Татьяна Соловьева

За фасадами старинных особняков

Экскурсия по самым известным петербургским домам

© Соловьева Т. А., текст, 2018

© «Страта», оформление, 2018

* * *

Порой мне кажется, что старинные дома — живые существа, излучающие особую, только им свойственную энергию, которая заключает в себе историю, судьбы, вкусы живших в них людей. И чем интересней были владельцы, архитекторы, создававшие дома, и чем больше концентрировалось в стенах зданий всевозможных легенд и историй, тем сильнее воздействие таких мест на окружающих.

«Красота спасет мир», — утверждал Достоевский, и, думается, у многих, кто столкнулся с неповторимыми усадьбами и дворцами Петербурга, она пробудила творчество, фантазию, заставила по-иному взглянуть на окружающую действительность и на прошлое нашего Великого и Святого города.

Эта книга отличается от подобных ей, где также описаны особняки, тем, что здесь подобраны дома, объединенные либо родственными связями, либо одними и теми же архитекторами. А значит, дома имели похожие интерьеры, в которых хозяева общались между собой, устраивали различные увеселения. (Хочу отметить: занимаясь дворянскими фамилиями, невольно пришла к выводу, что все они тем или иным способом были связаны между собой.) Многие хозяева особняков в XVIII — начале ХХ века входили в аристократические круги и составляли так называемый высший свет. Такие дома передавались по наследству. Бывая друг у друга в гостях, родственники и соседи видели все привозимые из-за границы новинки, старались устроить свои жилища не хуже других и собрать у себя модные предметы и коллекции. Таким образом, к 1917 году многие особняки столичной знати превратились в настоящие музеи, собравшие уникальные коллекции.

После 1917 года, когда восставшими был провозглашен лозунг «Мир хижинам, война дворцам!», коллекции были разворованы, многие из них вывезены за рубеж, проданы и уничтожены. Но, несмотря на «плановое» уничтожение, интерьеры некоторых домов частично сохранились. Сейчас в наиболее значимых домах интерьеры воссоздаются по уцелевшим элементам. И в эти дома устраиваются экскурсии.

А значит — наступила эпоха массового познания исторического прошлого и существовавшей в нем красоты.

Предлагаю вам открыть двери некоторых особняков и заглянуть в их внутренний мир.

Автор

Дом И. Ф. Паскевича

Дом, где Пушкин узнал о легенде Бахчисарайского фонтана

Английская набережная, 8

На мой взгляд, этот дом должен быть открыт для посещений хотя бы потому, что он имеет уникальные интерьеры. Но не менее важна и его историческая ценность, ведь, согласно последним исследованиям, именно с этим домом связано обещание Александра Сергеевича Пушкина о создании поэмы «Бахчисарайский фонтан». Об этом событии и будет подробно рассказано в настоящей главе.

Сегодня на главном фасаде этого дома с Английской набережной мы видим вывеску Московского индустриального банка, туда ввиду банковской специфики доступ весьма ограничен. Но интерьеры особняка настолько необычны и, можно сказать, уникальны, что дому необходимо быть доступным для обозрения…

В одной из гостиных, бывшей прежде зимним садом, встроен фонтан — почти копия фонтана слез в Бахчисарае. Я ничем не могла объяснить, почему он установлен именно здесь. Этот вопрос долгое время не давал мне покоя. И вот, наконец, когда мне в руки попала основанная на архивах книга Т. Фадеевой «Две Софии и Пушкин», все прояснилось. Фонтан появился здесь во время владения домом семьей Потоцких. В названной книге сказано, что о семейной легенде, находясь в Петербурге, поэту рассказала Ольга Потоцкая (в замужестве Киселева), которая в то время составляла одну из многочисленных влюбленностей великого поэта.

Согласно этой легенде, одна из предков Потоцких, красавица Мария, была продана в гарем и стала затворницей шаха. Мария, не ответив на всепоглощающую любовь хана, умерла в гареме. Хан не смог забыть Марию и в знак непроходящей скорби по прекрасной девушке велел возвести фонтан слез, олицетворяющий его горе. Пушкина тронула эта история, и он пообещал Ольге написать об этом стихи. Так родилась его поэма «Бахчисарайский фонтан».

Об этой романтической легенде было известно всем гостям дома, поскольку легенда эта напрямую связана с хозяйкой дома того времени — Софией Потоцкой. И чтобы окружающие и близкие этой семьи люди не забывали об этом, искусными руками мастеров был создан фонтан, воспроизводивший мелодию падающих капель.

Но начнем по порядку, как и положено, с истории здания.

Первым владельцем дома, возведенного на этом участке Английской набережной, был один из любимцев Петра I — князь Иван Юрьевич Трубецкой. При вступлении на престол Анны Иоанновны Трубецкой был пожалован в сенаторы, а в 1739 году, получив должность московского генерал-губернатора, покинул Петербург.

Дом он продал Дмитрию Михайловичу Голицыну (1721–1793). Скорее всего, новым хозяином дома стал сын фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына (старшего) и Татьяны Борисовны Голицыной (урожденной Куракиной). В то время Дмитрий был еще совсем молодым человеком, еще только начинавшим свою карьеру на военном, а затем дипломатическом поприще. Получив хорошее домашнее образование, он поначалу служил в лейб-гвардии Измайловского полка. Вскоре был пожалован в камергеры высочайшего двора с возведением в чин генерал-майора. В эти годы он много путешествовал по Европе, жил в Париже и даже заведовал парижским посольством. В 1761 году получил назначение чрезвычайным послом в Вену и свыше 30 лет занимал этот пост, дослужился до чина генерал-поручика, стал действительным тайным советником и в этом чине вышел в отставку.

Будучи в отставке, князь снискал всеобщую любовь окружающих. Ценитель искусства и поборник просвещения, Голицын покровительствовал ученым, художникам. Как сказал о нем Ф. Н. Голицын, «Дмитрий Михайлович… человек был почтенный, добрый, всеми любим… жил почти открытым домом и великолепнее своих сотоварищей. В нем было, между прочим, то достоинство, что он мог приобресть доверенность не токмо тамошних министров, но и самого государя. Император Иосиф, когда надобно было о чем-либо важном переговорить, давал ему знать, куда и в какое время приехать; по большей части такие свидания бывали в загородном доме у князя…». Голицын обладал большим состоянием, оказывал финансовую поддержку талантливым людям. В своем загородном доме, где, как мы знаем, он принимал императора, хозяин собрал настоящий музей редкостей произведений из бронзы, скульптуры и большую картинную галерею.

Д. М. Голицын был женат на дочери господаря Молдавии княжне Екатерине Дмитриевне Кантемир. Детей у них не было. После смерти князя в 1793 году на его средства Александром Михайловичем Голицыным — братом Дмитрия Михайловича — была открыта в 1801 году в Москве больница, получившая название Голицынской. Таковы краткие биографические сведения о человеке, владевшем домом на Английской набережной в течение сорока восьми лет, но, как мы видели, жившем в основном за границей.

Участок, согласно купчей, перешел 21 мая 1787 года к жене тайного советника, камергера и шталмейстера князя Николая Алексеевича Голицына — Марии Адамовне (урожденной Олсуфьевой). В 1797 году, когда супругам потребовались деньги, они заложили свой участок на набережной и Галерной улице Императорскому воспитательному дому за 7000 рублей. Правда, вскоре им удалось его выкупить. Особняк принадлежал Голицыным до начала XIX века.

Следующим владельцем дома с самого начала XIX века был участник кампаний 1805 и 1806–1807 годов, Бородинского сражения, служивший в лейб-гвардии Преображенского полка, генерал-майор, а позднее обер-церемониймейстер, граф Станислав Станиславович Потоцкий. В первом браке он был женат на одной из пяти племянниц Потемкина, Екатерине Ксаверьевне Браницкой, — родной сестре Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, супруги известного новороссийского губернатора.

Итак, второй брак он заключил с весьма примечательной женщиной — Софией Витт. Заглянем в ее прошлое — мне кажется, благодаря ей и была создана легенда о Бахчисарайском фонтане.

Из многих источников известно, что, находясь в гостях у сестер Ушаковых, Пушкин набросал список своих увлечений женщинами. Впоследствии он был напечатан и вошел с историю как «Донжуанский список Пушкина». Список состоял из двух частей: в первой стояли имена женщин, к которым Пушкин испытывал более глубокие чувства. Эта часть списка заканчивалась именем жены. На четвертом месте начертаны буквы NN. По причинам, о которых вы узнаете позже, поэт не захотел раскрывать имя своей затаенной страсти. Эта загадка мучила многих пушкинистов. Они высказывали самые различные версии. Но на сегодня исторические изыскания председателя пушкинского клуба Н. А. Золотухина, специалиста по истории Крыма, кандидата исторических наук Т. М. Фадеевой, подтверждающие более раннее высказывание Л. П. Гроссмана, открыли имя красавицы, значащейся в первом списке поэта под номером четыре. Это — Ольга Станиславовна Потоцкая, в замужестве Киселева. Она была дочерью широко известной в Европе красавицы, гречанки Софии Константиновны Потоцкой, ранее Витт, урожденной Главани. Даже будучи уже в зрелом возрасте, эта женщина своей красотой произвела на Пушкина сильное впечатление, отображенное в образах Марины Мнишек в «Борисе Годунове» и Клеопатре, описанной в восьмой главе «Евгения Онегина».

Можно себе представить, какой красавицей была София Константиновна в юности! Советский коллекционер В. Магидс писал о ней: «Коллекционерский поиск привел меня однажды к этому портрету и оставил нас двоих. Из резной золоченой рамы смотрела элегантная красавица. Написанная с блеском, она буквально мерцала… Но откуда я знаю это лицо? Конечно же, я видел его у Ровинского, в „Словаре русских гравировальных портретов“. Я почувствовал аромат удачи. То была графиня София Потоцкая, называемая часто прекрасной фонариоткой, гречанка из Константинополя. Ее феерическая судьба больше похожа на вымысел, чем на подлинную жизнь».

Как писала Т. Фадеева, «судьба Софии Константиновны Главани ставит ее в один ряд с величайшими авантюристами XVIII века. Девочка из бедной греческой семьи, ставшая генеральшей Витт, затем графиней Потоцкой». Она была светской львицей в блестящей столице российских императоров — Санкт-Петербурге. Этому способствовала не только обворожительная внешность, но и знакомство с женскими тайнами гаремной жизни, куда входило ухищрение по привлечению к себе внимания мужчин.

По достижении определенного возраста она должна была попасть в гарем хана. Но ее мать воспротивилась этому и решила увезти дочь в Польшу. Но по дороге, в Каменец-Подольском, девушка красотой и кокетством покорила сердце сына коменданта крепости, в которой они останавливались, — Иосифа Витта. Он тайно обвенчался с ней, после чего молодые отправились в свадебное путешествие в Париж. В Париже необычная красота Софии и умение показать себя произвели фурор среди аристократии. Вот тогда-то для того, чтобы аристократы считали ее равной по происхождению, и была придумана легенда о Бахчисарайском фонтане.

Девушкой, впоследствии выведенной Пушкиным в поэме под именем Марии была София. Софию Витт стали называть «прекраснейшей женщиной Европы». От ее красоты и ума теряли головы окружавшие ее мужчины. Польский писатель Юлиан Немцевич писал о ней: «Не знаю, могли ли Елена, Аспазия, Лаис, славившиеся афинские красавицы, превзойти ее красотой. В жизни своей не видел более красивой женщины. Правильные черты лица и удивительной красоты глаза соединялись у нее с ангельской улыбкой и голосом, берущим за душу. Глядя на нее, хотелось сказать, что это настоящий, спустившийся с неба ангел».

Парижская публика была подготовлена к ее приезду, так как еще по пути в Париж юная супруга Витта была представлена польскому королю Станиславу Августу, который тоже был покорен ее внешностью. После этого перед ней оказались открыты все двери европейских семей. «Вид ее произвел всеобщее замешательство, — писал Немцевич, — повсюду только и говорили о прекрасной гречанке. Помню, когда она показалась на ассамблее у пани Огинской, супруги гетмана, то все как будто потеряли головы, ибо, забыв приличия, одни обступили ее кругом, другие, чтобы лучше увидеть это чудо, влезали на столы и стулья».

Не удивительно, что, когда ее познакомили с богатейшим гетманом Станиславом (Щенским) Потоцким, София Витт, несмотря на то что Виттам пришлось потратить немало средств, чтобы представить ее как гречанку благородных кровей, решила пленить богатого и знатного графа. И, несмотря на то что граф был выгодно женат, ей это с успехом удалось. София сумела развести Потоцкого с женой и, разошедшись с Виттом, она вступила в брак со Станиславом Потоцким (забегая вперед, скажу, что в дальнейшем ее поведение стало причиной смерти мужа: однажды Станислав Потоцкий обнаружил жену в постели своего сына от первого брака).

У Софии Константиновны Потоцкой (Витт) и Станислава Потоцкого было две дочери: Ольга и София, которые так же, как мать, блистали красотой. По воспоминаниям, Софии передались некоторые черты характера матери. А вот Ольга Станиславовна пошла в отца. В отличие от матери и сестры, она была чрезвычайно целомудренной и целеустремленной. С юности полюбив Киселева, она вышла за него замуж и оставалась всецело предана даже после того, как сестра София отбила его.

Но вернемся к дому. Его интерьеры поражали богатством и роскошью. О доме писали современники, бывавшие в гостях у Потоцких.

В своих воспоминаниях фрейлина императрицы, приятельница Пушкина, А. О. Смирнова-Россет писала: «Богач граф Станислав Потоцкий купил дом на Английской набережной. Парадная зала была темно-голубого цвета и по ней с верхнего до нижнего карниза был золотой герб Потоцких». Отмечая изысканность обедов, на которые иногда приглашались лишь гурманы, она описывала и стоявший в столовой орган на двенадцать регистров.

На балах и вечерах, которые давали Потоцкие, нередко присутствовал император с приближенными. «У него [Потоцкого], — продолжает Смирнова-Россет, — я в первый раз видела Елизавету Ксаверьевну Воронцову в розовом атласном платье. Тогда носили цепь из драгоценных камней, ее цепь была из самых крупных бриллиантов. Она танцевала мазурку на удивление всем с Потоцким. ‹…› На его вечерах были швейцары со шпагами, официантов можно было принять за светских франтов, ливрейные лакеи были только в большой прихожей, омеблированной как салон: было зеркало, стояли кресла и каждая шуба под номером. Все это на английскую ногу. Пушкин всегда был приглашен на эти вечера и говорил, что любителям все подавали охлажденным, и можно назвать то то, то другое, и желтенькие соленые яблоки, и морошка, брусника и брусничная вода, клюквенный морс и клюква, кофе с мороженым, печения, даже коржики, а пирожным конца не было».

На одном из таких вечеров Ольга Станиславовна рассказала Пушкину их семейную легенду. Эта легенда так поразила поэта, что он дал слово написать об этом поэму. И, как мы знаем, сдержал слово, данное О. С. Киселевой, и вскоре вышла его поэма «Бахчисарайский фонтан». А чтобы гости не забывали семейную легенду, фонтан, очень напоминающий Бахчисарайский, появился в доме Потоцких.

После смерти графа в 1831 году хозяйкой особняка стала его дочь от первого брака Александра Станиславовна Потоцкая, бывшая замужем за своим дальним родственником Артуром Потоцким.

В 1844 году перестройку помещений дома осуществил популярный среди петербургской знати архитектор Андрей Иванович Штакеншнейдер, создатель ряда дворцовых зданий в Петербурге.

В архивах сохранились проекты полной реконструкции дома с изменением фасада со стороны набережной, но по неизвестным причинам фасад остался прежним — переделкам подверглись лишь интерьеры.

Среди отделанных Штакеншнейдером помещений богатством и пышностью выделяется дубовая столовая в готическом стиле. Современники высоко ценили ее, сравнивая с коттеджем в Петергофе и фермой в Царском Селе. Ф. П. Брюллов писал своему брату, архитектору, в Италию: «В Петербурге входит в большую моду все готическое, в Петергофе маленький дворец выстроен для императрицы Александры Федоровны в готическом вкусе, в Царском Селе — ферма. Теперь граф Потоцкий уже сделал столовую готическую и все мебели…»

А в 1850-х годах домом владел генерал-фельдмаршал Иван Федорович Паскевич, граф Эриванский, светлейший князь Варшавский.

Быстрая и удачная военная карьера И. Ф. Паскевича послужила поводом для многочисленных пересудов, которые сводились к одному: ему чрезвычайно везло!

Став императором, Александр I взял Паскевича к себе штаб-офицером, но скоро он был произведен в генерал-майоры. «С 1825 г. — генерал-адъютант, с 1831-го — генерал-фельдмаршал». К этому времени Паскевич, не участвуя в боевых действиях, уже имел все ордена, какие только мог получить штаб-офицер. Таких отличий не удостаивался даже А. В. Суворов.

В войне 1812–1814 годов, будучи командиром дивизии, Паскевич зарекомендовал себя как энергичный генерал. С 1825 года он стал командиром корпуса. С 1826 года командовал войсками в Закавказье, а в 1827 году был назначен наместником на Кавказ (поездка в армию Паскевича описана Пушкиным в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года»). В русско-персидской и русско-турецкой войнах Паскевич одерживал небольшие победы. Был главнокомандующим во время Крымской войны и, позднее (1853–1854), на Дунае.

Однако современники не раз отмечали, что Паскевич мог проявлять смелость и решительность лишь выполняя указы свыше. «Этот человек, — писал военный историк Н. К. Шильдер, — от которого ожидали самых решительных действий и ведения войны в суворовском духе, выказал, напротив того, более чем осторожность — боязливую медлительность и нерешительность. ‹…› Он, конечно, сознавал, что слава, которая за ним упрочена, не была всецело им заслужена, и поэтому, не питая к себе самому непоколебимого доверия, он не чувствовал особого влечения вновь рисковать завоеванными уже раз лаврами. Он не хотел отважиться ни на что и всего охотнее ничего бы не предпринимал в своих последних кампаниях, а потому делал по возможности менее…»

И все же именно И. Ф. Паскевича следует назвать одним из столпов николаевского режима. Он был членом Верховного суда по делу декабристов, руководил подавлением польского восстания (после чего назначен наместником царства Польского), командовал войсками при подавлении Венгерской революции 1848–1849 годов.

О личных качествах И. Ф. Паскевича лучше всего свидетельствуют его слова и поступки. В музее-квартире А. С. Пушкина в Петербурге (наб. реки Мойки, 12) хранится сабля, подаренная поэту Паскевичем. Однако именно он, узнав о гибели Пушкина, писал царю: «Жаль Пушкина как литератора, когда его талант созревал, но человек он был дурной».

Жена Паскевича, Елизавета Алексеевна, урожденная Грибоедова, приходилась двоюродной сестрой автору знаменитой комедии «Горе от ума». В свете она славилась своей красотой.

Приемы Паскевичей отличались роскошью. Столы всегда поражали необыкновенными яствами. Приготовление обедов и сервировку стола осуществлял известный в те времена в Петербурге повар-виртуоз И. М. Радецкий. Именно он стал автором уникальной поваренной книги «Альманах гастронома», выпущенной в 1855 году. Книга имела успех и в 1877 году была переиздана. Не только в Петербурге, но и в Москве готовили по книгам Радецкого.

В 1850-е годы переделками здания для Паскевичей занимался архитектор Александр Христофорович Пель. По его замыслам создается зимний сад на чугунных колонках, надстраиваются две галереи внутри дома, изменяются многие интерьеры, обновляется фасад дома с Английской набережной.

После смерти Ивана Федоровича и Елизаветы Андреевны хозяином участка стал их единственный сын — генерал-лейтенант Федор Иванович Паскевич. Он был женат на дочери Ивана Илларионовича и Александры Кирилловны Воронцовых-Дашковых, Ирине Ивановне. Хорошо знавший эту семью граф Сергей Дмитриевич Шереметев писал в своих воспоминаниях: «Княгиня Ирина Ивановна Паскевич — существо несколько загадочное. В ней бездна талантов, она умна и добра, не красавица, но лучше всякой красавицы, она — верный друг своих немногих друзей, но круг их чрезмерно ограничен; от света она давно отстала и за границу не ездит, а живет летом в своем великолепном Гомеле. (Имение в Гомеле Паскевичи купили сразу после смерти Н. П. Румянцева, имевшего особняк на Английской набережной, у его наследников. — Здесь и далее — прим. авт.) Детей у нее никогда не было. Замуж она вышла не по любви, а по необходимости. У нее был большой сценический талант, на собственной сцене она чудно изображала Татьяну Пушкина. У нее тонкий художественный вкус, и она сама работает и вышивает прекрасно. Она горячо любит своего единственного брата. Наружный вид скорее сдержанный, даже холодный, но она может быть очень приветлива. Характер ее рассудительный и решительный, сила воли значительная и самостоятельность вне сомнений. Служба мужа ее, князя Паскевича, потерпела неудачу. Злопамятный государь не пощадил его при открытии памятника его отцу и при всех поносил его. Князь Паскевич ушел в себя и живет жизнью мудреца и мыслителя, находя утешение в художествах. Они живут как добрые друзья, но без любви супружеской, никогда ими не испытанной. Особенности положения отразились на образе жизни и на складе их. Может быть, князь Паскевич и не прав по форме, но царский суд был скорый, строгий и пристрастный. Это один из тех, кто затерты были царствием как не примкнувшие всецело к идеализации „Положения о крестьянах“. Несомненно, что двор и общество потеряли много, лишившись Князя и Княгини Паскевич».

Новые хозяева пожелали переделать интерьеры главного дома. Их оформлением занимался известный петербургский зодчий, мастер рисунка и акварели Роберт Андреевич Гедике. Архитектор изменил декапировку залов двух галерей, а в анфиладе комнат с окнами на Неву был сделан ремонт.

В 1870, 1872 и 1892 годах ремонт и подновление интерьеров особняка и каменных построек на участке осуществлял архитектор Эдуард-Готлиб Фридрих Крюгер. В 1911 году, при вдове Федора Ивановича Паскевича, Ирине Ивановне, архитектор Роберт Робертович Марфельд произвел изменения отдельных интерьеров. Многие помещения особняка и сегодня хорошо сохранились.

Скорее всего, потому, что вход в здание смещен в сторону, парадная мраморная лестница — одномаршевая. Стены лестничного интерьера снизу отделаны рустом. Выше — падуги и карниз поддерживают шесть пилястр в виде наяд. В ясный день вестибюль эффектно освещался солнцем через верхний световой фонарь. В вечернее время на лестнице зажигали бронзовый торшер.

На верхней площадке лестничного интерьера стоят зеркала в изящ ных рамах, украшенных сверху лепными цветочными гирляндами, переплетающими овалы. В овалах, имеющих форму морских раковин, на фоне солнечных лучей изображены книга, треугольник, свиток. Эта символика появилась, очевидно, позднее — в 1920-х годах, когда в здании разместился Музей морского торгового мореплавания и портов. (Думается, ранее в овалах были инициалы владельцев дома.) Такой же лепной рисунок — над дверью, ведущей в парадные помещения второго этажа. (Эти строки писались до реставрации особняка в конце 1990-х годов. Сегодня, после проведенной замечательной научной реставрации, в овалах вновь появились инициалы прежних владельцев.)

Прямо с лестницы открывается бирюзовый Лебединый зал (в 1980-х гг., заходя в вестибюль дома, можно было увидеть объявление: «Партийное собрание состоится в Лебедином зале»), названный так из-за лепного фриза с головками лебедей. В нем семь зеркальных дверей. Две из них ложные. Одна — входная, другая ведет в анфиладу парадных гостиных, еще две — в боковые галереи и последняя — в бывший зимний сад. Через нее можно выйти к фонтану, напоминающему фонтан слез в Эрмитаже: тот же замысел, те же пропорции, только иные раковины, — угадывается рука одного мастера — Штакеншнейдера.

За дверью, ведущей в анфиладу гостиных, находится парадная столовая, или буфетная, с окнами на Неву. Это, пожалуй, единственный дом на набережной, в котором центральное место занимает помещение такого назначения. Стены здесь отделаны светлыми дубовыми панелями. Верхняя часть стен декорирована тисненой кожей, расписанной золотом. Вся обстановка: камин с резными фигурами наяд, два буфета, стол, кресло и другая мебель (все из того же дуба) — неотъемлемая часть столовой. Дубовый потолок расчленен на прямоугольники-кессоны с красочным растительным орнаментом на золотом фоне. В одном из кессонов — под графской и княжеской коронами гербы Паскевича.

Слева и справа от столовой два помещения, где декор не сохранился. Завершает анфиладу Золотая гостиная с нишей-альковом красного цвета, которая, очевидно, служила и домашней часовней. Здесь находится мраморный камин с малахитовыми и лазуритовыми вставками. Над камином — зеркало в позолоченной оправе.

Парадные помещения продолжаются по обеим сторонам главной анфилады, уходя в глубь участка и образуя букву «П». Левая галерея начинается с длинного зала бывшей Арсенальной галереи, которая имеет арочные перекрытия с лепными розетками. Сохранились и скульптурные панно, изображающие Юпитера, Юнону, животный и растительный мир. За Арсенальной галереей следует сравнительно небольшая почти квадратная гостиная с плафоном орнаментальной росписи. Это — Охотничья комната. В ней лепной фриз сложного рисунка (маски, птицы, звери, вплетенные в растительный орнамент) оправдывает данное этому помещению название.

Необычны интерьеры правой галереи, где из античного мира можно попасть в Средневековье. Первый зал — большой, светлый, с беломраморным камином, он украшен пилястрами и тринадцатью лепными панно со сценками, изображающими Аполлона — покровителя искусств. За ним — зал в стиле английской готики.

Левая дверь Готического зала ведет в небольшой Рыцарский кабинет, где посетителей встречают шесть муляжей в рыцарских доспехах и полном вооружении. Они поставлены на тумбы высотой почти что в человеческий рост. В сравнительно небольшом помещении рыцари эти выглядят весьма грозными. Впечатление усиливает контраст массивных фигур с изящным лепным декором стен. Белоснежная (будто кружевная) лепнина особенно нарядно смотрится на малиновом фоне. Лепные веерные своды дополняют этот романтический интерьер.

Очевидно, и здесь, в этих помещениях, наравне с залами левой галереи, располагался «арсенал» Паскевича — европейски известная коллекция боевого, турнирного, охотничьего, холодного и огнестрельного оружия, различных доспехов и других аналогичных экспонатов. Ныне эта коллекция находится в Государственном Эрмитаже.

После революции в доме Паскевича был размещен основанный в 1922 году единственный в Советском Союзе Музей морского торгового мореплавания и портов.

Перед Великой Отечественной войной в музее экспонировалась уникальная коллекция, куда входили не только картины прославленных маринистов, в том числе полотна И. К. Айвазовского, но и множество моделей пароходов, плавучих доков, землечерпалок, а также сигнальных флагов, морских карт, книг по мореплаванию.

Некоторые модели судов (всего их 300) были выполнены из ценных пород дерева, кости, серебра. Выставлялся и подлинный парусный бот Петра (в 1940 году бот сгнил во дворе этого дома).

Особой гордостью музея являлись четыре макета торговых портов. Не имевший аналогов макет Ленинградского порта был представлен в масштабе 1:500 и занимал площадь 20 квадратных метров.

Музей пользовался большой популярностью у ленинградцев. Во время войны его деятельность прекратилась. В начале 1950-х годов музей ожил и стал пополняться новыми коллекциями. Когда потребовалось отремонтировать здание, все экспонаты были переданы на временное хранение в различные учреждения. В особняке же после ремонта с 1960 года разместился проектный институт (ЛенжилНИИпроект), занимавшийся реконструкцией всей исторической застройки Санкт-Петербурга.

С 1993 года особняк перешел в ведение Московского индустриального банка. В 1995 году новому владельцу здания (Московскому индустриальному банку) Управление государственной инспекции по охране памятников истории и культуры Петербурга (УГИОП) предложило восстановить интерьеры дома в том виде, какими они были при Паскевичах. В ходе работ обнаружены два, очевидно, заложенных перехода между домами 8 и 10 на уровне второго парадного этажа. Это объяснимо, если учесть, что начиная с середины XIX века оба дома принадлежали близким родственникам. Остается добавить, что научная реставрация особняка, проведенная при участии реставрационных мастерских Эрмитажа на средства Московского индустриального банка, превосходна. Она признана одной из лучших работ в Петербурге в 1990-х годах.

В преддверии 300-летия Санкт-Петербурга в этом особняке размещалась комиссия по проведению знаменательного для города праздника. Сегодня, как уже сказано, здание находится в ведении Московского индустриального банка…

Дворец великой княгини Ксении Александровны

Бывший Воронцовский

Набережная реки Мойки, 106

Этим особняком с самого основания владели люди, влиявшие на политику и историю Российского государства. Одним из владельцев был Семен Михайлович Воронцов — сын хозяина уже известного нам дома. Конечно же, сын и отец хорошо знали эти два дома, проводили совместные балы, различные представления, семейные праздники.

Перед нами — один из самых примечательных домов на Мойке — бывший Воронцовский дворец, имеющий сегодня № 106. Этот отстоящий от красной линии дворец с замечательной решеткой заслуживает особого внимания, так как имеет чрезвычайно удачное расположение: находится точно напротив знаменитой на весь мир арки Новой Голландии. Дом хорошо смотрится и через решетку и через арку с острова.

Известно, что в 1710 году Петр I подарил эту землю контрадмиралу Ивану Акимовичу Сенявину, он и стал первым владельцем участка. Известно также, что при этом владельце здесь не было никаких строений. В справочных книгах имеется запись, что в 1810 году участком владел купец Иван Фрост.

Согласно атласу Цылова, в первой половине XIX века имевшийся здесь дом имел номер 97. Эта, первоначальная, постройка была возведена в конце XVIII — начале XIX века и принадлежала боевому генерал-майору Карлу Ивановичу Альбрехту (1789–1859), который приобрел у купца участок в 1828 году.

