренной, мадам Гарзу была свойственна природная изысканность, с коей она, по простоте душевной, удачно боролась, одеваясь в любое время года в черные сатиновые платья смелого фасона. Она подставила Ноэлю для поцелуя высохшую щеку, а затем откинулась на спинку кресла и устремила на него подозрительный взгляд, явно спрашивая себя, какая тайная причина заставила его проявить столь внезапное внимание к ней. Недоверчивые люди обладают подчас такой интуицией…

«Возможно ли, — глупо подумал Ноэль, — что некогда она носила белые платья, прогуливалась по воскресным дням, и какой-нибудь мужчина держал ее под руку, отчего у нее потели подмышки, и поочередно устремлял взгляд то на ее затылок, то на грудь? Возможно ли, что и Бэль когда-нибудь…»

Конечно же, он уже и раньше находил в ней некоторые предвещающие признаки: потребность критиковать все, что было выше ее понимания, лжесострадание чужому счастью…

Он произнес:

— Вам, наверное, было очень плохо. Пробовал дозвониться вам четвертого вечером, но… безуспешно.

Ноэль слишком поздно понял, что мадам Гарзу вполне способна принять подобное замечание за упрек. Но Бэль отдала себе отчет в опасности и вмешалась.

— Ноэль настаивал на том, чтобы принести тебе цветы, — сказала она, освобождая от хрупкой целлофановой оболочки букет, который держала в руках. — Тюльпаны, — быстро добавила она, — ты ведь их больше всего любишь. А что говорит доктор Берг?

Мадам Гарзу поджала губы. Она не только была неспособна давать, но еще меньше умела получать.

— Требует, чтобы я отдыхала несколько часов в день, — сказала она, пожав узкими плечами. — Но как тут отдохнешь, когда живешь в таком вот доме? Кристьяна еще вчера мне говорила…

Ноэль не устоял перед желанием состроить удивленный вид:

— Да разве вы не можете переложить все хозяйственные заботы на Роз?

Щеки мадам Гарзу вспыхнули от негодования.

— Все вы, мужчины, одинаковы!.. Роз… Роз лишь подчиняться умеет. Да и то приходится непрестанно за ней следить. Вот, например, если б я не встала в семь часов, то даже и не знаю смогла бы угостить вас сегодня обедом…

При первой же возможности Ноэль проник на кухню. Он так хотел услышать из уст старой служанки, что та в самом деле была одна дома вечером в пятницу четвертого. Увы! Глухота его собеседницы превратила беседу в сплошную вереницу недоразумений, и он вышел с кухни почти доведенным до исступления.

А пытаться провести отдельный разговор с мадам Гарзу совсем уж было бессмысленно. Если она в сговоре с дочерью, то та наверняка приняла элементарную предосторожность и заранее известила ее о приезде Ноэля письмом или по телефону. И вообще, вполне возможно также и то, что в вечер преступления Бэль могла приехать в Пон-де-л’Иль после свидания с Вейлем.

Обед прошел вяло. Мадам Гарзу либо прямо нападала на зятя, либо замыкалась в неодобрительном молчании, и Бэль, несмотря на все свое самообладание, немного нервничала.

Но у Ноэля был свой план, и сразу же после кофе он вышел из-за стола.

— Схожу за сигаретами… — объявил он непринужденным тоном.

Бэль сочла своим долгом помочь ему:

— Ну уж и погуляй с часок… А мы с мамой закончим варить варенье.

На улице Ноэль даже не сразу вспомнил, что он — преступник, пустившийся на поиски собственного оправдания. Милые провинциалки красовались в тюлевых платьях в цветочек в бледных лучах осеннего солнца. В парке гувернантки в синей с белым форме рассеянно присматривали за порученными им детишками. На центральной площади мороженщик поставил свою тележку в тени статуи Карла Смелого.

Ноэль, как и обещал, прежде всего купил сигареты: с темным табаком для себя и американские для Бэль. По мере того, как он приближался к цели, сердце его билось все более учащенно…

— Вы записаны на прием? — спросила его медсестра в регистратуре в прохладном вестибюле клиники доктора Берга.

Ноэль помотал головой:

— Нет, но буду вам все же очень признателен, если передадите мою карточку доктору. Дело неотложное, а я здесь проездом, вечером уезжаю.

— Идемте со мной… — пригласила медсестра, вернувшись после короткого отсутствия.

Она ввела Ноэля в светлую приемную, где стояли плетеные кресла:

— Доктор просит вас десять минут подождать.

Ноэль подошел к окну и некоторое время глядел на улицу. «Так я, может, сейчас узнаю…» Узнает, что совершил беспричинное преступление? Да, и это тоже узнает.

Он уселся в кресло и, чтобы больше ни о чем не думать, принялся разглядывать обстановку. На стенах висели две-три репродукции известных картин. Фикусы окаймляли стеклянную дверь, за которой время от времени мелькали быстрая фигура какой-нибудь медсестры и неуверенные силуэты посетителей, принесших цветы кому-нибудь из больных. На столике валялись бюллетени «Туринг Клуба», старые номера «Искусства и Медицины», а когда Ноэль пальцем развалил стопку, то обнаружил и Бог весть как сюда попавший последний номер шведского иллюстрированного журнала.

Наверное, была и другая приемная, может даже, параллельная этой, где Ноэль ждал бы не в одиночестве. Его, конечно, ввели сюда для того, чтобы доктор мог его вызвать, избежав недовольства ожидающих пациентов.

Внезапно внимание Ноэля привлек приглушенный звонок. Телефон. Два звонка, три, четыре. Доктор Берг, вроде бы, ничуть не спешил поднимать трубку. На пятом звонке Ноэль подумал: «Это Бэль! Бэль хотела заручиться поддержкой доктора, как уже наверняка заручилась пособничеством матери: „Придет мой муж и спросит… Пожалуйста, скажите ему, что…“ Ведь нет никаких оснований для того, чтобы Берг не увивался за ней, как и другие мужчины.»

Наконец доктор соблаговолил ответить. Ноэль встал и на цыпочках подошел к двери кабинета в надежде поймать какое-нибудь слово или обрывок фразы. Но уловил лишь неясный шум голоса, прерываемый довольно длинными паузами. «Это Бэль!» — мысленно повторил он с уже несколько меньшим убеждением, отдавая себе отчет, что еще раз увлечен собственным воображением. Ведь если бы Бэль хотела предупредить доктора, она бы не стала ждать последней минуты. Уступив таким образом голосу рассудка, он все же испытал бешеное желание толкнуть обитую дверь кабинета, и когда пять минут спустя доктор открыл ему, он никак не мог избавиться от ощущения, что находится в присутствии человека предупрежденного.

— Месье Мартэн? — спросил доктор Берг. — Рад с вами познакомиться. Мадам Гарзу часто о вас говорит. Прошу вас, присаживайтесь…

Ноэль придвинул к себе кресло, на которое ему указали:

— Я, конечно, понимаю, доктор, что беспокою вас, но когда поймете, что меня привело, думаю, меня простите. Уже некоторое время как я и моя жена серьезно обеспокоены состоянием здоровья моей тещи. Ответьте мне откровенно, даже резко, если надо. Основаны ли эти опасения?

Доктор Берг был толстяком с дышащим здоровьем лицом, светло-голубыми глазами и неисчерпаемым оптимизмом, выказываемым им, вне всякого сомнения, даже умирающим.

— Ни в коем разе, месье Мартэн! — ответил он звучным голосом, удобно устроившись в кресле. — Организм мадам Гарзу превосходный. Еще долгие годы сможете холить ее и лелеять.

В его тоне не было ни малейшей иронии, но голубые глаза сверкали лукавством.

Сердце Ноэля забилось сильнее. Пока ничто не указывало на то, что он говорит по подсказке.

— Но ведь в прошлую пятницу вы все же сочли ее состояние достаточно серьезным для того, чтобы предположить немедленную операцию?

При этом Ноэль взглянул на собеседника с пристальным вниманием. Ведь от его ответа зависело…

Доктор Берг произнес, взвешивая слова:

— То, что больного привозят в клинику, не обязательно означает операцию. Часто речь идет лишь о профилактической мере, эффективность которой в очень многих случаях себя доказала.

Опять мало компрометирующий ответ! Доктор Берг, вроде, отнюдь не собирался выходить из общих рамок разговора. Но Ноэль решил заставить его проболтаться:

— Если я правильно понял, первый приступ у моей тещи произошел после обеда?

Доктор кивнул. Добродушное настроение как бы покинуло его.

— Да, — ответил он с неожиданной сухостью. — А через час после ее поступления сюда произошел второй, более длительный и более сильный.

— И несмотря на это, вы предпочли отложить операцию?

Доктор положил ногу на ногу, затем снял ее с колена:

— Мадам Гарзу сказала мне, что испытывала идентичные приступы еще в возрасте тридцати лет. Тогда, после девятого приступа, она погрузилась в кому, а когда уже лежала на операционном столе, ткани расслабились и крупный камень, с орех, наверное, вышел через мочеиспускательный канал…

И, помолчав, добавил:

— То, что уже раз было, может еще повториться.

— Предполагаю, что это моя жена настояла на том, чтобы операцию отложили.

— Ей и не надо было настаивать. Я прибегаю к скальпелю лишь в крайнем случае.

Ноэль почувствовал, что кровь медленно отливает от его щек. Каждое уточнение доктора наносило ему удар, еще более жестокий, чем предыдущий.

— А вы… вы не думаете, что приступы возобновятся? — спросил он лишь бы что-то сказать.

— По правде говоря, не думаю. Почечные камни, как правило, одиночны и образуются годами.

— Может, рентген…?

— Я об этом думал.

Продолжать настаивать было бы непристойно и бесполезно.

Но, если разобраться, не узнал ли Ноэль все, что хотел знать? Сможет ли он отныне питать малейшее сомнение в том, что в вечер преступления Бэль находилась у ложа матери?

Он встал, пробормотал несколько слов благодарности и, будто во сне, вышел из кабинета. Странная вещь: он ни в чем не упрекал себя, не испытывал к себе ненависти. Пока еще не испытывал. Напротив, он спрашивал себя, осмелится ли снова явиться пред очи Бэль теперь, когда…

Сделав вид, что у него развязался шнурок, он остановился, чтобы поразмыслить. Ошеломление, вызванное пояснениями доктора, рассеялось и его стало обуревать сомнение. Какое есть доказательство тому, что Берг сказал правду? Никакого! Наоборот, его смущенное поведение позволяло любые подозрения.

Ноэль вышел в вестибюль. Завидев шедшую навстречу медсестру, он не колеблясь заговорил с ней:

— Прошу прощения, мадемуазель… Я хотел бы взглянуть на книгу записей поступивших больных…

Медсестра уже давно вышла из возраста, когда женщины стараются нравиться. Не сбавляя шага, она обогнула Ноэля, словно препятствие:

— Обратитесь в канцелярию… Второй этаж, правая дверь…

Канцелярия представляла собой очень длинную комнату, отделенную от коридора простой, остекленной в верхней части, перегородкой. Какой-то маленький господин с забинтованной головой кропотливо считал банкноты, непрестанно бросая взгляд на лежавший перед глазами счет, а в нескольких шагах от него стояла парочка в трауре, погруженная в оживленный разговор с мужеподобной медсестрой.

Ноэль дождался пока господинчик заплатит за содержание в клинике, и задал свой вопрос.

— Я собираюсь заплатить за одну мою близкую родственницу, — добавил он, — но прежде хотел бы проверить дату ее поступления сюда.

Уже начавшая было выказывать некоторое удивление секретарша успокоилась.

— Понимаю… И когда она поступила?

— В пятницу, четвертого.

— Как фамилия вашей родственницы?

— Гарзу… Г-а-р-з-у.

Секретарша, бледная девушка с собранными в пучок льняными волосами, отвернулась, взяла со стола объемистую книгу, положила ее между собой и Ноэлем и стала прилежно листать последние страницы.

— Мадам Гарзу поступила в пятницу утром или в пятницу вечером? — спросила она, наконец, явно потерпев неудачу в своих поисках.

— В пятницу вечером…

— Тогда она, наверное, в новой книге… Подождите минутку, пожалуйста.

Ноэль прямо кипел от нетерпения. Отошел на несколько шагов и закурил сигарету. В этот самый момент через коридор прошла знакомая фигура: доктор Берг в пальто и шляпе. Ноэль быстро отвернулся, чтобы тот его не узнал, но доктор уже открывал дверь канцелярии.

— Вы еще здесь, месье Мартэн? — спросил он жизнерадостным, но несколько удивленным тоном.

— Как видите… — пробормотал Ноэль, не зная, что ответить.

— Не хотите ли воспользоваться моей машиной? Подвезу вас на улицу Май.

Отказаться было трудно, но Ноэль все же попытался:

— Буду вам очень признателен, доктор. Но ведь это вас задержит.

И тут же пожалел о столь неловком ответе. Уж лучше бы придумал какую-нибудь встречу в другом квартале.

— Вовсе нет, вовсе нет! — продолжал настаивать доктор. — Еду к больному в трехстах метрах от мадам Гарзу. Пойдемте.

Пришлось подчиниться. «Месье!» — позвала уходившего Ноэля секретарша, но он прикинулся глухим. Если б он вернулся назад, то доктор сразу бы понял, что он усомнился в его словах и ищет подтверждение тому, что его теща находилась в клинике в прошлую пятницу.

В машине доктор Берг любезно осведомился о его картинах, о планах на будущее. Скоро ли собирается выставляться? А как поживает мадам Мартэн? По-прежнему очаровательна?

Ноэль пытался отвечать подходяще, соблюдать приличия, но думал лишь об одном… Предположим, что доктор сказал ему правду. Разве тогда он не был бы куда больше удивлен, когда застал Ноэля в канцелярии? Все-таки очень странно, что он покинул свой кабинет вслед за посетителем. Если он остерегается его и решил помешать ему что-либо разузнать, лучше бы поступить не мог.

— Передайте мое почтение мадам Мартэн.

— Не премину… До свиданья, доктор, и спасибо!

Ноэль ускорил шаг, его смятение было таким, что он чувствовал неотложную потребность подвести итог, прежде чем оказаться в присутствии Бэль.

Он, конечно же, мог бы вернуться назад и снова поговорить с секретаршей. Но даже и не подумал об этом. Если Берг действительно согласился лгать по просьбе Бэль, то секретарша наверняка уже получила на его счет соответствующие указания.

Ноэль представил себе, как доктор звонит из автомата и просит своих служащих скрыть правду. Это вызвало у него беглую улыбку. Теперь, когда его возбуждение стихло и он освободился от удручающей обстановки клиники, все представлялось в ином свете. Бэль не могла предугадать, что он пойдет к доктору. А тот, даже если бы хотел снискать расположение «очаровательной мадам Мартэн», все-таки, наверное, не пошел бы на ложь, затрагивающую его профессиональную честь. Да и секретарша не окликнула бы Ноэля, когда он выходил из канцелярии, если бы не отыскала в этот момент запрошенные сведения.

Ноэль уселся на скамейку. Новое убеждение, к которому он только что пришел, должно было бы привести его в отчаяние. Но вместо этого он испытал смутное облегчение, потому что теперь снова мог думать о Бэль, как о той, прежней, говорившей: «Если я когда-нибудь тебя разлюблю, то непременно скажу, если сам не догадаешься…».

На ум пришло последнее возражение. Он прекрасно вспомнил, что Бэль сказала комиссару, что провела вечер 4-го у ложа матери, без какого-либо иного уточнения. Доктор действительно мог пойти на попустительство, чтобы спасти репутацию хорошенькой клиентки благой ложью, но, когда его станет допрашивать полиция, заговорит совсем по-другому… Он отогнал это подозрение, как и все другие, отнеся его на счет своего ужасного воображения, становившегося то верным его союзником, то самым плохим советником.

Молодая, нежно обнявшаяся парочка, уже довольно давно слонявшаяся поблизости, направилась к «его» скамейке. Он встал и, руки в карманы, согбенный под грузом мыслей, поплелся в направлении улицы Май.

Дом благоухал запахом варенья, что окончательно рассеяло его последние сомнения.

Ведь невозможно себе представить, чтобы Бэль спокойно склонялась над медными тазами, если убили ее любовника…

Глава 11

— Купил тебе американских сигарет, — застенчиво сказал Ноэль Бэль в поезде, неспешно уносившем их в столицу.

Бэль хлопнула ресницами в знак благодарности и протянула руку. Убирая свою, Ноэль умышленно коснулся ее колена, и, как всегда, крепкая его округлость возбудила его.

Бэль открыла ногтем протянутую ей пачку и вытащила сигарету.

— Рад, что твоя мать спасена, — снова вполголоса заговорил Ноэль. И, почти невольно, добавил: — Я ходил к доктору Бергу. Он меня совсем успокоил.

Бэль прикурила от зажигалки.

— Ах! — сказала она.

И окуталась клубом дыма:

— Так ты встречался с Бергом?

Ни малейшей тревоги в голосе. Лишь капелька удивленного интереса.

— Когда же?