Карл Иванович являлся потомком выходца из Пруссии, полковника Ивана Львовича Альбрехта от брака с дочерью лейб-медика Эрминой Карловной Крузе. По отцовской линии Альбрехты происходили от Романа Брюса, который заведовал строительством Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Карл Иванович начал службу в лейб-гусарском полку. Был участником Отечественной войны 1812 года. В июле 1812 года в бою под Островно был тяжело ранен и за отличие произведен в полковники. После выздоровления снова оказался на фронте. Уже в августе вновь участвовал в бою, защищая от наполеоновских войск переправу через Днепр, сражаясь при Бородино. В ноябре за отличия в Бородинском сражении произведен в генерал-майоры. Отличился в битве под Красным: при преследовании французов его полк захватил жезл маршала Даву, 9 орудий и французское знамя.

В дальнейшем, в 1813–1814 годах участвовал во многих сражениях. Особо отличился при взятии Парижа. Был возведен в звание генерал-лейтенанта русской императорской армии.

Первая жена Карла Ивановича была внучкой богатейшего купца Саввы Яковлева. После ее скоропостижной смерти женился второй раз на троюродной сестре Михаила Юрьевича Лермонтова — Александре Александровне Улицкой.

Последние годы своей жизни проводил в своем имении, а затем по совету врачей уехал лечиться за границу. Умер в 1859 году в Баварии.

Но вернемся к участку. Одноэтажное здание в классическом стиле было построено в глубине участка как усадебный дом, перед которым находился небольшой сад. Атлас Цылова повествует нам, что дом имел протяженность в 25 сажен и 11 окон по фасаду, который был украшен шестиколонным портиком тосканского ордера, широкой террасой в центре и двумя лестничными маршами по обеим сторонам террасы.

Еще при жизни Карл Иванович продал свое петербургское владение. В 1856 году весь участок, согласно документам, приобрела княгиня Мария Васильевна Воронцова, урожденная княжна Трубецкая, в первом браке Столыпина. Ее мужем был светлейший князь, генерал-адъютант Семен Михайлович Воронцов — сын известного генерал-губернатора Новороссии и генерал-губернатора Бессарабии Михаила Семеновича Воронцова.

Женой Михаила Семеновича и матерью Семена Михайловича была Елизавета Ксаверьевна — дочь богатейшего польского магната, великого коронного гетмана Ксаверия Петровича Браницкого и одной из пяти племянниц светлейшего князя Г. А. Потемкина-Таврического — Александры Васильевны Энгельгард. Одна из сестер Александры, Татьяна Васильевна, вышла замуж за князя Николая Борисовича Юсупова. Широко известно увлечение Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой Пушкиным. Думается, ревность великого поэта к мужу своей симпатии руководила рукой поэта, посвятившего ее мужу известные строки:

Полумилорд, полукупец,

Полумудрец, полуневежда,

Полуподлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

О Михаиле Семеновиче Воронцове сохранились воспоминания как об образованном, храбром и деятельном военачальнике и человеке. О нем можно судить хотя бы по такому факту. Во время войны 1812 года он был ранен при Бородино и для лечения отправился в свое имение через Москву. Там, узнав, что большое количество подвод двигалось в имение с его имуществом, приказал все сгрузить, зная, что скарб достанется врагу, а подводы употребить на вывоз раненых в свое имение, где заботливый уход нашли 50 генералов и офицеров и свыше 300 солдат. При этом каждый рядовой по выздоровлении получил от него деньги, одежду и обувь…

Таким, немногословным, но заботливым и внимательным он был на протяжении всей жизни. Его сын — хозяин этого участка, сохранял жизненную позицию отца. По воспоминаниям, он не обладал способностями полководца и хорошего администратора, но был добр с солдатами и, что в то время считалось необычным — с прислугой.

Архитектор Ипполит Антонович Монигетти

Купив этот участок, хозяева решили коренным образом перестроить дом. Для этой цели был приглашен талантливый архитектор Царскосельского придворного ведомства Монигетти, работавший в основном в стиле позднего барокко.

С 1860 года Монигетти стал архитектором высочайшего двора. Автор многих сооружений в Москве, Крыму, Курской губернии, он особенно плодотворно работал в Царском Селе, где в Большом Царскосельском дворце создал парадную лестницу, выстроил Турецкую баню, дачу Паткуль, здания Николаевской гимназии и ратуши. Одной из самых замечательных построек стала дача Зинаиды Ивановны Юсуповой в Царском Селе. В связи с этим хочется вспомнить, историю, связанную с этой постройкой.

Зинаида Ивановна славилась своей красотой. Овдовев, она обратила на себя взгляд императора Николая I, который, проживая летом в Царском Селе, предложил ей павильон «Эрмитаж», находящийся поблизости от Большого дворца. Но гордая женщина отвергла его предложение, ответив, что поставит в Царском Селе дом не хуже «Эрмитажа». Она договорилась с Монигетти, работавшим тогда в Большом дворце, о создании проекта своего нового жилища. По ее желанию архитектор, не считаясь с затратами, возвел дом, о котором заговорил весь Петербург. Достаточно вспомнить, что в советское время долгие годы авторство этого дома приписывали Бартоломео Растрелли, и лишь специальные исследования при его реставрации в послевоенные годы определили подлинного автора.

Но вернемся к дому на Мойке. Несмотря на то что в это время, как и на других набережных, вдоль Мойки возводились дома по красной линии, этим хозяевам, ввиду значимости их рода для Российской империи, было разрешено перестраивать дом на том же месте, где он стоял ранее, — в глубине участка. Монигетти, конечно же, понимал значимость арки Новой Голландии и учитывал характер близлежащих домов. А потому он изменил своей манере и выполнил здание в строгом стиле раннего французского классицизма. Благодаря этому дом не дисгармонирует, а, перекликаясь с архитектурой уникальной арки, сквозь тончайший ажурный рисунок решетки как бы подчиняется ее величию. Особенно хорошо дом смотрится сквозь арку с острова Новая Голландия.

Автор монографии о Монигетти В. Н. Листов писал об этом здании: «Некоторая сухость обработки фасадов восполнялась живописностью общей асимметричной композицией здания, усложненным абрисом кровли, прорезанной выступами высоких аттиковых этажей». Объем дома архитектор оставил прежним, придав фасаду девять окон вместо одиннадцати. Дом стал двухэтажным на высоком подвале с центральной частью в виде ризалита и высокой крутой кровлей. В левой, боковой части здания Монигетти устроил и второй, зимний вход с навесом. Через него можно было сразу попасть в созданные им пристройки с концертным залом и зимним садом.

Следующие переделки происходили в доме в 1883 году. По архивным сведениям, в это время был капитально исправлен дом, возведена одноэтажная каменная пристройка к основному зданию, в подвальном этаже прорезаны два оконных проема. Эти переделки производились архитектором В. Бернгардом, им же был полностью перестроен второй этаж поперечного каменного флигеля во дворе и, так же как и в главном доме, осуществлено его «капитальное поправление».

Воронцовы, вероятно, думали, что, создав уютное жилище, они обзаведутся потомством и, возможно, передадут дом своим наследникам. Но случилось иначе. У них не было детей. Известно, что Семен Михайлович умер в 1882 году. И в том же году, в связи с его смертью, чтобы не угасал столь значимый для России род, было «высочайше дозволено графу Павлу Андреевичу Шувалову принять герб, титул и фамилию по его матери и именоваться светлейшим князем Воронцовым графом Шуваловым».

В 1884 году Мария Васильевна покинула Петербург и уехала жить во Флоренцию. Десять лет дом оставался на попечении управляющего.

Последние хозяева этого дома в императорской России — великая княгиня Ксения Александровна и великий князь Александр Михайлович.

В 1894 году весь участок у вдовы С. М. Воронцова за один миллион был куплен императором Александром III и «пожалован в дар и вечное потомственное владение» своей дочери — Ксении Александровне, которая вступала в брак с великим князем Александром Михайловичем, четвертым сыном великого князя Михаила Николаевича и внуком императора Николая I.

Александр III очень любил свою дочь. Да и все знавшие Ксению Александровну отзывались о ней с неизменной теплотой. Князь Феликс Юсупов в своих воспоминаниях написал, что ее жилище, где все выглядело приятным, «обязано было своей привлекательностью главным образом великой княгини Ксении Александровне. Даже не красота, а исключительное обаяние, унаследованное от матери, императрицы Марии Федоровны, было ее главной прелестью. Взгляд ее великолепных серых глаз проникал до глубины души. Кротость, скромность и крайняя доброта придавали ей обаяние, которому никто не мог противиться. В детстве ее визиты для меня были праздником. После ее отъезда я пробегал по комнатам, где сохранялся еще запах ландышей, который я вдыхал с наслаждением».

Александр Михайлович, по воспоминаниям того же Юсупова, был брюнетом высокого роста, «очень красивый, имел сильный характер…». Александр Михайлович являлся одним из самых деятельных фигур в семье Романовых. Он стоял у истоков организации военной авиации в России. Не без его участия страна вступила в Первую мировую войну 1914–1918 годов. Накануне революции он писал Николаю II: «События показывают, что твои советники продолжают вести тебя и Россию к верной гибели… Приходишь в полное отчаяние, что ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком состоянии находится Россия, и советуют принять меры, которые должны вывести нас из хаоса… Правительство сегодня тот орган, который подготавливает революцию. Народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу».

Но эти дельные советы, основанные на реальных событиях и делах, давались императору позже, а в те годы влюбленности в обаятельную дочь императора Александра III, он мечтал о счастливой семейной жизни…

Переделки дома

Из документов известно, что Александр III пожаловал своей дочери на ремонт дома и внутреннее убранство 500 тысяч рублей.

Переделки дома начались в 1895 году с повышения фронтона. На нем появился императорский герб. Все внутренние помещения были полностью обновлены. Изменения интерьеров производились по эскизам замечательного мастера интерьера и храмовых построек Николая Владимировича Султанова (1850–1908). На западном фасаде дома устроили дополнительный вход в здание с наружной лестницей и металлическим ограждением. Над этим входом возводится металлический козырек. Были заменены превосходно исполненные новые металлические ворота и калитка, ведущая на территорию. На чугунных воротах изысканного рисунка появились позолоченные инициалы владелицы. Эти изменения предположительно (согласно справке КГИОП) производились известным инженером-архитектором, графом Николаем Ивановичем де Рошефором (Рошфором).

Точно известно, что по проекту Султанова — известного мастера храмовых построек — во дворце была создана домашняя церковь. «Как и во многих других интерьерах домовых храмов, его главным украшением был иконостас. На сей раз он был медным, что… отвечало традициям XVII века. Как писалось в прессе тех лет, почти все паникадила, подсвечники, поставцы были подлинными произведениями XVI и XVII веков. По программе, составленной Султановым, своды храма были украшены изображениями в круглых клеймах. Центральное место среди них принадлежало образу святого Димитрия Царевича. Композиция св. Отцов Церкви напоминала этот образ из Владимирского собора в Киеве. Храм опоясывала посвятительная надпись. По рисункам зодчего было выполнено все убранство и церковная утварь. Двери были обиты материей и украшены металлическим узорным орнаментом». Эти работы были завершены в 1899 году.

Между тем молодая чета великих князей после бракосочетания, состоявшегося в Зимнем дворце летом 1984 года, провела медовый месяц в любимом крымском имении Александра Михайловича, подаренном ему отцом, в Ай-Тодорском дворце. По возвращении в Санкт-Петербург они поселились поначалу в Аничковом, а затем в Зимнем дворце с выездами за границу, в Царское Село, в Гатчину и другие дворцы и имения, поскольку дворец на Мойке, 106, был еще не готов к проживанию.

Приданое великих князей

Как писал Александр Михайлович в своих воспоминаниях, к своей свадьбе они получили богатейшее приданое, которое, прежде чем им воспользовались молодые, было выставлено в одной из зал Зимнего дворца. Среди приданого были: «…серебряный столовый набор на 96 персон, золотой туалетный набор из 144 предметов, бесчисленное количество посуды — каждого предмета по восьми дюжин… жемчужное колье в пять рядов, бриллиантовое, рубиновое, изумрудное, сапфировое; диадемы из сапфиров и рубинов; браслеты из бриллиантов и изумрудов; бриллианты, крепящиеся на платье, и т. д.». Забавно то, что это не соответствовало русским обычаям: приданое было преподнесено не только невесте, но и жениху. Приданое Ксении Александровны состояло из многочисленной богатейшей одежды — утренних, послеполуденных, вечерних и парадных платьев, накидок и пальто из горностая, шиншиллы, бобра, норки, каракуля и норки, изысканного нижнего белья и другого. Но все это понятно — невеста была дочерью императора. Но Александр Михайлович не ожидал, что «государь по известной традиции» дарил определенное количество белья и жениху своей дочери. «Среди моих вещей, — писал Александр Михайлович, — оказались четыре дюжины дневных рубах, четыре ночных и т. д. — всего по четыре дюжины. Особое мое внимание обратили на себя ночной халат и туфли из серебряной парчи. Меня удивила тяжесть халата. „Этот халат весит шестнадцать фунтов“, — объяснил мне церемониймейстер. — „Шестнадцать фунтов? Кто ж его наденет?“ Мое невежество смутило его. Церемониймейстер объяснил мне, что этот халат и туфли, по традиции, должен надеть новобрачный перед тем, как войти в день венчания в спальню своей молодой жены».

Можно предположить, что часть такого приданого хранилась в этом дворце.

В этой, поначалу счастливой семье, один за другим родилось семеро детей. Первой в 1895 году появилась на свет дочь, Ирина. Позднее Ирина выйдет замуж за Феликса Юсупова и станет хозяйкой знаменитого дворца Юсуповых, находившегося неподалеку, на набережной реки Мойки, 94. Но все это будет значительно позже, а пока у Ксении Александровны и Александра Михайловича в любви и согласии пополнялось семейство великих князей.

По воспоминаниям великого князя, все летние месяцы семья проживала в Крыму, в Ай-Тодорском имении, которое находилось рядом с императорским Ливадийским дворцом и имением Юсуповых Кореиз. Там-то и зародилась любовь между великой княгиней Ксенией Александровной и великим князем Александром Михайловичем, и их дочерью и сыном Зинаиды Александровны Юсуповой — Феликсом…

В этих сказочных местах Крымского полуострова зарождались любовные отношения, нередко переходившие в браки. Один из примеров таких отношений красноречиво описал Ф. Юсупов, женившийся на внучке императора Александра III: «Однажды, во время верховой прогулки, я увидел прелестную юную девушку, сопровождавшую почтенную даму. Наши взгляды встретились, и впечатление, которое она на меня произвела, было столь живо, что я остановил коня, чтобы проследить за ней взглядом, пока она удалялась». Феликс писал, что несколько дней пытался выследить незнакомку, проезжая на лошади по тому же месту и в то же время, когда ее встретил. Все напрасно! Но однажды к ним в гости пришли Ксения Александровна и Александр Михайлович вместе со старшей их дочерью Ириной. «Каково же было мое удивление и радость, — писал Феликс, — когда я узнал в ней девушку, встреченную на дороге. На этот раз я имел полную свободу восхищаться необыкновенной красотой той, которая должна была стать спутницей моей жизни. Она имела профиль камеи и очень походила на отца».

Остается добавить, что брак детей оказался прочнее, чем брак их родителей. Феликс с Ириной прожили вместе всю жизнь и похоронены под Парижем на кладбище Сен-Женевьев-де Буа. И несмотря на то что Ксения Александровна и Александр Михайлович лежат на том же кладбище в одной могиле, их жизненный путь не всегда проходил вместе. В начале ХХ века из-за разногласий с императором и его окружением Александр Михайлович снял виллу в Беаррице. Там, находясь в бездействии, он увлекся одной француженкой и несколько лет жил вдали от семьи.

Петербургский дворец на Мойке, 106, принадлежал семье Романовых до 1918 года. В 1917 году случилась революция, после чего владельцам удалось спастись — уехать через Крым за границу и обосноваться во Франции. Дом был национализирован.

От последних владельцев этого дома времени императорской России здесь сохранились прекрасные ворота с калиткой, с таким мастерством рукотворно исполненные в чугуне, будто вытканные руками виртуозной кружевницы. В ажурное чугунное кружево вплетены две буквы: «К» и «А» — Ксения Александровна — инициалы родной сестры последнего императора Николая II.

События 1917 года и война 1941–1945 годов в какой-то мере пощадили только фасад здания. Богато оформленные интерьеры уничтожались постепенно. Начало положила Первая мировая война, когда здесь расположился военный госпиталь. В первые послереволюционные годы новая власть открыла там молодежный клуб. В те годы в здании произошел пожар, уничтоживший многие интерьеры и уникальную библиотеку по истории флота, которую князь Александр Михайлович начал собирать еще с 1882 года. Как он писал в своих воспоминаниях, он заказывал книги из крупнейших магазинов Парижа, Лондона, Бостона, Нью-Йорка, Праги, Рима и т. д. И это стоило ему огромных денег. «Накануне революции, — писал он, — эта библиотека состояла из 20 тысяч томов и считалась самой полной библиотекой по морским вопросам в мире».

После ликвидации последствий пожара, в 1923 году, здание передали институту имени Лесгафта, которому он принадлежит и сегодня. Перед зданием в центре парадного двора в конце ХХ века установлен памятник Лесгафту…

Жаль, что уничтоженными прекрасными интерьерами этого здания мы можем любоваться только в журнале «Столицы и усадьбы». Быть может, очередь дойдет и до них? Сегодня сохранились лишь фрагменты их былого величия.

Фасад главного здания с Мойки потерял свое завершение. Остался без изменений бывший Манеж, находящийся в Парадном дворе. Как и прежде, в главном здании встречает мраморная лестница с горельефом на тему «Жертвоприношение Авраама», выполненным скульптором Н. А. Рамазановым по рисунку И. А. Монигетти и картины Рембрандта. Согласно этой легенде Бог, проверяя веру Авраама, велел ему принести в жертву единственного любимого сына. И когда Авраам занес меч над головой сына, с неба явился от Бога ангел и остановил руку Авраама, сказав: «Теперь знаю я, что боишься ты Бога и ради него не пожалел сына своего». Эта легенда показывает драму отца, способного во имя Веры на великую жертву.

В бывшем Зимнем саду великих князей размещается библиотека института имени Лесгафта. Мраморные стены этого зала скрыты за сплошь стоящими шкафами. Когда-то в Зимний сад можно было попасть с улицы. До настоящего времени за дверью сохранились ступеньки, ведущие в закрытое пространство бывшей усадьбы. Заместитель директора библиотеки Светлана Григорьевна любезно показала мне эти интерьеры, сохранившиеся камины и элементы отделки некоторых комнат.

В 2012 году с дворовой стороны Главного здания, на небольшом зеленом участке двора появился памятник В. И. Ленину работы известного советского скульптора Н. В. Томского. Ранее этот памятник украшал нишу здания перед Варшавским вокзалом.

В настоящее время этот дом, как и соседний, под номерами 106 и 108 принадлежат Академии физической культуры имени П. Ф. Лесгафта. Из ее стен вышли как многие выдающиеся спортсмены, так и люди, занявшие достойное место в культуре нашей страны. Среди них такие разные по профессии, как первый русский чемпион по фигурному катанию Николай Панин, гимнастка Людмила Турищева, музыкант и композитор Юрий Кукин, известные всему миру фигуристы Людмила Белоусова и Олег Протопопов и многие, многие другие…

Дом графов Бобринских

Адмиралтейский канал, 33

Этот дом с только что рассмотренным домом на Мойке, 106, связывает не только светская жизнь, но и владельцы — представители дома Романовых.

Мало кто из живущих вблизи площади Труда сразу ответит на вопрос, где на Адмиралтейском канале находится дом 33. Этот дом неизвестен по номеру. Все знают его как «Дом Бобринских». И бесспорно, он является самым значительным зданием на набережной Адмиралтейского канала.

По сути — это великолепный усадебный ансамбль, где перед фасадом его главного дома со стороны канала раскинулся сад, а с другой стороны здания — мощеный дворик, открывающийся на Галерную улицу.

Весь участок, занимавший большую площадь от Адмиралтейского канала до Галерной улицы, в XVIII веке принадлежал сенатору, действительному камергеру и директору ассигнационного банка, петербургскому богачу Петру Васильевичу Мятлеву. Из справочных книг следует, что дом для него был переделан в 1792–1796 годах архитектором Луиджи Руска. (Но возможно, дом был построен заново, так как архивных сведений существования на этом месте старого дома не имеется.)

При этом владельце здание имело форму в виде буквы «П». Его фасад выходил на Галерную улицу и одноэтажными флигелями с двух сторон обрамлял мощеный дворик. Со стороны канала находился обширный сад.

В 1797 году, после смерти Екатерины II и воцарения Павла I, дворец перешел к внебрачному сыну Екатерины и графа Григория Григорьевича Орлова — Алексею Григорьевичу Бобринскому. С тех пор до 1917 года домом владела семья Бобринских. О наиболее интересных представителях этого интригующего рода стоит рассказать.

Алексей Григорьевич родился 11 апреля (22 апреля по новому стилю) 1762 года в Зимнем дворце. Сразу же после рождения он был передан гардеробмейстеру Василию Григорьевичу Шкурину, в семействе которого наравне с другими детьми Шкурина он воспитывался и проводил первые годы своей жизни. В 1775 году по распоряжению императрицы Алексей был передан И. И. Бецкому. Тогда же ребенку, носившему имя Алексей Григорьевич, была дана фамилия Бобринский (по названию села Спасское, второе название которого — Бобрики). Это село было куплено Екатериной II для «материального обеспечения» сына еще в 1763 году. По воспоминаниям Бецкого, в то время мальчик был слабого здоровья, робок, застенчив, владел французским и немецким языками и знал лишь азы арифметики.

Вскоре юноша был зачислен в Сухопутный кадетский корпус, где находился под особым наблюдением Рибаса, довольно часто посещая Бецкого.

В 1782 году Алексей окончил обучение в корпусе с Малой золотой медалью и был выпущен из него в чине поручика армии. В том же году Екатерина II пожаловала ему герб, тем самым определив в дворянство. Вскоре в звании поручика Алексей был направлен в лейб-гвардии конный полк, откуда, согласно уставу кадетского корпуса, вместе с другими лучшими воспитанниками был уволен в связи с путешествием по России и за границу. В этой компании он ознакомился с русскими городами, осмотрел лучшие европейские столицы и в 1785 году прибыл в Париж. Все его путешествие совершалось на проценты с денег, положенных на его имя императрицей. Но их ему не хватало, так как он, возможно, узнав о своем происхождении, не избежал общей увлеченности молодых людей женщинами и игрой в карты. Путешествующие с ним кадеты имели значительно меньшее денежное содержание, это вызывало их недовольство. Когда об этом узнала императрица, кадетов отослали в Петербург, а Алексей Бобринский продолжил жизнь за границей.

Екатерина, не допуская Алексея в свой круг, издалека постоянно следила за успехами и жизнью своего сына. В письме к известному Мельхиору Гримму она просила, чтобы тот взял его под свое попечительство.

При посещении Лондона он по просьбе Екатерины находился под опекой русского посла графа С. Р. Воронцова, от которого императрица знала обо всех похождениях Алексея, который в своих увлечениях без разрешения опекуна уезжал и возвращался в Париж.

Во время нахождения за границей он был произведен в секунд-ротмистры. По приказу императрицы прибыл в Ригу, и оттуда отправлен в Ревель. Все это время за ним следил и направлял «на путь истинный» Завадовский. Через своего опекуна Бобринский неднократно просил Екатерину разрешить ему вернуться в Петербург и поступить на службу.

Но императрица не спешила возвращать его. Однако Алексей стал взрослым, ему надоело переезжать с места на место. Он хотел завести семью и иметь постоянное место жительства. И, так как ему не разрешалось проживание в Петербурге, он с «высочайшего разрешения» купил замок Обер-Пален близ города Юрьева (Дерпта) и женился на баронессе Анне Владимировне Унгерн-Штернберг.

Узнав об этом, Екатерина пожелала познакомиться с избранницей сына. Наконец-то Алексей со своей супругой был приглашен в Петербург, где ласково принят Екатериной. В то же время ему дали понять, что проживание в Петербурге неугодно для императрицы. Он вынужден был вернуться в свое имение и жил там до кончины матери.

После смерти Екатерины II его сводный брат, император Павел I, зная о желании Алексея жить в столице, через прокурора графа Самойлова сообщил ему свое желание видеть его в Петербурге «и из оного выезжать он может, когда ему заблагорассудится». По-видимому, Павел, не допускавшийся до «большого двора» и вынужденный довольствоваться жить в Гатчине и Павловске, как нельзя лучше понимал своего сводного брата.

А. Г. Бобринский тотчас же направился в Петербург и сразу явился к Павлу. В тот же день, 12 ноября 1796 года, Павел назначил его командиром эскадрона конной гвардии, произвел в генерал-майоры и возвел в графское достоинство Российской империи. Одновременно император подарил ему бывший огромный дом графа Орлова, так называемый Штегельманский дом. Но немного позднее этот дом был куплен у Бобринского для Александровского сиротского института, а на эти деньги у Мятлевых был приобретен дом-дворец на Галерной.

В этом доме А. Г. Бобринский останавливался по прибытии в Санкт-Петербург. Здесь, отдавая дань моде и своему увлечению астрономией, он устроил башенку, служившую обсерваторией. Но большую часть жизни он проводил в полюбившемся ему местечке Тульской губернии Богородицке, где занимался сельским хозяйством и минералогией.

Он умер в 1813 году, оставив жену, дочь и трех сыновей. После смерти Алексея Григорьевича его жена с детьми избрала постоянным местом жительства петербургский дом на Галерной улице.

По свидетельству современников, его жена, графиня Анна Владимировна, отличалась «веселым характером, добротою в намерениях и простотою в обычаях». Возможно, это и привлекало Пушкина в дом Бобринских, где он неоднократно обедал. «Праздники ее (Анны Владимировны) были не только блистательны, но и носили отпечаток вкуса и художественности», — писал В. Вересаев. Ее ценили и уважали при дворе. По высказываниям современников, «не имея никакого придворного звания, она и в интимном придворном кругу, и на придворных торжествах шла в уровень со статс-дамами».

Сохранились воспоминания о том, что Бобринская очень тепло относилась к Пушкину и не раз, по словам поэта, «выводила его из беды, когда он делал промахи против придворного этикета». Так, например, 18 декабря 1834 года Пушкин записал в своем дневнике: «Придворный лакей явился ко мне с приглашением быть в Аничковом дворце. В девять часов мы с женой приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжет и выводит из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами). Граф Бобринский (сын) велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели».

Молодой человек, граф Алексей Алексеевич Бобринский, велевший подать новую шляпу поэту в Аничковом дворце, был старшим сыном Бобринских. Как и мать, он очень ценил поэта. Алексей Алексеевич был, как сегодня бы сказали, талантливым «предпринимателем». Его, как и отца, интересовало сельское хозяйство. Он изобрел новый вид сеялок, усовершенствовал плуги и другие сельскохозяйственные орудия, стал основателем нескольких сахарных заводов.

При А. А. Бобринском архитектором Михайловым была произведена крупнейшая переделка дома на Галерной, где его жена, Софья Александровна, по моде того времени, устроила свой салон. Графиня Софья Александровна, урожденная Самойлова, была фрейлиной императрицы Марии Федоровны.

Бракосочетание Бобринского с Самойловой вызвало много толков, так как молодые плохо знали друг друга, их союз произошел по сговору родителей. Но, вопреки ожиданиям, брак их оказался счастливым. Чувство любви и привязанности они пронесли через всю жизнь.

Отцом Софьи был граф Александр Николаевич Самойлов. По этой, отцовской линии, она приходилась внучатой племянницей известному князю Г. А. Потемкину (дочерью его старшей сестры). Став фрейлиной императрицы Марии Федоровны, она во дворце близко сошлась и стала подругой другой, будущей императрицы, Александры Федоровны.

Как отмечал П. А. Вяземский, «она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ее было чувство, мысль и доброжелательная приветливость». А. Я. Булгаков, сообщая в 1818 году Вяземскому о поездке императрицы, писал: «А едут с Марией Федоровной: Александр Львович Нарышкин — для шуток, Альбедиль — для денег, Туркестанова — для ума, графиня Самойлова — для рожицы». Она обладала даром привлекать к себе окружающих. Так, узнав о свадьбе Софьи Александровны, увлеченный ею граф Перовский прострелил себе указательный палец правой руки.

Внешность Софьи Александровны воспринималась по-разному. Если мужчинам она казалась красивой, то графиня Фикельмон, навестившая Бобринских в их доме на Галерной в октябре 1831 года, написала: «Вчера я нанесла визит Софье Бобринской… она пользуется репутацией любезной и остроумной женщины. Я совсем не нахожу ее красивой…»

Бобринские были хорошо приняты в высшем свете. Уже говорилось, что Софья Александровна стала близкой подругой жены Николая I. Дочь Александры Федоровны, великая княгиня Ольга, вспоминая мать, отмечала, что Бобринская «была одной из тех ее подруг, которая внутренне более всех ей подходила. Софью Бобринскую знали немногие ввиду того, что она редко бывала в обществе, но эти немногие ценили ее. Я никогда не слышала от нее ни одного пустого слова, и если я, будучи ребенком, не могла следить за тем, о чем они говорили с мама, то все же я чувствовала что-то необыкновенное в ее разговорах и мыслях. Если мама брала нас с собой, чтобы навестить ее, это было для нас всегда большой радостью. Когда она приезжала в Зимний дворец, мама запиралась с ней в красном кабинете».

«Графиня Софья Александровна Бобринская, — писал П. Вяземский, — была женщиной редкой любознательности, спокойной, но неотразимой очаровательности. Графиня мало показывалась в многолюдных обществах. Она среди общества, среди столиц, жила какою-то отдельной жизнью — домашнею, келейною; занималась воспитанием сыновей своих, чтением, умственной деятельностью; она, так сказать, издали и заочно следила с участием и проницательностью. Салон ее был ежедневно открыт по вечерам. Тут находились немногие, но избранные».