— Сегодня после обеда. Почувствовал, что ты встревожена, и… подумал, что от меня-то он правду не скроет.

— И что он тебе сказал?

— Ничего особенного. Что твоя мать до ста лет доживет и попросил передать его почтение «очаровательной мадам Мартэн».

— Всегда подозревала, что он питает ко мне некоторое влечение, — сказала Бэль.

— Как, он тоже?..

Бэль широко раскрыла глаза:

— Тоже? Что ты хочешь этим сказать?

Еще спрашивает! Пуще того, удивляется даже. А ведь начальник поезда галантно открыл перед ней дверь вагона, а двое пассажиров, сидящих в другом конце купе, с самого Пон-де-л’Иля не отводили от нее пристальные взгляды.

Ноэль откинулся на спинку сиденья. В нем боролось столько противоречивых чувств, что он сам был не способен в них разобраться, а главное, разобраться в Бэль. Иногда, когда она была такая безмятежная, столь похожая на прежнюю Бэль, он мог бы поклясться в ее невиновности. Но в другие моменты мадам Гарзу, доктор Берг и даже Роз казались ему участниками огромного заговора, направленного на то, чтобы ввести его в заблуждение.

— Смотри-ка! — сказала Бэль, когда они входили во двор. — Кто-то приходил и ждал нас.

Действительно, по огромному количеству окурков, разбросанных около лестницы, можно было подумать, что кто-то долго сидел здесь и курил, поджидая их.

«Комиссар!» — первая мысль, что пришла Ноэлю на ум. Но, когда он открывал дверь мастерской, его внимание привлек мятый клочок бумаги, валявшийся на полу. Он поднял его. На нем красовалась только накарябанная карандашом фамилия: «Клейн».

— Хотелось бы мне знать, чего он от нас хотел… — сказал он. — Раз так долго нас ждал, небось за деньгами приходил.

Клейн, вечно полуголодный, богемный и талантливый (Ноэль говорил про него — «гений») парень, притаскивался к ним примерно через каждые три недели, один выпивал целую бутылку спиртного, «занимал» два-три луидора, а затем нетвердым шагом удалялся в темную ночь, направляясь к мансарде, где ждала его несчастная девочка, на которой он прошлым летом женился.

Бэль кинула шляпу в кресло и сняла пальто.

— Помочь? — вяло предложил Ноэль.

Она стояла на корточках перед радио и не удостоила его ответом. Потом встала и исчезла на кухне. По тому, как она накрывала на стол, он понял, что она еле сдерживает нервы.

— Поймай-ка лучше Друатвич! — крикнула она ему спустя некоторое время.

Друатвич передавал органный концерт, а Лондон — последние известия.

— Попробуй поймать Фалкирк…

«Так и думал! — горько подумал Ноэль — Тишины боится…»

Они покончили с ужином меньше, чем за четверть часа, едва обменявшись десятком слов.

Она поднялась из-за стола первой.

— Что, работать не собираешься? — спросила она.

Тогда он тоже вышел из-за стола. Она стояла вплотную к нему, еще не освободившись от белого фартука, который надела, как только вошла домой.

— Не собираюсь, — ответил Ноэль.

Его руки невольно прикоснулись к ее телу. Он притянул ее к себе:

— Начинаю вот даже себя спрашивать… Можно подумать, что ты стала меньше меня любить…

Жалкие слова, столь неспособные выразить его внутреннее смятение! Но, не желая его выказывать, он выбрал их умышленно.

Бэль попыталась вырваться.

— Нет… — сказала она. — Не сейчас.

Он продолжал настаивать.

— Почему?

С тех пор, как он почувствовал, что его преступление ускользает от него, он желал только, чтобы его утешили, стремился забыть прошлое хотя бы на час. Бэль ему не изменяла. Да если бы и изменила, все равно была бы ровно так же нужна ему. Ведь любят не за то, что тот, когда любишь, что-то дает, чего-то делает или не делает! Любят такую, какая есть.

— Бэль, любимая моя…

— Ты мне делаешь больно! — вдруг простонала она.

И впрямь его пальцы невольно впились ей в кожу. Он с сожалением разжал объятия и покрыл поцелуями ее поцарапанные плечи.

— Дверь не закрыта! — машинально прошептала она, оказывая последнее сопротивление.

Ночь густела за запотевшими стеклами двери. Урчала печка.

Им пока еще не было холодно. Тесно прижавшиеся тела лежали расслабленно. Они чувствовали себя необычайно легкими, словно освобожденными от телесной оболочки и от мыслей.

Ноэль первым выбрался из этой бездонной пропасти. Оперся на локоть и стал глядеть на Бэль, на ее закрытые глаза, на приподнимающуюся от ровного дыхания грудь, на рассыпавшиеся по подушке волосы. Губы ее чуть вспухли, скулы порозовели.

Где-то, на другом краю света, кубинский оркестр приглушенно играл только для них двоих.

Ноэль как бы просыпался от слишком короткого сна. Он испытывал ощущение, что насладился украденным счастьем, что виновен в ужаснейшем из обманов. Его тайна душила его.

Он спросил хриплым, полным внезапной тревоги, голосом:

— Ты счастлива?

Сначала Бэль вроде как и не услышала. Потом медленно, молча кивнула головой, не раскрывая глаз, словно девочка, привыкшая серьезно отвечать на самые несуразные вопросы.

Ноэль продолжал настаивать с неловкостью, от которой первым же и пострадал:

— Ты меня любишь?

— Да, — снова знаком ответила Бэль, продолжая цепляться за сон.

— А будешь еще меня любить, если…

Пауза, неуловимая пауза, предшествующая окончательным словам.

— …если бы узнала, что я убил человека?..

Бэль уже начала машинально кивать головой, но тут вовсю раскрыла глаза и окутала Ноэля взглядом, в котором изумление боролось с неверием:

— Ты убил человека?

Вопрос вырвался так непосредственно, так невинно, что Ноэлю пришлось совершить над собой усилие, чтобы не ответить с той же естественностью, с той же легкостью: «Да, любовника твоего».

Он бы может так и поступил, если бы внезапно пол не сотрясла легкая дрожь.

Ноэль повернул голову, прислушался.

— Кто-то поднимается… — шепнула Бэль.

Он кивнул:

— Беги, спрячься по-быстрому!

Она уже выпрыгнула из постели. Схватила юбку и чулки и бегом скрылась за ширмой.

Ноэль еще не успел разглядеть костюм, как дверная ручка стала поворачиваться, повинуясь нажиму извне.

Глава 12

Это был Клейн, но такой осунувшийся, настолько изменившийся, что Ноэль даже не сразу его узнал.

Лицо его казалось неопрятным из-за многодневной щетины, глаза были красны от недосыпания или от слез. К растресканным от жара губам прилип окурок. Седые волосы убелили виски, преждевременно состаря его.

Он сделал два-три неуверенных шага по мастерской, хлопая веками, словно ночная птица, застигнутая врасплох светом. И когда, наконец, его взгляд наткнулся на Ноэля, он не улыбнулся.

— Выпить чего-нибудь найдется? — спросил он хриплым, словно заржавевшим от долгого молчания, голосом.

— Найдется, кажется, — ответил Ноэль. — Присаживайся, старина. Что с тобой случилось?

Он полез в буфет и достал оттуда початую бутылку марочного коньяку. Клейн быстро завладел ей и уже собрался хлебать из горлышка, но Ноэль успел протянуть ему рюмку.

— Сигареты есть?

Ноэль достал из кармана и положил на стол недавно купленную пачку.

— Уже в третий раз прихожу, — сказал Клейн. В его устах эти слова походили на упрек. — Сначала в три. Потом около семи.

— Разве мадам Эльяс тебе не сказала, что мы в Пон-де-л’Иле?

— Сказала…

Сказала, но он все-таки ждал!

— Ужинал? — спросил Ноэль.

— Ужинал?

Это слово явно не имело для Клейна никакого смысла. Он встал и принялся ходить взад-вперед по мастерской, скользя пустым взглядом по мебели и картинам.

Ноэль смотрел на него с тревожным удивлением. Клейн, конечно, всегда был странноват, почти все время замыкался в непреоборимом молчании. И все же таким Ноэль никогда еще его не видел: взгляд блуждающий, жесты неуверенные, на собственную тень похож.

— Мой «Сад приходского священника» все еще у тебя? — внезапно спросил Клейн, но таким тоном, как сказал бы что угодно, без малейшего интереса, машинально.

— Конечно. А что?

— Хочу его забрать.

Это была не просьба. Он прямо требовал. А ведь Ноэль совершенно честно купил эту картину однажды, когда Клейну было нечем заплатить за квартиру.

— Сейчас я тебе его дам, — сказал он.

Клейн ни на йоту не шевельнулся, но, стоя посреди комнаты, следил взглядом за малейшим жестом Ноэля.

Ноэль переставил несколько рам и вытащил на свет ту самую картину:

— Вот она.

Клейн схватил ее и стал долго разглядывать со всех сторон, словно видел впервые, словно не сам ее написал. Провел рукой по лаковой поверхности, соскреб ногтем какой-то подтек. Потом засунул ее под пиджак и направился к двери.

Уже собравшись открыть ее, вроде о чем-то вспомнил.

— Спасибо, — выговорил он, наконец. Поколебался: — Клер очень ее любила.

— Любила? — повторил Ноэль.

И внезапно все понял. Когда он видел Клейна в последний раз, его жену после трудной беременности неотложно отвезли в больницу.

— Клер? — спросил он, и его голос невольно задрожал от воспоминания о несчастном бледном личике, обрамленном иссиня черными волосами.

Клейн опустил голову.

— Умерла? — снова спросил Ноэль.

— Да, — ответил Клейн, — и ребенок тоже.

Это прозвучало одновременно так просто и так патетично, что Ноэль не смог найти нужных слов. Да Клейн больше ничего и не ждал.

— У тебя… у тебя еще коньяку нет? — спросил он.

Ноэль с сожалением показал жестом, что ничем помочь не в силах.

— До свидания, — сказал Клейн и машинально добавил: — До скорого.

Когда он ушел, Бэль вышла из-за ширмы в халате.

— Слышала? — спросил Ноэль.

Она жестом показала, что слышала, приблизилась к нему и впервые за неделю нежно поцеловала.

Глава 13

Назавтра, когда Ноэль вышел из дома и пошел вверх по улице, чья-то рука опустилась ему на плечо.

— Добрый день, месье Мартэн.

Ноэль даже вздрогнул от неожиданности.

— Ах! Здравствуйте, комиссар! — ответил он, узнав говорящего. — Ко мне что ли идете?

— Вовсе нет, просто мимо проходил… В город направляетесь?

— Да.

— Ладно. До следующей трамвайной остановки с вами дойду.

«Мимо проходил», — сказал комиссар. Но Ноэль ни на йоту не поверил. Он-то знал, что на улицу Бьеф так случайно не свернешь; это улица отдаленная, встретить на ней можно лишь привычные фигуры, которые уходят с нее, но непременно возвращаются, словно в жилище отшельника.

Он искоса наблюдал за комиссаром. Толстяк малость запыхался (может, убыстрил шаг, чтобы Ноэля нагнать?), снял котелок и вытирал лоб ситцевым платком.

— Знаете ли, — внезапно сказал он, — вчера мы уж думали, что нашли убийцу!

— Не может быть? — сказал Ноэль. Он не смог сдержать улыбку, сообразив, что употребил излюбленное словечко своего собеседника.

Комиссар искоса взглянул на него, либо, чтобы удостовериться, что Ноэль над ним не издевается, либо для того, чтобы проследить за его реакцией.

— Может читали, что в вечер убийства из витрин исчезли фаянсовые статуэтки эпохи династии Минг? Так вот, мы их нашли у секретаря убитого, Абдона Шамбра. А ведь от кражи до убийства…

Негодование Ноэля превысило его удивление. Конечно, Шамбр всегда внушал ему резкую неприязнь. И все же вообразить, что он вошел ночью к человеку, за дочерью которого страстно приударял, и, воспользовавшись его смертью, прикарманил ценные произведения искусства…

— Арестовали его? — спросил он.

— Я бы за милую душу! К счастью для этого небезынтересного молодого человека, мадемуазель Вейль дала свидетельство в его пользу. Заявила, что заставила отца подарить статуэтки Абдону в знак вознаграждения за его преданность. Ну, в общем, нечто вроде аванса от приданого… — Комиссар засунул платок обратно в карман: — Кстати, исчезли не только фаянсовые статуэтки… Была совершена еще одна кража, но мы даже не знаем, что о ней и думать…

Он явно ожидал вопроса, но его не последовало. Ноэль, казалось, думал о другом. На самом же деле, с тех пор, как это преступление утратило для него значение, он, странным образом, более не ощущал себя его автором.

— Вначале я думал, что это убийство из ревности. А теперь вовсе не так уверен…

И все-таки то, что комиссар Мария, столь замкнутый во время первых двух свиданий, внезапно с ним разоткровенничался, было полной неожиданностью. Если толстяк ставил себе целью изучить его рефлексы, лучшего способа выбрать бы не смог.

Ноэль вступил в игру.

— А почему вы вначале подумали, что это убийство из ревности?

— Вейля же аскетом никак нельзя было назвать, не правда ли? Он был в неглиже, а обычных посетителей в таком виде не принимают. На столе стояли закуски и шампанское, а это, как правило, непременное дополнение любовного свидания. Знаете ли, мы нашли на месте преступления надушенный батистовый платочек. И, наконец, к лацкану халата убитого прилип женский волос.

— Какого цвета? — не смог удержаться от вопроса Ноэль.

— Светло-каштановый.

— Это еще ничего не доказывает! — усмехнулся Ноэль.

— Доказывает больше, чем вы думаете! — продолжал комиссар. — Наша лаборатория сегодня способна с такой точностью определить происхождение и состав волоса, что два разных, даже одного цвета, никак не спутаешь.

— Ого! — произнес Ноэль.

И тут же вернулось четкое ощущение опасности. Вот только сравнят этот волос с волосами Бэль, и тут же узнают, кто та женщина, что была незадолго до убийства. А найдут женщину — автоматически разоблачат и его…

Потом он успокоился, скорее, попробовал себя успокоить: Бэль не могла одновременно находиться и у Вейля, и у больной матери. Опять забыл!

— Ничто не доказывает, — сказал он, наконец, чтобы поддержать разговор, — что этот волос принадлежит той неизвестной, которую вы ищете. Может, он прилип к халату давно, еще на предыдущем свидании с какой-либо другой из его пассий…

— Конечно! — ответил комиссар без малейшего убеждения. — Но хоть Вейль и был, в некотором роде, донжуаном, нам быстро удалось разузнать обо всех его женских знакомствах.

Они давно уже прошли трамвайную остановку, но Ноэль больше и не думал о том, как бы скорее расстаться с комиссаром. Лучшего случая заставить его разговориться никогда больше не представится.

— А почему вы стали сомневаться в том, что это убийство из ревности?

Комиссар помедлил с ответом или сделал вид, что колеблется. Он шел тяжело, устремив глаза в землю и глубоко засунув руки в широкие карманы реглана.

— Да из-за этой кражи… — ответил он, наконец.

Сразу же почувствовалось, что он считает такой ответ окончательным и как его не тряси, больше и слова не добавит.

Они прошли еще несколько шагов в полном молчании. Понемногу Ноэль начинал снова ощущать свою первоначальную подозрительность к спутнику, а следовательно, стала возвращаться ясность ума.

— Кстати, — внезапно сказал комиссар, — когда вы были на сеансе в «Ампире» в тот вечер, вы ничего не пропустили.

— Ничего, — ответил Ноэль.

«В таком утверждении, — подумал он сразу же, — нет ничего плохого».

— Вы мне только о фильме рассказывали. Но ведь, конечно, и журнал тоже показывали?

На сей раз Ноэль четко почувствовал себя в опасности, не сознавая еще о какой конкретно опасности идет речь.

— Да, — сказал он, — документальный фильм.

— Ага! А о чем, не помните?

Ноэль вызвал в памяти тот вечер, когда ходил в «Ампир» с Бэль.

— Как же, помню, — ответил он, наконец. — Цветной документальный фильм о Полинезийских островах.

— О хорошеньких юных женщинах, танцующих дикарские пляски в туземных юбочках, не так ли? При луне еще купаются?

— Именно, — ответил Ноэль, обрадованный тем, что удалось вспомнить.

— Ну, что ж… — начал комиссар, но оборвал фразу: — Прошу прощения, месье Мартэн. Вот мой трамвай. Еле догнать успею… До свидания!

Зрелище комиссара Марии, бегущего за трамваем, было в высшей степени уморительным. Но Ноэль, хоть и машинально отметил забавность ситуации, даже и не улыбнулся. Он испытывал странное ощущение нарушенного равновесия, как будто обменялся с комиссаром репликами, действительный смысл которых ускользал от него, как будто, сам того не заметив, сломя голову бросился в западню.

Вернувшись домой, он столкнулся с подметавшей двор мадам Эльяс.

— Ах, месье Мартэн! — сказала почтенная женщина. — У меня есть кое-что для вас.