Она была знакома со многими писателями того времени, приходивших в ее салон, чтобы «отдохнуть от умственных трудов». Известно, что ею еще в 1819 году был увлечен В. А. Жуковский и даже думал на ней жениться. В ее салоне бывал Вяземский, братья Виельгорские, Пушкин… Приходили мадам Хитрово с дочерью. Как писала графиня мужу, с ними она говорила только о Пушкине… Но в салоне Бобринской были приняты и недоброжелатели поэта — граф Нессельроде с супругой, Геккерн, Дантес. По воспоминаниям Жуковского, «прелестнейшая из графинь на свете» во время интриг против Пушкина активно обсуждала ситуацию с императрицей Александрой Федоровной.

Долгое время шел спор о том, причислять ли С. А. Бобринскую к друзьям Пушкина из-за того, что она и после дуэли поддерживала добрые отношения с Геккерном. Но, в конце концов, спор решился положительно. Тщательный анализ архива Бобринских в отношении Бобринская — Пушкин убедительно показал, что «Софья Александровна относилась к Пушкину отнюдь не враждебно».

Следующий владелец дома, их старший сын — Александр Алексеевич стал юристом. После успешного окончания Санкт-Петербургского университета в 1840 году служил в губернском правлении, занимаясь там хозяйственными делами города. Позднее, будучи «ратником петербургского ополчения», участвовал в Русско-турецкой войне 1853–1855 годов.

В 1861 году был назначен гражданским губернатором Петербурга и членом попечительского совета учреждений императрицы Марии Федоровны. За три года его губернаторства, помимо множества текущих дел, в Петербурге была учреждена Охтинская богадельня, произведено освещение улиц керосиновыми лампами, устроено движение конки по Невскому проспекту, по Садовой улице и от Дворцовой площади на Васильевский остров.

С 1869 по 1872 год Бобринского избрали предводителем дворянства Санкт-Петербургской губернии, с 1896 года — членом Государственного совета.

Помимо служебных обязанностей он серьезно занимался генеалогией. В 1890 году составил и издал справочник «Дворянские роды, внесенные в Общий гербовник Российской империи». Этот справочник состоял из двух томов и включал краткие сведения о всех родах начиная с XVI века и до 1885 года. Причем эти роды были систематизированы не в алфавитном порядке, а располагались по мере появления в исторических документах. Стоит отметить, что этот документ и поныне пользуется спросом у историков.

Женой Александра Алексеевича была Софья Андреевна Шувалова, дочь Андрея Петровича Шувалова и Феклы Игнатьевны Зубовой, урожденной Валентинович.

Софья Андреевна обладала яркой и необычной внешностью, которая неизменно привлекала художников. Сохранилось много ее портретов. В 1878 году по ее ходатайству был открыт Мариинский приют, который она возглавляла до 1903 года. У них родилось пятеро сыновей.

Их старший сын, главный и последний хозяин родового дома на Галерной улице, Алексей Александрович был, пожалуй, одним из самых ярких представителей фамилии. Он стал не только выдающимся государственным и общественным деятелем, но и известным ученым.

В 1870–1872 годах он учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Но, не окончив его, по предложению правительства поступил на государственную службу в канцелярию Комитета министров и уверенно продвигался по иерархической лестнице. Был председателем «Совета объединенного дворянства», предводителем дворянства Петербургской губернии, сенатором, с 1912 года — членом Государственного совета. Был избран депутатом от правых Третьей Государственной думы. Накануне Первой мировой войны 1914–1918 годов был председателем Совета Русско-английского банка. Во время войны — товарищем министра внутренних дел и с 1916 года — министром земледелия.

Еще в молодости он увлекся историей и археологией, лично проводил археологические раскопки близ Керчи и в Киевской губернии, обследовал более тысячи курганов. В результате собрал богатейшую коллекцию старинной бронзы, которую передал Киевскому музею древностей и Московскому обществу естествознания. В кругу исследователей известно, что именно Бобринский нашел уникальный золотой скифский гребень, находящийся ныне в Золотых кладовых Эрмитажа. Результаты раскопок были опубликованы им в доисторической, классической и русской археологии. Эти научные труды содержат богатейший археологический материал и до сих пор являются настольными книгами археологов.

Кроме того, А. А. Бобринский вел большую общественную работу. Он состоял в Комитете по созданию Исторического музея в Москве, был вице-президентом комитета по устройству Музея изящных искусств (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина), являлся президентом археологической комиссии, членом различных зарубежных археологических обществ, членом Комитета по изучению Средней и Восточной Азии.

В 1889 году Алексей Александрович Бобринский был избран вице-президентом Российской академии художеств.

К 1912 году он стал одним из самых богатых и влиятельных людей России. Ему принадлежали 52 тысячи десятин родовой земли в Киевской, Курской, Орловской, Симбирской, Таврической и Тульской губерниях, дома в Санкт-Петербурге и Москве, пять сахарных, два винокуренных завода и две мельницы.

Будучи членом Государственного совета в группе правых сил он, наблюдая за деятельностью Совета, написал такую эпиграмму:

Государственный совет — интересный документ;

Мало ягод недозрелых, больше старцев переспелых

Да десятка два вождей из министров прежних дней.

Заседаем очень пышно, сзади многого не слышно.

И бюджет плетем спеша лишь шесть месяцев спустя.

Алексей Александрович не принял переворота 1917 года, был на стороне Колчака. После революции жил в Киеве, где некоторое время состоял в монархическом «Совете государственного объединения России». В 1919 году эмигрировал.

Алексей Александрович был женат на Надежде Половцовой, дочери организатора Русского исторического общества, бывшего Государственного секретаря А. А. Половцова и Надежды Юньевны, внебрачной дочери великого князя Михаила Николаевича, которая была «подброшена» в дом барона Штиглица и стала его приемной дочерью.

Хочется отметить, что союз Алексея и Надежды связывает и два замечательных особняка, находящихся неподалеку друг от друга: особняк Бобринского, стоящий от Адмиралтейского канала до Галерной улицы и особняк Штиглица, стоящий от Английской набережной до Галерной улицы. Здесь они находятся почти напротив друг друга.

У Алексея и Надежды Бобринских в России родились дочери Екатерина, Домна и Софья и сын Алексей. Все они умерли за границей. Необычна судьба их двоих детей: Софьи и Алексея, а также их внука Николая.

Софья, 1887 года рождения, вошла в историю как одна из первых в России женщин автомобилисток и летчиц. Она была членом Императорского Российского автомобильного общества (ИРАО) и единственной женщиной среди участников автопробега протяженностью 3200 км в 1910 году по маршруту Санкт-Петербург — Псков — Киев — Гомель — Москва — Тверь — Санкт-Петербург. Летную подготовку прошла в Париже в 1911 году, а в 1914 году получила удостоверение летчицы. В нем она значилась как «авиатриса» — так в то время называли летчиц. После этого Софья подала заявление о зачислении ее в авиацию и отправке в действующие войска. Получив отказ, ушла на фронт сестрой милосердия. В эмиграции работала шофером такси.

Пожалуй, самым необычным представителем рода Бобринских стал Николай Алексеевич Бобринский, который признал советскую власть и стал в СССР выдающимся зоологом. Он закончил Московский университет, преподавал там, уже будучи профессором, зоологию позвоночных. Одновременно читал лекции по этой науке в Ташкентском университете и Московском областном педагогическом институте, работал в Дарвиновском музее. Стал автором трудов по зоогеографии и фауне СССР. Написал и издавал учебники по зоологии. Умер в 1964 году в Москве.

Наиболее известные Бобринские, не жившие в доме на Галерной: Алексей Павлович — внук Екатерины II.

Старший сын Алексея Павловича — Владимир Алексеевич, являлся депутатом Второй, Третьей, Четвертой Государственных дум. Во Второй думе он был одним из лидеров умеренных правых, в Третьей — активным сторонником реформатора П. А. Столыпина. Являлся рьяным проводником политики русификации национальных районов России. После 1917 года, как и его брат, входил в монархический «Совет государственного объединения России». В 1919 году эмигрировал.

Но вернемся к родовому петербургскому гнезду Бобринских на Галерной и набережной Адмиралтейского канала. Этот дом-дворец занимает большой участок. Его границы, соседствуя с жилым домом, проходят по набережной Адмиралтейского канала, набережной Ново-Адмиралтейского канала и Галерной улице. Он находится в глубине от набережной Адмиралтейского канала и Галерной улицы. Главный вход и фасад этого дома-дворца с Галерной улицы, на которой находятся кованые монументальные ворота с бюстами на пилонах. За воротами — парадный двор, с двух сторон обрамляемый служебными флигелями. Здесь главный дом-дворец акцентирован выступающим ризалитом, оформленным в виде ионического портика. Портик украшен аллегорической скульптурой. Этот фасад сохранил вид, приданный ему еще архитектором Л. Руска.

Со стороны Адмиралтейского канала перед дворцом оформлен небольшой сад. В саду сегодня, как и прежде, растут уникальные для города породы деревьев: клен, пихта, ясень, липа. Эти деревья были посажены Бобринскими. Садовый фасад дворца оформлен значительно нарядней, чем со двора. Он имеет два полуциркульных ризалита по краям и четырехколонный коринфский портик с фронтоном в центре. Металлическая ограда с Адмиралтейского канала завершалась на углу небольшим круглым двухэтажным садовым павильоном-беседкой. Эта беседка в сторону Галерной улицы продолжается закрывающим участок со стороны Ново-Адмиралтейского канала высоким каменным забором, украшенным скульптурными головками.

Сохранились предания, что именно в этой беседке был установлен телескоп и пристрастившийся к астрономии А. Г. Бобринский отсюда наблюдал за звездами. Далее, со стороны Ново-Адмиралтейского канала, по одной линии с забором стоит выходящая торцовой частью двухэтажная часть главного дома. Сюда выходят балконы одной из парадных гостиных. До Галерной улицы дворец-усадьбу продолжают служебные флигели.

Этот фасад со стороны канала, как и внутренние помещения, в 1822–1825 годах по желанию владельцев дворца был переделан архитектором А. А. Михайловым. Здесь, со стороны сада, Михайлов создал замечательную анфиладу парадных гостиных, которые начинаются с Синей, где установлено огромное зеркало, и заканчиваются Танцевальным залом. Весьма интересны ротонда, которая примыкает к Синей гостиной, Красная гостиная, отделанная уникальной штофной тканью, и Парадная лестница с небольшой обходной галереей. Все гостиные имеют превосходную роспись, по предположению А. Н. Петрова, исполненную замечательным мастером конца XVIII — начала XIX веков Джованни Скотти. Изысканные двери с золоченой лепниной и лепными десюдепортами хорошо дополняют украшение анфилады.

Парадные залы были исполнены с таким мастерством и вкусом, что некоторые богатые аристократы пожелали иметь в своих домах похожие анфилады. Сегодня мы можем видеть хорошо сохранившуюся парадную анфиладу залов в Юсуповском дворце на Мойке, исполненную позднее тем же архитектором, Михайловым, но расписанную уже не Скотти, а учениками его школы. К счастью, залы анфилады в большей части сохранены и отреставрированы.

Как известно, находившийся в дружеских отношениях с хозяевами дома великий Пушкин восхищался этой анфиладой.

Мы знаем, что у Екатерины II была прихоть: хоронить своих любимых собачек в садах. Могилы их сохранились в Царскосельском саду вблизи Екатерининского дворца, целое кладбище домашних животных находится у стены Гатчинского дворца. Бобринские, очевидно, следовали примеру императрицы, так как, по преданию, на возвышении у стены соседнего дома было небольшое кладбище домашних животных. Так предполагалось согласно существовавшей легенде, но последняя реставрация сада этого не выявила.

Дом А. Л. Штиглица

Английская набережная, 68 (Галерная улица, 69 и 71)

В этом доме выросла мать Надежды Ббринской, о которой говорилось в предыдущей главе. Последним владельцем его также являлся представитель дома Романовых. Здание чрезвычайно интересно тем, что некоторые его интерьеры создавались специально для купленных шпалер.

На месте нынешнего большого дома 68 на Английской набережной в XVIII веке находилось три здания. Одно из них принадлежало Василию Артемьевичу Волынскому, сыну Артемия Петровича Волынского, кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны. После трагической смерти отца В. А. Волынский продал дом в царскую казну. Вскоре особняк купил артиллерийский подпоручик Петр Иванович Ивановский, от которого тот перешел к Иоганну Матвеевичу Булкелею, в свою очередь продавшему его жене голландского купца Логина Петровича Бетлинга, Софье Петровне. Соседнее здание, расположенное ближе к устью Невы, принадлежало купцу Михаилу Сердюкову, строителю Вышневолоцкой системы каналов, который продал дом английскому купцу Тимофею Рексу.

Дальнейшая судьба двух домов связана с семьей баронов Штиглицев: согласно справочной книге 1822 года, перестроенные в единое здание дома числились под одним номером и принадлежали придворному банкиру, барону Людвигу (Лазарю) Ивановичу Штиглицу.

Звание придворных банкиров появилось в Петербурге во второй половине XVIII века. В обязанности банкиров входило поддержание деловых отношений с банкирскими домами Европы, помощь в получении русских займов, участие в торговых операциях, покупка оружия, отслеживание состояния вексельных курсов…

Интересно, что почти все придворные банкиры были иностранцами и имели свои дома на Английской набережной. Так, здесь жил один из первых известных банкиров, выходец из Голландии, Иоганн (Иван) Фредерикс. После его смерти должность придворного банкира получил английский купец Ричард Сутерленд, также имевший дом на Английской набережной. Придворными банкирами были хозяева домов на Английской набережной Н. С. Роговиков и А. А. Ралль. Последний одно время являлся основным конкурентом Штиглица в банкирской деятельности.

«Банкирский дом» Штиглицев в жизни Петербурга и России играл довольно значительную роль. Появление Штиглицев в России относится к концу XVIII века; именно тогда из Западной Германии приехали братья Николай и Бернгард. Николай стал основателем Петербургского торгового дома, а Бернгард занялся винным откупом в Кременчуге. Третий брат, Людвиг, прибывший в Петербург позже, унаследовал позже дело Николая, сам же разбогател во время войны России с Наполеоном. После того как в 1817 году пошатнулись дела придворного банкира Ралля и он был вынужден прекратить платежи, «все торговое сословие указало на Штиглица как на достойного занять первенство на Петербургской бирже. В 1820-е годы богатство и кредит Штиглица принесли ему европейскую славу. В 1828 году Штиглиц получил от Николая I баронский титул, значение его на всемирной бирже ‹…› увеличилось, а в 1830-е годы он уже мог равняться богатством с известным гамбургским банкиром Соломоном Гейне. В 1841 году Л. Штиглиц заключил русский государственный заем на 50 миллионов рублей серебром на постройку железной дороги из Петербурга в Москву. В 1843 году он скончался, оставив состояние в 18 миллионов рублей серебром своему сыну Александру».

Александр Людвигович был умен, обладал широким кругозором. Получив хорошее домашнее образование в Петербурге, он продолжил его в Дерптском университете, а затем путешествовал по Европе. Вернувшись в Россию, А. Л. Штиглиц занялся коммерческой деятельностью. Он намного увеличил доставшееся по наследству огромное состояние. В делах ему помогала безукоризненная репутация отца, вексель которого, по отзывам современников, являлся как бы наличными деньгами, а слово его ценилось выше всякого векселя.

По сведениям Б. В. Ананьича, «до самого конца 1850-х гг. А. Л. Штиглиц, пылкий поклонник Шиллера и Гете, придворный банкир, принадлежавший по характеру своих торговых оборотов к старой школе капиталистов-спекулянтов, был признанным королем Петербургской биржи и непременным участником всех крупных операций русского правительства на внутреннем и иностранных рынках. Через банкирский дом барона Штиглица русское правительство поддерживало отношения с банкирскими домами Амстердама, Лондона и Парижа. В 1857 году А. Л. Штиглиц выступил в качестве одного из учредителей Главного общества российских железных дорог, ‹…› которые должны были связать земледельческие дороги России с Петербургом, Москвой, Варшавой, а также побережьем Балтийского и Черного морей. В числе его учредителей были также С. А. Френкель (Варшава), Ф. Беринг (Лондон), банкирские дома „Гопе и Ко“ (Амстердам), „Готтингер и Ко“ (Париж), директор французской компании западных железных дорог А. Турнейсен…»

А. Л. Штиглиц занимал должность председателя Петербургского биржевого комитета в течение тринадцати лет. «Имя его пользуется такой же всемирной известностью, как имя Ротшильда, — писал в 1859 году „Вестник промышленности“, — с векселями его, как с чистыми деньгами, можно было объехать всю Европу, побывать в Америке и в Азии. Нет городка в Европе, где бы не приняли его векселя, и с ними можно было ездить везде, как с наличными деньгами…»

К концу 1850-х годов влияние А. Л. Штиглица стало падать, чему в немалой степени способствовал международный финансовый кризис и инфляция в России. Тем не менее в это время Александр Людвигович задумал переделать и увеличить свой дом на Английской набережной. Он приобрел у действительного статского советника А. И. Бека соседствующий с его домом участок вместе со строением. Первым хозяином участка был корабельный мастер Иван Немцов. После смерти Немцова дом перешел к его зятю, известному архитектору Савве Ивановичу Чевакинскому, автору Никольского морского собора, дворца Шереметева (наб. реки Фонтанки, 34), дворца Шувалова (Итальянская ул., 25), здания Кунсткамеры и многих других сооружений. Вслед за Чевакинским домом владели камергер двора С. С. Зиновьев, генерал-майор Плещеев, именитый гражданин Петербурга Бланда и, наконец, А. И. Бек, от которого участок и перешел в конце 1850-х годов к А. Л. Штиглицу.

Для возведения нового здания А. Л. Штиглиц пригласил архитектора Александра Ивановича Кракау, автора здания Балтийского вокзала, дома Общества взаимного поземельного кредита (Адмиралтейская наб., 14), зданий Образцового детского приюта (Мастерская ул., 4), Общества сестер милосердия (ул. Чайковского, 73) и многих других.

Кракау завершил проект в 1859 году, и сразу же после его утверждения императором началось строительство, закончившееся в 1862 году. Особняк выполнен в стиле историзма. Он начинается от набережной и уходит в глубь участка, составляя в плане прямоугольник с внутренним двориком. Далее, ближе к Галерной улице, расположен второй двор — с хозяйственными постройками. На Галерной улице Штиглиц имел целый комплекс зданий, построенных Кракау: контора А. Л. Штиглица находилась в доме 71, служительский дом 54 и дом 69 сдавались внаем.

Главный дом — на Английской набережной — двухэтажный. Оба его фасада, как со стороны набережной, так и со двора, богато декорированы лепниной. Стены фасада с набережной обработаны рустом, окна первого этажа завершены замковыми камнями в виде женских головок и прямоугольными наличниками на кронштейнах. Овальные окна второго этажа находятся в обрамлении двух полуколонн и завершаются сандриком. Первый этаж отделен от второго нешироким орнаментальным фризом. Вход в здание украшен колоннами коринфского ордера, установленными на высоком постаменте, сверху балкон. Фасад на уровне второго этажа декорирован широким фризом с цветочным орнаментом, выступающим карнизом с модульными и лепными украшениями.

Здание выглядело величественно и помпезно. Но еще большее впечатление оставляли тогда его интерьеры.

Огромную беломраморную двухмаршевую лестницу украшали четыре скульптуры, установленные в нишах. Это женские фигуры, держащие в вытянутой руке светильники в виде масляных ламп. Днем лестница освещалась за счет света, проникавшего через стеклянный потолок.

Парадные помещения второго этажа располагались прямоугольником вокруг лестницы и парадного двора. Они особенно выделялись богатством отделки. Все декоративно-прикладное убранство залов — мебель, осветительные приборы, рамы у картин, ткани, даже ручки дверей, — выполнялось по эскизам А. И. Кракау. Неотъемлемой частью декорировки являлись живописные полотна. Их заказывали через художника В. Д. Сверчкова. (Сведения о живописных полотнах, находившихся в особняке Штиглица, получены от старшего научного сотрудника Эрмитажа Б. И. Асварища.)

Анфиладу парадных помещений с окнами на Неву открывала Белая гостиная. Это был огромный зал с кариатидами, поддерживающими балки перекрытий. Центральную часть зала украшал карниз с модульонами. В падугах — четыре живописных панно с аллегорическими изображениями искусств (музыки, живописи, скульптуры), а также архитектуры. Автор этих панно не установлен. Известно, однако, что четыре декоративные картины, аллегорически изображающие времена года, которые украшали кабинет барона, написал Ф. А. Бруни. Б. И. Асварищ предположил, что и панно в Белой гостиной также принадлежат кисти этого художника. Тем более что монументальностью форм, характерной для художника академического направления, уравновешенностью горизонтальной композиции и рядом деталей они сходны с панно, созданным Бруни в 1859–1862 годах для одного из залов Старого Эрмитажа.

Хрустальные люстры, мебель и гармонирующие с ее обивкой портьеры с золочеными карнизами, а также ковры дополняли убранство Белой гостиной.

Второй зал анфилады — Парадная приемная. Ее стены были декорированы двумя большими вертикальными живописными полотнами, расположенными по обеим сторонам центральной двери (работа мюнхенских пейзажистов братьев Альберта и Рихарда Циммерманов). При входе в зал стояли светильники из китайского фарфора. Богатые резные карнизы хорошо сочетались с мебелью из карельской березы, а портьеры — с ее обивкой.

В небольшой проходной гостиной мебель была обита той же тканью, что использовалась для портьер. Картины и светильники на стенах делали комнату еще более нарядной. Она, продолжая анфиладу, вела в Голубую гостиную. Гостиная выделялась чрезмерной роскошью отделки. Стены ее были декорированы нарядной штофной тканью синего цвета с орнаментальным рисунком и отделялись друг от друга гермами-пилястрами. Камин из белого мрамора украшали фигуры девушек и большое надкаминное зеркало в золоченой раме. Фриз, карниз с модульонами, падуги были также позолочены. Мебель в стиле рококо имела обивку из той же штофной ткани, что и стены. Богатое убранство гостиной дополняли четыре хрустальные люстры работы русских мастеров. Плафон «Амур ведет Психею на Олимп» выполнен немецким художником Хансом фон Маре.

Проходная гостиная соединялась со столовой, главным украшением которой являлись три больших живописных полотна. Одно из них принадлежит кисти того же Маре — «Двор с гротом в мюнхенской королевской резиденции». Ныне оно выставлено в постоянной экспозиции искусства Германии XIX века в Эрмитаже. Картина эта, как и плафон в Голубой гостиной, не относится к шедеврам художника. Однако, если учесть, что работ Маре за пределами Германии практически нет, эти образцы декоративной живописи, не обычные для художника, представляют определенный интерес. Судя по старым фотографиям и акварелям Луиджи Премацци, над камином висели еще два полотна. Одно можно видеть здесь и сегодня. Это «Диана на охоте», написанная, вероятнее всего, известным австрийским художником Морицом фон Швиндом. В наших музеях его творчество вообще не представлено, поэтому полотно особенно ценно. Третья картина не сохранилась.

Две картины для особняка Штиглица В. Д. Сверчков заказал мюнхенскому художнику Карлу фон Пилотти, для которого 1850–1860-е годы явились вершиной популярности. Прославленный мэтр поставил условие: картины напишут в его мастерской и под его наблюдением лучшие из его учеников. Картины были закончены в 1864 году и сразу отправлены в Петербург. И «Возвращение с охоты», и «Полуденная беседа знатного венецианского общества» — интересные примеры академического искусства, отражающие вкусы середины XIX века. Документально подтверждено, что в художественном собрании Штиглица была работа известного немецкого живописца Ансельма Фейербаха. Картина «Крестьянский двор» Альберта Генриха Бренделя ныне хранится в Эрмитаже. Она была приобретена Штиглицем в 1868 году на академической выставке в Берлине.

Живописные полотна, находившиеся в особняке Штиглица, гармонично вписались в интерьеры. Причем это не просто более или менее удачно подобранные картины, что было явлением частым для петербургских особняков, а полотна огромных размеров, специально исполненные для конкретных залов. Коллекция картин при советской власти была передана во Всесоюзное объединение «Антиквариат», и, за немногим исключением, о их судьбе ничего не известно.

Однако продолжим своеобразную экскурсию по когда-то существовавшим залам и комнатам особняка Штиглица. В числе прочих находилась гостиная, декорированная двумя живописными медальонами, которые обрамляла лепнина в виде цветочных гирлянд. Лепной потолок был исполнен под дерево. Здесь стояла такая же мебель, как и в проходной гостиной, о которой речь шла ранее.

Из Белой гостиной двери вели в самый большой зал дворца — танцевальный. По всему его периметру на постаментах были установлены каннелированные колонны, стены украшала золоченая лепнина, а люнеты — овалы с горельефами танцующих путти. Хрустальные люстры работы французских мастеров, жирандоли, консоли, выполненные русскими мастерами, дополняли убранство зала.

Среди парадных помещений второго этажа необычным оформлением выделялась Черная гостиная, название которой связано с тем, что в ней стояла мебель, обитая черной тканью с желтым рисунком, и такого же цвета портьеры висели на окнах. Гостиная была обильно декорирована лепными позолоченными украшениями, зеркалами в резных рамах, хрустальными светильниками. Далее дверь вела в Мавританскую гостиную, стены которой покрывал сплошной резной орнамент растительного рисунка. Он был выполнен из мастики и расписан сусальным золотом и масляными красками яркого синего и красного цветов. Гармонично сочетались с убранством гостиной хрустальные люстры и такие же светильники на стенах. Дополняли интерьер восточные, наборного дерева банкетки и стулья.

Не менее богато выглядели, судя по акварелям Премацци, жилые покои хозяев, расположенные на первом этаже.

Журнал «Зодчий» писал: «Кто в Петербурге не знает это великолепное и грандиозное здание, украшающее Английскую набережную, этот несомненный перл в целом ряде оригинальных творений А. И. Кракау. Как много вкуса и художественной меры вложил он в обработку деталей и как талантливо сохранил целостность общего впечатления. Внутренность дворца, отделанная в стилях итальянского барокко, мавританском и эпохи французского ренессанса, говорит за тонкий вкус художника, его умение счастливо пользоваться местными условиями и добиваться значительных успехов полезной простотой».

До настоящего времени в доме сохранилось пять помещений, исполненных Кракау: столовая, концертный зал, Желтая гостиная, библиотека и приемная. В столовой в стиле ренессанса, отделанной светлыми резными дубовыми панелями, имеется камин из черного мрамора с малахитовыми вставками, декорированный живописью. На акварелях Премацци мы видим дубовый мебельный гарнитур с желтой сафьяновой обивкой. Два резных буфета из гарнитура и сейчас составляют убранство этого помещения. В концертном зале лепные украшения обрамляют четыре овальных портретных медальона; лица, изображенные на портретах, до сих пор не установлены. Желтая гостиная отделана золоченой лепниной и расписными панно из штофной ткани. Над дверными проемами — живописные десюдепорты с пасторальными сценами. Мебельный гарнитур, стоявший здесь ранее, был обит желтым шелком. В библиотеке находится двенадцать шкафов. Они имеют ту же резную отделку, что и три тамбура с дверями, ведущие в эту комнату. Дубовые резные панели стен и потолка библиотеки составляют единую композицию. И наконец, последнее помещение — приемная, скромный интерьер которой резко контрастирует с соседними комнатами, в частности с кабинетом, перестроенным в конце XIX века архитектором Максимилианом Егоровичем Месмахером.

Мысленно перенесемся в 1862 год. Александр Людвигович Штиглиц поселился в своем новом дворце на Английской набережной сразу после завершения отделочных работ. В это время он уже отошел от дел и жил на ренту с трех миллионов годового дохода, широко покровительствуя наукам и искусству. Обладая огромным капиталом, все состояние хранил только в русских банках, чего не делали многие его соотечественники. В ответ на замечание одного из банкиров о ненадежности такого капиталовложения Штиглиц заметил: «Отец мой и я нажили свое состояние в России, и если она окажется несостоятельной, то и я готов вместе с нею потерять все свое состояние».

Когда государству потребовалась помощь в постройке железных дорог, А. Л. Штиглиц, как мы знаем, первым субсидировал это строительство. Во время Крымской войны он помог правительству получить иностранный заем. Когда же остро встал вопрос о нехватке в России квалифицированных мастеров в художественной отрасли, А. Л. Штиглиц основал Училище технического рисования (ныне Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия, Соляной пер., 13), а затем филиалы в других городах России. Училище готовило живописцев, графиков и скульпторов для художественной промышленности, а также учителей рисования и черчения для средних общеобразовательных и профессиональных учебных заведений. Учащимся выплачивалась хорошая стипендия. Здание для Технического училища было также возведено по проекту А. И. Кракау при участии Р. А. Гедике.

Штиглиц передал в училище в качестве экспонатов с большим вкусом подобранные предметы декоративно-прикладного искусства, которые ранее находились в доме на Английской набережной. Кроме коллекции живописи, в особняке Штиглица имелось уникальное собрание шпалер и гобеленов. В своем завещании барон отписал училищу множество предметов декоративно-прикладного убранства и денежную субсидию. В качестве обоснования он писал: «Не имея потомков и желая навсегда связать свое имя с общеполезным для Российской империи учреждением». Сумма завещания составляла приблизительно 8 миллионов золотом.

Средства расходовались на перестройку училища, его содержание, оплату труда преподавателей, служащих, стипендии студентам, создание и пополнение библиотеки и коллекций. На средства Штиглица в Петербурге были открыты рисовальные классы для детей и взрослых — рабочих Нарвской мануфактуры, рисовальные классы в Ярославле для рабочих, Рисовальная школа в Иваново-Вознесенске, Рисовальное училище в Саратове. В Костромской губернии была создана художественно-ремесленная мастерская золотосеребряного дела. После смерти Александра Людвиговича в училище была установлена белая мраморная статуя, изображающая его сидящим в кресле.

Не имея своих детей, Штиглиц взял на воспитание, а затем удочерил девочку, вероятно, внебрачную дочь великого князя Михаила Павловича, — Надежду Михайловну Июневу. Когда она выходила замуж за члена Государственного совета Александра Александровича Половцова, Штиглиц подарил ей миллион деньгами и особняк на Большой Морской улице (ныне дом 52). После смерти А. Л. Штиглица в 1884 году дворец на Английской набережной унаследовала Надежда Михайловна, которая продала его в 1887 году великому князю Павлу Александровичу.

Впервые Павел Александрович увидел дом 5 ноября 1886 года. Он приехал смотреть его со своим братом, великим князем Сергеем Александровичем. Братья были приятно поражены не только пышностью отделки, но и размерами здания, его удобной планировкой. Половцов, зная о денежных делах великого князя, сомневался, имеет ли Павел Александрович средства купить этот дом. Хозяева желали продать особняк только в хорошие руки и хотя бы за два миллиона рублей, так как А. Л. Штиглицу дом обошелся более чем в три с половиной миллиона. Великий князь вел переговоры с Половцовым через свое доверенное лицо — вице-адмирала Дмитрия Сергеевича Арсеньева, который сразу заявил, что Павел Александрович может дать не более полутора миллионов. Половцов настаивал на большей сумме, но благодаря вмешательству Надежды Михайловны, которой Павел Александрович импонировал в качестве хозяина дома, вопрос был решен — дом продали за один миллион шестьсот тысяч рублей золотом.

Великий князь купил этот дом перед своей первой женитьбой — на великой княгине Александре Георгиевне. «Этой симпатичной чете было легко занять выдающееся положение в Петербурге», — писал один из современников. Брак был очень счастливым, но после вторых родов Александра Георгиевна скончалась. Через какое-то время Павел Александрович увлекся женой одного из адъютантов великого князя Владимира Александровича, Ольгой Валериановной Пистолькорс. Она развелась с мужем, но, ввиду близости Павла Александровича к престолу, ему не было дано разрешения на морганатический брак. Павел Александрович уехал за границу и тайно обвенчался. Николай II запретил ему въезд в Россию и лишил всех чинов. После убийства великого князя Сергея Александровича император вернул Павлу Александровичу генерал-адъютантский мундир и разрешил присутствовать на похоронах любимого брата. Вскоре было дано разрешение на въезд в Россию и морганатической супруге великого князя, которая после бракосочетания с ним получила титул и фамилию графини Гогенфельзен, а в 1915 году — титул и фамилию Палей. Павел Александрович с семьей вновь поселился в доме на Английской набережной. Здание поддерживалось в хорошем состоянии даже в то время, когда великий князь жил за границей.

Продавая дом, Половцов убедительно советовал Павлу Александровичу не делать каких-либо изменений сразу, а пожить здесь какой-то срок. Но реставрация интерьеров в главном корпусе, выходившем фасадом на набережную, началась сразу же после покупки. Переделками занимался архитектор М. Е. Месмахер. Он заново отделал жилые комнаты в восточной части первого этажа. До недавнего времени сохранялось одно из самых интересных помещений — кабинет с резным дубовым потолком и камином, имеющим сложное скульптурное обрамление.

Позднее по проекту архитектора Николая Владимировича Султанова во втором этаже дворового флигеля была устроена домовая церковь во имя Святой мученицы Царицы Александры с двухъярусным иконостасом из золоченого цинка, Царские Врата которого были привезены из Саввино-Сторожевого монастыря.

Последняя значительная перестройка особняка относится к 1898–1899 годам, когда английская фирма «Майпл и Ко» по собственному проекту отделала личные комнаты великого князя в западной части первого этажа. Кабинет и бильярдная были оформлены панелями из красного дерева, а библиотека декорирована светлым дубом. Тогда же известная в Петербурге фирма Ф. Мельцера выполнила наборные паркеты в приемной и концертном зале.

В феврале 1918 года особняк был продан Русскому обществу заготовления снарядов и воинских припасов. Находившаяся здесь церковь была перенесена в Царскосельский особняк великого князя в Пашковском переулке (современный адрес — Советский пер., 2).

Павел Александрович Романов в 1919 году был расстрелян, а княгиня Палей с двумя дочерьми уехала во Францию. Особняк национализировали, долгие годы в нем размещались различные учреждения. С 1968 года особняк взят под охрану государства. В 1988 году началась плановая научная реставрация здания. Его предполагалось использовать как музейно-выставочный комплекс. С переменой власти реставрация прекратилась и более десяти лет пустующий особняк продолжал разрушаться. В настоящее время, по слухам, так как вход полностью закрыт для исследователей, идут реставрационные работы.

Дом А. И. Остермана-Толстого

Английская набережная, 10 (Галерная улица, 9)

Этот дом по Английской набережной в начале XIX века считался одним из самых богатых в Петербурге.

Первым хозяином участка, на котором он был построен, по документам значится капитан морского флота Валларант. Второй владелец, Ричард Козенс — весьма заметная фигура среди близких Петру I людей. В течение двадцати лет он жил в Петербурге, возглавляя на Адмиралтейских верфях работы по постройке девяти кораблей, и в 1723 году был произведен царем в звание капитан-командора. В Англии его сына, известного пейзажиста Александра Козенса, родившегося в России, даже считали сыном Петра I.

Выделяя этот участок Р. Козенсу, Петр I обещал ему возвести дом за казенный счет, но царь умер, а дом так и не был тогда построен — владелец участка успел лишь заложить для него фундамент.

Когда же в 1733 году императрица Анна Иоанновна потребовала по этому поводу объяснений от Р. Козенса, тот, напомнив ей об обещании царя, ответил, что у него нет средств на возведение здания. Участок после выплаты Козенсу суммы, затраченной на фундамент, был отобран.

В 1735 году императрица отдала этот участок Александру Львовичу Нарышкину — двоюродному брату Петра I.

Сохранившиеся планы и рисунки говорят о том, что к 1738 году А. Л. Нарышкин уже выстроил каменный дом, обращенный фасадом на набережную. Архитектор не установлен. Известно лишь, что в доме жили сам Александр Львович, его жена Елена Александровна, их сыновья Александр и Лев, дочь Аграфена.

После смерти Александра Львовича хозяйкой участка стала его вдова, а затем старший сын Александр Александрович, камергер великого князя Петра Федоровича (будущего императора Петра III), позже обер-гофмейстер императорских высочеств. Его жена, Анна Никитична (урожденная Румянцева), была близкой подругой Екатерины II, наперстницей в ее сердечных делах. Привязанность императрицы к ней была столь велика, что с этим приходилось считаться даже фаворитам. Так, поговаривали, что Платон Зубов занял место фаворита Мамонова не без участия Анны Никитичны. Екатерина II не раз отмечала ее «особые заслуги»: была она пожалована в статс-дамы, награждена орденом Святой Елены. Сумела Нарышкина снискать расположение и Павла I, который назначил ее гофмейстериной Высочайшего двора…

При Нарышкиных в 1770-х годах производились крупные ремонтные работы. Главный дом был перестроен. А. Н. Петров высказал предположение, что автором проекта перестройки был Ж.-Б. Валлен-Деламот, но документально это не подтверждено.

В 1790-х годах Анна Никитична переселилась к своему двоюродному племяннику, графу Н. П. Румянцеву, а особняк в начале XIX века продала генералу от инфантерии, шефу лейб-гвардии Павловского полка, командиру гренадерского корпуса, герою Отечественной войны 1812 года, графу Александру Ивановичу Остерману-Толстому.

Новый хозяин дома принадлежал к одной из самых старых русских фамилий — Толстым. Его отец — генерал-поручик и директор Кадетского корпуса Иван Матвеевич Толстой. Двойная фамилия сына объясняется тем, что в 1796 году с высочайшего разрешения ему передали свой титул и имущественные права бездетные родственники — братья Федор и Иван Андреевичи Остерманы.

Слава «неустрашимого» прочно утвердилась за А. И. Остерманом-Толстым. Он был награжден многими орденами и медалями, удостоен золотой, украшенной алмазами шпаги с надписью: «За храбрость». Орден Святого Александра Невского он получил за Бородинское сражение. Современники вспоминали, как «граф Остерман-Толстой со своим Четвертым корпусом сменил Раевского. ‹…› Он сам несколько раз водил полки отбивать атаки французов и до тех пор находился в передовых линиях центра, пока, сильно контуженный, не принужден был оставить поле сражения». На военном совете в Филях Остерман-Толстой произнес слова, вошедшие в историю: «Москва не составляет России: наша цель не в одном защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии».

После ранения А. И. Остерман-Толстой некоторое время жил в своем доме на Английской набережной. Он задумал его существенно перестроить. Работы, которыми руководил сам хозяин, производились с таким размахом, что о них заговорили в Петербурге. Однако быстрому завершению помешала продолжавшаяся война. Граф не мог оставаться дома, когда страна была еще в опасности. Он вновь вернулся в действующую армию. В мае 1813 года в сражении под Бау ценом Остерман-Толстой получил ранение, но продолжал руководить войсками, пока не лишился сознания. В августе под Кульмом был тяжело ранен в левую руку. Прямо на поле боя руку ампутировали. По рассказам очевидцев, боясь, что не сможет превозмочь боль и сдержать стонов, граф приказал во время операции играть походному оркестру.

Только в августе 1817 года А. И. Остерман-Толстой возобновил работы по реконструкции своего петербургского дома. Из воспоминаний декабриста Д. И. Завалишина мы знаем, как выглядел этот особняк: «Дом графа в Петербурге на Английской набережной был отделан тогда едва ли не великолепней всех зданий столицы. Отделка только белой залы стоила 46 тысяч рублей. Надо сказать, что Остерман в Александре I чтил не только государя, но и полководца, и эта зала, где находился бюст Александра I, походила скорее на храм, чем на комнату. Зала была двухсветная. В глухих боковых стенах с одной стороны стояла 3,3-метровая статуя Александра I работы Кановы. Перед ней — две курильницы, в четырех углах на высоких постаментах стояли бюсты Петра I (как полководца), П. А. Румянцева, А. В. Суворова, М. И. Кутузова. Стены искусственного белого мрамора с золотой арматурой, пол ясеневый. Зала освещалась большими люстрами. Имелись хоры для музыки и певчих и огромный камин. Хоры были закрыты двумя транспарантными картинами, изображавшими два решительных момента войны России с Наполеоном: Лейпцигское сражение и вступление союзников в Париж. На огромной мраморной плите у камина стояли фарфоровая ваза, подаренная Остерману Александром I, и золотой кубок, осыпанный дорогими каменьями, поднесенный победителю за Кульмское сражение богемскими и венгерскими магнатами, имения которых были, благодаря этой победе, спасены от разграбления. Мраморную плиту поддерживали две статуи с портретными лицами. Они изображали тех двух гренадеров Павловского полка, которые подобрали и унесли из боя Остермана-Толстого, когда его ранило в руку».

Трагический момент из жизни графа нашел и иное воплощение. В одной из комнат дома был установлен надгробный памятник самому хозяину работы А. Кановы. Скульптор запечатлел его лежащим, левая рука покоится на барабане, который стал в свое время операционным столом, а в корпус барабана вставлены часы, показывающие время ранения. На них надпись по-латыни: «Видит час, но не знает час того часа, в который человека постигнет известная участь».

В другой комнате находилось скульптурное изображение супруги графа, Елизаветы Алексеевны (урожденной Голицыной), работы того же Кановы.

Каждая из комнат особняка была чем-нибудь да примечательна. Так, всеобщее внимание привлекала гостиная, стены которой были выложены распиленными бревнами, придававшими ей вид русской избы. Причем стены дома имели такую толщину, что в них свободно размещались диваны.

Надо отметить, что граф Александр Иванович был известным шутником и охотником до всяких розыгрышей и мистификаций. В столовой на специальных подставках сидели у него живые орлы, а во время обедов за спинами гостей нередко стояли выдрессированные медведи с алебардами. Очевидцы рассказывали, что однажды А. И. Остерман-Толстой, разгневавшись на чиновников и дворянство одной из губерний, приказал нарядить медведей в мундиры, которые принято было носить в той самой губернии…

Удивляли в доме даже окна — цельные, из богемского стекла. Каждое стекло стоило 700 рублей. Зеркальные эти окна отражали свет и придавали особняку загадочный вид.

Вот какую зарисовку знаменитого дома оставил А. С. Пушкин в романе «Евгений Онегин»:

Усеян плошками кругом,

Блестит великолепный дом;

По цельным окнам тени ходят,

Мелькают профили голов

И дам и модных чудаков…

На пышных приемах у Остермана собирался весь светский Петербург. Частыми гостями бывали здесь писатели, художники, артисты.

Есть еще один любопытный эпизод, связанный с данным домом. В те годы жил во дворовом флигеле адъютант А. И. Остермана-Толстого (шефа лейб-гвардии Павловского полка), будущий известный писатель Иван Иванович Лажечников. Он вспоминал позднее:

— Квартира моя в доме графа Остермана-Толстого выходила на Галерную. Я занимал в нижнем этаже две комнаты, но первую от входа уступил приехавшему за несколько дней до того времени, которое описываю, майору (Денисевичу), служившему в штабе одной из дивизий корпуса, которым командовал граф.

В одно прекрасное (помнится, зимнее) утро — было ровно три четверти восьмого, — только что успев окончить свой военный туалет, я вошел в соседнюю комнату, где обитал мой майор, чтоб приказать подавать чай. Денисевича не было в это время дома; он уходил смотреть, все ли исправно на графской конюшне. Только что я ступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомых лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке. За ним выступали два молодца-красавца, кавалерийские гвардейские офицеры, погромыхивая своими шпорами и саблями.

При взгляде на воинственных ассистентов статского посетителя Денисевич видимо смутился, но вскоре оправился и принял также марциальную осанку. «Что вам угодно?» — сказал он статскому довольно сухо. «Вы это должны хорошо знать, — сказал статский. — Вы назначили мне быть у вас в восемь часов (тут он вынул часы), до восьми остается еще четверть часа. Мы имеем время выбрать оружие и назначить место…» Все это было сказано тихим, спокойным голосом, как будто дело шло о назначении приятельской пирушки. Денисевич мой покраснел как рак и, запутываясь в словах, отвечал: «Я не затем звал вас к себе… я хотел вам сказать, что молодому человеку, как вы, нехорошо кричать в театре, мешать своим соседям слушать пьесу, что это неприлично…» — «Вы эти наставления читали мне вчера при многих слушателях, — сказал более энергичным голосом статский, — я уж не школьник и пришел переговорить с вами иначе. Для этого не нужно много слов: вот мои два секунданта; этот господин военный (тут указал он на меня), он не откажется, конечно, быть вашим свидетелем. Если вам угодно…» Денисевич не дал ему договорить: «Я не могу с вами драться, — сказал он, — вы молодой человек, неизвестный, а я штаб-офицер…» При этом оба офицера засмеялись, я побледнел и затрясся от негодования, видя глупое и униженное положение, в которое поставил себя мой товарищ, хотя вся эта сцена была для меня загадкой. Статский продолжал твердым голосом: «Я русский дворянин, Пушкин: это засвидетельствуют мои спутники, и потому вам не стыдно иметь будет со мною дело».

При имени Пушкин блеснула в голове моей мысль, что передо мною стоит молодой поэт, таланту которого уж сам Жуковский поклонялся, корифей всей образованной молодежи Петербурга, и я спешил спросить его: «Не Александра ли Сергеевича имею честь видеть перед собою?» — «Меня так зовут», — сказал он улыбаясь.

«Пушкину, — подумал я, — Пушкину, автору Руслана и Людмилы, автору стольких прекрасных мелких стихотворений, которые мы так восторженно затвердили, будущей надежде России, погибнуть от руки какого-нибудь Денисевича; или убить какого-нибудь Денисевича и жестоко пострадать… нет, этому не быть! Во что б ни стало, устрою мировую, хотя б пришлось немного покривить душой. ‹…› Признаюсь, я потратил ораторского пороху довольно, и недаром. Денисевич убедился, что он виноват, и согласился просить извинения. Тут, не дав опомниться майору, я ввел его в комнату, где дожидались нас Пушкин и его ассистенты, и сказал ему: „Господин Денисевич считает себя виноватым перед вами, Александр Сергеевич, и в опрометчивом движении, и в необдуманных словах при выходе из театра; он не имел намерения ими оскорбить вас“. — „Надеюсь, это подтвердит сам господин Денисевич“, — сказал Пушкин. Денисевич извинился… и протянул было Пушкину руку, но тот не подал ему своей, сказав только: „Извиняю“, — и удалился со своими спутниками, которые очень любезно простились со мною».

В доме Остермана-Толстого происходили и другие интересные и важные события. Александр Иванович был на редкость колоритной личностью, вызывавшей разноречивые толки. Человек чрезвычайно богатый, жестокий крепостник, он, однако, ненавидел Николая I — «палкина» и был связан с декабристами. В его доме жил декабрист Д. И. Завалишин.

Остерман-Толстой всячески старался смягчить участь декабристов. И это ему удалось в отношении своего внучатого племянника Александра Голицына, однако брата его, Валериана, отстоять так и не смог. Это настолько подействовало на графа, что он, уже немолодой больной человек, решил покинуть Россию и в 1830-х годах уехал за границу.

П. А. Вяземский так отзывался об А. И. Остермане-Толстом: «Нравственные качества его, более других выступавшие, были: прямодушие, откровенность, благородство и глубоковрезанное чувство народности, впрочем, не враждебной иноплеменным народностям».

Но, пожалуй, лучше всего Александра Ивановича характеризуют слова, сказанные им маркизу Паулуччи: «Для вас Россия — мундир ваш, вы его надели и снимете, когда хотите. Для меня Россия — кожа моя». Жизнь распорядилась по-своему: умер граф за границей, в Швейцарии, в 1857 году.

Но дом на Английской набережной был продан еще при жизни А. И. Остермана-Толстого — 29 октября 1837 года. Его купила за 400 тысяч рублей графиня Варвара Александровна Полье. В 1867 году дом официально перешел к Воронцовым-Дашковым. Но, по воспоминаниям современников, уже в 1840-х годах эта семья давала в нем балы.

В публикациях 1990-х годов появились сведения о другом местожительстве Воронцовых-Дашковых в 1830–1840-е годы. Однако в конце XIX — начале XX века, когда еще имелись свидетели тех событий, проживание Воронцовых-Дашковых на Английской набережной не вызывало сомнений. В книгах М. И. Пыляева, П. И. Столпянского, В. А. Соллогуба говорится, что балы Воронцовых-Дашковых проходили в доме 10 по Английской набережной.

Новая же версия скорее всего основана на справочных материалах, по которым особняк под номером 30 на Дворцовой набережной был собственностью Ирины Ивановны Воронцовой, матери Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова, а затем перешел к сыну. Согласно тем же источникам, дом 10 на Английской набережной принадлежал тогда княгине В. П. Бутер ди Радали. Однако по многочисленным свидетельствам современников, она в эти годы проживала в большом парголовском доме, где и устраивала приемы. Известно, что Бутер ди Радали подарила особняк на Английской набережной Андрею Павловичу Шувалову, который, в свою очередь, жил с супругой, Софьей Михайловной (урожденной Воронцовой), совсем в другом доме.

В XVIII–XIX веках были нередки случаи, когда дома сдавались владельцами без оформления документов, особенно если речь шла об известных лицах, да к тому же близких родственниках. С. М. Шувалова приходилась троюродной сестрой И. И. Воронцову-Дашкову.

Так почему бы Воронцовым-Дашковым — богатой супружеской паре, занимавшей видное положение в обществе, — не жить «своим домом», снимая здание на Английской набережной?

К тому же представляется весьма проблематичной возможность проведения роскошных балов в доме 30 на Дворцовой набережной, находящемся в непосредственной близости от Зимнего дворца. Ведь недаром это здание уже в середине XIX века стало числиться как «Запасной дом Его Императорского Величества».

Итак, балы у Воронцовых-Дашковых. «В день бала, или, скорее, в вечер торжества, дом графа представлял собой великолепное зрелище, — вспоминал литератор В. А. Соллогуб, — на каждой ступени роскошной лестницы стояло по два ливрейных лакея: внизу в белых кафтанах — ливрея Дашковых, на второй половине лестницы в красных кафтанах — ливрея Воронцовых… Мажордом ‹…› в черном бархатном фраке, коротких бархатных панталонах, чулках и башмаках, со шпагою сбоку и треуголкой под локтем».

Дом блистал богатством. Все было обставлено изысканно и со вкусом. Ужин для императрицы сервировался на отдельном небольшом столе на посуде из чистого золота. Все приемы Воронцовых-Дашковых отличались великолепием и врожденным барством.

Иван Илларионович Воронцов в 1807 году, в возрасте семнадцати лет, унаследовал после кончины Екатерины Романовны Дашковой ее имения, а с ними и право именоваться графом Воронцовым-Дашковым. В жизни он добился многого: стал действительным тайным советником, обер-церемониймейстером, членом Государственного совета, вице-канцлером Российской империи и царских орденов. Воронцов-Дашков был фигурой заметной при дворе, как говорили современники, обладал внешностью дипломата. Не случайно в 1822–1827 годах он был посланником в Мюнхене (Бавария), а затем в Турине (Сардиния). К тому же граф имел прелестную жену — Александру Кирилловну, урожденную Нарышкину.

Юную супругу царедворца по праву называли «самой блистательной звездой» на столичном небосклоне. В. А. Соллогуб писал о ней: «Много случалось встречать мне на моем веку женщин гораздо более красивых, может быть даже более умных, хотя графиня Воронцова-Дашкова отличалась необыкновенным остроумием, но никогда не встречал я ни в одной из них такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью. Живым ключом била в ней жизнь и оживляла, скрашивала все ее окружающее».

Александра Кирилловна была в числе немногих женщин, которые посещали сугубо мужской салон В. А. Соллогуба (в салон, кроме А. К. Нарышкиной, были допущены Е. П. Ростопчина, Э. К. Мусина-Пушкина и А. К. Демидова). Правда, дабы не отвлекать мужчин от умных бесед, дамам предписывалось появляться там в самых простых и скромных нарядах.

Пушкин не раз бывал у Воронцовых. Именно там произошло событие, о котором С. Н. Карамзина, дочь историка, в письме от 30 января 1837 года сообщала мужу: «…считают, что на балу у Воронцовых в прошлую субботу раздражение Пушкина дошло до предела, когда он увидел, что его жена беседовала, смеялась и вальсировала с Дантесом». Уезжая от них, Пушкин сказал тетушке: «Он не знает, что его ожидает дома». То было письмо Геккерну — оскорбительное вне всякой меры и послужившее поводом к дуэли.

Об этом же бале у Воронцовых-Дашковых записала в своем дневнике и Д. Ф. Фикельмон: «…на одном балу Дантес так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно. Чаша переполнилась, больше не было никакого средства остановить несчастье».

Этот злополучный бал, на котором А. С. Пушкин принял бесповоротное роковое решение, состоялся 23 января 1837 года, а спустя четыре года, в феврале 1841 года, появление на балу у Воронцовых-Дашковых М. Ю. Лермонтова стало важным звеном в цепи событий, которые привели его к трагической гибели.

Лермонтов приехал в Петербург из кавказской ссылки 6 февраля 1841 года, а бал, куда он был приглашен, состоялся 9 февраля. Соскучившийся на Кавказе по светским беседам, поэт не мог отказать себе в удовольствии увидеть петербургское общество, друзей, полюбоваться очаровательной хозяйкой дома, которой он незадолго до этого посвятил такие строки:

Как мальчик кудрявый, резва,

Нарядна, как бабочка летом;

Значенья пустого слова

В устах ее полны приветом.

Ей нравиться долго нельзя:

Как цепь ей несносна привычка,

Она ускользнет, как змея,

Порхнет и умчится, как птичка.

Таит молодое чело

По воле — и радость и горе.

В глазах — как на небе светло,

В душе ее темно, как в море!

К несчастью Лермонтова, на балу присутствовали члены императорской семьи, посчитавшие «неприличным и дерзким» появление в их кругу опального поэта. Лермонтова поспешили отправить обратно на Кавказ. Правда, ему на какое-то время все же удалось задержаться в Петербурге, и произошло это только благодаря усилиям А. К. Воронцовой-Дашковой, хлопотавшей перед самим императором.

С именем графини связано еще одно событие, взбудоражившее литературный Петербург. Речь идет о несостоявшейся дуэли Н. А. Некрасова…

После смерти Воронцова-Дашкова в 1854 году Александра Кирилловна стала женой француза, барона де Пуальи, уехала с ним в Париж, а через два года неожиданно умерла. Ее кончина вызвала немало толков в России. Ходили даже слухи, будто бы муж тиранил ее и в конце концов отравил медленно действующим ядом.

Поэтическую версию судьбы русской аристократки, угасшей на чужбине в нищете и безвестности, представил Н. А. Некрасов в стихотворении «Княгиня».

В действительности все обстояло иначе. Второй муж А. К. Воронцовой-Дашковой вовсе не был извергом, и умирала она совсем не в больнице, а среди роскоши в собственном доме. Дочь графини, жена Ф. И. Паскевича-Эриванского, жила тогда в Париже и присутствовала при кончине матери. Таким образом, судьба Воронцовой-Дашковой никак не совпадала с судьбой «Княгини» у Некрасова.

Однако барон де Пуальи, не то прочитав перевод некрасовского стихотворения в путевых заметках А. Дюма, не то узнав о нем от самого писателя, с которым был лично знаком, счел себя глубоко оскорбленным. Он приехал со своими секундантами в Петербург, чтобы вызвать Некрасова на дуэль. Поэт вызов принял и даже, по свидетельству А. Я. Панаевой, ездил в тир — поупражняться в стрельбе из пистолета.

Друзья были встревожены не на шутку. Никто не хотел допустить того, чтобы еще один русский поэт был убит на дуэли французом. Наконец им удалось убедить де Пуальи отказаться от вызова.

Надо отметить, что отдельные черты А. К. Воронцовой-Дашковой легли в основу образа княгини Р. в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети».

Но вернемся к судьбе дома. В 1858–1864 годах в нем была реконструирована парадная лестница, и к западному дворовому флигелю пристроено новое полуциркульное помещение для алтаря домовой церкви. Работы велись под руководством архитектора Людвига Петровича Феррацини. Участие в них принимала фирма братьев Ботта, известная своими работами в крупнейших дворцовых сооружениях. Тогда же подвергся переделкам самый большой зал в особняке — Белый, где лепку осуществил итальянский скульптор А. Молирани. Плафон расписывал А. Висконти, а Ф. Денисов выполнил резьбу по дереву.

В ноябре 1868 года произошел пожар и выгорела половина главного трехэтажного дома. Пострадали многие помещения, среди которых оказался и Белый зал. Восстановлением утраченных после пожара интерьеров занимался архитектор Людвиг Фонтана.

Сегодня, как и в XVIII–XIX веках, главный фасад здания имеет центральный подъезд, завершающийся большим балконом. Подъезд декорирован колоннами и пилястрами ионического ордера и хорошо гармонирует с общим обликом всего дома, построенного в стиле раннего классицизма.

При входе в дом открывается большой вестибюль, откуда видна беломраморная лестница. Вестибюль сохранил композицию и отделку XVIII века: два ряда дорических колонн делят его на три части. Прямоугольные лепные сандрики над дверьми со сценками на сюжеты античной мифологии, ниши, завершенные раковинами, в которых ранее находилась скульптура, да и общий серовато-бежевый тон вестибюля придают ему определенную изысканность. Установленные при входе на лестницу два бронзовых торшера с гербами бывших владельцев прекрасно дополняют убранство этого помещения. Лестничный интерьер хорошо освещен. Напротив трех больших окон на верхней площадке расположены такого же размера зеркальные двери. Это противостояние окон и зеркал еще более усиливает освещенность помещения, особенно в солнечный день.

На верхней площадке четыре двери. Две из них ведут в парадные залы, две другие — в боковые анфилады. Через центральные двери — проход в зал, декоративные элементы которого можно отнести к XVIII веку. Почти квадратный, он имеет дверные и оконные проемы с арочными завершениями, украшенными орнаментальной лепниной. Его трем окнам также «противостоят» зеркала. Помещение это граничит с уже известным нам Белым залом. В нем же, огромном, двухсветном, есть ложа для оркестра, что говорит о его назначении. Зал перенасыщен лепниной: здесь фигуры путти, панно, медальоны и цветочный орнамент. Завершает богатое оформление зала огромная бронзовая с позолотой люстра XIX века.

Из других помещений дома наиболее привлекает внимание небольшой кабинет с окнами во двор. Стены его облицованы серым мрамором, украшены лепниной и пятью живописными вставками. А. Н. Петров высказал предположение, что автором этих панно мог быть известный мастер декоративной живописи А. И. Бельский. Петров писал: «Автор панно, как и десюдепортов в комнатах первого этажа, неизвестен. ‹…› Панно на стенах замечательны не только по композиции, изысканности замысла, декоративному изяществу, роднящему их с панно Бельского, а также с живописными панно в помещениях Китайского дворца в Ораниенбауме, но и своей хорошей сохранностью. Они не пострадали от неумелой реставрации и подновлений».

Бесспорный интерес представляют вытянутая в длину гостиная из темно-розового искусственного мрамора и помещения, ведущие в домашнюю церковь.

В детских комнатах на первом этаже имеются живописные десюдепорты, исполненные в технике гризайль, с сюжетами из жизни амуров. Эти комнаты облицованы искусственным мрамором и частично сохранили отделку.