— Неужели? — рассеянно произнес Ноэль.

— Бумажка какая-то… Официальная, полицейский принес… Сейчас за ней схожу!

Ноэль почувствовал, как кровь отхлынула от его щек. Подумал: «Повестка о вызове к следователю!» И тут же: «Нет, комиссар бы сказал…»

Мадам Эльяс уже возвращалась, потрясая какой-то бумажкой:

— Простите меня, месье Мартэн! Она же два дня у меня валяется… но старость не радость…

Ноэль жадно схватил сложенную вдвое бандероль, сорвал обертку и развернул.

— Ничего неприятного? — радушно осведомилась мадам Эльяс.

Она тоже думала об убийстве на авеню Семирамиды, обо всех вопросах, что задал ей комиссар Мария.

— Нет, нет, — ответил Ноэль с нервным смешком. — Наоборот!

— Наоборот? — удивилась мадам Эльяс, считавшая, что от полицейских ничего хорошего исходить не может.

Но Ноэль уже отошел и быстро взбегал по железным ступенькам, ведущим в мастерскую.

«Предлагается, — гласила повестка — явиться в отделение полиции на Четверговой площади 17-го от 10 до 11 часов или 18-го с 14 до 16 на предмет дачи показаний».

Кто-то прилежно добавил чернилами уточнение: «Касательно правил вождения».

Бэль вернулась позднее, чем всегда. Выходя из кухни, куда он заглянул, чтобы свериться с единственными в доме настенными часами, Ноэль вдруг увидел ее за застекленной дверью в сопровождении высокого худого мужчины, целовавшего ей руку.

— Что это еще за типчик? — сварливо бросил он, едва она вошла. — Мы же договаривались, что твои ухажеры прощаются с тобой у лестницы!

Бэль пожала плечами:

— Это Фернан…

— Какой еще Фернан?

— Приятель Флоры. Случайно в трамвае встретились.

Ну вот, все, оказывается, еще раз очень просто. Если бы Ноэль стал настаивать, выказывать раздражение и отчаяние, она бы закричала: «Опять ты за свое?»…

Она направилась к зеркалу. Держа шляпу в руке, обернулась и спросила:

— Ничего не заметил?

— Нет, — ответил он, неохотно взглянув на нее. — Ах, да…

Слова застряли у него в горле.

— Зачем ты это сделала?

Бэль встряхнула свежеобесцвеченными волосами.

— Разве я так не краше? — спросила она.

Что было сущей правдой.

Глава 14

До смерти Вейля редко случалось, чтобы поглощенный работой или мыслями Ноэль прислушивался к шагам, от которых дрожали ступеньки наружной лестницы. Посетители внезапно возникали за застекленной дверью, словно на ходулях или как с неба упали. Оставалось лишь их впустить и состроить улыбку, хотя подчас их приход был весьма некстати.

Теперь же все было по-другому. Ноэль слышал, как они идут по двору, иногда даже как толкают дверь во двор, запертую лишь на задвижку. А когда ступени начинали скрипеть под шагами, ему хотелось убежать в другой конец квартиры, запереться на два оборота в кухне или в ванной… Конечно, некоторые шаги он узнавал сразу: решительные шаги Бэль, шаркающие шаги мадам Эльяс, шаги некоторых поставщиков, подчас сопровождаемые позвякиванием стукающихся друг о друга кувшинов или бутылок. Некоторые близкие друзья сообщали о своем появлении свистом. Некоторые кричали со двора.

Кто бы то ни был, Ноэль все равно всякий раз испытывал волнение, и когда в этот день после обеда дверь мастерской толкнул Клейн, он затаенно обозлился на него за тревогу, которую вызвали у него приближающиеся шаги.

— Добрый день, — сказал Клейн. — Проходил мимо… ну и…

Проходил мимо! Совсем, как комиссар. Но лгал он не лучше.

— Присаживайся, — сказал Ноэль тоном, который постарался сделать радушным. Но в глубине души чувствовал себя в ужасно затруднительном положении. — Ты… с нами ужинать будешь?

Лицо Клейна, как и позавчера, было серое, глаза красные. Однако поведение его совсем изменилось. Сразу было ясно, что он менее безучастен. Плохо контролируемые нервы вызывали подергивание правого века. Время от времени он внезапно поворачивал голову, словно услышав неуловимый для любого другого шум. А когда садился, то ногой подвинул кресло так, чтобы видно было дверь.

— Да, — ответил он, наконец. — По крайней мере, если… если это твоей жене не помешает… — И добавил, неожиданно сменив тему: — Меня подозревают в том, что я кокнул этого подонка Вейля.

Ноэль отчетливо услышал, как вниз по улице громыхает какая-то повозка. Копыта лошадей скользили по булыжной мостовой. Потом в соседнем интернате раздался приглушенный звонок.

— Это… это невозможно! — пробормотал он, инстинктивно взбунтовавшись против этого нового удара судьбы.

Клейн вытащил из кармана мятую пачку сигарет и принялся рвать на мелкие кусочки. Пока он говорил, Ноэль, всегда страдавший от беспорядка, словно от физической боли, невольно смотрел лишь на кусочки бумаги, медленно падавшие один за одним на ковер.

— Видишь ли, — сказал Клейн безразличным, без малейшего выражения, голосом, — когда я привык к тому, что Клер и малыш умерли, когда осознал очевидность их смерти, у меня появилось лишь одно желание, скорее, даже неотложная задача… Понимай, как знаешь… Собрать, объединить все картины, что ей нравились, особенно те, что были вдохновлены ею, чтобы, наверное, не предать ее лицо забвению, воспрепятствовать этому последнему исчезновению, этому последнему рассеиванию, в коем и заключается подлинная победа смерти. Это было через день после… того, что случилось. Я пошел к Вейлю. «Богородица с чертополохом» — помнишь, огромное такое полотно, для которого позировала Клер еще до нашей женитьбы — царила в его кабинете над камином. Он купил ее у меня за триста франков однажды, когда нам жрать было нечего… Я попросил его отдать мне ее. Предложил выкупить за ту же цену, что он заплатил. Для меня это целое состояние. Сказал, что даже готов, если только он может подождать, дать ему гораздо больше…

Клейн жевал кончик сигареты, не замечая, что она потухла:

— Ты хорошо знал Вейля?.. В такие моменты казалось, что имеешь дело со статуей Будды, с неким откормленным чудовищем, властвующим над нами силой денег, каким-то роботом с тайным механизмом… Я рассказал ему истинную причину моей просьбы… Он слушал не прерывая, полуприкрыв глаза, с на миг неподвижными, словно мертвыми, толстыми короткими пальцами, которые он обычно бесконечно скрещивал и разжимал… Исповедник, судия, нет, скорее толстый, пресыщенный и прельщенный, грязный тип…

«Верно! Совершенно верно!» — подумал Ноэль. Вейль словно воскрес перед его глазами с его лжеблагодушием расстриги, с его вислой, слишком белой, кожей.

— На мгновение я подумал, что мне удалось склонить его, сделать сговорчивым. Но разве людей, коих помышляют выпроводить, слушают внимательно?.. Когда я умолк, он продолжал сидеть молча, невозмутимо, словно выжидая, надеясь на продолжение, на то, что я еще что-то добавлю, придумаю какую-нибудь еще уловку. Молчание становилось невыносимым. Он открыл чуть удивленные глаза, и его зрачки, суженные переходом из тьмы к свету, походили на булавочные головки. «Клейн, — сказал он мне тогда, — я очень сожалею, положительно сожалею (так и сказал: „положительно сожалею“) о том, что с вами стряслось. Но я совершенно законно купил эту картину, сейчас она стоит в сто раз больше того, что я за нее заплатил, а когда-нибудь станет стоить еще куда дороже. В любом случае, я не намереваюсь с ней расставаться». Разжал свои куцые пальцы и указательным пальцем нажал кнопку электрического звонка. Мне пришлось опереться на письменный стол, чтобы встать. Мой взгляд упал на тяжелое мраморное пресс-папье. Я схватил его в тот самый момент, когда на пороге кабинета появился холуй, но вдруг почувствовал упадок сил, бросил его и направился к двери. Я уже почти вышел, когда Вейль догнал меня. «Вот сто франков — сказал он. — Если дела не поправятся, приходите еще…»

Клейн провел рукой по лбу. Было совершенно очевидно, что тот голос преследовал его, раздавался еще у него в ушах, и Ноэлю, как и ему, тоже показалось, что он звучит в недрах мастерской.

— И что… что ты тогда сделал? — спросил он.

— Скачала положил эти сто франков в карман… лишь для того, думаю, чтобы уж совсем неумолимо опуститься, унизиться. Но вечером я вернулся к Вейлю и попробовал проникнуть в дом. Тщетно. Назавтра, под вечер, я обнаружил, что одно окно первого этажа приоткрыто. Толкнул его, влез и украл картину. Я был готов к тому, что полиция станет меня допрашивать в тот же вечер. Но ничего не произошло. А на следующее утро узнал, что старикашку убили.

Клейн поискал взгляд Ноэля:

— А теперь послушай меня внимательно. Я украл картину четвертого, во второй половине дня. Вейля убили четвертого же под вечер, до того, как он успел подать жалобу. Из чего полиция сделала вывод, что кража и убийство связаны, что второе — логическое последствие первой, что Вейль застал меня, когда я проник в его дом, и я нанес ему смертельный удар, чтобы меня не схватили.

— Но это же абсурд! — вскричал Ноэль. — Ни малейшего следа борьбы на месте преступления не обнаружили. Вдобавок, если Вейль и не успел подать жалобу, кражу должны были обнаружить его домочадцы, он наверняка бы им о ней рассказал…

— Вовсе нет. Тогда ему пришлось бы рассказать и обо мне, предстать перед ними в самом неблагоприятном свете. Не забывай, к тому же, что кража произошла лишь за два-три часа до убийства.

Клейн внезапно умолк и навострил ухо.

— Кто-то идет, — сказал он хрипло. — Кто это?

Из чего Ноэль заключил, что его чувства, хотя необычайно обострились, не сравнялись еще с тонкостью слуха Клейна.

— Это ничего, — сказал он, тоже прислушавшись. — Это Бэль.

Плохо закрытая дверь уступила толчку нетерпеливой ножки. Появилась Бэль, держа в каждой руке по свертку и охапку бессмертников.

Ноэль даже не дал ей времени войти в комнату.

— Клейна обвиняют в убийстве Вейля! — бросил он.

В его устах слова эти смахивали на истинный крик отчаяния. И на упрек.

Бэль бросила свертки, мягко упавшие в кресло, положила цветы на стол, расстегнула перчатки. Ее взгляд переходил с одного приятеля на другого.

— Почему? — спросила она, наконец.

— Потому что он забрал свою «Богородицу с чертополохом», — ответил Ноэль. — Ну, полиция и думает, что….

Бэль прервала его и повернулась к Клейну:

— У вас есть алиби? — спросила она с обычным своим здравым смыслом.

И ее спокойный, сдержанный голос словно лишил сцену драматического характера.

— Нет, — ответил Клейн. — Я был у себя дома, один. К тому же, камердинер Вейля рассказал полиции о сцене, свидетелем которой он оказался накануне убийства. Это когда он видел, как я угрожаю его хозяину пресс-папье.

Бэль, нахмурив брови, размышляла.

— На основе таких предположений, основанных лишь на вероятности, вас осудить не могут… Полицейские нашли украденную картину?

— Нет, и не думаю, что найдут…

— Тогда они ничего против вас поделать не могут. Говорят, что Абдон Шамбр, секретарь Иуды…

Ноэль вздрогнул: Бэль сказала не «Вейль», а «Иуда».

— …якобы украл фаянсовые статуэтки Минг. Что доказывает, что он не украл вдобавок и вашу «Богородицу»? В любом случае, если вы станете отрицать все, все будет поставлено под сомнение в вашу пользу.

Но Клейн встал, устремив взгляд на дверь.

— Слушай! — сказал он, инстинктивно обращаясь к Ноэлю.

Лестница вновь задрожала под чьими-то шагами. Тяжелыми, властными шагами. Размеренными шагами человека, которому спешить некуда, который знает цену времени и усилиям. Сомнений быть не могло: это были шаги комиссара Марии.

Бэль еще в этом сомневалась, потому что слышала их раньше только раз. Она бросила быстрый взгляд на Клейна и на Ноэля и по одному лишь их виду поняла, чьи это шаги.

— Отрицайте все! — повторила она тихим настойчивым голосом.

Клейн машинально кивнул.

Комиссар добрался до площадки. Хотя он и видел Бэль, Ноэля и Клейна, повернувшихся в его сторону, поднял кулак в перчатке и постучал в дверь. Ему не ответили. Он постучал снова.

Ноэль почувствовал, как рука Бэль подталкивает его вперед.

— Входите, комиссар, — сказал он, потянув дверь на себя.

Толстяк вытер ноги о половик.

— Добрый вечер, месье Мартэн, — произнес он, осторожно входя в комнату со шляпой в руке. — Добрый вечер, мадам Мартэн. Семи еще не пробило, не правда ли?

Элегантная манера, чтобы дать понять: «Я пришел несколько поздно, но, заметьте, не позже запретного часа, предусмотренного законом».

Он повернулся к Клейну и радушие исчезло в его голосе:

— Добрый вечер, Клейн. Я вас искал.

— За… зачем? — пролепетал Клейн.

Комиссар положил шляпу на ручку кресла и принялся невозмутимо стягивать перчатки.

— Извиняюсь за вторжение, мадам Мартэн, но я обязан выполнить неприятную обязанность…

— В самом деле? — спросила Бэль. — Какую же?

Умышленно или нет, но тон ее был слегка враждебным.

— Мы дважды обыскали мастерскую месье Клейна в надежде найти картину, написанную им и, по всем признакам, украденную у месье Вейля в вечер его убийства. Поскольку поиски эти не увенчались успехом, мне остается лишь одно: обыскать самого месье Клейна…

— Не столь же вы глупы, чтобы подозревать его в убийстве, или считать, что он способен прятать на себе картину размером метр на метр пятьдесят?

Комиссар ничуть не обиделся. Он ответил лишь на первую часть вопроса:

— Ведь он ненавидел убитого, не так ли?

— Ну и что? У Вейля было много других врагов. Один из них прекрасно мог утащить «Богородицу с чертополохом», чтобы сбить полицию со следа…

— Возможно. Тем не менее, месье Клейн угрожал жертве накануне убийства. К тому же, некоторые воспоминания, связанные с написанием исчезнувшей картины, делают ее вдвойне ценной для него.

— Если бы месье Клейн хотел убить Вейля, он сделал бы это накануне, в приступе раздражения… Убийство всегда совершают либо в припадке гнева, либо по расчету. Того, от кого можно избавиться ударом кулака, не убивают…

— Если только не боишься, что он может подать на вас в суд!

— Бросьте! Допустим на секунду, как вы предполагаете, что месье Клейн захотел забрать обратно свое произведение. Зачем же ему обрекать на вечное молчание человека, близкие которого все равно, рано или поздно, подали бы на него жалобу?..

Ноэль испытал чувство, близкое к потрясению. Бэль так пылко защищает Клейна, что явно уверена в его невиновности. А это означает, что она подозревает кого-то другого.

Кого-то другого… Боже, да это же все объясняет: холодность Бэль, молчание Бэль, отвращение Бэль и вид, с которым она глядела на него, одновременно пристально и напуганно, когда думала, что он за ней не наблюдает….

Комиссар, наверное, ни разу в жизни так долго ни с кем не спорил, тем более с женщиной. Он подошел к Клейну, приказал ему поднять руки вверх и принялся ловко ощупывать его одежду.

— Так значит вы действительно думаете, — засмеялся над ним Клейн, — что я прячу «Богородицу с чертополохом» на себе?

Комиссар неспешно помолчал, а потом дал потрясающий ответ:

— Я не думаю, я уверен!

И показал всем розовый клочок сложенной вчетверо бумажки.

— Вот она, — сказал он.

Сложенная вчетверо розовая бумажка оказалась квитанцией камеры хранения.

Глава 15

Ноэль нервно вздохнул.

— Бэль! Помоги мне…

Он стоял в мастерской перед большим зеркалом и уже пять минут как изворачивался, пытаясь завязать бант фрака, а булавка для воротничка вырвалась у него из рук и закатилась Бог весть куда.

Бэль тоже, в свою очередь, вздохнула. На два тона выше. Потом со стуком поставила флакон:

— Подождешь!.. Лак еще не высох.