Особняк принадлежал семье Воронцовых-Дашковых до 1917 года. После революции здание было национализировано. Долгое время оно не имело постоянного съемщика, одно учреждение сменяло другое. В 1934 году особняк передали Ленинградскому отделению Всесоюзной торговой палаты, которое и располагалось в нем более пятидесяти лет. С 1988 года в здании находилось акционерное объединение «Технохим». В 2002 году было принято решение о передаче его в ведение Правительства Российской Федерации.

Сенат

Английская набережная, 2 — Галерная улица, 1

Следующие два здания — Сенат и Дом Лавалей — как и в начале XX века объединены внутренними помещениями. Сегодня в этих домах располагается Конституционный суд Российской Федерации.

Сегодня на Английской набережной сохранилась та же планировка участков, что и в XVIII–XIX веках. Главное здание находится на набережной, параллельно ему на Галерной улице расположен бывший доходный дом, имеющий свою собственную нумерацию. Между ними целый комплекс зданий — флигеля и самостоятельные дворовые строения. Все они числятся под номерами с Галерной улицы.

В этом рассказе, как и в других рассказах о домах на Английской набережной, речь идет не только о главном доме, но и обо всем комплексе примыкающих к нему строений, поэтому в заглавии указан двойной адрес.

Величественное здание Сената было построено по проекту Карла Ивановича Росси в 1829–1834 годах, и с тех пор его внешний облик не менялся. Участок, на котором расположен Сенат, имеет довольно сложную историю.

Первое появившееся здесь строение принадлежало князю Александру Даниловичу Меншикову, который, переезжая с Васильевского острова на Адмиралтейский, останавливался в богато убранных комнатах собственного дома.

Существуют различные версии приобретения Меншиковым этого участка: П. Н. Петров считает, что князь построил дом после указа Петра I от 1714 года о застройке набережной; П. Н. Столпянский, М. П. Устинов и другие утверждали, что Александр Данилович самовольно захватил участок и построил дом до петровского указа; С. М. Троицкий писал, что этот участок с домом был взят Меншиковым за долги у генерал-майора Григория Петровича Чернышева. Так или иначе, но во всех перечнях домов (начиная с 1714 года) участок, ближе всего находящийся к Адмиралтейству, до 1727 года принадлежал А. Д. Меншикову.

Светлейший князь сдавал дом внаем, выручая немалые по тем временам деньги.

Сохранился интереснейший документ Н. И. Струнина, служителя домовой канцелярии князя, из которого мы узнаем, кто и какие помещения занимал в этом доме в 1724 году. «В одних каморках» — «иноземка» Софья Григорьевна, с которой брали по четыре рубля в месяц, в двух «больших каморках» — «адмиралтейского ведения прапорщик Лукьян Сергеев Пушкин». В верхнем этаже снимал две «палаты и три каморки» служитель голштинского герцога Липман. В «деревянных хоромах» этого же дома в одной «малой комнате» жил кухмистр вице-адмирала Корнелиуса Крюйса Ф. К. Барабанов, отдельные «светлицы» занимали француз Рус, некто Петров, Симон Яганов. В маленькой каморке ютился денщик доктора Палия — Г. Л. Соколов. В июле 1724 года конюх генерала Бассевича нанял у Меншикова за пять рублей в месяц конюшню и «каморку».

Перечень показывает довольно пестрый по социальному положению состав жильцов доходного дома Меншикова.

Из описаний П. Н. Петрова и П. Н. Столпянского известно, что стоявшие позади дома мазанки использовались для размещения здесь первой школы лепки и художественной резьбы (в начале XVIII века было открыто девятнадцать подобных школ в Петербурге), в которой преподавал французский архитектор Жан-Батист Леблон.

После ссылки Меншикова в 1727 году его дом какое-то время находился в ведении конторы конфискаций. В 1732 году участок «со всякими каменными и прочими строениями и со всеми приготовленными к тем домам наличными припасами» был пожалован в вечное потомственное владение Генриху-Иоганну Фридриху (Андрею Ивановичу) Остерману — графу, генерал-адмиралу, вице-канцлеру, члену Верховного тайного совета, влиятельнейшему сановнику при дворе Анны Иоанновны.

Когда же в 1741 году Остерман был сослан в Сибирь Елизаветой Петровной, она подарила дом графу Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину, поддержавшему ее при восшествии на российский престол. В 1740-е годы граф был пожалован вице-канцлером, стал сенатором, затем канцлером. А. П. Бестужев-Рюмин во времена правления Елизаветы Петровны практически руководил внешней политикой России.

В 1744–1747 годах он полностью перестроил подаренный ему дом, превратив его в особняк, соперничавший с лучшими образцами петербургского зодчества той поры. Со стороны Старо-Исаакиевской (Галерной) улицы служебные корпуса здания соединяла возвышавшаяся над въездом во двор трехъярусная башня с часами. Эти часы, привезенные канцлером из-за границы, своими размерами и богатым оформлением славились на весь Петербург. В новом особняке Бестужев торжественно справил свадьбу одного из своих сыновей с фрейлиной, графиней Разумовской.

Участие канцлера в дворцовых интригах привело к тому, что он был в 1758 году обвинен в заговоре (в пользу будущей императрицы Екатерины II), приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой в его можайскую вотчину, село Горетово. Екатерина II, вступив на престол, поспешила в 1762 году оправдать и возвратить из ссылки Бестужева-Рюмина. Однако его дом на Английской набережной уже был занят Сенатом.

Вероятно, еще при Бестужеве-Рюмине в постройках со стороны Галерной улицы располагалась канцелярия Сената, а после ссылки владельца Сенат занял свободные помещения и в главном доме. Особняк оценили и бывшему хозяину за него уплатили денежную компенсацию.

Экзекутором первого департамента, затем статс-секретарем «у принятия прошений», а с 1793 года сенатором служил в Сенате поэт Гавриил Романович Державин.

Благодаря запискам, составленным Державиным в период службы в Сенате, мы знаем, что в 1779 году поэт наблюдал за перестройками дома и украшением зала общих собраний Сената, которые производились под руководством архитектора П. Патона. Тогда зал общих собраний был украшен лепными барельефами и медальонами, исполненными скульптором Ж. Д. Рашеттом по рисункам Г. И. Козлова. Замысел же аллегорических изображений и композиций принадлежал другу и родственнику Державина — архитектору, скульптору, художнику, поэту Николаю Александровичу Львову.

Изображение здания на гравюре Б. Патерсена «Сенатская (Петровская) площадь и памятник Петру I» ничего общего с нарядным домом Бестужева не имеет. Судя по всему, в 1780-х годах здание переделали (предположительно по проекту архитектора И. Е. Старова). И хотя фасад был оформлен в стиле классицизма, он не отвечал требованиям, предъявляемым к облику высшего государственного учреждения. Здание порядочно обветшало и изнутри. Старые его стены в 1808 году укреплялись «железными связями», а в большом зале были поставлены подпоры в виде колонн. В это же время заменялись перекрытия, устанавливались новые балки и стропила. За работами наблюдал архитектор Андрей Никифорович Воронихин.

В 1810-х годах по проекту архитектора Людвига Ивановича Шарлеманя со стороны Галерной улицы к зданию Сената был пристроен новый флигель в три этажа и изменено крыло здания, занятое сенатской типографией. Новый флигель украшали десять колонн и выносной карниз с медальонами. Эти архитектурные элементы Карл Росси позже использовал при создании нового фасада, выходившего на Галерную улицу.

В 1820-е годы стала всем очевидна необходимость коренной реконструкции здания. После победы над Наполеоном за Россией прочно утвердилась слава одной из сильнейших держав Европы, и высший орган государственной власти — Сенат — требовал соответствующего помещения. Число служащих этого учреждения значительно увеличилось: тесные кабинеты, коридоры, присутственные места были переполнены. В августе 1827 года император Николай I посетил Сенат и отдал распоряжение о немедленной перестройке его здания (П. Н. Столпянский считал главной причиной, побудившей Николая I потребовать перестройки здания Сената, желание уничтожить еще одного «участника» событий 14 декабря 1825 года, так как артиллерией был значительно разбит угол дома). С этой целью был создан специальный комитет под председательством министра юстиции князя Д. И. Лобанова-Ростовского.

Архитектор инженерного департамента Сената Александр Егорович Штауберт осмотрел старые корпуса и высказал соображение о возможности их использования. Он составил перечень предполагаемых работ. Но комитет сделал заключение о необходимости постройки нового здания.

В сентябре 1827 года по распоряжению Николая I комитет объявил конкурс на проект нового здания Сената. В нем приняли участие восемь архитекторов, четверым из которых приказал участвовать лично император — К. И. Росси, А. Е. Штауберту, В. И. Стасову и С. Л. Шустову. Конкурсные проекты представили также В. А. Глинка, П. Жако, А. А. Михайлов и французский архитектор, пожелавший остаться неизвестным.

Каждый из представленных проектов был тщательно изучен, работа К. И. Росси признана лучшей. Росси предполагал сохранить часть старых построек. Так, здание Шарлеманя (со стороны Галерной) зодчий сохранил полностью, лишь надстроив его. Здание Сената у Росси было самым вместительным, а расходы по переделке — значительно ниже, чем требовались для осуществления иных проектов.

В связи с тем, что Росси должен был в кратчайшие сроки завершить сооружение здания Императорской публичной библиотеки, Александринского театра и домов на Театральной площади, главным архитектором на новом строительстве комитет утвердил А. Е. Штауберта, назначив ему в помощники архитектора Сената Т. А. Угрюмова. Закладка здания состоялась 29 августа 1829 года. На работах ежедневно были заняты до 800 человек, что позволяло вести строительство быстрыми темпами.

В первой половине 1832 года здание было возведено, и сразу же началась его наружная, а затем и внутренняя отделка. Лепными работами по фасаду руководили подрядчики В. А. Зайцев и М. А. Александров; наиболее ответственные из них выполнил лепщик Ф. Торичелли. Работы по облицовке гранитом, в том числе и сооружение цоколей, взяли на себя купцы В. и Ф. Черныгины. Купец Е. Новинский занимался отделкой гранитного подъезда.

Созданный Росси ансамбль состоит из двух монументальных зданий Сената и Синода, разделенных аркой, перекинутой через Галерную улицу, и замыкает с запада площадь Декабристов.

Четырехугольный в плане Сенат выходит фасадами на Галерную улицу, площадь Декабристов и набережную. Скругленная его часть ориентирована на Неву.

Скульптурное убранство зданий Сената и Синода отображает торжество гражданских идей Российского государства. Широко использованы аллегории и символы как средство выражения общих понятий: Правосудия, Закона, Веры, Гражданственности, отвечающих назначению учреждения. Симметричное расположение скульптурного убранства и его монументально-декоративный характер соответствуют классическому архитектурному облику зданий. Рисунки для скульптур были предложены комитету Академией художеств. Ее президент А. Н. Оленин писал: «Мы общими силами отыскали приличествующие тем статуям аллегорические изображения, что по числу оных (22 статуи и 19 барельефов) нелегко было сделать».

Весь комплекс К. И. Росси прочен и величествен, и только закруг ленный угол Сената при повороте на набережную дает ощущение движения, усиливающееся течением полноводной широкой реки. Угол никак не вписывается в строгие рамки спокойного классицизма. И, как считала Н. Н. Ковалевская, этот угол «в полной мере несет на себе печать благородного стиля мастера ‹…›. Он [Росси] нарушил симметрию, округлив фасад и украсив его колоннадой: тем самым было подчеркнуто особое значение этого угла — ответственнейшего места во всей постройке, поскольку он виден и с площади и с набережной Невы». Здание создавалось в то время, когда классицизм достиг своего завершения в так называемом ампире.

Сенат стал одним из последних произведений великого русского зодчего Росси, о котором И. А. Грабарь писал: «Какой размах, какая ширь архитектурных помыслов! Этот человек рвался строить целые площади и улицы. Римляне — вот кто были его учителями, и с ними он хотел сравняться в своей архитектуре. Грандиоз и роскошь римских сооружений времен Агриппы, Адриана, Каракаллы манили его воображение. Большому кораблю — большое и плавание. Лишь большие, грандиозные задачи увлекали Росси, и чем грандиознее она, тем больше огня он вкладывает в свою композицию».

При оформлении интерьеров штукатурными работами руководили подрядчики П. Зайцев, Ф. Сидоров, И. Дылев, М. Зиновьев, М. Андреев. Работы по мрамору возглавил К. Трискорни, мебель по чертежам А. Е. Штауберта выполнялась лучшими мастерами того времени — П. Гамбсом, А. Туром, К. Гудом и некоторыми другими. Металлические лестницы создавались на чугунолитейных заводах России. Наиболее сложные лепные элементы внутренней отделки выполнил Торичелли. Залы расписывали пользовавшиеся популярностью Б. Медичи, Ф. Рихтер, В. Соловьев и иные художники. Особенно богатой отделкой выделялся зал, где проводились богослужения. Он находился в угловой части здания (зал сохранился, однако декор его в катастрофическом состоянии!). Его двухсветное помещение завершается куполом со стеклянным фонарем. Центральная, подкупольная возвышенная часть отделяется от остального помещения колоннами искусственного мрамора. Резной дубовый иконостас с золочением исполнил по рисункам А. Е. Штауберта известный мастер столярных работ А. Тарасов.

Новое здание Сената приняло служащих в свои стены сразу же после завершения внутренних работ, в 1834 году.

Как высший орган государственной власти Сенат был создан по воле Петра I в 1711 году вместо Боярской думы. Первоначально он размещался на территории Петропавловской крепости, затем в здании Двенадцати коллегий и, как уже сказано, переведен в дом Бестужева-Рюмина.

Петр I во время своих частых отлучек поручал ведение государственных дел доверенным лицам. Царь требовал, чтобы они не обращались к нему за советами, а «вершили дела как им дать ответ в день судный». Распоряжение Петра I от 2 марта 1711 года гласило: «Мы определили управительный Сенат, которому всяк и их указам да послушен, как нам самому, под жестоким наказанием смертью, смотря по вине».

Спустя несколько дней царь в другом указе так изложил обязанности нового ведомства: «Суд иметь нелицемерный; расходы напрасные отставить; денег как можно больше собрать; дворян собрать молодых; вексели исправить, а соли стараться отдать на откуп; торг китайский и персидский умножить». Та же инструкция предписывала «учредить фискалов», своего рода государственных контролеров, которые должны были «над всеми делами тайно присматривать», проведывая и обличая на службе всякие преступления, взятки, кражу казны и прочее.

В Сенате решались все важнейшие вопросы управления, судопроизводства и законодательства. С учреждением коллегий, куда отошла масса мелких текущих дел, его значение еще более возросло. Однако в 1726 году, уже после смерти Петра I, был основан Верховный тайный совет, поставленный над Сенатом, подчинявшимся ранее только царю. Екатерина II упразднила Совет, но и Сенату, где заседали еще елизаветинские вельможи, она доверяла мало, ограничивая его деятельность служебными функциями. Структура учреждения несколько раз менялась, закрывались и открывались отдельные департаменты.

С первой половины XIX века Сенат — высший судебный орган государства, осуществлявший надзор за деятельностью всех учреждений и чиновников. С 1864 года он стал и высшей кассационной инстанцией по всем судебным делам.

К 1909 году количество чиновников канцелярии Сената возросло настолько, что их размещение потребовало значительного расширения служебной площади. С этой целью правительство купило соседний особняк на набережной (дом Лавалей).

После 1917 года оба здания национализировали и передали архивному управлению. Все имущество и бумаги Сената были взяты под государственную охрану и переданы в музеи и архивы. В 1924 году разобрали иконостас, а церковное помещение приспособили под книжное хранилище.

Во время Великой Отечественной войны в здание бывшего Сената попало пять снарядов, что вызвало серьезные разрушения. Ремонт начался еще до окончания войны — в 1944 году, в 1951 году проводилась реставрация лестницы. В настоящее время на главной лестнице с литыми чугунными перилами сохранились с двух сторон цилиндрические калориферы, завершенные алебастровыми вазами, созданными в 1882 году скульптором Д. Т. Иенсеном.

Служебные помещения и залы переоборудованы под хранилища документов. Во всю высоту рядами в них установлены стеллажи, которые закрывают плафоны с остатками росписи. Эти залы, в основном фисташкового цвета, украшает монументальная живопись, типичная для ампира. Главным ее мотивом является растительный орнамент и немногочисленные аллегорические фигуры. В помещении бывшей церкви сохранились лепной карниз и фрагменты росписи гризайль. Некогда богатый интерьер сильно пострадал от пожара в сентябре 1941 года. В хорошем состоянии после реставрации 1950-х годов зал общих собраний, расположенный на втором этаже, прямоугольной формы с двойным рядом окон, выходящих на площадь.

До 2002 года здесь работали сотрудники Российского государственного исторического архива (РГИА), а все другие помещения были приспособлены под одно из крупнейших хранилищ документов у нас в стране.

В 2002 году было принято решение о передаче этого здания в ведение Правительства Российской Федерации. В 2006 году Российский государственный архив окончательно освободил это здание, где по решению Президента и Правительства Российской Федерации расместился Конституционный суд. Так вернулись зданию предназначенные ему исторические функции.

Дом Лавалей

Английская набережная, 4 (Галерная улица, 3)

Следующий особняк, как уже сказано в предыдущей главе, сегодня находится в ведении Конституционного суда Российской Федерации. Он был широко известен и посещаем в XIX веке самыми разными и интересными людьми. Несмотря на невысокое происхождение хозяев, сюда стремились попасть самые яркие представители аристократического мира. Но принимаемы были далеко не все. Неизменным приоритетом здесь пользовались талантливые люди…

Пожалуй, дом 4 на Английской набережной — самый знаменитый здесь. О нем много писали, и сегодня он неизменно привлекает к себе внимание ценителей красоты и почитателей русской культуры и истории. Особняк находится сразу за зданием Сената и служит как бы переходом от монументального официального сооружения к рядовой застройке набережной.

В петровское время участок, на котором расположен дом (так же как и участок, где был построен Сенат), принадлежал Александру Даниловичу Меншикову. В 1719 году на его месте князем были возведены каменные палаты.

После ссылки Меншикова в 1727 году этот участок со всеми строениями поступил в ведение конторы конфискаций, а затем в 1732 году был пожалован Андрею Ивановичу Остерману «взамен взятых у него дворов его на Васильевском и Адмиралтейском островах для помещения кадетского корпуса почты». Остерман являлся хозяином дома до 1741 года, а в 1743 году здание уже стало принадлежать генерал-полицмейстеру Петербурга Василию Федоровичу Салтыкову.

В 1751 году хозяйкой числилась его вдова (М. А. Салтыкова), а после ее смерти участок перешел к их сыну — Сергею Васильевичу Салтыкову. Из архивных документов известно, что здание тогда имело двадцать четыре жилых помещения.

В 1760-х годах дом принадлежал сенатору, генерал-поручику и рижскому генерал-губернатору Николаю Ерофеевичу Муравьеву. Новый хозяин окончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус — привилегированное учебное заведение для дворян, и как лучший ученик был оставлен там преподавателем фортификаций. Стал автором одного из первых учебников по математике. В 1764 году назначен руководить строительством государственных дорог. Лифляндское дворянство приняло его род в число родов ливонского рыцарства.

В 1770 году Николай Ерофеевич уехал для лечения за границу и там скончался. В этом же году Анна Андреевна, вдова Н. Е. Муравьева, сдала дом внаем английскому трактирщику Фразеру.

В газете тех лет можно было прочесть следующее сообщение: «У английского трактирщика Фразера, близ Галерного двора, продаются привезенные сюда из Англии в 12 дней устерсы [устрицы]. Оные находятся в гальоне, который стоит у берега против его дому…»

Анна Андреевна вышла замуж за князя Александра Васильевича Урусова и в 1779 году продала дом генерал-поручику барону Александру Николаевичу Строганову. С этого времени наступил новый период в жизни особняка, связанный с творчеством замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина.

Выходцы из купцов древнего Новгорода, Строгановы, оказались среди самых известных фамилий России. Началось их возвышение, когда один из Строгановых выкупил из казанского плена великого князя Василия Васильевича Темного. С той поры московские князья ценили Строгановых и предоставляли им невиданные преимущества в торговле и промышленности. При Петре I основное богатство рода сосредоточилось в руках Григория Ивановича Строганова. У него было три сына: Александр, Николай и Сергей. Николай, крестник Петра I, имел сына Александра, с которым подолгу жил в Сибири. Как писал В. П. Старк, «в Соликамске в 1760 году у Александра Николаевича и пермячки Марфы Федоровны Чароевой родился сын Андрей, приписанный вскоре за конторским служителем Никифором Степановичем Воронихиным. Таковым считается происхождение великого русского зодчего Андрея Никифоровича Воронихина».

Известно, что Строгановы принимали самое непосредственное участие в воспитании и образовании А. Н. Воронихина, поддерживали его как художника и архитектора. Выбор Воронихина в качестве архитектора своего дома был для А. Н. Строганова естествен.

Андрей Никифорович взялся за работу весьма основательно: полностью переделал фасад дома и осуществил внутренние перестройки в главном здании. На втором этаже он создал анфиладу парадных гостиных окнами на Неву, на первом, как и полагалось, расположил жилые покои хозяев.

По каким-то причинам Александр Николаевич Строганов не стал жить в обновленном доме. В июле 1800 года он продал особняк Александре Григорьевне Лаваль.

От матери, происходившей из семьи богатейших купцов Мясниковых, Александра Григорьевна унаследовала природный ум и твердую волю. К тому же она получила прекрасное образование и воспитание. Ее отец, Григорий Васильевич Козицкий, был в числе самых образованных людей XVIII века: окончил академию в Киеве, затем Лейпцигский университет, в совершенстве владел древними языками. Он стоял у истоков университетского образования в России: по приглашению М. В. Ломоносова с 1756 года читал курс лекций по философии, латинскому и греческому языкам в Академии наук. В 1766 году Г. В. Козицкий избран ее почетным членом. Ему поручили разбор, описание и систематизацию архива умершего Ломоносова. С 1768 года он фактически возглавлял «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг» при Академии наук. За шесть лет Собранием было переведено 112 книг, среди которых произведения Вольтера, Руссо, Монтескье. Самим Козицким осуществлены переводы Овидия, Лукиана, Мосха, Свифта и других авторов. Исполняя при Екатерине II роль статс-секретаря по приему челобитных, Козицкий неоднократно пытался доказать императрице необходимость реформ, которые облегчили бы тяжелое положение крестьян в России, чем и вызывал ее раздражение. Она стала искать повод для удаления неугодного секретаря. И вскоре такой повод нашелся — Г. В. Козицкий написал стихи в честь создания Чесменской колонны в Царском Селе и не упомянул в них Екатерину II. Стихи, конечно же, не понравились, и Козицкий был уволен. Не выдержав обрушившихся на него невзгод, он впал в тяжелую депрессию и покончил жизнь самоубийством.

Дочь Козицкого — Александра Григорьевна — унаследовала от отца-просветителя интерес к знаниям. Часто и подолгу путешествуя за границей, она встречалась со многими выдающимися людьми. Познакомилась и подружилась она с баронессой Сталь фон Гольштейн — известной французской писательницей госпожой де Сталь. Ум, энергия, взгляды этой незаурядной женщины, ее талант покорили Александру Григорьевну.

Свою же независимость и решительность характера Александра Козицкая проявила, когда, полюбив учителя Морского кадетского корпуса, француза Лаваля, решила выйти за него замуж. Мать восстала против этого брака. Однако Александра Григорьевна не отступила: она подала Павлу I челобитную на свою мать. Павел потребовал объяснений. Старшая Козицкая привела следующую мотивировку отказа: «Во-первых, Лаваль не нашей веры, во-вторых, никто не знает, откуда он, в-третьих, чин у него не больно велик». Павел отвечал на это: «Во-первых, он христианин, во-вторых, его знаю Я, а в-третьих, для Козицкой чин достаточен, а поэтому — обвенчать!»

Повеление императора было исполнено: молодых обвенчали. Иван Степанович (Жан-Франсуа) Лаваль взял за женой солидное приданое, в том числе и Воскресенский завод на Урале. К тому же под высочайшим покровительством он быстро пошел в гору. Сын виноторговца, каким-то образом удостоенного графского титула, приехал в Россию делать карьеру. Он правильно рассчитал: достаточно быть французом, чтобы многого достичь в России. И Лаваль получил здесь звание церемониймейстера, орден Святого Александра Невского и чин действительного тайного советника.

Лавали отлично понимали, что не могут похвастаться родовитостью и относятся к той части общества, которая должна завоевывать положение в свете только своим богатством и благодаря собственной энергии. И поэтому немалую роль они отводили тем пышным празднествам, которые задумали устраивать в доме. Это требовало и соответствующей обстановки.

Для осуществления переделок в особняке Лавали пригласили модного французского архитектора, создателя ансамбля стрелки Васильевского острова Жана Франсуа Тома де Томона. В период с 1806 по 1809 год он заново оформил фасад главного дома и, оставив в неприкосновенности воронихинскую планировку помещений, полностью изменил их декор.

Дом был достроен так, как ранее планировал его Воронихин: на втором этаже появился зал для празднеств и рядом гостиная, на первом этаже — жилые комнаты. Фасад архитектор выполнил в стиле классицизма, декорировав его колоннадой. Колонны, объединяющие окна второго и третьего этажа, он расположил на небольшом ризалите первого этажа. В боковых частях здания Тома де Томон использовал мотив трехчастных окон с низкими треугольными сандриками над ними, выше (над сандриками) в неглубоких нишах разместил два скульптурных панно на мифологические темы. Центральную часть и боковые крылья фасада архитектор украсил балконами, а вход в здание — фигурами львов, выполненных по рисункам А. Н. Воронихина (точно такие же скульптуры львов установлены у фонтана-грота на склоне Пулковской горы).

Тома де Томон оставил без изменения флигели и постройки на протяжении всего участка от главного дома до Галерной улицы. Более того, новые пристройки к главному дому он произвел там же, где их планировал А. Н. Воронихин. (Видимо, Тома де Томон, воплощая чужой замысел, не считал эту работу полностью своей, и, думается, именно поэтому в альбоме основных работ, составленном им лично и изданном за границей, этот дом отсутствует.)

Эффектна внутренняя планировка особняка. Оставив без изменения воронихинский вестибюль, Тома де Томон чрезвычайно интересно решил лестничный интерьер, оформив его в виде ротонды, декорированной колоннами искусственного мрамора, имитирующего гранит. Сверху помещение перекрыто сферическим куполом, украшенным лепными розетками. Широкий живописный фриз, впоследствии утраченный, опоясывал барабан купола. Стены лестничного интерьера покрывала живопись. Сардинский посланник в Петербурге Жозеф де Местр писал французскому графу Пьеру Луи де Бланка, что дворец, который Лаваль целиком переделала, великолепен, а «гранитная лестница является, вероятно, самой красивой в Петербурге. Это лучшее произведение нашего друга Тома де Томона».

Высота парадных залов второго этажа была увеличена за счет уменьшения высоты третьего. Интерьеры парадных гостиных второго этажа, боковых анфилад Тома де Томон выполнил с большим вкусом. Окраска стен в помещениях постепенно менялась от сдержанных светлых тонов к интенсивным, насыщенным, достигая наивысшего эффекта в последних залах, окрашенных в ярко-красный цвет и малиновый с золотом. Самое дальнее помещение с окнами на Неву, бывший зал классических древностей, Тома де Томон перекрыл полуциркульным сводом, торцы и фриз расписал гризайлью.

С художественным оформлением помещений хорошо гармонировала мебель. В мраморном зале была светлая мебель, обитая пурпурным шелком, и тяжелые, такого же цвета занавеси на окнах. В желтой комнате мебель, в том числе и стоявший здесь рояль, были выдержаны в серебристых тонах. Простенки закрывались зеркалами. Во всех гостиных — наборные полы из ценных пород дерева.

Разглядывая окна особняка с набережной, молодой Тарас Григорьевич Шевченко невольно задерживал шаг; позднее он писал: «В зимние длинные ночи этот дом освещался изнутри, и красные занавеси как огонь горели на темном фоне, и мне всегда досадно было, что Нева покрыта льдом и снегом и декорация теряет свой настоящий эффект».

Из всех парадных интерьеров выделялся как размерами, так и отделкой зал для празднеств. Эллипсовый в плане, он был украшен пилястрами и колоннами из искусственного мрамора, стоящими на высоких базах. Между колоннами на одной стене размещались панно из белого мрамора, в верхней части дополненные живописью.

В 1818 году архитектор Т. Шарпантье переделал зал для празднеств, декорировав его колоннами и перекрыв зеркальным сводом. Роспись свода, выполненная С. Бессоновым и Б. Медичи, не была похожа на живописную отделку ни одного из парадных залов Петербурга. Необычность эта заключалась в способе воспроизведения живописи — «аль фреско» (Al fresco, итал. — по-живому, по-свежему. Это был первый зал в Петербурге, имевший такую роспись). Фриз антаблемента, облицованный желтым искусственным мрамором, служил переходом от белоснежной плоскости стен к ковровому рисунку плафона. Позднее перекрытия и падуги были расписаны заново в помпейском стиле. Это определило второе название зала — Помпейский. Живопись его плафона заслуживает подробного рассказа (она стоила 13 тысяч рублей, в то время как живопись во всех остальных помещениях — только 2 тысячи).

Центральное место в росписи занимают два больших восьмигранных панно с изображением Диониса и Ариадны. Между ними — небольшие квадратные панно с розетками. По краям расположены трапециевидные панно с фигурами путти, сидящих на цветочных гирляндах. Две крылатые женские фигуры — символы славы — обрамляют эти композиции с двух сторон. Падуга декорирована фигурами вакханок. Свободное пространство заполнено традиционно античным орнаментом — ветками аканта. В люнетах помещены сидячие женские фигуры и амуры. На одной из стен — фриз из цветочных гирлянд с венками и сидящими на них фигурами орлов. В трех настенных панно из искусственного мрамора представлены живописные изображения лир.

Росписи плафонов в других залах выполнены в технике гризайль. Наиболее интересна роспись библиотечного зала. Здесь в центре композиции плафона — панно с изображением девяти муз. Этот рисунок повторяет барельеф античного Саркофага муз, хранящегося в Лувре. Панно обрамлено орнаментом из листьев. Во всю его длину (с двух сторон) — четырнадцать портретов известных писателей и ученых-философов, вдоль поперечных сторон с одной — портрет Г. Р. Державина, с другой — воссозданный после Великой Отечественной войны портрет М. В. Ломоносова (во время обстрела он был поврежден снарядом). Около этих портретов — по две крылатые фигуры, держащие щиты с латинскими названиями всемирно известных литературных произведений. На падуге помещены портреты авторов произведений: Гомера, Вергилия, Данте и Мильтона.

Дочь знаменитого медальера Ф. П. Толстого — М. Ф. Каменская в своих воспоминаниях писала, что в знаменитом этрусском кабинете графини Лаваль было собрано множество превосходных этрусских ваз и вещей.

В такой роскошной обстановке, среди произведений искусства Лавали давали балы. Гости поднимались по прекрасной лестнице в богато убранные залы. Бывали здесь и царские особы. Лавали даже устраивали торжественные праздники для царской фамилии. По свидетельству П. Н. Столпянского, «каждую среду зимнего сезона окна особняка приветливо светились, и в салоне графа и графини собирался дипломатический корпус, и весь вообще beau monde Петербурга. Нередко в салонах бывали и небольшие, но избранные собрания».

Хозяйка салона Александра Григорьевна, симпатизировавшая умным, образованным и талантливым людям, сумела создать в доме непринужденную атмосферу. Ее частыми гостями бывали Н. И. Гнедич, И. А. Крылов, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, Адам Мицкевич. Н. М. Карамзин читал здесь не опубликованные еще главы «Истории государства Российского». Дружеские отношения А. Г. Лаваль с Н. М. Карамзиным нашли свое выражение в их переписке.

Просто и хорошо к Александре Григорьевне относился Александр Сергеевич Пушкин. Он появился в доме Лавалей после окончания Лицея, то есть в 1817 году, и с тех пор бывал здесь неоднократно. В 1819 году читал друзьям в великосветском салоне Лавалей оду «Вольность» с ее бунтарскими строками: «Тираны мира, трепещите!..», и уже будучи в изгнании, далеко от Северной столицы, поэт охотно вспоминал часы, проведенные в гостеприимном доме на Английской набережной. В числе прочих петербургских впечатлений Пушкина в «Евгении Онегине» отразились и впечатления от балов в этом особняке:

…Полна народу зала,

Музыка уж греметь устала.

Толпа мазуркой занята,

Кругом и шум и теснота.

Бренчат кавалергарда шпоры,

Летают ножки милых дам,

По их пленительным следам

Летают пламенные взоры,

И ревом скрыпок заглушен

Ревнивый шепот модных жен.

На музыкальных вечерах у Лавалей пели знаменитости — Рубини, Тамбурини. Устраивались «картинные рауты» — званые вечера, сопровождавшиеся показами живых картин (в XIX веке в Западной Европе, а затем и в России вошел в моду на домашних и светских вечерах показ пантомимических сценок, в которых воспроизводились сюжеты известных произведений живописи и скульптуры, такие «сцены-картины» обычно сопровождались музыкой), участниками которых были сами хозяева и их гости.

В доме шла и другая жизнь. Старшая дочь Лавалей, Екатерина (у Лавалей была большая семья: сын Владимир, корнет Конной гвардии, и четыре дочери. Кроме Екатерины, Зинаида — замужем за графом Л. Лебцельтерном, австрийским посланником, София — за графом А. М. Борхом и Александра — за С. О. Коссаковским) была замужем за Сергеем Петровичем Трубецким, одним из организаторов «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества. У него нередко собирались товарищи, единомышленники, готовившие восстание, а Александра Григорьевна вышивала их знамя шелками. Простой народ не случайно будет называть ее «Лавальшей-бунтовщицей».

Сразу после событий 14 декабря 1825 года особняк оцепили войска, обыскали помещения и в ванной комнате нашли разобранный печатный станок…

Так случилось, что 1825 год принес в семью Лавалей одни несчастья: в апреле покончил жизнь самоубийством сын Владимир, а после декабрьских событий отправлен в ссылку зять, уехала к нему дочь. Екатерина Ивановна первой из жен декабристов последовала за мужем в Сибирь. Ее подвиг воспел Н. А. Некрасов в поэме «Русские женщины». Есть в ней и строки о знаменитом доме на набережной:

Богатство, блеск, высокий дом

На берегу Невы,

Обита лестница ковром,

Перед подъездом львы…

Ненадолго замерла светская жизнь особняка. А 1 мая 1828 года в доме графини Лаваль появился вернувшийся из шестилетней ссылки А. С. Пушкин. В этот вечер он читал написанную им в Михайловском трагедию «Борис Годунов». В числе слушателей были П. А. Вяземский, А. С. Грибоедов, И. А. Крылов, Адам Мицкевич, сыновья историка Карамзина — Андрей и Александр.

Еще одно памятное событие связано с этим домом: 16 февраля 1840 года на балу у Лавалей присутствовал Михаил Юрьевич Лермонтов. Здесь произошел разговор между ним и сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Тот потребовал от поэта объяснений по поводу будто бы сказанных в беседе с «известной особой» весьма «невыгодных вещей» о нем. Последовал обмен репликами, естественно, не обошлось и без колкостей. В результате де Барант резко заявил: «Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело». Лермонтову показалось, что сказанная фраза задевает не столько его лично, сколько национальное достоинство страны, и он ответил: «В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно». Ссору усугубило любовное соперничество: оба ухаживали за М. А. Щербатовой, отдававшей предпочтение поэту. Де Барант вызвал Лермонтова на дуэль, тот принял вызов.

Они встретились 18 февраля на Парголовской дороге за Черной речкой. Сначала дрались на шпагах. Де Барант только слегка задел противника, а у Лермонтова после первого же выпада переломился конец шпаги. Пришлось взять в руки пистолеты. Де Барант, стрелявший первым, промахнулся, а Лермонтов выстрелил в сторону.

В марте 1840 года Лермонтов был арестован и предан военному суду (законом дуэли запрещались). Узнав о показании Лермонтова на закрытом военном суде, что он умышленно стрелял в сторону, де Барант счел это оскорбительным для себя и, обвинив поэта во лжи, потребовал новой дуэли. Однако ему было предложено покинуть Петербург. Перед его отъездом на Арсенальной гауптвахте состоялось объяснение между дуэлянтами, и де Барант от дуэли отказался.

Общественное мнение Петербурга было на стороне Лермонтова, с горечью вспоминая, что и убийца Пушкина — Дантес — принадлежал к семье иностранного дипломата.

Военно-судебная коллегия установила, что поэт «вышел на дуэль не по одному личному неудовольствию, но более из желания поддержать честь русского офицера». Однако правительство воспользовалось поводом, чтобы выслать неугодного поэта на Кавказ.

Лермонтову суждено было возвратиться в Петербург только в начале 1841 года (всего лишь на два с небольшим месяца), затем он вновь был выслан на Кавказ, откуда уже не вернулся никогда.

Шло время. Иван Степанович Лаваль умер 19 апреля 1846 года, но и после его смерти особняк жил привычно. Продолжались знаменитые среды, однако собирались на них уже не для светской беседы и не ради литературных или музыкальных вечеров, а для игры в карты. Интересную зарисовку о посещении особняка на набережной оставила М. Ф. Каменская: «В мое время это был еще чисто барский дом, в котором проживала великая чудиха, безобразная старуха, вдова графиня Лаваль, та самая, про которую ходили слухи, что будто бы она вышивала знамя для декабристов, за что, говорят, ее в Третьем отделении не похвалили. Там я увидела в первый раз известного игрока того времени, одноногого генерала Сухозанета (Сухозанет Иван Онуфриевич — генерал от артиллерии, генерал-адъютант, начальник артиллерии Гвардейского корпуса, участник подавления восстания 14 декабря 1825 года), который целый вечер, не вставая, как приклеенный, просидел за карточным столом и то и дело придвигал к себе по зеленому сукну целые груды червонцев и империалов. ‹…› Государь Николай Павлович тоже не раз подходил к этому столу, внимательно следил за игрою Сухозанета, и видно было, что он им не очень-то доволен».

А. Г. Лаваль скончалась в 1850 году, а с ее смертью прекратилась и светская жизнь дома на набережной. Особняк перешел к средней дочери Лавалей — Софии, бывшей замужем за графом Александром Михайловичем Борхом, действительным тайным советником, камергером, обер-церемониймейстером.

После отмены крепостного права денежные дела Борхов резко ухудшились. Хозяева попытались поправить свое материальное положение за счет постройки доходного дома со стороны Галерной улицы, где на месте уничтоженных воронихинских флигелей был возведен двухэтажный дом и расширен поперечный дворовый корпус. Работа велась по проекту архитектора А. М. Камуцци. Но новое здание не спасло положения. И в 1880-х годах участок со всеми строениями был продан миллионеру Самуилу Соломоновичу Полякову, разбогатевшему в период «железнодорожной лихорадки».

Понимая художественную ценность особняка на набережной, Поляков старался по возможности ничего не перестраивать в нем — изменилась лишь отделка некоторых помещений, в том числе желтой комнаты. Заново украшенная лепниной и золотом в стиле рококо, эта комната получила название Голубой из-за окраски стен и потолка в светло-серый и голубой тона. Работы проводил архитектор Геральд Андреевич (Юлий Эрнестович) Боссе.

Переделкам подвергся дом на Галерной: был надстроен третий этаж, что позволило увеличить число квартир, сдававшихся внаем служащим тех правлений, председателем которых состоял С. С. Поляков.

Однако вскоре сам Поляков обосновался в Париже и заложил весь участок Московскому земельному банку за 450 тысяч рублей сроком на тридцать один год, а затем решил продать его.

После долгих переговоров здания приобрело государство для расширения Сената. Встал вопрос о приспособлении их под учреждения. Ввиду большой художественной ценности особняка на Английской набережной была создана специальная комиссия, возглавляемая архитектором В. А. Пруссаковым. Автором проекта реконструкции стал К. К. Шмидт.

Обеспокоенные судьбой памятника архитекторы, «Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины» обратились в строительную комиссию Сената с предложением принять все меры к тому, чтобы «реставрационные работы проводились как можно тщательнее и чтобы украшающие дом фрески, представляющие по своему художественному значению совершенно исключительную ценность, были сохранены в их первоначальном виде». Все это учитывалось при реконструкции, и художественная отделка залов была полностью сохранена. Главным образом велись работы по освещению темных помещений, устройству удобных переходов для посетителей, увеличению числа комнат под служебные помещения. Переделке подверглась и лестница. Вокруг нее была сооружена обходная галерея, что уменьшило ширину средней лестничной площадки и лестничных маршей.

Реконструкция началась в 1912 году с создания в потолочном перекрытии светового фонаря и закончилась к марту 1914 года.

В 1917 году декретом советской власти дом был передан Комиссариату юстиции, который, в свою очередь, передал его Главному архивному управлению.

Во время Великой Отечественной войны дом был значительно поврежден. Реставрация его началась в 1945 году. За два года были восстановлены стены, перекрытия, воссозданы интерьеры. Работы осуществлялись под руководством архитектора А. Л. Ротача.

До 2002 года здесь размещались читальные залы и служебные помещения Российского государственного исторического архива. В 2002 году было принято решение о передаче этого дома в ведение Правительства Российской Федерации, где после научной реставрации сохранившихся интерьеров разместится Конституционный суд. После отъезда РГИА в 2006 году началась реставрация здания.

Здание находится под особой охраной государства как выдающийся памятник архитектуры.

Дом П. П. фон Дервиза

Дворец бракосочетания

Английская набережная, 28 (Галерная улица, 27)

Дом, в котором сегодня расположен Дворец бракосочетания, перестроен в конце XIX века, но история старого дома, стоящего на этом месте, как, впрочем, и нового, связана с именами людей, внесших большое развитие в российскую историю. Кроме того, последним владельцем особняка, впрочем, как и предыдущих домов, был представитель дома Романовых.

В конце XIX века пять домов на Английской набережной и, соответственно, столько же по Галерной улице, принадлежали семейству фон Дервизов: братьям Сергею Павловичу (номера 34а, 34б, 36 по набережной и 33, 35, 37 по Галерной улице) и Павлу Павловичу (номера 28, 40 по набережной и 27, 41 по Галерной).

История застройки участка, на котором находится особняк номер 28 по набережной и номер 27 по Галерной улице, восходит к 1720-м годам, когда первый его владелец, Иван Полянский, обосновался здесь. В конце 1730-х годов дом был записан на его сына, Александра Полянского. Известно, что строение было каменное, на подвалах. В Академии художеств сохранился чертеж этого здания. Оно двухэтажное, с высоким крыльцом и покатой крышей. Фасад его мало чем отличается от «образцового» дома для «именитых», одобренного и принятого тогда к строительству.

Сын первого владельца дома — Александр Полянский

Александр Иванович Полянский (полковник и статский советник) был фигурой характерной для XVIII века: богат, расточителен, в меру добр, известен в петербургских кругах как страстный театрал. В старости он никуда не выезжал, кроме театра, который посещал ежедневно. Зрителем был чрезвычайно активным: столь живо и непосредственно воспринимал происходящее на сцене, что невольно заставлял всю публику реагировать не на игру актеров, а на его забавные реплики. Случалось, что некоторые приезжали в театр лишь за тем, чтобы посмотреть на Полянского. Вот как описал один из таких театральных эпизодов С. П. Жихарев: «Во все продолжение спектакля один старичок, седой как лунь, сидевший в первом ряду кресел, обращал на себя беспрерывное внимание участием, которое громогласно изъявлял к действующим лицам. Покажется ли на сцене Рыкалов, и вот старичок заговорит: „Вишь какой старый скряга, вот ужо тебе достанется“. Начнет ли свою сцену Прытков, и старичок тотчас же встретит его громким приветствием: „Экой мошенник! экая бестия! вот уж настоящий каторжник!“ При палочных ударах Скапена Жеронту в мешке старичок помирал со смеху, приговаривая: „Дельно ему, дельно; хорошенько его, хорошенько старого скрягу!“ Но при появлении на сцене Болиной, игравшей роль цыганки, выходка старичка произвела общий взрыв необыкновенной веселости и аплодисментов: „Ах, какая хорошенькая! То-то лакомый кусочек! Кому-то ты, матушка, достанешься?“».

Сестра президента двух академий — Елизавета Воронцова

К моменту описываемых событий Александр Иванович жил на Английской набережной в семье сына. Его жена, графиня Елизавета Романовна Полянская (урожденная Воронцова), умерла в 1792 году. Это была женщина с любопытной судьбой. Родная сестра Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой, она оказалась, по сути, ее врагом. Дело в том, что в юности она была взята ко двору в качестве фрейлины великой княгини Екатерины Алексеевны. Случилось так, что, несмотря на непривлекательную внешность, фрейлина сумела пленить сердце великого князя Петра Федоровича. Став императором, он сделал Елизавету Романовну официальной фавориткой и даже не пытался скрывать перед окружавшими своих чувств к ней. Ходили слухи, что император хотел сослать законную супругу в монастырь и жениться на фрейлине Воронцовой. Современники связывали эти намерения императора с дворцовым переворотом (29 июня 1762 года), который привел к власти Екатерину II.

Если вспомнить, что немалую роль в этих событиях сыграла Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, выступившая союзницей Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II), то становится понятной ее неприязнь к сестре.

После ареста Петра III Елизавета Романовна была отправлена в ссылку в подмосковное имение своего отца. И только выйдя замуж за Александра Ивановича Полянского она смогла вернуться в Петербург, где и стала хозяйкой дома на Английской набережной. В нем и жила до самой смерти.

После бурно проведенной молодости графиня не привлекала к себе внимания, не появлялась при дворе, но тем не менее «виделась даже с близким другом Екатерины графиней А. С. Протасовой. Письма ее к брату, графу С. Р. Воронцову, мало уступают французскому слогу ее ученой сестры, княгини Е. Р. Дашковой, и полны подробностями о светских и придворных происшествиях».

У супругов Полянских было двое детей. Дочь Анна родилась в 1766 году; впоследствии она вышла замуж за барона д'Оггера. Сын Александр родился в 1774 году. Шести лет он был записан в лейб-гвардии Преображенский полк, восьми — произведен в сержанты. В 1784 году стал вахмистром в лейб-гвардии Конном полку, а в 1796-м — ротмистром. Уйдя с военной службы, был действительным камергером, служил в Министерстве юстиции, а затем советником и председателем палаты уголовного суда в Петербурге. В начале XIX века получил чин тайного советника и назначен сенатором Первого отделения Пятого департамента.

В доме Полянских

Александр Александрович Полянский был женат на дочери близкого императорскому кругу графа Ивана Степановича Рибопьера, Елизавете. В июле 1803 года Полянские, по рекомендации Е. Р. Дашковой, принимали в своем доме сестер-ирландок Марту и Кетрин Вильмот, ставших широко известными благодаря своим письмам из России. Сестры некоторое время жили в этом гостеприимном доме на Английской набережной. В одном из писем Марта описала обстановку, порядки и уклад заведенный в доме: «В субботу я была представлена госпоже Полянской; ее муж — племянник Дашковой. Живут они в огромном, как дворец, доме, и помимо ливрейного у них несколько десятков лакеев, попадающихся на каждом шагу. Чтобы избавить господ от труда отворять и затворять двери, возле каждой комнаты сидит слуга… Госпожа Полянская приняла меня исключительно любезно и показала мои апартаменты, состоящие из очень элегантной гардеробной, меблированной диванами и стульями, обитыми красной кожей; тут имеются фортепьяно, арфа, большое зеркало с приставным столиком, уставленным для красоты великолепными чашками и блюдцами из китайского фарфора, изящными часами (на французский манер), статуи на пьедесталах, вазы; есть икона, или бог, которому могу помолиться, если пожелаю. Окна выходят на красивую и широкую реку. Течение Невы сильное, отливов не бывает, поэтому она всегда полноводна, а многочисленные суда и лодки очень оживляют вид. Рисунок на обоях, которыми оклеена моя спальня, изображает заросли сирени. Когда я ложусь спать, жалюзи убираются, оконные ставни закрываются, и в запертой комнате я похожа на птичку в клетке. Сплю на софе; к моему удивлению, мне дали только одно стеганое одеяло, так что шерстяные английские одеяла сослужили мне хорошую службу. Госпожа Полянская настояла, чтобы в комнате ночевала ее горничная, уверяя, что так мне будет спокойнее, и я согласилась… С госпожой Полянской беседовали мы только по-французски, и я могу вас заверить, что я весьма в этом преуспела. Хозяйка провела меня через анфиладу огромных, просторных комнат, числом не менее десяти, и мы очутились в ее гардеробной, которая похожа на мою. Болтали о любви, вкусах, чувствах… В три часа она представила меня мужу, а за обедом к нам присоединился его отец. Этот почтенный джентльмен не говорит по-французски, так что наша беседа выглядела довольно забавно. Я схватывала одно-два слова, остальное высказывалось жестами, кое-что переводила госпожа Полянская».

Марта Вильмот не могла налюбоваться на открывающийся ей вид на Неву из окна своей спальни. В одном из писем своей матери она писала: «Никогда не видела ничего прекраснее Невы — река полноводная, чистая, обычно спокойная. Сейчас (мне видно в окно) водную гладь оживляют 10–12 хорошеньких нарядных гребных лодок, половина которых под балдахинами с золотой бахромой. Движения гребцов удивительно согласны, после каждого удара весел выдерживается эффектная пауза, при этом гребцы поют, мелодии их песен, как говорят, не похожи на напевы ни одного народа».

У младших Полянских не было детей, и после смерти отца и сына Полянских в 1818 году дом отошел к их дальним родственникам, Всеволожским.

Никита Всеволожский — новый хозяин особняка

Так появился новый хозяин — Никита Всеволодович Всеволожский.

Чиновник Коллегии иностранных дел (позднее камергер и действительный статский советник) Н. В. Всеволожский в свое время прославился в Петербурге как каламбурист, острослов и завзятый гастроном. К тому же именно он был одним из основателей знаменитого литературно-театрального общества «Зеленая лампа». Это в его квартире на втором этаже большого дома на углу Екатерининского канала и Театральной площади весной 1819 года стали собираться молодые «ламписты», чтобы почитать и обсудить свои литературные сочинения, свободно, без оглядки поговорить о происходящем в России, а иной раз и «пошалить». Часто бывал здесь и А. С. Пушкин. Он писал в «Послании к кн. Горчакову» о важности этих собраний:

Где ум кипит, где в мыслях волен я,

Где спорю вслух, где чувствую живее,

И где мы все — прекрасного друзья…

«„Зеленая лампа“ соединяла свободолюбие и серьезные интересы с атмосферой игры, буйного веселья, демонстративного вызова серьезному миру. Бунтарство, вольнодумство пронизывают связанные с „Зеленой лампой“ стихотворения и письма Пушкина. Однако все они имеют озорной характер…»

Помимо литературных и политических споров, настоящие страсти кипели вокруг театра. Большинство «лампистов» являлось заядлыми театралами, а первыми среди них были Н. В. Всеволожский, П. Б. Мансуров, Д. Н. Барков и примкнувший к ним А. С. Пушкин.

«В 1810–1820-е годы понятие „театрал“ включало не только представление о завсегдатае театра, знатоке и ценителе игры актеров. Театрал поддерживал дружеские отношения с актерами, покровительствовал тем или иным актрисам, организуя в партере партии их поклонников, гордился любовными связями за кулисами и принимал активное участие в театральных интригах». Театральные пристрастия были неотъемлемы от личных увлечений: Никита Всеволожский влюбился в пятнадцатилетнюю балерину Авдотью Овошникову, Александр Пушкин увлекся неподражаемой Екатериной Семеновой. В ту пору их, по меткому выражению самого поэта, можно было вполне причислить к «почетным гражданам кулис».

А. С. Пушкин и его «лучший из минутных друзей»

И Пушкину, и Всеволожскому было тогда по двадцать лет. Оба служили в Коллегии иностранных дел, оба были завсегдатаями «чердака» у А. А. Шаховского, оба проводили вечера под зеленой лампой, наконец, оба симпатизировали друг другу…

Поэт говорил о Никите Всеволожском как о «лучшем из минутных друзей» своей «минутной младости». В стихах, ему адресованных («Прости, счастливый сын пиров», 1819), называл его баловнем свободы, «обожателем забав и лени золотой», милым другом, к которому душа стремится…

Находясь в южной ссылке, поэт скучал и интересовался у Я. Н. Толстого жизнью своего приятеля. В октябре 1824 года он писал Всеволожскому из Михайловского: «…ты помнишь Пушкина, проведшего с тобою столько веселых часов, — Пушкина, которого ты видал и пьяного и влюбленного, не всегда верного твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей». А 2 сентября 1833 года Пушкин извещал Наталию Николаевну о встрече с Всеволожским, закончившейся веселой попойкой…

В 1833 году Н. В. Всеволожский жил в Петербурге на Английской набережной. Он был причислен для особых поручений к управляющему Главным штабом. Уже имел звание камергера. По-прежнему выглядел беззаботным и веселым: успех сопутствовал ему.

1837 год оказался для Всеволожского удачным. Он получил чин действительного тайного советника. Вместе с братом Александром унаследовал после смерти отца, Всеволода Андреевича Всеволожского (астраханского вице-губернатора, действительного камергера), колоссальное состояние, правда, обремененное миллионными долгами. Казалось, что он так и проживет свою жизнь вечным «баловнем» судьбы…

Однако жизнь распорядилась иначе, вернее, сам Никита Всеволодович скверно распорядился своей жизнью. Чрезмерное легкомыслие и расточительность в денежных делах были свойственны всему семейству. Став обладателями богатого наследства, братья Всеволожские и не пытались погасить числившиеся долги, а значительно преумножили их. Они часто и надолго уезжали за границу, где жили с невиданным размахом. Да и в Петербурге, и в Москве много говорили об их званых приемах, кутежах, картежных и прочих долгах. Всем памятна была нашумевшая история с многотысячным долгом братьев Всеволожских Настасье Федоровне Грибоедовой (матери драматурга), которой после многочисленных разбирательств удалось вернуть себе лишь часть денег…

Автор этой книги, работая в Российском государственном архиве, познакомилась с рядом документов, свидетельствующих о серьезных финансовых неприятностях, постигших Н. В. Всеволожского в 1840–1850-е годы. Дело в том, что Никита Всеволодович к этому сроку прекратил платить не только частные долги, но и долги Сохранной казне, что привело к аресту всех его имений и учреждению над ними опекунского управления. Но, невзирая на подписку о невыезде из Петербурга, Всеволожский в очередной раз отправился за границу. Кредиторы и Опекунский совет вынуждены были обратиться в суд и просить «о повелении подвергнуть имения Всеволожского постепенной продаже». Что и было сделано. Не помогло ни обращение в суд самого ответчика, ни его письма к наследнику престола, Александру Николаевичу, которому император поручил разобраться с этим делом. Особенно переживал Н. В. Всеволожский по поводу своего петербургского дома, который, по его мнению, был продан за бесценок, за 47 тысяч рублей, тогда как Попечительством он был оценен в 1,5 раза больше. «Несколько лет тому назад мне предлагали за него 120 тысяч серебром ‹…› такая беспримерно низкая цена за каменный дом на пространствах почти в 600 кв. саж. и на первом в С.-Петербурге месте».

В 1854 году дом на Английской набережной, как известно из архивного дела, был продан с молотка. В конце жизни, спасаясь от кредиторов, Н. В. Всеволожский вынужден был уехать за границу, однако и там его ждала долговая тюрьма…

По утверждению ныне здравствующих Дервизов, особняк на Английской набережной купил Павел Григорьевич фон Дервиз.

Фон-Дер-Визы, или, как их называли в России, фон Дервизы — дворянский род, происходящий из Гамбурга, где Генрих-Дитрих Визе был старшим бургомистром. Его правнук служил в Швеции, а приехав в Петербург, стал юстиц-советником голштинской службы. Петром III был возведен в дворянское достоинство. Его сын Иван Иванович — генерал-майор, а внук Григорий Иванович — директор Гатчинского сиротского института. Хорошо известны сыновья Григория Ивановича: Дмитрий — член Государственного совета, Николай — знаменитый в свое время певец и Павел — концессионер и строитель железных дорог.

Павел Григорьевич фон Дервиз

Хозяин дома на Английской набережной был человеком совершенно иной формации, чем прежний владелец. Павел Григорьевич — один из тех, кто соединял в себе романтизм прошлого времени и деловую хватку нового. Он в паре с К. Ф. фон Мекком сумел так поставить дело железнодорожного строительства, что за короткий срок оказался в числе самых состоятельных людей России. Его часто называли «русским Монте-Кристо». Но главным в этом сотрудничестве было то, что строительство дорог велось очень быстрыми темпами. Рязано-Козловская и Курско-Киевская магистрали были построены за шесть месяцев вместо запланированных трех лет! Все газеты того времени восхваляли не только быстрое строительство, но и качество работ, что являлось огромным достижением.

Павел Григорьевич был человеком чрезвычайно талантливым. Прекрасные организаторские и деловые качества уживались в нем с редким музыкальным дарованием. В свободное время он охотно отдавался занятиям музыкой, всерьез занимался сочинительством. Особенно памятны его романсы «Вечерний звон», «Вздохнешь ли ты», «В минуту жизни трудную…». Музыкальные способности унаследовали и дети Павла Григорьевича, с которыми он частенько сам занимался музыкой.

Фон Дервиз был хорошим отцом и поэтому остро воспринял неожиданно постигшее семью несчастье: тяжело заболела шестнадцатилетняя дочь. Павел Григорьевич бросил все дела в Петербурге и выехал в Ниццу, где тогда находилась его семья. Там в свое время он построил виллу «Вальроз», чтобы обеспечить жене и детям максимум удобств.

Любопытное послание П. Г. фон Дервиз оставил под закладным камнем этого здания, ставшего даже одной из достопримечательностей Ниццы (в Ницце и сегодня чтут память фон Дервизов. Их имя носит улица, кафе, построенная Павлом Григорьевичем начальная школа), оно как нельзя лучше характеризует самого автора:

«1868 года марта 8 дня положен настоящий листок под основной камень виллы Вальроз для засвидетельства перед грядущими поколениями, что постройки, ныне в этом месте возводимые, не имеют никакого значения, ни в смысле преуспевания Французского или Итальянского архитектурного искусства, ни в смысле водворения в Ницце иностранцев.

Я русский, родился в России, люблю Россию и не имел бы никакой надобности устраиваться где-либо в другом месте, если бы не находился в положении исключительном по состоянию здоровья моих детей! Я приехал в Ниццу искать тепла; нашел палящее солнце, но не мог найти теплого угла, где бы можно было уберечь детей от простуды в то время, когда солнца нет.

Здешние архитекторы оказались не имеющими никакого понятия ни о здоровом комфорте, ни о солидных постройках, а здешние подрядчики оказались людьми, привыкшими наживаться не от добросовестного труда, а от процессов, составляющих последствия всякого к этим людям прикосновения. Я нашел русского строителя Д. И. Гримма и русского подрядчика Ф. О. Ботта. Им вверил я мои постройки: они одни, без всякого участия местных художников и даже без всякого участия здешних мастеров, каменщиков и проч. — выстроили все в Вальрозе находящееся, и за тем постройки этой виллы могут служить лишь памятником русской архитектуры и русского богатства».

К сожалению, в Ницце врачи не смогли помочь дочери фон Дервиза. Он вынужден был уехать с ней в Германию. Но и там не помогали никакие доктора, никакое лечение. Не спасли девушку и две операции, она умерла. Не перенес утрату и отец: скоропостижно скончался на вокзале в ожидании поезда, на котором должен был увезти тело дочери на родину.