Приглашение пришло накануне вечером, и как только Ноэль его увидел, у него тут же возникло предчувствие конфликта. В нем значилось: «Выходная одежда обязательна», а одного этого уже было достаточно, чтобы Бэль соблазнилась. Тем не менее, Ноэль придумал множество причин, чтобы заставить ее отказаться. Идти на прием, думать о том, как бы более или менее приятным образом убить время, когда Клейн сидит в камере, сидит в камере по его вине, казалось ему ужасным. И, прав он или нет, ему казалось, что Бэль должна была бы разделить его гадливость. «Ладно же, оставайся дома! — ответила она ему в конечном счете. — Я-то уж найду кого-нибудь, кто меня проводит». Что оказалось убийственным доводом, и он уступил, чувствуя, что совершает трусость, опускается в собственных глазах. Бэль, смягченная собственной победой, стала очень убедительной: «Немножко выпить, людей увидеть — все это тебя, как и меня, наверное утомляет?..» Он проворчал: «Не утомляет, а прямо-таки убивает!» И добавил с запоздалым приливом энергии: «Но предупреждаю, что в любом случае вернемся рано. Всю ночь веселиться — это меня на двое суток из колеи выбьет!» Она окутала его непостижимым взглядом, выражавшим одновременно презрение, жалость и нежность. «Бедняжечка мой!» — сказала она. Ему захотелось избить ее.

Она подошла с растопыренными пальцами, дуя на крашеные ногти:

— Чем могу тебе помочь?

Наученная опытом, она лучше его знала, чем, но такой вопрос, вкупе с покорным видом, с коим она его задала, придавал, по ее мнению, больше цены ее услужливости.

— Завязать… бант… но сначала отыщи булавку от воротничка.

— Куда ты ее девал?

— Упала…

— И куда же? — подозрительно спросила она.

— Бог его знает! Я нагнуться не могу: манишку помну.

Она внимательно огляделась вокруг:

— А то, что у меня чулки полезут, это что, неважно?

Булавка продолжала оставаться невидимой. Тогда она медленно села на пол, раскинув вокруг аспидного цвета волну складок тафтового платья, ну вточь ватная баба, что на чайник надевают. Она оказалась простертой у ног Ноэля, словно просительница. Его взгляд скользнул по грациозной линии ее обнаженных плеч, по груди в глубоком вырезе платья, и он еле сдержался, чтобы не упасть в свою очередь, на колени перед ней, не притянуть ее к себе, не прошептать: «Давай никуда не пойдем! Я тебя люблю!» Разве, когда они еще только были помолвлены, она не говорила ему, показывая свои вечерние платья, которые он сравнивал с платьями почивших принцесс: «Я стану одевать их лишь для тебя одного!»? А сегодня, пока они наряжались, каждый жест все больше отдалял их друг от друга, поскольку больше не был вдохновлен взаимным желанием понравиться друг другу. Бэль напевала перед туалетным зеркалом? Да лишь от счастливого чаяния новой встречи, открытия, сюрприза. Улыбнулась Ноэлю? Только в знак благодарности за предстоящее наслаждение, а он уж был лишь косвенной его причиной.

Она поднялась с булавкой в руке, и он почувствовал на шее прохладное прикосновение ее пальцев. Их губы были совсем рядом. Ему захотелось поцеловать ее, но он уже представил себе, как она отстраняется, как с негодованием кричит: «Да ты мне всю краску испортишь!»

Она слегка уколола его, когда застегивала воротничок. Затем она безупречно завязала бант, словно искренне хотела, чтобы он встретился с другими в доспехах, не хуже их собственных, словно он ждал от неизвестности того же, чего ждала от нее она сама. «Мы больше не любовники, — с горечью подумал Ноэль, — мы всего лишь сообщники!»

Наконец, она отошла от него, прошла через всю мастерскую, оставляя за собой запах духов, приколола к лифу цветы, достала из коробки длинные черные бархатные перчатки. Почувствовала, что он на нее смотрит. Обернулась и сделала реверанс:

— Ну, как я?

Но он не пожелал хоть чуть-чуть удовлетворить ее самолюбие, как она ждала:

— А я? — резко спросил он.

Она стояла перед зеркалом.

— Неотразим! — ответила она, улыбаясь своему отражению. — Подай-ка мне пальто.

Он молча взял его с кровати, накинул ей на плечи, словно закрывая наготу раба, предназначенного на продажу с какого-то дикарского рынка.

У мадам Симар-Жан, которую друзья звали просто Марсьеной, возникла оригинальная идея пригласить, кроме близких знакомых, семь-восемь художников, которыми она увлекалась последние два года. Их картины, коими ее квартира была увешана от прихожей до спальни, показывали ее в анфас, в профиль, в три четверти, в полный рост, до пояса, причесанную набок, а ля Жанна д’Арк, в виде амазонки, в лыжном костюме, в пижаме.

Компания оказалась шумливой и веселой. Едва Ноэль переступил порог, как очутился в глубоком кожаном кресле со стаканом виски в руке, между хорошенькой зеленоглазой женщиной и последним открытием Марсьены, молодым светлобородым «дикарем», заявлявшим, что видит в ней воплощение шамаханской царевны и писавшим ее окутанной покрывалом до самых глаз.

— Понимаете, — объяснил он Ноэлю, — так она не сможет упрекнуть меня, понимаете — меня, в том, что я нарисовал ей слишком длинный нос!

— Но она, — сказал Ноэль, — может упрекнуть вас в том, что вы смазали ей рот.

Всем было прекрасно известно, что Марсьена от опыта к опыту преследовала цель точного отражения определенной красоты и всякий раз находила, что ее исказили.

Хорошенькая зеленоглазая незнакомка, нетерпеливо постукивая об пол носком сатиновой туфельки, ждала, когда же Ноэль соблаговолит представиться и чуток за ней поухаживать. В иное время он бы, конечно, не отказался: женщины, как правило, возбуждали в нем немедленное желание, которое, впрочем, ограничивалось лишь удовлетворением любопытства. Но в этот вечер он чувствовал, что неспособен принять легкий тон, позволяющий любую, даже самую дерзкую отвагу. Рассеянно слушая одним ухом разглагольствования своего соседа справа о примитивистах, он не мог помешать себе думать о Клейне, воображать его в камере, отреченного от мира, в плену мрака и отчаяния.

В полночь (о чем он узнал по настенным часам работы Булля,[8] висевшим совсем рядом и каждые полчаса издававшим звон битого хрусталя), он все так же продолжал сидеть в своем кресле. Марсьена, Бэль и другие прелестные женщины подливали ему в стакан виски и рассеянно осведомлялись о его желаниях. Смех и шум разговора поднялись на несколько тонов. А он продолжал сидеть задумчиво, словно в дремоте, наедине с молчаливой тенью.

— Добрый вечер, — внезапно произнес знакомый голос, и пружины кресла прогнулись под тяжестью обрушившегося на них тела.

Обнаженное плечо прижалось к нему, отчего поверхность виски в его стакане заколебалась.

— Как вы находите мое платье?

Это была Рэнэ со сверкающим взглядом и влажными губами, как обычно плохо сдерживавшая тайное нетерпение.

— Не нахожу, только лишь ищу.

— Так значит, вы предпочитаете женщин в лентах и застежках? Получше упакованных, ну, скажем, как Бэль?.. Вот уже час, как я тут. Я-то, бедная, все ждала, что вы меня потанцевать пригласите. Так и до утра могла прождать.

Бэль, обычно пившая мало, глотала уже четвертый или пятый стакан. Она сидела на другом конце зала рядом с сорокалетним мужчиной с посеребрёнными висками и смеялась, по-видимому, беспричинно и явно несколько громче, чем допускают приличия. Она положила ногу на ногу и покачивала туфлей, причем, из-под тафтового платья выступал лишь ее носок. «В таком кругу, — подумал Ноэль, — и при моем попустительстве она в любой момент может познакомиться с мужчиной, достаточно ловким, достаточно обворожительным или, просто-напросто, достаточно везучим, чтобы ей понравиться». Он вспомнил венскую поговорку, горечь которой поразила его, которая в буквальном переводе означала: «Добродетель — это когда нет никого. Верность — это когда нет никого второго». Бэль не была заинтересованной, в прямом смысле слова, но любила деньги за все радости, кои они могли доставить. Сама кроила себе платья, но ходила на показы мод к прославленным модельерам. Когда она говорила о далеких странах, чувствовалось, что ей вовсе не хочется состариться, прежде чем она в них не побывает. Между ней и всем этим — деньгами, знойными пляжами, роскошными отелями, легкой жизнью на широкую ногу — существовало, по сути говоря, одно лишь препятствие: Ноэль. Если, допустим, он ее покинет, исчезнет, выразит ли она хотя бы сожаление? Или, скорее, испытает смутное чувство облегчения? Когда умер ее отец, она оплакивала его лишь два дня. А ведь говорила, что любит его! Любила, конечно, но на свой лад.

— Ах, эти черные бархатные бантики, — невольно восхитился Ноэль, — длинные перчатки, ленточка на шее, тюлевый лиф, золотые волосы, тяжелые веки… Прямо Болдини.[9]

Рэнэ проследила взгляд Ноэля:

— Так, значит, вы ее любите… до такой степени?

Ноэль вздрогнул и повернулся к Рэнэ, словно она открыла ему нечто новое, но вполне реальное.

— Люблю ли я…?

Он прервался, чтобы лучше собраться с мыслями.

— Нет, — вымолвил он, наконец, — не думаю, что люблю ее.

Отчаянно, но тщетно искал он слова, способные выразить состояние его души:

— Это куда хуже. Она — часть меня самого. Когда я ее встретил, она была совсем непохожа на ту, какая она теперь. И я воображаю, но, конечно, не прав, что тем, какая она сейчас, она обязана мне. Я всячески исхитрялся наложить на нее отпечаток, переделать ее. Если она когда-нибудь вернется к прежней себе, я не смогу простить ей бесплодность всех этих усилий, все это… потерянное… время.

— Бедняжка Ноэль! — сказала Рэнэ (он ненавидел, когда она говорила «Бедняжка Ноэль» и принимала при этом самонадеянный вид). — По книге Бытия только четыре вещи не оставляют следа: облако на небе, змея на скале…

— Да знаю я: корабль на воде и мужчина в женщине. Это-то меня и бесит.

— Мужчина! — сказала Рэнэ.

Этот эпитет мог бы показаться презрительным, но в ее устах прозвучал исполненным нежности.

Но Ноэль больше ее не слушал. Встал, резко поставил стакан. Бэль с некоторым удивлением смотрела, как он приближается к ней.

— Я устал, — сказал он, умышленно не обращая внимания на ее кавалера. — Поехали домой.

— Домой… уже сейчас? — выговорила Бэль.

И засмеялась, скорее, вновь разразилась смехом, еще не стихшим и беспричинным, разбиравшим ее за несколько секунд до того.

Мужчина с посеребрёнными висками поднялся с места. Лацкан его пиджака был украшен душистой гвоздикой. Он был очень элегантен. «Еще один Вейль», — подумал Ноэль. Бэль всегда притягивали мужчины определенного возраста.

— Бертран, — представился он, чопорно поклонившись.

— Мартэн, — нелюбезно ответил Ноэль.

Его взгляд скользнул по мужчине и остановился на Бэль.

— Пойдем? — повторил он, с большим нетерпением потому, что чувствовал: она противится его воле.

Она поднялась нарочито медленно:

— Нет.

Растерявшийся Ноэль неловко попробовал употребить иронию:

— Тебе настолько весело?

— Не знаю. Нет. Я как раз еще и не начала веселиться по-настоящему.

— И собираешься…

— Да.

Мужчина с посеребрёнными висками внезапно как бы канул в неизвестность. Они остались вдвоем, один на один. Их взгляды выражали невысказанные чувства, были полны смутной необузданности. Они были на грани столкновения, быть может даже готовы к тому, чтобы ранить друг друга.

Но тут подошла Марсьена и взяла Бэль за руку:

— Флиртуете? — спросила она с обескураживающей бесцеремонностью и очень некстати. Затем внезапно встревожилась: — Но вы не собираетесь уходить?

Она уже увлекала Бэль за собой:

— Тут требуют хорошенькую барменшу… Вы не возражаете, Бертран?

Ноэль почувствовал, что быстро бледнеет, что тот опасный гнев, с коим он ничего не мог поделать, вновь заполняет его всего. Он отвернулся и нарочито не замечая направлявшуюся к нему Рэнэ, молча вышел из комнаты.

— Мое пальто, — глухо сказал он бросившейся к нему горничной.

Выхватил его из ее рук, поспешно напялил, надел шляпу и направился к двери.

— Месье, вы шарф забыли…

Он запихал его в карман, сам открыл входную дверь. Через две минуты он уже был на улице, в холодной ночи, и быстрыми шагами удалялся к неизвестной цели.

Глава 16

Ноэль и ста метров не прошел, как ему показалось, что он перенесся дней на десять-пятнадцать назад. В общем, подумал Ноэль, все то же самое, ничего не изменилось ни вокруг него, ни в нем самом, лишь его глаза открылись шире и он утратил одну из самых последних своих иллюзий. Ведь, как бы это ни казалось неожиданным со стороны человека, которого страстная любовь толкнула на убийство, Ноэль, выходя с окровавленными руками от Вейля десять дней тому назад, еще сохранял иллюзии. Он думал, что содеянным преступлением освободится, забудет прошлое, словно сотрет его тряпкой, сможет начать все с начала, стать другим, отличным от того, каким был час назад, что его ждет новая судьба. Все возможности, даже самые невыносимые, пронеслись в его мозгу. Он представил, что его арестовывают, судят, выносят приговор. Дают десять, двадцать лет, приговаривают к пожизненному заключению, к смертной казни. Представил также, что его оправдали. Мысленно потерял и вновь завоевал любовь Бэль. Скрылся в далекие края на борту какого-то скверного грузового суденышка. Застрелился. Убил Бэль. Они оба покончили самоубийством. Приняли яд, задохнулись газом, слив губы в поцелуе. Ему оставалось лишь довериться событиям. Что бы ни произошло, он был готов к худшему… Но ничего не произошло! Жизнь продолжалась, как прежде. Ничто не сломалось, не прервалось, не распуталось. Он не стал лучше читать в собственной душе, стал еще хуже читать в душе Бэль. По-прежнему продолжал сомневаться в ее любви, в ее верности. Она оставалась для него такой же живой загадкой, как прежде. Полиция, конечно же, пронюхала о его существовании, допросила его, снова допросила. Вопросы комиссара Марии, конечно, погружали его то в надежды, то в отчаяние. Вне всякого сомнения, поездка в Пон-де-л’Иль склоняла его к тому, что Бэль не совершила измену, что убийство Вейля, если разобраться, — всего лишь плод трагического недоразумения. И все же все это не внесло в его жизнь переворота, которого он ждал, на который смутно надеялся. Все это не дало ему уверенности, которой он так чаял.

Произошло лишь одно, единственное, быть может, не предусмотренное им, событие: арест Клейна. Ноэль не мог помешать себе думать об этом, как о двойной несправедливости: прежде всего, по отношению к Клейну, а во-вторых, к себе самому. Это путало карты, нарушало правила игры, лишало его самого лучшего оружия против полиции, вынуждало его на поражение без борьбы, на преждевременную капитуляцию.

Ведь если Клейну не удастся доказать свою невиновность (а как же это ему удастся?), ему, Ноэлю, останется лишь прибегнуть к единственному выходу: пойти на признание, сознаться в преступлении. Еще три дня тому назад, когда комиссар уводил художника, ему хотелось побежать за ними, выкрикнуть им правду. Он не сделал этого лишь потому, что Бэль совершенно спокойно произнесла: «Раньше двух суток выпустят. У них нет никаких доказательств против него».

Но двое суток прошли, а полиция не выпустила свою жертву. Наоборот, газеты сообщали, что «по ордеру следователя Понса комиссар Мария произвел арест, который, вероятно, положит конец расследованию убийства Иуды Вейля».

Ноэль вытащил из кармана шарф и обмотал им шею. Холод был пронизывающий, накрахмаленная манишка заставляла его вздрагивать всякий раз, как только она соприкасалась с кожей. Хоть бы узнать намерения полиции на счет Клейна, результаты первых допросов!

В уме возникла фамилия: «Гаррик!» От репортера он узнает, как обстоит дело. Полпервого, — наверное, уже слишком поздно, чтобы позвонить в его дверь, но журналист редко ложился до рассвета, а жил меньше, чем в ста метрах.

Ноэль порадовался тому, что прогулка случайно напомнила ему о старом приятеле, и ускорил шаг. Ну и что, что его поздний приход покажется странным! Все равно не сможет заснуть, если чего-нибудь не разузнает.

Виктора Гаррика не было дома, но Ноэль вспомнил, что он через неделю работает ночью в «Событии». Вошел в телефонную будку. Удалось дозвониться:

— Я хотел бы незамедлительно с тобой поговорить… Ты еще будешь в газете?

— Да, — ответил Гаррик, — только поторапливайся. Через двадцать минут собираюсь сматываться.

Чтобы найти такси, Ноэлю пришлось дойти до ближайшей стоянки. В машине он представил себе, как две недели тому назад мчал сначала на авеню Семирамиды, а потом к «Ампиру». Чего бы он только ни дал, чтобы время вернулось назад, чтобы он стал прежним, свободным в своих поступках, Ноэлем! Достаточно было бы нажать на тормоз, повернуть руль, и он избежал бы непоправимого. А с тех пор… С тех пор лукавая судьба превратила его из преступника по любви, коим он был в начале, в убийцу без причины, а следовательно, и без оправдания. И, наконец, последняя превратность судьбы: он оказался теперь в шкуре виновного, за которого скоро заплатит невинный.