Вера Николаевна фон Дервиз

Вдова Павла Григорьевича, Вера Николаевна, осталась с двумя малолетними сыновьями. Немало сил и времени отдавала она их воспитанию, к тому же занималась благотворительностью. Журнал «Нива» писал о ней: «Среди немногих истинно добрых и преданных своей идее лиц, посвятивших себя благотворительной деятельности, особенно выделяется своими бесконечными трудами и заботами в этом направлении ‹…› известная благотворительница Вера Николаевна фон Дервиз. Ее имя чрезвычайно популярно в нашей столице, так как с ним связано множество различных благотворительных учреждений. ‹…› Еще в 1885 году она отвела огромный дом на Васильевском острове для дешевых квартир разного бедного люда (главным образом для вдов с детьми). Кое-кто из жиличек этого дома платил небольшие деньги за квартиру, но часть квартир отводилась вдовам бесплатно, и они, кроме того, получали еще полное содержание. Спустя год в отдельном здании по 12-й линии Васильевского острова была открыта для этой цели особая столовая, и в ней могли столоваться не только бедные обитательницы дешевых квартир, но и иные бедняки.

В 1888 году В. Н. основала новое благотворительное учреждение — приют для 20-ти малолетних девочек-сирот. Этот приют потом разросся в целую гимназию с интернатом, помещающуюся теперь в роскошном собственном здании, и не далее как в прошлом году она со всем своим инвентарем была пожертвована В. Н. Министерству народного просвещения.

В 1894 году ‹…› устроила в Стрельне школьную дачу для беднейших учениц петербургских гимназий. В 1898 году В. Н. фон Дервиз создала на собственные средства целый небольшой „Народный дом“. По 12-й линии Васильевского острова ею был построен дом, в котором помещались: зал для народных чтений, бесплатная народная читальня и 10 музыкальных комнат с роялями для бесплатного пользования обучающихся музыке».

В 1880-е годы в доме 28 на Английской набережной Вера Николаевна осталась с младшим сыном, Павлом.

Старший сын Веры Николаевны, Сергей, в это же время купил себе рядом на набережной дом 34. Поэтому Вера Николаевна в конце 1880-х переписала весь участок дома под номером 28 на Павла и решила тогда же полностью перестроить здание.

В феврале 2018 года скончался потомок этого замечательного рода, Олег Валерианович Дервиз. Он был одним из лучших петербургских адвокатов.

Архитектор особняка и созданные им интерьеры

Для этой цели был приглашен архитектор Александр Федорович Красовский, который много работал в Петербурге и Москве. Талантливый зодчий, к тому же обладавший запоминающейся внешностью (по воспоминаниям ныне здравствующих потомков, фигурой и поведением он напоминал Ф. И. Шаляпина), он пользовался успехом у своих заказчиков. Жизнь А. Ф. Красовского была тесно связана с фон Дервизами. После завершения строительства на Английской набережной он был приглашен в имение фон Дервизов Старожилово Рязанской губернии, где возвел церковь; перестроил все доходные дома фон Дервизов в Петербурге и других городах. По воспоминанию дочери архитектора Ольги Красовской (в замужестве Гутан), последний год жизни ее отец провел в Старожилово, возводя дополнительные строения. Октябрьские события не дали возможности продолжить начатые работы, не позволили вернуться и в Петербург в собственный дом на Малой Дворянской (ныне номер 6), на воротах которого и по сию пору имеются инициалы архитектора. Красовский умер в 1918 году в Старожилово. Похоронен рядом с возведенной им церковью. Вера Николаевна предоставила ему полную свободу творчества.

Красовский выбрал модный тогда в Петербурге флорентийский стиль. Фасад, богато украшенный лепным декором, хорошо сочетающийся со сплошной рустовкой стен, придает зданию нарядный и торжественный вид. Вход акцентирован колоннами, поставленными на высокий постамент. Этот же прием использовал ранее Александр Иванович Кракау при отделке особняка А. Л. Штиглица на Английской набережной (номер 68).

Внешний облик здания гармонировал с его интерьерами. Каждый зал имел свои особенности, свой стиль. Это видно и сегодня, благодаря проводившейся здесь после Великой Отечественной войны реставрации.

При входе в здание открывается вестибюль с колоннами и прекрасной беломраморной лестницей. Перила — такого же мрамора, со сложным резным рисунком. Лестничный интерьер освещается большим витражным окном, расположенным над мраморным камином с металлической позолоченной решеткой. (Камин никогда не имел утилитарного назначения, являясь лишь украшением.) У витража рисунок только по краям, что дает больше света и оживляет декор стен. Лестничный декор насыщен лепными элементами. На боковых стенах в обрамлении сдвоенных пилястр — фигуры девушек, олицетворяющих времена года.

Красовский вынужден был считаться с уже сложившимися границами и планировкой участка. Поэтому парадные помещения второго этажа архитектор расположил прямоугольником вокруг парадного дворика. Самая эффектная их часть — анфилада гостиных, окнами на Неву. В центре ее — Золотая гостиная, названная так из-за ажурной позолоченной лепнины, покрывающей потолок и стены. С двух сторон этой гостиной — Белый и танцевальный залы, от которых идут анфилады комнат в глубь участка. Огромный танцевальный зал основным объемом уходит в сторону Галерной улицы. Зеркала в роскошных рамах, богатый лепной карниз, хоры для музыкантов, имеющие позолоченные решетки с изысканным рисунком, плафон в центре, создающий иллюзию большей высоты, — составляют декор зала. Плафон написан по эскизу А. В. Трескина в 1959 году, к открытию в особняке Дворца бракосочетания. Ранее на этом месте находился плафон, исполненный Константином Егоровичем Маковским. Интересна мавританская гостиная и особенно гостиная, где стены, двери, падуги, плафон покрыты лепными веточками роз и незабудок.

Жилые покои хозяев архитектор разместил в бельэтаже. В них наибольшее внимание привлекает библиотека, исполненная в духе английской готики. Она очень напоминает знаменитую библиотеку Зимнего дворца, так как интерьер этих помещений Красовский создавал в одно время. В библиотеке дома на Английской набережной двери и стены (с встроенным камином) отделаны красным деревом с резными деталями, характерными для готического стиля. В рисунке позолоченного фриза — элементы герба фон Дервизов.

Павел Павлович фон Дервиз-Луговой

Во время перестройки дома его новому владельцу Павлу Павловичу фон Дервизу исполнилось девятнадцать лет. Он окончил Николаевское кавалерийское училище, ранее именовавшееся Школой гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров, где когда-то учился М. Ю. Лермонтов. Вполне естественно, что здесь царил культ поэта, и многие офицеры, вышедшие из стен училища (в их числе и Павел Павлович), на всю жизнь сохранили любовь к его творчеству. Помимо литературы молодого Дервиза привлекали занятия музыкой. Он, как и его отец, прекрасно играл на фортепиано, писал романсы, баллады и другие музыкальные произведения. Как-то бывший однополчанин даже прислал ему телеграмму, в которой сообщил, что гастролировавший в Киеве Ф. И. Шаляпин с большим успехом спел на бис балладу П. П. фон Дервиза на слова А. К. Толстого.

В 1890 году Павел Павлович был произведен в офицеры и вступил в Гродненский гусарский полк. Однако служба не привлекала его, и в двадцать восемь лет П. П. фон Дервиз вышел в отставку. Время, проведенное в полку, не прошло бесследно: будучи ремонтером, он полюбил лошадей и в своем имении Старожилово Рязанской губернии построил большой конный завод по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля. В Петербурге фон Дервиз открыл «Первый русский завод для выделки подков, ввинтных шипов и подковных гвоздей» (ныне завод имени Котлякова).

Однажды в полку Дервизу поручили вести занятия по математике с новобранцами, и это так понравилось Павлу Павловичу, что с тех пор мысль о преподавании не оставляла его. Он создал и содержал в уездном городе Пронске Рязанской губернии бесплатную женскую гимназию, где сам во всех классах преподавал математику. Чтобы получить законное право на преподавание, он экстерном сдал курс при Московском университете и получил диплом.

В 1915 году, во время Первой мировой войны, многие в России, носившие фамилии своих предков, меняли их на русские. Павел Павлович также подал прошение императору и получил разрешение: с тех пор он стал Луговым (Wiese — визе — «луг» по-немецки).

Революция резко изменила судьбу П. П. Дервиза-Лугового. Обладатель огромного состояния, он был приговорен местной ЧК к расстрелу, но, предупрежденный кем-то из крестьян, успел уехать из Рязанской губернии. Позже был арестован и сидел заложником в Бутырской тюрьме в Москве, а потом вернулся в свое бывшее имение Старожилово, где наряду с крестьянами получил надел земли. Там он стал преподавать в школе-девятилетке, реорганизованной из созданной им же ранее начальной школы.

В 1920 году, когда в Старожилово образовались курсы для командиров Красной армии, Луговому предложили вести математику. Слушателем этих курсов был будущий замечательный советский полководец, маршал Советского Союза Г. К. Жуков.

Гонения на бывших помещиков (П. П. Лугового отстранили от преподавательской деятельности) заставили снова покинуть любимую Рязанщину. Вынужденный искать работу, Павел Павлович с семьей переселился в Калининскую область. Там, в поселке Максатиха, он наконец-то нашел постоянное жилье и работу учителя. Его дух не сломили перенесенные испытания: он по-прежнему любил свое дело и учеников. Когда же глухота стала мешать занятиям, пришлось оставить школу. Советская власть все же учла одиннадцать лет педагогической деятельности в дореволюционной гимназии, и Павел Павлович получил пенсию. Но и тогда этот неугомонный человек продолжал работать. Он систематизировал накопившиеся знания, педагогический опыт и написал учебник по математике.

Умер П. П. Дервиз-Луговой в 1943 году в возрасте семидесяти двух лет в Максатихе. В апреле 1996 года особняк на Английской набережной по случаю вышедшей в свет книги «Фон Дервизы и их дома» еще раз гостеприимно распахнул двери перед прежними владельцами: здесь собрались все потомки фон Дервизов. Среди них была дочь П. П. фон Дервиза, Александра Павловна.

Из биографии ясно, что большую часть жизни П. П. фон Дервиз провел вне Петербурга. С домом на Английской набережной он расстался в 1903 году, сразу же после смерти матери, продав весь участок великому князю Андрею Владимировичу.

Но еще до продажи особняка в его свободных, просторных помещениях иногда размещались выставки. Так, в марте 1902 года там впервые экспонировалась коллекция художественных произведений и миниатюры, организованная императрицей Александрой Федоровной. Позднее выставка переехала в Зимний дворец.

Последний единоличный владелец дома — Романов

Новый хозяин особняка, Андрей Владимирович, был сыном великого князя Владимира Александровича, имевшего дом на Дворцовой набережной (ныне Дом ученых). Генерал А. А. Мосолов так характеризовал молодого князя: «Младший из братьев, великий князь Андрей Владимирович, блестяще окончил Военно-юридическую академию и стал советником и идейным вождем молодого поколения своей семьи. Он и в эмиграции продолжал интересоваться политическими вопросами и лучше всех членов императорской фамилии был в них осведомлен. Человек очень даровитый и умный. Его Высочество вдобавок и трудолюбив».

В эмиграции он оформил брак с балериной Матильдой Феликсовной Кшесинской, имевшей от него сына Владимира. В своих «Воспоминаниях» Кшесинская много и тепло пишет о князе — «верном спутнике жизни», у которого, по ее словам, была светлая душа и доброе сердце.

Судя по сохранившимся многочисленным изображениям герба фон Дервизов в доме на Английской набережной, Андрей Владимирович так и не переселился сюда. Он жил в полковой квартире. Но это не мешало собираться в особняке членам царской фамилии. Одну из таких встреч описала княгиня Палей — жена великого князя Павла Александровича, также имевшего дом на Английской набережной (ныне номер 68): «Мой муж не забыл обещания, данного великому князю Александру (имеется в виду Александр Михайлович). Семейный совет состоялся у князя Андрея в его дворце на Английской набережной. Там было решено, что князь Павел, как старейший в роде и любимец их Величеств, должен взять на себя тяжелую обязанность говорить от имени всех. Князь был явно озабочен. Он совершенно ясно отдавал себе отчет в том, насколько трудна и неблагодарна возложенная на него задача и как мало шансов у него на успех. Тем не менее, как только императорская фамилия (3/16 декабря) прибыла в Царское Село, он попросил аудиенцию и был принят в тот же день за чаем…»

Тяжелая обязанность, взятая на себя Павлом Александровичем, заключалась в том, что на семейном совете было решено великими князьями предложить Николаю II даровать народу конституцию. Кто знает, прими император тогда предложение, выдвинутое в доме на Английской набережной, — и русская история могла бы пойти по другому пути?..

В 1918 году здание национализировали. В первые годы советской власти в нем размещались различные учреждения. Во время Отечественной войны в особняке был детский приемник. Часть помещений занимал госпиталь.

После войны в здание въехала проектная организация и несколько мелких учреждений.

В ноябре 1959 года решением исполкома Ленсовета в этом доме впервые в стране был открыт Дворец бракосочетания. С тех пор и до настоящего времени в особняке происходят торжественные церемонии, на которых рождаются новые семьи. Здесь всегда царит торжественная атмосфера. Дом на набережной продолжает дарить счастье как жителям нашего города, так и гостям из других районов России.

Из жизни Коллегии иностранных дел

Английская набережная, 32

Этот особняк не связан фамильным родством с предыдущими владельцами, но он был местом службы многих аристократических фамилий. В его создании принимала участие Екатерина II. Здесь работали выдающиеся дипломаты, поэты, писатели, государственные деятели.

Предыстория дома и первые владельцы участка

Среди многих приметных особняков, выстроенных вдоль левого берега Невы, строгостью форм и гармонией пропорций выделяется здание под номером 32 по Английской набережной.

Когда-то, в начале XVIII века, на этом месте стояли два дома. Одним владел генерал-майор Александр Васильевич Урусов, другой являлся собственностью обер-шталмейстера князя Александра Борисовича Куракина — личности весьма примечательной в XVIII веке. Его называли «бриллиантовым князем» за любовь к драгоценностям. В свое время из уст в уста передавался любопытный эпизод из жизни Куракина. И хотя думается, этого эпизода в жизни не было, так как налицо полное несовпадение действия и времени, рассказ был напечатан в журнале «Русская старина», именующем себя энциклопедией по XVIII веку. Эпизод этот очень характерен для своего времени и, главное — связан с этим местом на набережной: «Князь Александр Борисович Куракин приглашал многочисленное общество на роскошный бал в своем доме на Английской набережной. На этом бале обещал быть Павел I. Вечером перед балом император был не в духе. Ему вдруг показалось странным и чуть ли не дерзким, что Куракин ждет его на бал, что он должен к нему ехать. Неудовольствие его все росло и росло; он ходил скорыми шагами по комнате и вдруг велел позвать великого князя Константина Павловича. „Этот дурак думает, что я поеду к нему на бал? Поезжай к нему сейчас же и скажи ему от меня, что он ж. а, ж. а, и ж. а… Понимаешь?.. Так и скажи ему три раза, что он ж. а!“ Великий князь Константин Павлович был в бальной форме и треуголке, готовый тоже ехать на бал, и с места быстро поехал исполнять это странное поручение. Гости ждут не дождутся; а хозяин предчувствует что-то недоброе. Наконец вдали показывается придворный экипаж. Князь Куракин бежит на подъезд встречать Павла I. Вместо него выходит из экипажа Константин Павлович и, держа руку у шляпы, докладывает: „Государь Император приказал передать Вашему Сиятельству, что вы ж. а, ж. а и ж. а“. Затем повернулся, сел в экипаж и уехал. Князь Куракин падает обморок. Гости в смятении разъезжаются. Куракин на другой день заболевает. Император Павел смягчается, и через несколько дней, в награду за неприятность, дает ему часть Астраханских рыбных ловель, приносившую тогда 400 000 р. асс.».

Уже в середине XVIII века оба дома с участками принадлежали князю Куракину. По его заказу, использовав стены старых строений, архитектор Михаил Алексеевич Башмаков возвел одно большое в стиле барокко здание, богато декорированное скульптурой и лепными деталями.

После смерти Александра Борисовича особняк перешел к его сыну — Борису Александровичу. Когда же в 1764 году он скончался, дом был передан в казну, и его стали приспосабливать для Коллегии иностранных дел, ранее располагавшейся на 13-й линии Васильевского острова и в здании Двенадцати коллегий.

Архитекторы здания

Перепланировку интерьеров здания и его текущий ремонт производил собственный архитектор этого учреждения Александр Францевич Вист. Кроме того, поддерживая свой престиж, Коллегия приглашала для проведения внутренних работ самых модных тогда мастеров.

В начале 1780 года в Россию прибыл итальянский архитектор Джакомо Кваренги, при посредничестве Ивана Ивановича Шувалова специально «выписанный» Екатериной II для строительства Петербурга. Кваренги был поручен, в частности, проект коренной перестройки здания Коллегии иностранных дел с тем, чтобы придать ему соответствующий государственному учреждению строгий и солидный вид. Архитектор представил чертежи на высочайшее рассмотрение уже весной 1782 года. Екатерина II, сделав некоторые замечания, одобрила их и приказала приступить к возведению нового здания.

Если сравнить сохранившийся проект с его воплощением, то можно обнаружить лишь незначительные расхождения. Они касаются, главным образом, количества окон: на чертежах их девятнадцать, а на фасаде дома двадцать одно. Таково было распоряжение императрицы после ее знакомства с представленными на утверждение материалами.

Сегодня мы видим все то же (согласно проекту) длинное двухэтажное здание на низком подвале, «оживленное» малым портиком с колоннами ионического ордера. Оно разделено на три части. Центральная завершается фронтоном. Стены дома гладко оштукатурены. Окна обоих этажей выдержаны в одинаковых пропорциях. Правда, на первом этаже они украшены замковыми камнями, а на втором, более парадном, — сандриками. Простенки центрального ризалита на первом этаже обработаны как пилоны и завершены сверху полуциркульными арками, между которыми помещены лепные медальоны. В центре здания — входная дверь, к ней ведет восьмиступенчатая лестница.

Посетители и сотрудники Иностранной коллегии в начале XIX века

Кто только не поднимался по ее ступенькам: знатные вельможи, видные дипломаты, послы иностранных держав, чиновники различных рангов. В июне 1817 года по этой лестнице поднялся восемнадцатилетний Александр Сергеевич Пушкин. Он окончил Царскосельский лицей и вместе с друзьями (В. К. Кюхельбекером, А. М. Горчаковым, Н. А. Корсаковым) был определен на службу (в качестве переводчика) в Коллегию иностранных дел. В том же году сюда поступил и Александр Сергеевич Грибоедов. Обязательство не разглашать государственные тайны Пушкин подписывал вместе с ним и Кюхельбекером. Все зачисленные в Коллегию принимали присягу в торжественной обстановке.

Коллегия иностранных дел была единственным учреждением, подчинявшимся не Сенату, а непосредственно царю. Согласно сложившейся к концу XVIII века структуре (при Петре I состав и численность Коллегии были другими) коллегия должна была состоять из «присутствия», куда входили президент, вице-президент, четыре советника, четыре асессора, секретарь и целый штат канцеляристов и чиновников. «Список чиновников был непомерно длинен. Дело в том, что именитые русские дворяне, тем более столичные аристократы, почитали для себя зазорным смолоду идти в гражданскую службу — дворянину приличествовало носить военный мундир. Исключением была лишь дипломатическая карьера. И молодые люди хороших фамилий, те, что не могли или не хотели служить в гвардии, поступали в Коллегию. Множество чиновников здесь лишь числилось, не имея ни жалованья, ни надежды на завидные чины».

Входил в Коллегию и прокурор, обязанностью которого был контроль за работой данного учреждения. Весь многочисленный штат, за исключением прокурора, подчинялся министру иностранных дел, назначенному лично государем. После того как в 1814 году ушел в отставку Николай Петрович Румянцев (министр иностранных дел, председатель Государственного совета и государственный канцлер), Александр I поставил во главе ведомства двух статс-секретарей. Так что к моменту появления в Коллегии А. С. Пушкина всеми делами здесь распоряжались первый статс-секретарь Карл Васильевич Нессельроде, известный своими консервативными взглядами и явным преклонением перед австрийским канцлером К.-В.-Л. Меттернихом, и второй статс-секретарь Иван Антонович Каподистрия, отличавшийся либерализмом, незаурядным умом и образованностью. Биографии их достаточно примечательны.

К. В. Нессельроде

Карл-Роберт (Карл Васильевич) Нессельроде родился в 1780 году в Лиссабоне, где его отец, немец на русской службе Вильгельм-Карл Нессельроде, был российским посланником. Образование получил в Германии. Начинал службу на Балтийском флоте в чине мичмана, но скоро был переведен в лейб-гвардии Конный полк, стал флигель-адъютантом. Не обнаружив необходимых способностей в делах военных, вышел в отставку. В двадцатилетнем возрасте начал карьеру на дипломатическом поприще. Определен сверх штата в русскую миссию в Берлине, затем назначен секретарем посольства в Париже. В начале ХХ века Нессельроде познакомился с К.-В.-Л. Меттернихом (тогда послом в Дрездене), чьи политические взгляды оказали огромное влияние на формирование его как политика. В дальнейшем он всегда выступал активным сторонником австро-прусской ориентации.

«Вскоре восходит звезда Нессельроде. М. М. Сперанский решил воспользоваться услужливым и ловким советником, способным вынюхивать политические секреты, сделав его посредником в тайных сношениях с министром иностранных дел Франции Ш.-М. Талейраном. Переписка Сперанского с Талейраном велась с ведома Александра I, но в обход канцлера Н. П. Румянцева и посла в Париже А. Б. Куракина. Нессельроде входит в непосредственный контакт с Талейраном. Явившись к нему, Нессельроде заявил: „Я прибыл из Петербурга, официально я состою при князе Куракине, на самом же деле я аккредитован при вас“».

По окончании своей миссии в Париже Нессельроде вернулся в Россию, где в 1811 году стал статс-секретарем, то есть доверенным лицом при императоре. В 1812 году женился на дочери министра финансов Д. А. Гурьева, что в значительной степени упрочило его положение в верхах русского общества. Во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов (1813–1814) Нессельроде состоял при Александре I, заведовал перепиской походной канцелярии. Участвовал в 1814–1815 годах в Венском конгрессе в качестве одного из уполномоченных России.

В 1816 году был назначен на должность первого статс-секретаря Иностранной коллегии.

И. А. Каподистрия

Иоаннис (Иван Антонович) Каподистрия родился в 1776 году в старинной греческой аристократической семье на острове Корфу. Образование получил в Италии — окончил в Падуанском университете медицинский факультет и прослушал курсы по политическим наукам, праву и философии.

Возвратившись на родину, он попытался заняться медицинской практикой, но затем целиком отдался политической деятельности. Его первые шаги на дипломатическом поприще можно считать успешными: в 1803 году он получил должность государственного секретаря Республики Семи Соединенных (Ионических) островов, основанной при поддержке адмирала Ф. Ф. Ушакова после победы над турками в Архипелаге. Именно в эти годы сложилось его убеждение (которого он придерживался достаточно долго), что для обретения Грецией независимости ей необходима опора в лице России. Эти его симпатии и интересы были замечены: в 1806 году Каподистрия получил назначение послом Республики при русском дворе, но даже не успел выехать в Петербург, ибо началась новая Русско-турецкая война. После передачи Ионических островов по Тильзитскому договору 1807 года Франции Каподистрия, приняв предложение русских, выехал на дипломатическую службу в Россию. На этот раз он вполне благополучно добрался до берегов Невы.

В течение первых двух лет служил в Коллегии иностранных дел под руководством канцлера Румянцева. В 1811 году был сверхштатным секретарем при российском посланнике в Вене. Позднее состоял в дипломатической канцелярии главнокомандующего Дунайской армии П. В. Чичагова, а с осени 1812 года исполнял те же обязанности, но уже у фельдмаршала М. Б. Барклая де Толли.

Его успешная миссия в Швейцарии (1814) привлекла внимание Александра I. На Венском конгрессе Каподистрия стал близким советником русского императора. Он, отстаивая интересы России и защищая греков-ионитян, решительно противостоял таким опасным и умным противникам, какими являлись представитель Австрии Меттерних, министры иностранных дел Великобритании и Франции Каслри и Талейран.

Александр I высоко оценил деятельность Каподистрии на конгрессе и в 1815 году назначил его статс-секретарем по иностранным делам. Удачно выполнив еще ряд важных дипломатических поручений за пределами России, новый статс-секретарь возвратился в Петербург и в январе 1816 года приступил к исполнению своих обязанностей.

Интриги Нессельроде и правление Каподистрии

То, что во главе Коллегии оказались сразу два статс-секретаря, как нельзя лучше соответствовало натуре российского императора и его двойственной политике, сочетавшей консерватизм с некоторыми прогрессивными взглядами и пристрастиями. «Александр I видел в Каподистрии человека, умеренно либеральные взгляды и советы которого могли быть полезны при проведении политики контактов и компромиссов с новыми силами Европы. Нессельроде для этой роли не подходил. Он был точным исполнителем царской воли, чиновником, хорошо составлявшим со слов царя или по его наброскам дипломатические бумаги. ‹…› Пребывание за границей в 1813–1815 годах поставило Александра I перед необходимостью предпринять шаги для преобразований внутри страны с целью приспособить царизм к новым общественно-политическим усло виям. Решением этой двуединой задачи и предстояло заняться Каподистрии». Поэтому хотя первым статс-секретарем и управляющим Коллегией иностранных дел был назначен Нессельроде, но все современники единодушно отмечали, что в 1815–1820 годах большим доверием и авторитетом императора пользовался Каподистрия. В связи с этим представители иностранных держав, приезжая в Петербург, вели обычно официальные беседы с Нессельроде, но тайком добивались аудиенции у Каподистрии…

Естественно, такое соперничество двух статс-секретарей не могло не отразиться на их взаимоотношениях. Формально каждый из них имел свою сферу деятельности (Нессельроде занимался западными державами, Каподистрия вел восточные и греческие дела), однако на практике между ними шла открытая и тайная борьба за ключевое положение в Коллегии и во внешней политике России. Вражда эта влияла и на их окружение, сказывалась на общей атмосфере в департаменте.

Позднее Александр Михайлович Горчаков вспоминал: «Начал я свою карьеру служебную под покровительством и руководством знаменитого впоследствии президента Греческой Республики графа Каподистрии. Но этого покровительства было достаточно, чтобы вызвать ко мне нерасположение Нессельроде, который был смертельный враг Каподистрии».

Оказался в немилости у первого статс-секретаря и находившийся в подчинении у Каподистрии Пушкин. Трудно складывались отношения с Нессельроде у Александра Сергеевича Грибоедова, который вскоре был отправлен из Петербурга в должности секретаря поверенного в делах с Персией. Когда же он попытался отказаться от своего назначения, сославшись на то, что ему — поэту и музыканту — нужны слушатели, которых в Персии не будет, то получил отповедь первого статс-секретаря. Нессельроде не без злорадства заметил, что ему в Коллегии нужны не поэты, а способные чиновники. Грибоедов вынужден был подчиниться воле начальника.

А вот Федор Иванович Тютчев, поступивший в Коллегию весной 1822 года, сам сбежал из-под власти Нессельроде, подав буквально через несколько месяцев пребывания на службе прошение о назначении его за границу. Он был причислен сверхштатным чиновником к русской дипломатической миссии в Мюнхене: началась его двадцатилетняя жизнь за пределами России…

Молодые люди, естественно, не испытывали симпатий к первому статс-секретарю. Они все иронизировали над ним. Поводом для насмешек чаще всего был очень маленький рост Нессельроде. Кто-то из бывших лицеистов остроумно заметил, что в Коллегии не два, а только полтора статс-секретаря. Другие остряки, удачно обыгрывая имя, прозвали Карла Васильевича «карлой». Прозвище прижилось. Так, в 1850 году Ф. И. Тютчев, обращаясь к Нессельроде (тогда уже канцлеру) писал:

Нет, карлик мой! Трус беспримерный!..

Ты, как ни жмися, как ни трусь,

Своей душою маловерной

Не соблазнишь Святую Русь…

В этих четырех строчках поэт сумел выразить свое отношение, да и отношение многих современников к Нессельроде. Окружающие видели в нем человека, чуждого той стране, интересы которой ему приходилось представлять и защищать. Прожив в России большую часть жизни, он так и не научился правильно говорить и писать по-русски. Зато в совершенстве овладел наукой делать карьеру. Не обладая большими дипломатическими способностями, он охотно исполнял или проводил в жизнь волю императора, был всегда осторожен в словах и крайне предусмотрителен в поступках, зная, что инициатива чаще всего наказуема.

Иван Антонович Каподистрия являлся его антиподом. Энергичный, умный, решительный, он представлял собой яркую индивидуальность на дипломатическом поприще. Греческий патриот служил России так же честно, как и своей родине.

В Коллегии второго статс-секретаря уважали за бескорыстное отношение к делу, строгое к себе и доброжелательное к людям. Его знали как человека широко образованного, подлинного ценителя науки и искусства. Не случайно в 1818 году И. А. Каподистрия был избран членом Петербургской академии наук. О нем с восхищением отзывались В. А. Жуковский и Н. М. Карамзин. Более того, участники литературного общества «Арзамас», куда входили В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, А. С. Пушкин, А. И. Тургенев, приняли Каподистрию почетным членом («почетным гусем») своего веселого и деятельного братства.