Вот и здание газеты. Перед входом для ночных служащих стояли в ожидании служебные машины. Шум ротационных машин неумолимо возрастал: начали печатать последний выпуск.

Он поспешно поднялся на третий этаж и в коридоре, куда выходили двери кабинетов редакторов и журналистов, наткнулся на Виктора Гаррика без воротничка, с засученными до локтей рукавами.

— Рад тебя видеть, — тотчас откровенно сказал Гаррик. — В последний раз мы что-то слишком быстро расстались. Подожди-ка здесь, сейчас вернусь.

Ноэль вошел в тесный кабинетик, частично освещенный настольной лампой с зеленым фарфоровым абажуром. Там, в тени, положив на колено ногу в нейлоновом чулке, смирненько сидела несколько поблекшая молодая женщина. Он расстегнул пальто, размотал шарф. Сесть не сел — слишком нервничал. Машинально принялся изучать пришпиленный на стене план города.

Вернулся Гаррик с вымытыми руками, на ходу застегивая манжеты:

— Ну, что?.. Дай-ка я тебя сначала представлю… Ноэль Мартэн, старый приятель… Дениза…

Ноэль неразборчиво пробормотал подобающее вежливое приветствие. При каждой встрече Гаррик последовательно представлял его каким-то Симонам, Франс, Сюзаннам, у которых также, вроде бы, фамилий не было и в помине.

— Ну, что? — повторил Гаррик, погасив настольную лампу и повернув выключатель плафона.

Ноэль набрался смелости:

— Я тебя недолго задержу. Просто пришел кое-что разузнать…

Он инстинктивно подражал легкому тону собеседника.

— А о чем именно?

— О следствии по делу Вейля. Об арестованном Клейне, художнике, которого обвиня…

— Его признали невиновным.

В этом-то и был весь Гаррик! Стремясь поразить как можно больше, даже не давал собеседнику окончить мысль.

И продолжил:

— Это один из твоих друзей?

Ноэль еле скрывал радость и облегчение.

— Очень большой друг! — живо ответил он. — У меня-то его и арестовали. Я уж собирался…

— Что?

— …нанять для него адвоката, если бы полиция стала продолжать его травить.

— Понятно… — сказал Гаррик, складывая какие-то разрозненные листочки и запирая на ключ ящики стола. — Это похоже на волшебную сказку. Я бы озаглавил ее «Моя соседка Матильда». Вчера утром, под натиском вопросов, Клейн признал кражу, в коей его обвиняли, продолжая настаивать на том, что совершил ее четвертого во второй половине дня, но не вечером. «Прекрасно! — ответил ему следователь. — Расскажите-ка нам, что вы делали в вечер убийства. — Я был дома. — Один? — Один. — Тогда ничто не доказывает, что вы говорите правду и что вы не пришли к Вейлю именно вечером!» В общем, к одному и тому же возвращались. Клейн говорит: «Я из дому не выходил!», а следователь ему: «Докажите!» Понс уже представлял себе свою жертву перед судом присяжных, когда сегодня после обеда…

Он прервался, чтобы натянуть пальто.

— Так что после обеда? — нетерпеливо спросил Ноэль.

— …некая Матильда Дэван, белошвейка, попросила, чтобы он ее принял «по делу Вейля». Понс решил ее выслушать. Входит такая девчушечка, обуянная отвагой, свойственной застенчивым людям. «У меня есть доказательство, что месье Клейн невиновен в преступлении, в котором его обвиняют, — выпалила она, как только вошла. — Я живу в том же доме, с другой стороны двора, и мои окна выходят на его мастерскую. Когда у него свет, он отражается в моей комнате. Вечером четвертого он неустанно ходил взад-вперед на моих глазах, то бросался на диван, то неотрывно глядел на большую картину, которую принес после обеда. Свет у него горел до полуночи, а потом он лег спать». Ну и алиби, лучше не придумаешь! Потрясенный следователь осведомился о причинах, по которым девушка так наблюдала за соседом: «Вы им очень интересуетесь, или это в ваших привычках совать нос в чужие дела?» И тут девчушка теряет самообладание и краснеет до корней волос. По ее словам, Клейн и она, с тех пор, что стали соседями, максимум десятком фраз обменялись. Надеюсь, что он должным образом оценит оказанную ей ему услугу, и что у них будет много детей!

Гаррик открыл дверь:

— Мы с Денизой едем с последней машиной. Тебя подвезти?

Ноэль подумал, что лучше согласиться, хотя и предпочел бы вернуться пешком, наедине со своими мыслями.

— Ну, — сказал Гаррик в машине, где они сидели, прислонившись к кипе газет и упираясь коленями в подбородок, — все, как я тебе и говорил. Никто не отнимет у меня мысль, что убийство совершил обманутый муж. Пока они не станут искать в этом направлении…

— Уже искали, — прервал его Ноэль. — Даже меня допрашивали, в качестве близкого знакомого Вейля.

— В самом деле? — спросил Гаррик. — Если это ты его кокнул, то лучше так прямо и скажи: смогу первым об этом сообщить!

Ноэля высадили в пяти минутах от дома. Против всякой очевидности он надеялся, что в мастерской горит свет, что означало бы, что Бэль его ждет. Но никакого света из-за задернутых штор не просачивалось, и он всунул ключ в скважину с угнетенным чувством одиночества. Снял в темноте пальто, тяжело опустился на кровать, зажег настольную лампу. Уже стал раздеваться, когда совсем близкий, едва слышный шум дыхания заставил его обернуться. Бэль лежала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она натянула простыню до подбородка. Виднелся снежный водопад воланов, усеивающих ее кирпичного цвета платье, брошенное на стул.

— Бэль! — хрипло прошептал он. — Ты спишь?

Она и не пошевельнулась. Его взгляд упал на клочок бумаги, пришпиленный к его подушке. Он с замешательством прочел: «Стыдно так поздно возвращаться».

Когда он вернулся из ванны, Бэль уже повернулась к нему спиной. Простыня медленно приподнималась в равномерном ритме ее дыхания. Он осторожно залез в постель и пододвинулся к ней. Его окоченевшие члены почувствовали благотворное тепло ее тела. Наконец, он отважился и тесно прижался к этому свернутому калачиком телу, к выгнутой дугой спине, к округлым ляжкам… Так его и застиг сон.

Наутро, когда он открыл глаза, он был один. Он оперся на локоть, силясь понять причину разбудившего его шума. Тут кто-то постучал в застекленную дверь. «Второй раз, небось, стучат», — подумал он. И увидел на задернутой шторе, словно в театре теней, отражение фигуры толстого полицейского.

Он встал, словно во сне, натянул халат, и пошел открывать. Полицейский учтиво приложил два пальца к белой фуражке. Потом вытащил из картонной папки и протянул ему бланк: повестка явиться сегодня же во второй половине дня к следователю Понсу, занимающемуся расследованием дела авеню Семирамиды.

Глава 17

Разговор и четверти часа не продлился. Месье Понс оказался учтивым педантичным старичком, обладавшим двумя маленькими слабостями: повторяться и заставлять своих собеседников делать то же самое. Так, например, когда Ноэль сказал ему: «Четвертого я провел вечер в „Ампире“», он настойчиво повторил: «Значит вы говорите, что четвертого провели вечер в „Ампире“», словно простое утверждение никакой ценности в его глазах не представляло. «Да, — ответил Ноэль, протянув следователю повестку из своего участкового отделения, — и вот, в некотором роде, доказательство». «Доказательство?» — спросил месье Понс. Ноэль кивнул: «Я, сам того не зная, нарушил в тот вечер правила движения: поставил машину на улице, где автомобильное движение запрещено. Я и не знал, что, пока я был на просмотре фильма, составили протокол». «Пока вы были на просмотре фильма?» — повторил месье Понс. И обратился к секретарю: «Снимите копию с этого документа, Сюрет. Мы оценим его важность по достоинству». А затем осведомился: «Как же это повестка у вас, если вы явились в участок?» «Просто я попросил помощника комиссара мне ее оставить». «Но зачем?» — продолжал настаивать месье Понс. «Потому что я счел, что это может положить конец несправедливым подозрениям, коим я подвергаюсь». Ноэль рассчитывал заставить этим выпадом открыться собеседника, но был жестоко разочарован. «В таком случае, Сюрет, — просто-напросто сказал месье Понс, — раз месье Мартэну эта повестка больше не нужна, мы сохраним, скорее, оригинал. И попросите комиссариат на Четвертой площади прислать нам копию протокола по поводу месье Мартэна». Миг спустя следователь уже стоял и жал Ноэлю руку, как кому-то, кого не скоро увидит. По крайней мере, такое впечатление от прощания осталось у склонного к оптимизму Ноэля.

Он вернулся домой не спеша, даже завернул в оживленные кварталы, живописность и красочность которых любил. Скорое неотвратимое освобождение Клейна побудило бы кого-нибудь другого удвоить осторожность, потому что теперь, когда художника признали невиновным… Ему же это освобождение парадоксально придало чувство облегчения, почти безопасности.

Как обычно, витрина игрушечного магазинчика мадам Эльяс побудила его замедлить шаг и остановиться. Экспозицию в ней меняли редко, но было выставлено такое бесконечное множество мелочей, что Ноэль всякий раз приходил в восхищение, делая новые открытия. То это была малюсенькая коляска из крашеного дерева, с кучером, державшим разукрашенный лентами кнут; в коляске сидели жених и невеста, и она рысью бежала по рассыпанным картам; то целлулоидная лягушка, отражавшая желтое пузо в мутной воде из зеркальных осколков; то крестоносец, вступивший в поединок с усеяннным перьями индейцем; то пожарник, выпавший из красной с золотом пожарной телеги, со звоном несущей его на пожар.

Ноэль вошел в узкий проход с бутылочного цвета стенами, ведущий во двор. В это время звонко звякнул дверной звонок. Он и не обернулся, будучи уверен, что это всего лишь кто-то из местных ребятишек. Но за спиной раздался знакомый голос:

— Месье Мартэн!

Это был комиссар Мария. Вид у него был несколько смущенный, и он неловко пытался засунуть в обширные карманы своего регланового пальто плохо перевязанный пакетик, из которого высовывался острый колпак с бубенчиками.

Удивление Ноэля сменилось досадой:

— Здравствуйте, комиссар. Просто мимо проходили?

Толстяк не обратил внимания на иронию:

— Здравствуйте, месье Мартэн. Буду вам признателен, если вы мне уделите несколько минут для разговора.

Ноэль в упор взглянул на карман, раздутый плохо перевязанным свертком.

— Ладно! — произнес он, словно отбросил какое-то внутреннее возражение и согласие зависело исключительно от его доброй воли. — Пойдемте.

«Значит, — думал он, поднимаясь по железной лестнице перед посетителем, — комиссар женат, отец семейства». Трудно было представить, как он вытаскивает за ужином петрушку, еще труднее было вообразить, как он склоняется над кроваткой и прижимается вислой щекой к неловким детским губкам. До сих пор Ноэль ни разу не думал, что имеет дело с человеком, похожим на любого другого.

— Присаживайтесь, комиссар. Чего-нибудь выпить хотите?

Некоторое смущение собеседника придавало Ноэлю приятное чувство превосходства, усиленное давешней явкой к следователю.

Комиссар помотал головой. Он осторожно уселся на деревянный ларь, которому уже оказал предпочтение в первый приход. Чувствовалось, что это человек привычки.

— Нет, спасибо, месье Мартэн. Я только хочу задать вам несколько вопросов.

Тон продолжал оставаться совершенно холодным. Комиссар держался странно натянуто. Может, «решающий разговор»? Ноэль побоялся, что да.

— Сигарету хотите? — предложил он.

— Нет, спасибо, месье Мартэн.

— Может, вы трубку курите…

— Нет, вообще не курю.

Все та же невозмутимость, все то же раздражающее, ничем не нарушаемое спокойствие! Все та же решительная твердость ответов, скупость на слова, не выходящая за рамки строго официального разговора! Все так же нарочито медлит затронуть суть!

Ноэль не мог больше выносить эту тяжелую тишину и перешел в наступление:

— Я как раз иду от следователя, — сказал он с деланным безразличием.

Комиссара, вроде бы, это мало заинтересовало:

— Он, конечно, спросил вас, что вы делали вечером четвертого?

— Естественно! — сказал Ноэль. — А я ему, как и вам, ответил, что был в «Ампире».

— Естественно! — произнес комиссар.

И медленно расстегнул пальто. Закончив это дело, он вздохнул:

— Но вы там не были!

Ноэль так не ожидал подобного замечания, что у него прямо дыхание прервалось и пришлось сесть, чтобы скрыть смятение.

— Я мог бы возмутиться этим обвинением, — сказал он, наконец. — Но, полагаю все-таки, что вы бы его не сделали, если бы у вас не было веских оснований сомневаться в моих словах?

— Давайте поглядим… Вы ведь мне сказали, ваш ответ вот тут записан, что на сеансе четвертого показывали художественный фильм «Голубой кот», документальный фильм и хронику?

— Да, — глухо ответил Ноэль.

Он ощутил то же чувство недоверия, осторожности, что и в предпоследнюю встречу с толстяком, когда интуитивно почуял неизвестную опасность.

— Так вот, — продолжал комиссар тем же тоном, — я тут навел справки и выяснилось, что на сеансе, на котором вы, якобы, были, документальный фильм не показывали.

— Вот те на! — пролепетал Ноэль.

Вот оплошность совершил! Однако… Однако он прекрасно помнил, что когда был в «Ампире» с Бэль за два дня до убийства, документальный фильм показывали.

— Вы, наверное, ошибаетесь, комиссар, — возразил он. — Хотя и не считаю, что этот вопрос имеет важность, которую вы хотите ему придать, могу поклясться, что видел дополнительный короткометражный фильм, цветной документальный фильм о Таити… Кажется, я вам об этом уже говорил в нашу предпоследнюю встречу.

Комиссар медленно и упрямо мотнул головой на толстой шее:

— Очень сожалею, месье Мартэн, но четвертого в «Ампире» документальный фильм не показывали.

Кто-либо другой воспользовался бы своим преимуществом, но комиссар продолжал ждать, держа карандаш на весу и устремив взгляд в пустоту.

И Ноэль, против желания, снова был вынужден заговорить первым:

— Вообще-то, это возможно! — сказал он. — Я ведь хожу в кино два, если не три раза в неделю, и не могу утверждать, что точно помню, что каждый раз показывали.

Комиссар опустил карандаш, но ничего не записал. Он продолжал смотреть прямо перед собой:

— Другими словами, вы хотите теперь сказать, что видели документальный фильм о Таити в другом кинотеатре?

— Ничего я не хочу сказать! Но, если это не в «Ампире» я его видел, то уж конечно где-то еще!

— Нет, не где-то еще, месье Мартэн… Вы видели его в «Ампире», только там и могли увидеть, по той простой причине, что его там показывали в качестве премьеры с пятницы двадцать седьмого по четверг третьего.

Ноэль вздрогнул, словно наступил на змею или словно резко поднялся занавес и его залило ослепительным светом рампы. Он понял, что перед ним расставили широкую ловушку, но избежать ее было уже поздно.

Он все-таки попробовал:

— Ну, конечно, же! — вскричал он, хлопнув себя по лбу. — Я спутал в памяти сеанс четвертого и второго.

— … и второго? — повторил комиссар.

— Да, второго я тоже ходил в «Ампир», с женой.

— Это что-то новенькое, месье Мартен. Значит, четвертого вы пошли еще раз смотреть «Голубого кота»? Очень мне удивительно, что вы не сочли нужным привлечь к этому мое внимание во время наших предыдущих бесед.

Ноэль пожал плечами:

— Совсем из головы вылетело. Я и сейчас не вижу, какой интерес это может…

Комиссар размышлял, или делал вид, что размышляет.

— Обычно второй раз смотрят пьесы или фильмы, оставившие в высшей степени приятное воспоминание. А мне показалось, когда вы рассказывали мне этот фильм, что вы сочли его очень заурядным.

Ноэль не стал отрицать.

— Можете даже сказать, «отвратительным».

— Так в чем же дело?

— А в том, что меня привлекли некоторые платья, которые носила героиня. Я и вернулся в «Ампир» лишь с намерением их перерисовать.

— То есть, некоторым образом, в профессиональных целях?

— Можно и так выразиться!

— Наброски эти у вас под рукой?

— Какие наброски?

— Те, что вы сделали в тот вечер. Платья на героине были скорее эксцентричные, не так ли?

Ноэль, на миг подумавший, что ему удалось разжать тиски западни, почувствовал, что они еще больше впиваются в него. Он встал, пошел в угол мастерской и принялся копаться в папках для рисунков, надеясь наткнуться на какой-нибудь подходящий эскиз, чтобы хотя бы временно обмануть комиссара.

Он всегда удивлялся, что даже самые ловкие преступники в конце концов совершают глупость, которая их выдает. Теперь он понял. Понял, что в самых тщательно разработанных планах есть доля непредвиденного. Понял, что никто не властен над будущим.

Он мог бы гордиться тем, что не оставил никакого следа на месте преступления, что с честью выпутался из допросов; даже протокол, которого он так ждал, получил. И все же то, что в его отсутствии в час убийства горел свет и работало радио, было бы лучшим алиби. Совершенно неожиданное изменение в программе «Ампира» как раз и могло уличить его во лжи…

Он подосадовал на то, что когда Бэль задала ему те же вопросы, что и комиссар, он не сделал сразу же два-три наброска. Так бы он мог еще бороться, пытаться уверить в своей искренности. А теперь…

— Странно! — сказал он вполголоса, словно разговаривая с самим собой. — Не могу найти… — Обернулся и встретил взгляд комиссара: — Наверное, их жена взяла.

— Чтобы тоже ими вдохновиться?

— Вероятно. Или я их куда-то не туда засунул… Но не сегодня-завтра уже непременно отыщу…

— Не сомневаюсь, месье Мартэн. Как и не сомневаюсь, что с вашим-то талантом вы можете в любой момент сделать эти наброски за несколько минут. Скажите-ка, месье Мартэн…

Ноэль поставил к стене папку, что держал в руке, и инстинктивно напрягся.

— …теперь, когда вы знаете, что не смотрели документальный фильм вечером четвертого, может вспомните, что вместо него показывали?

Ноэль улыбнулся про себя. На сей раз уловка была шита белыми нитками.

— Очень сожалею, комиссар, но когда я вошел в зал, сеанс уже начался.

— Напрягите-ка память. Что в этот момент показывали? Художественный фильм?

Ноэль испугался, что если признается, что вошел в зал с большим опозданием, это покажется ненормальным.

— Нет, конец хроники.

Комиссар записывал:

— Мультфильм вы не видели?

— Нет, — ответил Ноэль после короткого колебания.

По вопросу комиссара Ноэль понял, чем заменили документальный фильм, но утвердительный ответ повлек бы новые вопросы, которые могли бы поставить его в тупик.

— Вы в этом, естественно, уверены?

Вопрос был слишком невинным с виду и вызвал подозрительность Ноэля. Он почувствовал, что у него вспотели руки.

— Ну… да, — ответил он неуверенно.

Комиссар пристально взглянул на Ноэля своими неодинакового цвета глазками.

— Странно, — произнес он. — Даже невероятно! Ведь мультфильм, которым дирекция «Ампира» заменила документальный фильм, в тот вечер показывали между хроникой и художественным фильмом.

Ноэль испытал нечто вроде головокружения. Как во сне он увидел, что комиссар захлопнул блокнот, засунул его в карман вместе с карандашом и встал. Ноэль уже ждал, что он подойдет к нему, положит ему руку на плечо и скажет:

«Именем закона…»

Но толстяк этого вовсе не сделал. Просто стал застегивать свой реглан.

Тогда Ноэлем вновь овладело мужество:

— Так значит вы убеждены в моей виновности, комиссар? — спросил он ироническим тоном, плохо скрывавшим страх.

Комиссар внимательно взглянул на Ноэля, но ничего не ответил.

— Кажется, вы забываете про протокол, что в моем отсутствии составили за запрещенную стоянку! Не могу же я помнить обо всем, что я видел или чего не видел в тот вечер. И все-таки, если бы я не ходил в «Ампир», то не схлопотал бы штраф!

Комиссар вздохнул:

— Штраф ничего не доказывает, месье Мартэн. Или, скорее, доказывает, но лишь то, что вы действительно находились поблизости с «Ампиром» в какой-то момент вечера, но вовсе не в час преступления.

— Если бы я хотел сварганить себе алиби, уж позаботился бы о том, как привлечь внимание билетерши или какого-нибудь зрителя, чтобы они смогли свидетельствовать в мою пользу, когда понадобится.

— Не такой вы человек, чтоб пойти на такую грубую уловку, месье Мартэн.

Теперь комиссар стал мелкими шажками ходить взад и вперед по мастерской:

— Но, напротив, заявить, что вы были на фильме, который уже видели два дня тому назад, а следовательно, можете связно рассказать его содержание, вынудить полицию некоторым образом официально подтвердить ваше заявление, заставив ее влепить вам штраф, это, я бы выразился… «мастерская» работа.

Ноэль взорвался:

— Ну и ладно, давайте, арестовывайте меня!.. Чего вы еще ждете?.. Наденьте мне наручники!.. Я лгал вам с самого начала! Вам этого довольно?

— Как раз вот нет, месье Мартэн! Мы арестовываем только преступников, но не лжецов. А то бы всех без разбору пришлось сажать в кутузку.

— Вы уходите?

— Поздновато уже…

— Но… рассчитываете вернуться?

— Непременно.

— Когда? Завтра утром?

— Как только позволит законный час.

— Отсрочку мне даете?

— Даю вам шанс.

— Шанс? Какой еще шанс?

— Последний, месье Мартэн! Шанс с полной искренностью рассказать мне, почему вы лгали до сих пор… А не то… Вот мой номер телефона на случай, если вы найдете хорошее и правдоподобное объяснение… Мое почтение мадам Мартэн…

После ухода комиссара Ноэль долго приводил мысли в порядок. Он испытывал потрясение человека, получившего сильный удар по голове и слепо пытающегося найти точку опоры.

Что готовит отныне ему будущее?.. Словно в каком-то фильме быстро, ускоренно поплыли перед глазами кадры, сцены. «Завтра утром», сказал комиссар. Завтра утром его придут арестовывать. Увезут во дворец Правосудия. На такси. Он вновь предстанет перед месье Понсом. Учтивым и педантичным месье Понсом. «Так вы говорите, что невиновны, месье Мартэн?» Станут задавать вопрос за вопросом. Без передыху, чтобы он запутался, выдал себя, стал себе противоречить. Станут копаться в его прошлом, выставят его личную жизнь всем напоказ, откроют у него дурную наследственность. Допросят Юдифь, Джоан, Абдона Шамбра, Клейна, мадам Эльяс. «Так говорите, что вы и ваша жена были дружной четой?» Установят, что Бэль была чувствительна к ухаживаниям Вейля, как была падка на флирт с любым поклонником. Разыщут повсюду его друзей детства. Допросят мадам Гарзу: «Я всегда думала, что мой зять…», Роз: «Что вы сказали, господин судья? Чего? Повторите-ка», доктора Берга: «Собственно говоря, когда женщина столь красива, как мадам Мартэн…». Докопаются, быть может, что Бэль сначала зашла к Иуде Вейлю, а уж затем только поехала в Пон-де-л’Иль. И, кто его знает, разыщут, может, кондуктора автобуса, на котором Ноэль доехал от «Ампира» до авеню Семирамиды. Скажут ему: «Ваша жена вам изменяла. Вы убили из ревности!» А уж потом так и станут упиваться этим словечком, во все статейки его повставляют, и превратится оно в лейтмотив расследования. Скажут Бэль: «Не станете же вы отрицать, что ваш муж..? Не будете же утверждать, что он никогда..?» А она ответит, наверное: «Ноэль неспособен на…». Но они будут продолжать настаивать: «Однако ваше поведение…».

Ноэль мертвенно побледнел и вскочил.

Надо помешать этому во что бы то ни стало?

Но как?

На ум пришло одно имя.

Но как?..

«Рэнэ!»

Когда он вышел из дому, из тени, откидываемой стеной, выступил какой-то мужчина и пошел за ним по пятам.

Глава 18

Ноэль добрался до нужного этажа, остановился и прислушался. Из недр квартиры до него доносились приглушенные и неясные звуки граммофона. Он пожалел, что не позвонил, чтобы предупредить, что придет. Может, Рэнэ не одна, окажется вот сейчас в шумной компании?

Но отступать было уже поздно, время не терпело отсрочки. Он нажал кнопку звонка.

Открылась дверь и в лицо ему ударил прилив тепла и музыки.

— Мадам дома? — быстро спросил Ноэль.

Знакомая ему горничная с улыбкой кивнула.

— Она одна? — настойчиво продолжал он.

И тут же звонкое постукивание каблуков по паркету известило его о приближении Рэнэ.

— Это вы, Ноэль?

— Да, — ответил он. — Можно войти?

— Ну, конечно.

Он еще не успел снять пальто, как высокая, грациозная Рэнэ уже появилась на пороге соседней комнаты. Она была в длинном сатиновом домашнем платье, складки которого спадали на носки ее туфель без задника. Распущенные волосы падали ей на плечи.

— Вы холостяк сегодня? — ласково спросила она, лукаво глядя на него.

Но нечто в его облике помешало ей продолжать в том же тоне. Может, его бледность или плохо сдерживаемая нервозность, выражавшаяся в его жестах.

— Не беспокою вас? — машинально спросил он, направляясь к двери, на косяк которой она опиралась.

Она и не пошевельнулась, и он невольно задел ее, почувствовал тыльной стороной руки нежность сатина. Тогда она схватила его за лацканы пиджака, наклонилась к нему и бегло поцеловала в губы, продолжая вопросительно смотреть ему в глаза.

Он прошел в комнату. Пастельно-синие шторы занавешивали окна от потолка до пола, с легким урчанием пылала газовая печка с искусственными поленьями, торшер откидывал розовый ореол на полку открытого секретера.

— Садитесь, — сказала Рэнэ, и поглядела на настольные часы: — Полседьмого. Для чая поздновато, да вы, кстати, и не любитель. Виски хотите?

Ноэль продолжал молчать. Он оглядывался вокруг, словно вся обстановка напоминала ему некие утраты.

— Не беспокою вас? — повторил он, и невольно удивился, что и в таких исключительных обстоятельствах соблюдает правила вежливости.

— Ничуть, — ответила Рэнэ, поймав его взгляд. — Я писала… Она поколебалась и окончила: — Крису.

Это имя что-то напомнило Ноэлю. Он попробовал напрячь память.

— Ах, да, — сказал он, — Крису! Так вы решили с ним поехать?

Рэнэ вдруг стала задумчивой.

— Еще несколько минут тому назад совершенно была в этом уверена.

— А теперь?

— Не знаю… Ведь вы пришли.

Ноэль отвел взгляд. Он-то думал: «Как только войду, сразу же, одной фразой, во всем ей признаюсь!» А теперь это показалось ему невероятно трудным.

Рэнэ вышла из комнаты и вернулась с каталкой, уставленной бутылками. Налила два стакана и поставила их на журнальный столик. Несмотря на все ее усилия, кои можно было предположить искренними, полы ее дезабилье раскрывались при каждом движении, при каждом жесте. Наконец, она спросила, указав на свободное место в кресле рядом с Ноэлем:

— Можно мне сесть сюда?

Он кивнул, смутно радуясь ее стремлению услужить ему, угодить.

Она привычно уселась вплотную к нему, взяла его за руку:

— Вы несчастливы?

Он смотрел на нее, борясь с последним колебанием: нет ничего опаснее, как целиком довериться, связать себя по рукам и ногам, женщине, которая вас любит или воображает это.

— Я хочу кое в чем вам признаться, — произнес он. — Но, ради Бога, только не кричите потом: «Бедняжка Ноэль!». Я… — И тут он окончательно решился и выпалил: — Это я убил Вейля.

Он ожидал вскрика, восклицания. Рука на его запястье вздрогнула, но Рэнэ продолжала безмолвствовать.

Тогда, не глядя на нее из страха, что не хватит мужества продолжать, он в коротких отрывистых фразах освободился от секрета, душившего его вот уже две недели. Он рассказал ей как вернувшись вечером четвертого домой, нашел записочку от Бэль, что ее, мол, срочно вызвали к больной матери, как полез за листом бумаги в секретер, наткнулся на письмо какой-то ее подруги и прочел его без задней мысли, как одна фраза этого письма побудила его подозревать Бэль в связи с Иудой Вейлем, как он позвонил Вейлю, а потом в Пон-де-л’Иль, как решил во всем удостовериться и тотчас бросился к дому 42 на авеню Семирамиды, как, войдя в парк «музея Вейля», увидел убегавшую женщину.

И тут Рэнэ заговорила:

— Вы ее узнали? — живо спросила она.

— Да. По крайней мере, в тот момент мне показалось, что узнал Бэль. Я окликнул ее, но она побежала еще быстрее. Тогда я вернулся назад и вошел в дом. Вейль лежал на диване в халате. Его широко распахнутая рубашка светлым пятном выделялась в полумраке. На журнальном столике были разбросаны остатки изысканного ужина. У моих ног валялась колотушка. Я схватил ее и…

Рэнэ ласково прижала руку к губам Ноэля:

— Не продолжайте, это совсем не надо.

Впервые с начала своей исповеди, он осмелился взглянуть на нее.

— Я вам отвратителен, правда ведь?

Но ее вид уже уверил его в обратном.

— Нет, — ответила она низким голосом. — Я лишь жалею, что на этот поступок вас побудила другая. А Бэль знает, что…?

— Нет.

И тотчас различные происшествия и неполадки в их с Бэль повседневной жизни пришли ему на ум:

— То есть… надеюсь, что нет.

Рэнэ вроде не поверила:

— Неужели вам удалось за целых две недели не выкрикнуть ей правду? Вы меня удивляете, Ноэль.

— Сам себе удивляюсь, — признался он хмуро. — А еще мне казалось, что после этого…

— Вы больше не станете ее любить?

— Да. Что само ее присутствие станет мне отвратным.

— И, конечно же, она вам дорога, как раньше? А может даже и больше?

Он подавленно кивнул:

— Боюсь, что больше. К тому же… — Он поколебался, но затем продолжил: — …возможно, что она ни в чем не виновата. В вечер… убийства ее мать срочно отвезли в клинику. Как только Бэль приехала в Пон-де-л’Иль, сразу же туда и побежала. А я-то никак не мог дозвониться, ну и подумал, что она мне солгала.

— В самом деле? — с горечью произнесла Рэнэ. — На вашем месте я бы верила своим глазам.

И протянула ему стакан:

— Выпейте.

И залпом осушила свой стакан, прикрыв глаза, словно силясь забыть или забыться.

— Рэнэ…

— Что?

— Я вам не все сказал. Я придумал себе алиби, которое казалось мне прекрасным: я, якобы, был в кино. В некотором роде я заставил полицию подтвердить это алиби: составили протокол за неправильную стоянку. Только вот не учел пронырливости комиссара. Сегодня после обеда приходил Мария. Стал задавать вопросы, которых я не ожидал, ну я и попался и… Завтра они меня арестуют.

— Ноэль! — Рэнэ побледнела и снова нервно схватила его руки. — Это неправда?

— Нет, правда. Я погиб. Только если…

— Только если что?

— …если вы не согласитесь мне помочь.

— Но каким же образом?

— Если скажете… Мне так стыдно это говорить, прямо весь горю… Если заявите полиции, что вечером четвертого я был у вас. Тогда они подумают, что я солгал им лишь из страха, что откровенный ответ дойдет до ушей Бэль и нанесет ущерб супружескому согласию, разрушит семью.

— Комиссар и мне тоже задал целую кучу вопросов, один другого нахальнее. Я ему уже сказала, что… Правда, я всегда могу заявить, что исказила истину по тем же причинам, что и вы! — Она закрыла глаза: — Решено, рискну! Вы провели вечер и часть ночи у меня. Мы не расставались с девяти вечера до двух ночи. Я пыталась отнять вас у Бэль, но мне не удалось…

— Рэнэ! Как я вам благода…

Он инстинктивно приблизился к ней. Она открыла глаза, и он удивился тому, что они такие близкие, такие большие, такие требовательные. Губы ее были приоткрыты. Он поцеловал их. Затем поток слез застлал ему глаза, и он уткнул голову ей в плечо. Так они и застыли, тесно обнявшись. Их баюкали шушуканье огня в печке, тиканье часов, неясный приглушенный шум, доносившийся с улицы.

Ну почему так получается, что его утешает эта женщина, а не Бэль? Почему не Бэль, а она помогает ему, спасает? Что же мешает ему любить эту женщину?

— Ты хорошо пахнешь… — произнес он далеким мечтательным голосом, быть может для того, чтобы неосознанно выразить ей свою признательность.

Он почувствовал, что она вздрогнула всем телом, словно он ее ранил.

— Это… Это духи Бэль. Я знала, что они тебе нравятся, ну и…

Они вновь замолчали. Каждого неотступно преследовали мысли о его собственной судьбе. Руки пылали, губы пересохли, мозг каждого был переполнен невысказанными, невыразимыми мыслями. Они боялись сделать малейший жест из страха нарушить это очарование, бросившее их в объятия друг друга благодаря общему смятению, как внезапная усталость заставляет путника прервать свой путь.

— Ноэль…

— Что?

— Тебе хорошо?

Как бы пауза, отсрочка. Она словно боролась с охватившим ее всю нетерпением, толкавшим ее на любое безрассудство.

— Поцелуй меня!

Он слегка удивленно, а может и разочарованно, поднял голову, коснулся губами ее губ, и внезапно его внимание привлек хрустальный перезвон часов:

— Половина… Пора идти. Бэль будет беспокоиться.

— Прекрасно понимаю, — холодно сказала Рэнэ.

Они встали одновременно, с блуждающим взглядом, словно удивленные, что так легко оторвались друг от друга. Ее платье распахнулось, его костюм казался мятым.

— Поужинайте здесь, — добавила Рэнэ. Сколько раз она уже просила его поужинать с ней. — А потом и пойдете.

Тон был равнодушный, безразличный, но ей никогда в жизни ничего не хотелось так сильно.

Он молча помотал головой. Горло его сжималось. Он чувствовал себя не на высоте положения. Ему было стыдно, что так быстро взял себя в руки, а еще стыднее, что показал свою слабость. Он упрекал себя в том, что ввел Рэнэ в заблуждение о своих намерениях, точно так же, как по возвращении из Пон-де-л’Иля, обманул Бэль своими ласками, против воли, ради собственного утешения.

— Рэнэ, я хочу вам сказать, что…

Она уже протягивала ему пальто и шляпу.

— Что? — спросила она, невольно полным надежды тоном.

Он обхватил ее за плечи:

— Вы самая замечательная, самая симпатичная женщина, каких я только знал, вот что я вам хотел сказать!

Она обмякла, щеки ее горели. Затем с горькой улыбкой мягко высвободилась. Глаза ее потемнели. Она ненавидела весь мир.

— Не заблуждайтесь, милый мой! — сказала она глухим, жестким, полным злобы голосом. — Попытка не пытка, и если бы я только могла погубить Бэль, сделала бы это не колеблясь!

Но он ей ничуть не поверил. Он знал, что она, как и он сам, не могла не любить Бэль.

Едва выйдя на улицу, он решил позвонить комиссару Марии. Нужно было рассеять его подозрения в зародыше, помешать ему продвинуться в расследовании.

В полицейском управлении комиссара уже не было. Но Ноэлю удалось дозвониться ему домой.

— Добрый вечер, комиссар! — сказал он легким тоном. — Вы меня сегодня спрашивали, почему я вам солгал. Так вот причина… Я боялся, что мой распорядок времени станет известен моей жене, и она будет на меня в большой обиде. Вечером я был с мадам д’Юмэн в ее квартире.

— Благодарю за искренность, месье Мартэн, — далеким голосом ответил комиссар.

Пауза.

— Откровенность за откровенность. Должен вам сообщить, что мы тайно проверили все поступки и весь распорядок дня мадам д’Юмэн и пришли к абсолютному выводу, благодаря достойному доверия свидетелю, что вечером четвертого ее не было дома с 8 до 11.

— Что? — вскрикнул Ноэль. — Что вы сказали?..

Но трубку уже повесили. Он еще раз набрал номер комиссара, но никто не ответил.

Когда он вышел из будки, то заметил метрах в тридцати прислонившегося к дереву какого-то мужчину. Фигура показалась ему знакомой. Но только что испытанный шок был столь сильным, что он не обратил на мужчину особого внимания. Вернуться снова к Рэнэ?.. Да на кой шут?.. Она, конечно же, к кому-то ходила в вечер убийства, но отрицала это во время допроса, боясь, что попадет в число подозреваемых и придется дать быть может стеснительные уточнения относительно ее распорядка времени. А потому, не зная, что комиссар Мария провел о ней расследование, и полагая, что находится вне подозрений, подумала, что новой ложью сможет спасти Ноэля. Но, наоборот, лишь бойко прикончила его, совсем добила.

Быстрым шагом, словно раненый зверь, несущийся к своему логову, Ноэль продолжил путь к улице Бьеф. Мысли его были беспорядочны, ночь всем своим весом давила ему на затылок. В какой-то момент он уловил за спиной шум шагов. Обернулся: за ним следовала тень, в коей он узнал мужчину, что стоял, прислонившись к дереву, когда он вышел из телефонной будки. Это был приземистый широкоплечий тип, укутанный в клетчатый шарф и с глубоко засунутыми в карманы руками. Ноэль убыстрил шаг. Мужчина тоже.

«Слежка!» — подумал Ноэль, и это простое установление факта привело его в полную растерянность. До сих пор он сталкивался с правосудием лишь с двух лицах: непроницаемом — комиссара Марии и любезно гримасничающим — следователя Понса. Это новое проявление его вездесущности ужаснуло его.

Он провел рукой по лбу: она стала влажной от пота. Шел ли он медленно или быстро, шаги за спиной раздавались в том же ритме. Словно эхо его собственных шагов. «Стой!» — крикнул голос. Он огляделся, но увидел лишь прохожего, мирно идущего по противоположному тротуару. «Стой!» Голос был властным, сильным, обрушивался на него словно коршун. «Стой!» Голос вырывался из окон, выскальзывал из отдушин, перекрывал всякий другой шум.

Ноэлем овладел панический страх. Стук сердца отдавался в висках, глаза застилал туман. Он представил себе, что его нагнали и уже арестовывают, а он даже не успел увидеть Бэль. Тогда, глубоко дыша, он бросился вперед, прижав локти к телу, словно на крыльях, словно в сапогах-скороходах.

Сначала ему показалось, что бежит только он. Потом вновь услышал шаги, вначале далекие, затем все более близкие. Многочисленные шаги, неясные голоса, крики, оклики… Человек, наверное, десять-двадцать бросились за ним в погоню!

Он свернул влево, вправо. Поперечные улицы бесконечно возникали из теней с беспорядочными жестами. Ему удалось вильнуть в сторону и обогнуть одну из них, огромную, внезапно появившуюся прямо перед ним. Дыхание начинало иссякать. В зрачках плясали цветные пятна. Слезы — слезы ли? — бороздили щеки.

Вот, наконец-то, и улица Бьеф! Он бросился в нее, словно в омут. Ее головокружительный уклон затянул его. Ветер гудел в ушах. Он навалился на ворота дома, вытянув руки вперед и лихорадочно нащупывая в темноте скважину ключом.

Наконец, попав в нее, он обернулся, обжигаемый сотнями взглядов: по улице неспешно шел одинокий прохожий. Приземистый, широкоплечий, закутанный клетчатым шарфом.

Глава 19

— Это ты? — не оборачиваясь, спросила сидевшая у секретера Бэль.

— Да, — ответил Ноэль.

Из-за резкого контраста с пронизывающим воздухом улицы, ему показалось, что в мастерской ненормально жарко. Перед урчащей печкой во всю свою длину вытянулась Ванда. Прищурив зеленые зрачки, она вытянула лапы в полном неги сне.

— Где ты был?

Он ответил не колеблясь:

— У Рэнэ.

Ну и хорошо, что удивится! Все, может быть, будет легче…

— А!

Но ничего больше не добавила, и в наступившей тишине, пока он ходил между кухней и накрытым столом, он вновь услышал голос, голос Рэнэ, спрашивающий: «А Бэль знает, что…?», а затем другой голос, свой: «Нет… По крайней мере, надеюсь, что нет».

Надеется, что нет? Значит, уверен в обратном.

— Есть хочешь?

— Нет.

Бэль, конечно, никогда особо общительной не была. Конечно, никогда не отвечала больше, чем на один вопрос из двух, да и то рассеянно, почти не открывая рта, чуть презрительно! И Ноэль, само собой, тысячу раз жаловался, что она не вторит его неприятностям, разочарованию, восторгу.

Да, неважно все это! Со дня убийства, наутро после убийства, лучше сказать с возвращения из Пон-де-л’Иля, что-то в ней изменилось. Манера украдкой глядеть на него, внезапно обрывающийся смех, молчание, в коем она замыкалась, ну прямо закрытая дверь, а главное — вопросы, которых она больше не задавала, нежные упреки «Ты больше не работаешь!» «Слишком много куришь…», которых она отныне не делала.

— Что поделывала? — машинально спросил Ноэль, устремив взор на открытый секретер.

— Ничего…

Ну, вот! Раньше бы она ответила, даже если при этом согрешила бы против истины: «Искала чековую книжку» или «Писала», или же «Старые бумажки сжигала». А теперь отвечала: «Ничего…» Как если бы само присутствие Ноэля вызывало в ней подозрительность и недоверие, как если бы связь между ними прервалась, как если бы… ну, да, как если бы их пути бесповоротно разошлись.

«Она знает!» — подумал он с возрастающим страхом. — Она знает!.. Потом одна догадка повлекла за собой другую: «Но тогда значит, если она узнала меня в тот вечер, то была у Вейля?.. А то бы, если бы не чувствовала себя виновной, у нее не было бы ни малейшего основания приписывать мне дошедшую до убийства ревность к Вейлю!»

— Есть чего выпить?

— Могу пива принести.

— А виски не осталось?

Это уже было на грани провокации. Две недели тому назад она бы возразила: «Спиртное тебе вредно. Лучше чайку заварю».

— Может и осталось… Посмотри-ка в буфете.

«Посмотри-ка в буфете!» И этого бы она раньше не сказала. Покорно, после того как он отверг бы ее возражения, она сама взялась бы за поиски бутылки, которую поставила бы перед ним с одним или двумя стаканами.

Сейчас она молча убирала со стола, и он вдруг осознал, что радио выключено и молчание ничуть не сдобрено приглушенной музыкой.

— Никто мне не звонил?

— Нет. По крайней мере, при мне.

— Ты поздно вернулась?

— Как всегда.

В конце концов он не выдержал. Сначала было ощущение находится в плену у себя самого, затем такое чувство, что он — пленник того незнакомца, что стоит на улице и прохаживается взад и вперед… Он встал.

— Схожу-ка за сигаретами.

Бэль была на кухне, а там громко лилась из крана вода. Она ничего не ответила.

Лихорадочно вновь натянул пальто, поспешно напялил шляпу, открыл дверь. На дворе было темным-темно. Мелкий, косой, подгоняемый ветром дождик ударил ему в лицо. На миг он поколебался. Но необходимо было выяснить до конца, узнать действительно ли… Он спустился по скользким ступенькам, едва касаясь пальцами мокрых перил, пересек двор, вошел в узкий входной проход, потянул на себя створку ворот…

Но не сделал и трех шагов по тротуару, как от стены оторвались две тени, одна справа от него, другая слева. Две колеблющиеся тени. Он решил не обращать на них внимания, ступил на мостовую.

— Месье Мартэн!

Он обернулся. Сердце его учащенно забилось.

— Просим прощения, месье Мартэн, но вынуждены попросить вас не удаляться от дома этой ночью.

«Вот он, глас правосудия!» — подумал он.

— Серьезно? А почему это? — сказал он, глядя на обоих мужчин без видимого волнения.

Оба одновременно развели руками.

— Приказ комиссара Марии, — просто добавил один из них.

— Но вы мне все-таки позволите сходить за сигаретами?

— Безусловно, месье Мартэн. Тут на углу табачный киоск, верно ведь?

Манера ограничить его поле свободы!

— Точно, — ответил Ноэль. — Может, сопроводите меня…?

Мужчина выразил некоторое замешательство и неприветливо отрицательно мотнул головой. Однако, когда Ноэль вошел в лавчонку и бросил взгляд назад через плечо, то увидел, что мужчина подошел ближе и наблюдает за ним сквозь стекло витрины.

«Попался! — горько подумал он, и на ум ему пришли книжные воспоминания. — Попал как кур на ощип!»

Тиски сжались настолько, что его арест — безусловно вопрос нескольких часов…

— Спокойной ночи! — бодро сказал он, проходя обратно мимо обоих мужчин. Толкнул входную дверь.

Но едва она захлопнулась за ним, как ему пришлось облокотиться на нее: ноги подгибались, он буквально задыхался. «Бледный, наверное, даже губы побелели», — подумал он.

Пересекая двор, направляясь к очагу света и тепла, пока еще являвшемуся его мастерской, он не мог избавиться от мысли, что проведет там последнюю ночь.

Пока его не было, Бэль включила радио, сняла фартук и снова сидела, склонившись над секретером. Едва он вошел, как она закрыла секретер, расстегнула платье и скрылась в ванной.

Он уселся на стул, словно человек, который уже чувствует себя чужим у себя же дома. Увидев, что потребованная им бутылка виски стоит на столе, не обращая внимания на поставленный рядом стакан, стал пить из горлышка.

Спиртное обожгло его. От этого стало лучше, кровь в венах потекла быстрее. И тут ему захотелось уронить голову на стол и заплакать, как ребенок. Ему казалось, что он слышит через стены и тишину, шаги стоящих на посту мужчин на улице. То удаляются, то возвращаются снова… Но это были не шаги, это было глухое биение крови в висках, в ушах, повсюду.

Появилась Бэль в комбинации.

— А ты что не раздеваешься? — спросила она, как всякий раз, когда уступала ему ванную.

Он покачал головой. Глаза его сверкали. Бутылку он не закупорил.

«Она, конечно, — подумал он, — станет задавать мне вопросы. И тогда…»

Но она с поглощенным видом уселась на край кровати и принялась штопать чулки.

— Я тебе говорил, что Клейна выпустили?

Сказал это почти невольно, неосмысленно. Он не мог, как она, выдерживать напряженное молчание, переполненное невыразимых мыслей, берущее за горло, душащее молчание.

Она подняла глаза:

— Нет, но это было неизбежно…

Неизбежно! И преспокойненько продолжала сновать иголкой, словно судьба Клейна ее никогда особенно не беспокоила.

— На улице двое мужчин стоят, — добавил он хриплым, неуправляемым голосом. — Два полицейских инспектора.

— В самом деле? — На этот раз Бэль даже глаз не подняла. — И что же они делают?

Он выпил глоток виски:

— Откуда мне знать. Но вообразить нетрудно… За домом следят.

Бэль встала и воткнула иголку в катушку, из которой ее вытащила.

— Не хотелось бы мне быть на их месте в такую-то погоду!.. — только и сказала она.

Фраза эта прозвучала совершенно неожиданно. «Самое невероятное, — подумал Ноэль, — что она в самом деле так думает!»

Теперь она кончала раздеваться, скромно отвернувшись к стене (пережиток долгих лет, проведенных в пансионе). Вытащила из-под подушки ночную рубашку, прикрылась ею, зажав в зубах, пока снимала трусики, как делала всегда… Но эти жесты вызывали у Ноэля в этот вечер, в этот последний вечер, новый интерес.

— Не можешь поймать другую станцию?

Он даже ушам своим не поверил. «Это бессознательность? — подумал он. — Или же она совсем далека от мысли, что…?»

— Это все, что ты можешь поймать?

Подошла к нему, оттолкнула, встала на колени. Тогда резко, внезапно, дождавшись все же пока она поймает подходящую станцию (в этом-то он весь!), обхватил ее за плечи и упал на колени перед ней:

— Бэль…

— Что?

Она взглянула на него с легким удивлением, «с деланным удивлением», подумал он, не больше, чем требовалось, чтобы дать ему понять, что он выбрал плохой момент для признаний или выражения нежности… И добавила, поежившись под легкой рубашкой:

— Мне холодно…

От того, что она опустила глаза, к Ноэлю вернулось все его мужество. Он обнял ее, донес до кровати, свалился на постель одновременно с ней, беспорядочно касаясь горящими губами ее шеи и груди.

Она оттолкнула его:

— Разденься.

Он повиновался, сбитый с толку, смущенный. Он всегда повиновался ей… «Что последнее, — подумал он, — может сделать человек перед арестом? Сложить бумаги, какие-то из них разорвать?» Он, человек аккуратный, в этом потребности не испытывал. Ему было все равно, что оставит за собой неоконченные картины, письма без ответа, неоплаченные счета. «Арест, — подумал он еще, — это как внезапная смерть…»

Он залез под приоткрытые простыни, притянул Бэль к себе. Она слегка напряглась, потому что его руки и ноги были ледяными.

Он повторил, как только что перед радио:

— Бэль… Я должен тебе кое в чем признаться.

Что она сделает после? Оттолкнет его, закричит? Что?

— Это я убил Вейля.

Он почувствовал, как она вся вздрогнула. Понял, еще не взглянув на нее, что она уставилась на него неверящим взглядом.

— Ты?..

Он кивнул. Он боялся того, что она скажет, боялся, что его осудят, прежде чем он выскажется, боялся, что единое ее слово отнимет у него желание защищаться.

— Я… ревновал! — поспешно сказал он. — Я подумал, что ты его любовница…

При этом, несмотря на все свое смятение, он следил за ней взглядом, искал на ее лице, в ее взгляде признание, которое оправдало бы его поступок, но одновременно и повергло бы его в отчаяние.

— Когда, в тот вечер, я позвонил в Пон-де-л’Иль и ты не ответила, я был уверен, что ты у него… Я нашел письмо от Ирэн, где она писала: «А как у тебя с В.?» И решил пойти к Вейлю. Позвонил ему, узнал, что Юди нет дома. Когда вошел в парк, то тебя… Увидел убегающую женщину. Крикнул: «Бэль!» Попытался ее догнать. Не догнал… Вернулся в дом… Вейль лежал на диване… Я ударил его колотушкой…

Ноэль спрятал голову под подушку, коротко задышал, осознавая свою слабость, преисполненный сострадания к самому себе, ожидая в любой момент худшего. Но, опять же, ничего не произошло. Неподвижное тело Бэль продолжало согревать его нежным теплом. Он ощущал тайную жизнь этого тела, его биение и медленный ритм, тесно перемешавшиеся с биением его собственной плоти. Он сделал признание, высказал, в какого человека превратился, но ничто на него не обрушилось, ничто не нарушилось, ничто не взорвалось. Бэль продолжала лежать в его объятиях, вроде бы без страха и без отвращения.

— Бэль…

Он поднял голову, сморгнул, ослепленный светом лампы у изголовья, осмелился взглянуть на нее, увидел, что лицо ее совсем обычное:

— Я… Я тебе не отвратен?

Она успокоила его жестом, полуприкрыв глаза, с грустной, словно разочарованной, улыбкой на губах.

— Ты… Ты меня еще любишь?

— Псих! — сказала она тогда, переведя взгляд на него и гладя ему виски холодными руками. — Псих несчастный!

Тогда он уткнул голову в ее плечо и горючие слезы, слезы избавления, потекли, помимо его воли, из его сомкнутых глаз.

— Бэль… Я думал, что потерял тебя… Ведь неправда, что ты мне изменяла?.. Неправда, что ты была его любовницей? Лучше уж, что я убил его без повода, по ужасной ошибке… Но думать, что ты, что мы…

Она тихонько гладила ему волосы с материнской, но рассеянной нежностью, с коей она обычно утешала его недуги и нервы:

— Неужели ты так плохо меня знаешь?.. Ты же знаешь, что я люблю играть с огнем, люблю нравиться, люблю, чтобы меня лелеяли, люблю чувствовать себя желанной… Но из этого подумать, что… Как ты только мог?

И он действительно спросил себя, как он только мог, теперь, когда объяснение поставило все на свои места. Он расслабился и еще долго продолжал говорить о себе, о Вейле, о содеянном им преступлении, но все более и более далеким голосом, голосом погружающегося в сон ребенка.

— Те двое, что стоят перед домом! — внезапно вспомнил он. — Знаешь, это чтобы помешать мне убежать… Они придут за мной завтра на заре…

— Они тебе так сказали?

— Нет, но комиссар знает, что я ему солгал, что мое алиби ложное…

До ушей его донесся, словно сквозь вату, ровный, приглушенный голос Бэль:

— Спи. Дай мне подумать.

Глава 20

Когда Ноэль проснулся, в мастерскую уже сочился бледный («охровый», подумал он) дневной свет. Место Бэль рядом с ним было пустым. Он прислушался. Кто-то тяжело поднимался по лестнице. Этот-то шум, а также ощущение, что что-то предстоит сделать сегодня с самого утра, и вырвали его из сна.

Он выскочил из постели и помчался на кухню, откуда пробивалась полоска света.

— Бэль?

Она предстала перед ним совсем одетая, с подносом в руках, на котором был накрыт завтрак.

— Это… Это полиция!

— Несомненно, — ответила Бэль. — Накинь хотя бы халат. Я открою.

Ноэль хотел было удержать ее, но в мозгу было такое ощущение пустоты, что никакие слова не приходили на ум.

Она пересекла всю мастерскую, на ходу закрыла складную кровать, раздернула шторы и за остекленной дверью показалась массивная фигура комиссара Марии, вырисовывающаяся словно скала на фоне нежно-серого неба.

— Выпей кофе, еще горячий, — успела сказать Бэль, прежде чем открыть дверь.

Комиссар вошел со шляпой в руке и на несколько секунд неподвижно застыл на пороге. Со двора доносились мужские голоса и мерные шаги.

— Доброе утро, мадам Мартэн, — произнес он самым что ни на есть официальным тоном. — Очень сожалею, что приходится беспокоить вас так рано, но…

— Я знаю, — сказала Бэль. — Вы пришли за мной.

Ноэлю, напяливавшему на себя халат, показалось, что он ослышался. Он бросился в мастерскую:

— Что это на тебя нашло? С ума сошла?..

И тут он заметил, что она в самом элегантном своем черном костюмчике, оживленном кружевной блузкой, что она накрашена, совершенно готова.

— Это я убила Иуду, — спокойно сказала она. — Не хотелось говорить тебе этого вчера вечером, чтобы ты провел спокойную ночь.

— Ты уби…?

Мозг Ноэля был еще затуманен и ему не удавалось связать две мысли.

— Да. Мама и доктор Берг солгали тебе. Это именно меня ты увидел вечером в парке. Иуда был уже мертв, когда ты его ударил.

Ноэль почувствовал, что сердце у него останавливается. Пришлось прислониться к стене.

— Но почему? Почему? — отчаянно спросил он.

Комиссар, неподвижный как статуя, слушал с несколько смущенным видом.

— Иуда раз двадцать просил меня провести вечер с ним наедине. Он хотел, якобы, угостить меня изысканным ужином после театра. А еще хотел, чтобы я выбрала себе одну из самых ценных его картин или безделушек. От такого отказаться трудно. Мне не хотелось обидеть его, отказавшись от подарков. Я думала, что бояться его нечего. Но…

— Но что?

Это спросил комиссар Мария, прежде чем Ноэль успел что-то сказать.

— Когда я пришла на авеню Семирамиды, он сказал, что у него, якобы, мигрень, и никуда пойти не может. Умолил меня дать ему час времени. Мне показалось, что он действительно страдает недугом, он был совсем как маленький мальчик, ну я и уступила. Мы пошли на кухню. Там в холодильнике нашлось все, что надо для легкого ужина. Он откупорил бутылку шампанского «Мумм», самого моего любимого. Теперь мне кажется, что он, наверное, выпил больше, чем следовало. Я сидела на ручке его кресла, курила, а он вдруг притянул меня к себе. Я попыталась высвободиться. Но его лицо прямо окаменело. «Джуди нет дома, — сказал он мне. — Ключ от двери у меня в кармане. Дом совершенно пуст (в чем он ошибался). Можешь кричать сколько угодно. Никто тебя не услышит.» Сначала я подумала, что он просто хочет произвести на меня впечатление. Он всегда относился ко мне так отечески…, да именно так, так старался мне угодить! «Но это же смешно, Иуда. Вы все испортите!», — сказала я, отталкивая его. Пошла к двери: она была действительно заперта. «Дайте мне ключ». Вместо ответа он подошел ко мне, заключил меня в объятия. Сила у него была невероятная, и я поняла, что сейчас он преодолеет мое сопротивление и… Мы боролись стоя. Моя рука нащупала край стола и сжалась на рукоятке колотушки. В тот момент он внушал мне настоящий ужас и мысль о том, что… Я ударила, не с намерением убить его, конечно, но для того, чтобы он разжал объятие, и я смогла бы убежать. К моему величайшему изумлению он упал навзничь и ударился головой о подставку для дров в камине.

— Бэль! Ты в самом деле это сделала?

Ноэль подумал: «Ради меня! Она убила ради меня, а я-то думал, что убил ради нее!» Все остальное: завязанный с Вейлем флирт, неосторожность пойти к нему, сама ложь Бэль, уступило место уверенности: «Она меня любит, а то бы не убила!»

Бэль вздохнула:

— Да… и очень о том сожалею! Я должна была бы быть половчее, не испугаться, как девочка. Иуда мне нравился. Он не заслужил умереть так, да еще от моей руки! Кстати, в тот момент я и не поверила, что он мертв. Мне не без труда удалось положить его на диван. Но все мои усилия привести его в чувство оказались бесплодными…

Если ее послушать, все опять же становилось очень простым. Все подробности были сведены к минимальным пропорциям. Само преступление стало походить на простой несчастный случай. Ноэль был даже разочарован и почувствовал, что в него вновь вселился бес сомнения.

Бэль повернулась к комиссару:

— Хотите чашку кофе, комиссар?.. Нет, нет, пожалуйста, не отказывайтесь! Ведь вам предстоит такой тяжелый день… Она пошла на кухню и вернулась с подносом. — Кстати, один вопрос!.. На вашем ордере на арест… Очень мне хотелось бы знать, чье имя на нем стоит?

Комиссар, наконец, положил шляпу и стянул перчатки:

— Пока еще ничего не стоит, мадам. Ордер не заполнен.

— Понятно, — сказала она. — Вы решили предоставить нам ночь на размышления, сыграть на нашем общем возбуждении.

Комиссар отрицать не стал.

— Заметьте, если бы я захотела запираться, вы бы ничего доказать не смогли!

— Думаю, это мог бы… — ответил комиссар. И засунул руку в карман: — Это ведь ваша губная помада, не так ли? Я позволил себе позаимствовать ее во время моего последнего визита.

Бэль выразила удивление:

— Так что вы ее взяли? А я-то вся измучилась, все думала, куда я ее девала.

— Я хотел сравнить следы губной помады на бокалах с шампанским и на окурках, найденных у изголовья убитого, — скромно объяснил комиссар.

— И сравнение это оказалось… положительным?

— Абсолютно. А если к этому добавить волос, прилипший к халату Вейля…

Бэль улыбнулась:

— Всем этим вы смогли бы только доказать, что я была у потерпевшего вечером в день его смерти, но не то, что я его убила!

Комиссар улыбнулся в свою очередь:

— Ну, потому-то я и предпочел, чтобы вы сами пошли на признание…

Ноэль попытался безнадежно вступиться:

— Не верьте ей, комиссар! Она хочет спасти меня ценой собственной свободы. Вейля убил я!

Комиссар поставил кофейную чашку и тяжело вздохнул:

— Нет, месье Мартэн. Вы действительно хотели убить Вейля и по этой причине лгали мне с самого начала расследования. Но на самом деле убила его мадам Мартэн. Когда вы пришли к нему, он был уже мертв… Вы хотели убить Вейля, но действительно убила его мадам Мартэн…

«В этом отражение их жизни, характеров Бэль и его», — с горечью подумал Ноэль.

— Докажите! — опять попробовал он без особого убеждения.

Комиссар слегка пожал плечами:

— Как лежал Вейль? На боку? Свернувшись калачиком? На животе? Попытайтесь-ка вспомнить…

— На спине.

— Значит, вы ударили в голову? Спереди?

— Да, и несколько раз.

— Тогда, месье Мартэн, это означает, что голова у покойного месье Вейля была крепче, чем затылок, потому что он умер не от перелома черепа, а от разрыва шейного позвонка, когда мадам Мартэн толкнула его на подставку для дров. В общем, грубо говоря, сразу с копыт.

Бэль приблизилась к нему:

— Не могли бы вы на минутку оставить нас с мужем наедине, комиссар?

Толстяк сразу же, почти с готовностью, согласился. Открыл дверь. Было слышно, как он спустился на несколько ступенек и остановился.

Мертвенно-бледный Ноэль взглянул на Бэль. Она подошла к нему и обняла за плечи:

— Мужайся, бедный ты мой Ноэль! Я сделала глупость, придется расплачиваться. — И с той же улыбкой, которая всегда побеждала любое сопротивление, добавила: — Между нами, постараюсь заплатить как можно дешевле!

Ноэль попытался заговорить. Ему столько надо было сказать! Но горло так сжималось, что не смог.

— А теперь послушай меня хорошенько! Не хочу, чтобы ты оставался один, был несчастным, сожалел обо мне. Ты этого не заслужил. Вообще-то, ты заслуживаешь другой жены, не как я… — Она взглянула прямо ему в глаза: — Сегодня утром, когда ты еще спал, я позвонила Рэнэ. Она будет с минуты на минуту.

— Почему ты мне ничего не сказала вчера вечером? — удалось, наконец, ему выговорить. — Мы… У нас бы… перед нами была вся ночь…

Она пожала плечами:

— Я все-таки надеялась, что они не придут сегодня утром…

На лестнице послышались быстрые шаги. Кто-то поднимался. Шаги на миг остановились, наверняка там, где стоял комиссар Мария, затем вновь возобновили торопливое восхождение. Дверь открылась и на пороге появился высокий, худощавый и элегантный мужчина с тяжелой кожаной папкой под мышкой и шляпой в руке. За его спиной виднелась широкоплечая фигура комиссара.

— Все мои извинения, мадам!.. Надеюсь, что пришел не слишком поздно?

Он вошел широкими шагами, глядя только на Бэль, и поцеловал протянутую ею руку.

— Вовсе нет, мэтр, — ласково ответила она, — вы пришли как раз вовремя! Ноэль, дай я тебя представлю… Мэтр Ларсье, любезно согласившийся защищать меня… Мой муж…

Так значит она все предусмотрела! Даже это!

— Вот только шляпку надену, комиссар, и к вашим услугам… Надеюсь, что следователь допросит меня уже сегодня утром!

Теперь она кончала причесываться перед зеркалом. Руки ее были подняты, а длинные ноги натягивали узкую юбку. Ноэль на миг попытался вообразить ее в камере, подавленной угрызениями, преследуемой призраками, видениями. Но тщетно. Бывают такие ситуации и такие люди, которых воссоединить даже мысленно невозможно. Это как раз и относилось к тюрьме и к Бэль.

— Будьте добры, подайте мне сумочку, комиссар.

Комиссар с готовностью исполнил ее просьбу, как усердствовал перед ней мэтр Ларсье, как старался угодить ей месье Понс. И Ноэль понял. Не Бэль свыкнется с тюрьмой, а тюрьма приспособится к Бэль.

И, кстати, вовсе не надолго! Потому что либо судьи найдут для нее смягчающие обстоятельства (вынужденная оборона), либо громкий процесс очень быстро сделает ее знаменитостью.

— Ну вот, я готова.

— Я тебя провожу, — поспешно сказал Ноэль.

Но с огорчением сообразил, что стоит в халате.

— Нет, — ответила Бэль, — предпочитаю уйти одна. Кстати, вот и Рэнэ.

Он ждал, надеялся, что она поцелует его, как целуются на вокзальном перроне или на пароходной палубе, вкладывая в это всю свою душу, стремясь этой лаской вызвать все прошлые, продолжая его до тех пор, пока не оторвут друг от друга…

Но она поцеловала его в губы коротким сочным поцелуем, исключавшим умиление.

— До свидания, — сказала она. — Ты все же придешь навестить меня туда, ладно? И хорошенько ухаживай за Вандой.

Он неловко попытался удержать ее. Но она высвободилась и уже выходила из мастерской, а комиссар взял из ее рук чемоданчик свиной кожи.

Еще он услышал, как миг спустя она произнесла на несколько ступенек ниже:

— Привет… Я так рада, что ты пришла. Доверяю тебе мужа…

Рэнэ вошла в мастерскую. Ноэль стоял к ней спиной, уткнувшись лбом в оконное стекло. По сдерживаемому движению его плеч, она поняла, что он плачет.

Подошла к нему, тихонько взяла его под руку:

— Сядьте возле меня. Расскажите…

Он помотал головой и ей послышалось…

— Не сейчас… Пока еще нет…

Но она продолжала настаивать и он добавил более членораздельно:

— Оставь меня в покое.

Она подчинилась, вся проникнутая ощущением собственного бессилия, немного покрутилась по комнате, не зная, что делать, потом уселась на кровать.

Она думала о Крисе, который послезавтра отплывает из Виго без нее.

А еще, пуще всего, думала об этом мужчине, которого ей только что дали, но которого она не получит. Она имела меньше шансов, чем когда-либо, получить, завоевать его теперь, когда Бэль ушла.

Со двора интерната доносились свежие голоса:

Хоровод, вступите в круг,

Посмотрите как танцуем, посмотрите все вокруг…

Это пели младшенькие.

15 марта 1938 — 15 марта 1942.

1

Трестер — выжимка, жмых.

2

Буквально: рождественский (здесь и далее прим. пер.).

3

Буквально: красавица.

4

Буквально можно понять, как Понтий (Пилат).

5

Буквально: человечная.

6

Сигареты со светлым табаком.

7

На парижской Набережной Ювелиров находится Центральная префектура полиции.

8

Андрэ-Шарль Булль (1642–1732), французский эбенист, прославившийся изготовлением мебели с кожаными и медными вставками и бронзовыми украшениями.

9

Джованни Болдини (1842–1931), один из излюбленных портретистов парижского высшего света, начиная с 1880 г.

Content

Куртисс Урсула и др Следы в ночи. Инспектор Уэст и дорожные катастрофы. Вынужденная оборона

Урсула Куртисс Следы в ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Джон Криси Инспектор Уэст и дорожные катастрофы

1 Первое преступление

2 Второе преступление

3 Третье преступление

4 Роджер Вест

5 Наблюдательный полицейский

6 Перемена к худшему

7 Наезд машины

8 Совпадение

9 Сбит машиной и убит

10 Разговор о Пастыре

11 Исчезновение

12 Пастор собственной персоной

13 Пастор говорит

14 Джун Эйкерс

15 Драгоценные записи

16 Отчаяние

17 На волосок от смерти

18 Колоссальное напряжение

19 Неверные данные

20 Мир грез

21 Показания миссис Китт

22 Недозволенный вопрос

23 Правда

Станислас-Андре Стиман Вынужденная оборона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

1