Статс-секретарь, в свою очередь, всегда оказывал поддержку людям талантливым. Он сделал все возможное, чтобы К. Н. Батюшков был направлен в русскую миссию в Неаполе. А когда над двадцатилетним А. С. Пушкиным нависла угроза ссылки в Сибирь, принял в его судьбе самое дружеское участие. В своем подчиненном он видел прежде всего поэта и менее всего чиновника, ибо сразу же обнаружил в его стихах «великие красоты замысла и слога». Вот почему легко догадаться, что именно Каподистрия сумел убедить императора смягчить наказание Пушкину, заменив ссылку переводом в Екатеринослав в распоряжение генерал-лейтенанта И. Н. Инзова. В ту пору Инзов был назначен наместником Бессарабии. Каподистрия направил к нему опального поэта в качестве министерского курьера, везущего радостную весть адресату.

Надо учесть, что Бессарабия находилась тогда в непосредственном ведении второго статс-секретаря Коллегии, и вряд ли личное его письмо Инзову об оказании содействия молодому Пушкину не сыграло своей положительной роли. И позднее Каподистрия не оставлял поэта без внимания и всячески старался облегчить его жизнь вдали от столицы: он неоднократно посылал запросы о нем местному начальству.

Отставка Каподистрии

Это произошло в 1820 году, а 1821-й стал поворотным в судьбе самого Ивана Антоновича Каподистрии. Именно тогда обнаружились серьезные разногласия между ним и Александром I по целому ряду международных проблем и особенно в связи со вспыхнувшим восстанием греков против турецкого господства.

Весной 1822 года Александр I, не желая и далее выступать в защиту греческого национально-освободительного движения, согласился участвовать в Венской конференции держав по Восточному вопросу, организованной Меттернихом. Каподистрия устранился от подготовки этого «мероприятия», понимая, что императором взят курс на так называемую австрийскую систему, а это сулило неблагоприятный исход делам греческим. Видя всю тщетность своих усилий по данному вопросу, Каподистрия даже с радостью принял предложение Александра I подлечиться на водах. Второй статс-секретарь отправился в длительный отпуск, не сомневаясь в том, что принял отставку. Навсегда простившись с Россией, он выехал в Швейцарию. Прошло несколько лет, и в апреле 1827 года, в разгар войны за независимость, Национальное собрание Греции избрало его главой государства…

В России же управление иностранным ведомством с 1822 года единолично осуществлял Карл Васильевич Нессельроде. Более тридцати лет он бессменно занимался дипломатической деятельностью; в 1828 году (уже при Николае I) получил звание вице-канцлера, а с 1845 года стал государственным канцлером Российской империи. Это звание он сохранил даже тогда, когда, в связи с поражением России в Крымской войне и ослаблением ее позиций в Европе, был уволен в 1856 году с поста министра иностранных дел.

Глава Иностранного ведомства — А. М. Горчаков

Жизнь преподнесла неожиданный «сюрприз» Карлу Васильевичу: во главе иностранного ведомства встал Александр Михайлович Горчаков, тот самый однокашник Пушкина, который начал свою дипломатическую карьеру в чине титулярного советника под начальством и покровительством Каподистрии. И хотя буквально с первых шагов в Коллегии его преследовали нелюбовь и козни Нессельроде, начинающий дипломат, благодаря своим способностям, успешно продвигался по служебной лестнице. В 1820–1822 годах он даже волею судеб оказался секретарем Нессельроде. Затем представлял Россию в Лондоне, Берлине, Риме, Флоренции, Тоскане, Штутгарте (Вюртенберг), Вене. Горчаков сумел достойно пройти нелегкий путь в политике и завоевать неоспоримый авторитет на родине и за рубежом. С именем князя А. М. Горчакова связано немало побед российской дипломатии на международной арене. Еще Пушкин предсказывал ему по окончании Лицея большое будущее:

Тебе рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый и славный…

По-своему раскрыл успех Горчакова-дипломата Ф. И. Тютчев:

Счастлив в наш век, кому победа

Далась не кровью, а умом,

Счастлив, кто точку Архимеда

Умел сыскать в себе самом, —

Кто, полный бодрого терпенья,

Расчет с отвагой совмещал —

То сдерживал свои стремленья,

То своевременно дерзал…

В другом стихотворении, «На юбилей князя А. М. Горчакова», Тютчев восторженно и с благодарностью писал:

Он волей признан был державной

Стоять на страже, — и он стал,

И бой отважный, бой неравный

Один с Европой продолжал.

И вот двенадцать лет уж длится

Упорный поединок тот;

Иноплеменный мир дивится,

Одна лишь Русь его поймет.

Он первый угадал, в чем дело,

И им впервые русский дух

Союзной силой признан смело, —

И вот венец его заслуг.

Среди служителей Иностранной коллегии…

В здании Коллегии на Английской набережной служило в 1800–1828 годах немало одаренной и образованной молодежи. Одни со временем стали видными дипломатами (возьмем того же Горчакова), другие сочетали в себе способности дипломатические с даром сочинительства (Грибоедов, Тютчев), третьи (Пушкин!) снискали себе славу на поприще литературном.

Вместе с Пушкиным, помимо уже названных, служили: Александр Улыбышев (публицист, музыкальный критик и драматург), Никита Всеволожский, братья Николай и Павел Кривцовы, Сергей Ломоносов и многие другие.

А в декабре 1826 года в здании на Английской набережной появи лся юноша замечательной наружности: выше среднего роста, с лицом утонченным и одухотворенным, на котором выделялись огромные голубые и грустные глаза, обрамленные густыми ресницами. Его отличали постоянная бледность и какая-то загадочная задумчивость, сменяющаяся подчас неподдельной веселостью. Все говорило о натуре неуравновешенной и впечатлительной.

Звали юношу Дмитрий Владимирович Веневитинов. В Москве, откуда он приехал, его знали как талантливого поэта, критика, философа. Веневитинов был одним из организаторов «Общества любомудрия» и журнала «Московский вестник», а шел ему тогда лишь двадцать первый год. Правда, уже к четырнадцати годам Дмитрий в подлиннике прочел Горация, Эсхила, Софокла, обнаружил незаурядное музыкальное дарование, проявил способности в живописи. В семнадцать лет поступил вольнослушателем в Московский университет, а в восемнадцать, успешно сдав все необходимые экзамены, получил аттестат. Именно в университете он начал проявлять большой интерес к философии, отводя ей важнейшую роль в преобразовании общества. Мысли и взгляды Веневитинова нашли отражение в его критических статьях и, конечно же, в поэтическом творчестве. Поэзия его отличалась философичностью. В стихах звучали мотивы одиночества, неразделенной любви, горести разочарований и неприязни к «мстительному свету». (Те же мотивы встречались позднее в произведениях М. Ю. Лермонтова, который пережил свое увлечение романтической личностью и поэзией Веневитинова.)

С переездом в Петербург Дмитрий связывал большие надежды: хотелось расширить круг общения и круг действия, проявить себя на новом поприще. Его друзья вспоминали, что именно в эту пору из двадцати четырех часов, составляющих сутки, Веневитинов не тратил попусту ни минуты. Словно кто-то торопил его, подсказывал, что следует спешить.

Начальство в департаменте сразу же оценило в нем незаурядную личность, но отметило что-то неземное, отрешенное в его взгляде, как у человека, готового переступить смертельную черту…

И действительно, поэта скоро не стало. Его внезапная болезнь (простудился после бала) и быстрая кончина потрясли друзей и сослуживцев своей нелепой случайностью. Особенно остро пережил смерть Веневитинова Пушкин: Дмитрий был его четвероюродным братом и они близко знали друг друга с самого детства. Кроме того, именно поэт понимал всю горечь потери поэта, скорбел о несостоявшихся мечтах друга, о нереализованном таланте. Вообще, щемящее чувство утраты охватило тогда многих. Памяти Веневитинова посвящались стихи, где он сравнивался с розой, с лебедем, с «кротким Агатоном» и даже бунтарем Прометеем. Называли его и русским Байроном.

Популярными стали слова элегии В. А. Жуковского, написанной на смерть поэта:

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,

Что слава, счастие, не знал он в мире сем,

Но музы от него лица не отвратили,

И меланхолии печать была на нем.

Похоронили Д. В. Веневитинова в Москве в Симоновом монастыре (в 1930 году прах поэта перенесли на Новодевичье кладбище). Друзья исполнили завещание поэта и надели ему на палец перстень, подаренный княгиней Зинаидой Александровной Волконской, в которую юноша был страстно и безответно влюблен. Прошло немного времени, и З. А. Волконская в память о поэте и его романтическом чувстве установила на своей вилле Poli в Риме урну. В день смерти поэта «любомудры» стали ежегодно приходить к нему на могилу, а петербургские приятели и сослуживцы собирались за поминальным столом.

Дмитрий Владимирович Веневитинов появился в стенах Коллегии на Английской набережной неожиданно, и столь же внезапно его не стало: он, как упавшая звезда, мелькнул на небосклоне и исчез. Однако память о нем живет и поныне.

Пока речь шла о тех, кто возглавлял Коллегию иностранных дел, прославил ее своими деяниями, так или иначе вошел в ее историю. Но, как уже писалось ранее, список чиновников, служивших в департаменте, «был непомерно длинен». Большинство из них, не обладая высокими чинами и званиями, не имея никаких наград, трудилось здесь ежедневно иногда по сорок и более лет.

Интересным документом можно считать «Записки современника» С. П. Жихарева, вернее, вторую часть его воспоминаний, так и названную — «Дневник чиновника». Сам автор «Записок», как и Веневитинов, приехал из Москвы в Петербург для прохождения службы в Коллегии иностранных дел. Начал он ее в 1806 году в должности актуариуса, которая была одной из незначительных в канцелярии. В его обязанности входила регистрация входящих и исходящих документов, а также обеспечение чиновников всех рангов бумагой, чернилами, сургучом, свечами и даже дровами. Здесь-то, в канцелярии, он и познакомился с теми служащими, которых не всегда принято замечать, но без которых не обходится ни одно казенное присутствие.

Итак, заглянем в дневник Степана Петровича, откроем одну из первых его записей (от 28 ноября 1806 года):

«Заезжал в Коллегию и неожиданно встретился с пансионскими соучениками моими А. Н. Хвостовым и П. А. Азанчевским, которые также служат в Коллегии. Степан Константинович [Константинов], по поручению Вестмана, представил меня Василию Алексеевичу Поленову, который уже знал обо мне от самого Вестмана и обещал дать занятие. Умный, прекраснейший человек! Потом рекомендовал экспедитору М. В. Веньяминову, предоброму и очень живому старику, который более сорока лет занимается одним и тем же: изготовлением кувертов для отправляемых бумаг и запечатыванием их. Эти куверты делает он мастерски, без ножниц, по принятому в Коллегии обычаю и поставляет в том свою славу. „Вот, батюшка, — сказал он мне, — милости-ко просим к нам: выучим тебя делать кувертики, выучим на славу“. Потом Степан Константинович повел меня в так называемый Департамент казенных дел и представил членам, действительным статским советникам Н. В. Яблонскому, приставу при грузинских царях и царицах; Маркову, занимающемуся составлением книги „Всеобщий стряпчий“; контролеру Ф. Д. Иванову, высокому худощавому старику в рыжем парике, состоящему церковным старостою при одной из церквей, об украшении которой заботится он непрестанно, и, наконец, казначею статскому советнику Борису Ильичу Юкину, страстному любителю ружейной охоты. Все это узнал я почти тотчас от моего разговорчивого вожатого и частью от них самих, потому что все они, кажется, добрые, простосердечные люди и любят поговорить; очень обласкали меня.

У входа в Секретную экспедицию, в которой давно уже нет никаких секретов, заметил я сторожа, худощавого и невысокого роста старика, обвешанного медалями. Посмотрев на него, я удивился, что в его лета волосы у него черны как смоль. „А сколько, слышь ты, дашь ему лет?“ — спросил меня экзекутор. „Я полагаю, — отвечал я наобум, — что ему должно быть лет под семьдесят“. — „Эх-ма, слышь ты, далеко за девяносто! Государя Петра Первого помнит. Ты потолкуй с ним: учнет, слышь ты, рассказывать, что твоя книга“».

Таковы первые впечатления Жихарева от знакомства с будущими сослуживцами. Но что ни день — то новые встречи. Невозможно удержаться, чтобы не привести другую, не менее обширную цитату, в которой запечатлен облик еще одного канцеляриста. В пересказе этот портрет безусловно померкнет:

«М. Д. Дубинин человек исторический, муж старинного покроя и тип канцелярских чиновников прежнего времени; это последний в своем роде, и природа, создав его, наконец разбила форму. Ему за шестьдесят лет, из которых пятьдесят он провел на службе в Коллегии, достигнув до почетного звания живого архива; у него красный фигурчатый с наростами нос, всегда заспанные глаза, пегие нечесаные волоса, небритая борода, очки на лбу, перо за ухом и пальцы в чернилах. Он пишет уставцом, четко, красиво, безошибочно, и уписывает на одной странице то, чего другой, лучший писец нового поколения, не упишет на целом листе. Его славное дело держать реестр печатаемым патентам, и он заведывает приложением к ним печатей, чего лучше и аккуратнее его никто исполнить не в состоянии, но ему поручают переписку и других бумаг по Коллегии, и особенно по Казенному департаменту. Утром и натощак Матвей Дмитриевич всегда на ногах, но по окончании присутствия он тотчас приступает к трапезе, и тогда уже видеть его иначе нельзя, как лежащего и утоляющего жажду. Матвей Дмитриевич с оригинальным своим почерком, с необыкновенною своею памятью и нанковым сюртуком был известен всем прежним начальникам Коллегии, ‹…› что касается до обер-секретарей, то он их не ставит ни во что, но зато весьма уважает казначея Бориса Ильича, который никогда не отказывает ему в выдаче пяти рублей вперед жалованья и перед большими праздниками рискует иногда даже и десятью рублями. Как бы то ни было, но Матвей Дмитриевич считается почему-то человеком почти необходимым в своей сфере, и все служащие, начиная от обер-секретаря до нашего брата, не иначе называют его, как по имени: Матвей Дмитрич, а при случае спешной работы прибавляют слово „любезный“».

О нравах и обычаях, царивших в Коллегии, С. П. Жихарев поведал достаточно подробно. Часы за часами проходили в спорах о Троянской войне, о выяснении чинов в армии древних греков, в разговорах об охоте, погоде и разных мелких неприятностях. С нетерпением ждал Степан Петрович, когда его загрузят важной — для департамента — работой, и вот наконец: «В. А. Поленов дал мне работу. Я думал и бог весть какая важность, ан гора родила мышь: перевести два листка с французского! Я тут же перевел в один присест, да и бумага-то не заключает в себе ничего интересного. После ушел в любезный Казенный департамент — болтать о Троянской войне». Пройдет более десяти лет, и уже Пушкин будет сетовать, что за годы службы в Коллегии не написал ни одной дельной бумаги и не получил ни одного серьезного задания от кого-либо из начальников. Такова сила традиции…

Жизнь в здании

Хотя была все же у чиновников постоянная обязанность: раз в месяц каждый из них дежурил ночью в Коллегии, что воспринималось многими как утомительное и скучное занятие. Но и здесь кто побогаче и порасторопнее находил выход. Оказалось, что «силой красноречия и красной бумажки» всегда можно подыскать себе замену, тем паче многие канцеляристы «живут в доме самой Коллегии и могут не отлучаясь жить, сколько душе угодно».

Действительно, если в главном корпусе Коллегии, протянувшемся вдоль набережной, размещались «присутствие» и канцелярия, то надворные постройки были заняты казенными квартирами экзекуторов, протоколистов, канцеляристов. Здание на Галерной улице было двухэтажным. В центре его (как и на других участках) находился парадный въезд во двор. Он был решен в виде огромной арки высотой в два этажа, с низким над ней мезонином. По обеим сторонам ворот были установлены колонны. Композиция въездных ворот придавала всему зданию на Галерной некоторую монументальность.

В конце XVIII — начале XIX века ремонтом помещений в департаменте занимался собственный архитектор Коллегии. В силу того что в доме размещалось главное дипломатическое ведомство России, он всегда содержался в идеальном порядке. И все же в 1828 году Коллегия иностранных дел была переведена в отстроенное по проекту К. И. Росси здание на Дворцовой площади.

Около четырех лет шла отделка кабинетов. Особенно тщательно готовились личные апартаменты министра иностранных дел, расположенные на втором (парадном) этаже нового здания. Вспомним, что министром в ту пору был К. И. Нессельроде, и эту должность ему предстояло исполнять еще более двадцати лет…

Чиновники тоже перебрались в новые, более просторные помещения. Однако вряд ли переезд как-то повлиял на привычный распорядок их жизни. Вот уж где уместно процитировать строчку из «Горя от ума» Грибоедова: «Дома новы, но предрассудки стары».

Дом в распоряжении Генерального штаба армии

Дом же на Английской набережной тем временем заняли крупные чины Генерального штаба русской армии. С конца 1820-х годов здание так или иначе связано с этим ведомством. А в 1832 году оно было высочайше пожаловано только что образованной Императорской военной академии, целью которой стала подготовка офицеров для службы в Генеральном штабе. Открытие академии способствовало началу формирования корпуса офицеров Генерального штаба.

«В академию принимались офицеры всех родов войск до штабс-капитана гвардии (артиллерии, инж. войск) и капитана армии, сдавшие вступительные экзамены. Срок обучения два года. Младший курс был теоретическим, старший курс — практическим. На каждом курсе обучалось 20–25 человек. Изучались русская словесность, немецкий и французский языки, стратегия, тактика, военная география, военная история, военная литература, артиллерия, фортификация, обязанности Генштаба, геодезия, топография и др. Летом слушатели выезжали в лагеря, где осваивали полевую службу, занимались съемками местности, а слушатели старших курсов, кроме того, на время маневров назначались в помощь офицерам Генштаба».

Занятия проходили во втором этаже, где академия занимала девять комнат. Аудитория младших классов, проходная, или дежурная, комната и помещение для хранения учебных пособий выходили окнами во двор. Остальные шесть комнат располагались в парадной части здания и смотрели окнами на Неву. Кроме того, академия имела конференц-зал, библиотеку и кабинет директора (директором Военной академии с 1832 по 1854 год был Н. О. Сухазанет. В 1854 году академия перешла в подчинение главного начальника военно-учебных заведений и должность директора заменили должностью начальника). Все помещения были обставлены мебелью красного дерева и карельской березы, специально заказанной у известного мебельных дел мастера А. Тура. В остальной части дома размещались служащие, здесь также находились жилые помещения для них и квартиры директора академии и его адъютанта.

Учебные аудитории долгое время удовлетворяли своими размерами, ибо число слушателей Военной академии было невелико. В 1840 году даже было принято решение о том, что лучшие воспитанники кадетских корпусов и Дворянского полка численностью до тридцати человек станут прикомандировываться к гвардейскому штабу, чтобы через два года поступить в академию. Таким образом пополнялось и регулировалось число учащихся Императорской военной академии. С 1832 по 1850 год в нее было зачислено 410 человек, а окончили ее — 271 человек. Но, после того как были введены определенные преимущества для офицерского корпуса Генерального штаба, число желающих учиться в академии резко возросло.

Внутренние переделки здания

К тому же в 1854 году было открыто еще одно отделение — геодезическое. Поэтому в конце года был утвержден проект реконструкции здания, составленный архитектором Иваном Денисовичем Черником. На основании этого проекта начались в 1855 году строительные работы: главное здание на набережной полностью освободилось от квартир служащих, они были переделаны в аудитории и читальные залы. Скромную приемную сменил просторный вестибюль с лестницей, которую украшали колонны коринфского ордера. Заново отстраивались и другие помещения, они расширились, приобрели более нарядный вид. К тому же было установлено воздушное отопление вестибюля, лестницы, музея, библиотеки. Появился и третий этаж на доме со стороны Галерной улицы, в результате чего была значительно упрощена отделка фасадов.

Николаевская академия Генерального штаба

В это же время произошли изменения в структуре самой академии, она стала называться Николаевской академией Генерального штаба (в честь императора Николая I). За время существования академии ее название менялось неоднократно; так, в 1910 году она уже именовалась Императорской Николаевской военной академией.

С 1832 по 1918 год академию окончили 4500 офицеров. Среди них: М. В. Алексеев, М. Д. Бонч-Бруевич, И. И. Вацетис, А. И. Верховский, П. М. Врангель, А. И. Деникин, А. А. Игнатьев, С. С. Каменев, Л. Г. Корнилов, А. Н. Куропаткин, вел. князь Николай Николаевич (младший), Н. Н. Обручев, Н. А. Орлов, А. Ф. Редигер, М. Д. Скобелев, Н. Н. Юденич.

Жизнь здания после переезда академии

В доме на Английской набережной академия просуществовала до 1903 года, так как в 1900 году для нее было выстроено новое здание на Преображенском плацу (ныне дом 32 по Суворовскому пр.). На Английской набережной разместился отдел военных сообщений Генерального штаба. После революции 1917 года здание по традиции продолжает находиться в распоряжении военного министерства.

В марте 1935 года дом 32 по Английской набережной (тогда — Красного Флота) был взят под охрану государства как памятник архитектурно-художественного значения.

В годы Великой Отечественной войны в здание попало семь артиллерийских снарядов, причинивших ему большой ущерб: была пробита крыша над лестницей, разрушены два перекрытия, повреждены помещения нижнего этажа, разбиты фасады, значительно пострадала художественная отделка залов.

Сразу же после войны здесь начались восстановительные работы. При реставрации главного фасада дома придерживались авторского чертежа Дж. Кваренги. Сегодня он выглядит почти так же, как во времена А. С. Пушкина.

Дом с маврами

Особняк Кочубея

Конногвардейский бульвар, 7

Как мы знаем, улицы и площади Петербурга с его рождения создавались по разработанным планам. Конечно, бывали и исключения. Таким исключением стала площадь Труда, бывшая Благовещенская.

Из истории окружающей особняк местности

Когда обстраивалась Английская набережная, приблизительно в центре ее берег разрывал Крюков канал, бравший свое начало с Невы и впадавший в реку Мойку. Самый большой Адмиралтейский канал соединял Главное и Новое Адмиралтейство. Место современной площади служило соединением этих каналов, искусственно прорытых по воле Петра I в 1712 году. Великий реформатор «всю мысль свою уклонил для строения флота», а каналы служили главной цели его жизни: по ним доставлялись бревна для постройки судов.

Часть Адмиралтейского и часть Крюкова каналов создали остров, на котором был построен небольшой деревянный дом в любимом Петром голландском стиле, посажен сад и вырыт пруд. Остров стали называть Новой Голландией. Здесь Петр отдыхал при посещении Галерной верфи. Дальний конец острова служил для складирования бревен и других различных материалов для изготовления кораблей. Поначалу эти строительные материалы укрывали навесами, а затем для них построили склады. Постепенно складские помещения заполонили весь остров. Петровский домик уничтожили, но остров не поменял своего имени.

Лес по мере надобности переплавляли в Главное адмиралтейство для строительства кораблей по Адмиралтейскому каналу от Новой Голландии до существовавшего тогда канала между памятником Петру I и Исаакиевским собором.

Все эти каналы, по замыслу Петра Великого, должны были не только служить для строительных нужд, но и помочь осушению местности.

По свидетельству историка П. Н. Столпянского и других людей, видевших каналы, вся местность, служившая для нужд Адмиралтейства, внешне выглядела весьма привлекательно. Через каналы были перекинуты мостики с металлическими перилами. Каналы же были огорожены красивой решеткой и в отдельных местах — палисадником, что придавало этому уголку Петербурга романтический вид.

Но, с другой стороны, каналы зарастали, их часто приходилось чистить. Это происходило по специально выработанной технологии. Поначалу каналы осушали, и только после этого выгребали землю со дна на берег. Вырытая земля зацветала и испускала вокруг зловоние. С запахом пытались бороться, зарывая землю. Но это была трудоемкая и довольно дорогая работа. И вскоре градостроители нашли более дешевый способ, предлагая такую землю окрестным жителям бесплатно.

Когда Главное адмиралтейство прекратило строительство кораблей, каналы начали уничтожать. Первым был засыпан просуществовавший 150 лет канал от памятника императору Петру до Исаакиевского собора. Вслед за ним были преобразованы Адмиралтейский и Крюков каналы. При этом часть Крюкова канала — от Невы до Новой Голландии — уничтожили. На этом месте образовалась улица, постепенно превратившаяся в площадь. Здесь по проекту архитектора Константина Андреевича Тона на месте существовавшего ранее каторжного дома была построена церковь в память о подвигах гвардейского Конного полка в Отечественной войне 1812 года. Церковь получила название Благовещенской. Так же стали называть и площадь.

Адмиралтейский канал был засыпан от Адмиралтейства до Новой Голландии. Интересно, что при его засыпке часть была «взята в трубу», и на его месте посажен бульвар, позднее названный Конногвардейским. Часть канала, взятую в трубу, и сегодня можно наблюдать со стороны Новой Голландии при отливах.

Преобразование улицы в площадь произошло в связи с постройкой постоянного моста через Неву. Мост строился по проекту талантливого инженера С. В. Кербедза семь лет. Хочется отметить, что в это время в Петербурге были развернуты три великие стройки: мост через Неву, в прочность которого не верили, строилась Петербургско-Московская железная дорога и с начала XIX века возводился Исаакиевский собор. По этому поводу в салонах Петербурга нередко можно было услышать остроту светлейшего князя Меншикова о том, что «мост через Неву мы увидим, но дети наши не увидят (имелось в виду, что он рухнет), железную дорогу мы не увидим, но дети наши увидят, а Исаакиевский собор ни мы, ни дети наши не увидят». И тем не менее 21 ноября 1850 года мост через Неву был торжественно открыт. Это событие всколыхнуло Петербург. Одна из газет писала: «При открытии моста громовое „ура“ раздавалось в воздухе, когда все сердца сильно бились одним русским чувством, а взоры всех выражали, что весь наш народ готов на все»… «Северная пчела» опубликовала стихи:

Красуйся Русь, Отечество святое!

Ты превзошла все древности века!

Там было семь чудес, ты создала осьмое,

И лучше, краше всех! Сильна была рука,

Создавшая нам памятник народный,

Тверда была та воля, как гранит,

Велевшая создать, построить мост подобный…

Особенно хороши были решетки моста, отлитые по рисункам Александра Павловича Брюллова. В ее звеньях изображены мифологические морские кони и трезубец Посейдона в окружении стилизованных, причудливо изогнутых подводных растений.

В связи со строительством моста были снесены два дома, а на их месте построен один, узкий, ныне номер 36 по Английской набережной. С моста открывался вид на Благовещенскую церковь… Для петербургской публики стали престижны прогулки по новому мосту. Газеты того времени писали: «…любимая прогулка теперь — Благовещенский мост, драгоценное ожерелье красавицы Невы, верх искусства во всех отношениях. Мост прельщает в двойном виде. Днем он кажется прозрачным, будто филигранный, легкий, как волны, а при полночном освещении является громадной массой, спаивающий между собой два города…»

В 1854 году по проекту Андрея Ивановича Штакеншнейдера на мосту была сооружена мраморная часовня во имя святого Николая Чудотворца.

После постройки моста, создания бульвара и Благовещенского собора места, обрамляющие бульвар, где стояли морские казармы и склады, стали привлекательными для богатых застройщиков. Домики сносили, часть ближе к площади была отдана под застройку дворца для великого князя Николая Николаевича.

По другую сторону засыпанного Адмиралтейского канала все пространство занял Лейб-гвардии конный полк — Конногвардейский.

Поначалу его казармы находились в районе Смольного монастыря. Затем, после смерти Екатерины II, полк разместился в Таврическом дворце. В 1805–1807 годах для полка были перестроены Кавалергардские казармы у Поцелуева моста, где ныне располагается Государственная академия авиационного приборостроения (ГААП). Тогда же для полка по проекту любимого архитектора императрицы Екатерины II Джакомо Кваренги был возведен манеж и протяженный каменный трехэтажный солдатский корпус, главным своим фасадом обращенный на Адмиралтейский канал. По имени этого полка и был в дальнейшем назван заложенный на месте канала бульвар — Конногвардейский.

Бульвар начинался от Благовещенской улицы (позднее площади) и заканчивался неподалеку от строящегося Исаакиевского собора — напротив Адмиралтейства. Этот, обращенный к Адмиралтейству конец Конногвардейского бульвара украсился двумя крылатыми статуями Победы. Вознесенные на колонны из монолитного сердобольского гранита, они были отлиты в Берлине по модели скульптора Христиана Даниэля Рауха. Статуи держат в одной руке лавровый венок победителя, а в другой — масличную ветвь. В иносказательной форме они прославляют Конногвардейский полк, уже квартировавший тогда по левую сторону от бульвара.

Вдоль бульвара перед казармами находился и учебный манеж, построенный еще Кваренги. В манеже и на открытой площадке перед ним отрабатывались сложнейшие элементы работы с лошадьми, проводились репетиции к парадам. Перед парадным портиком манежа, обращенным в сторону Адмиралтейства, возвышаются две статуи мифологических близнецов — Диоскуров Кастора и Поллукса. Эти мраморные изваяния выполнены в Италии известным скульптором Паоло Трискорни.

Здания казарм Конногвардейского полка, занимая протяженное пространство вдоль канала, а затем — бульвара, по ширине, начинаясь от канала, доходили до параллельной ему улицы — Ново-Исаакиевской, ныне — улицы Якубовича.

В 1844–1847 годах полк обрел новые корпуса, возведенные архитектором Иваном Денисовичем Черником по Большой Морской улице и Конногвардейскому переулку. Этот же архитектор перестроил старый, возведенный Кваренги солдатский корпус, изменив и обработку его фасада с Конногвардейского бульвара. Сегодня здание казарм, возведенное в стиле классицизма, обращает на себя внимание прекрасно найденными певцом классицизма Кваренги пропорциями и удачно использованным мотивом его отделки: неоднократно повторяющимися ризалитами, увенчанными треугольными фронтонами. Со стороны нынешней улицы Якубовича, куда выходят здания казарм, сохранились элементы отделки здания по рисункам Кваренги. Эти элементы отделки характерны для архитектурного оформления зданий в конце XVIII — начале XIX века.

Архитектор Черник возвел и здания Морских казарм, позже названных казармами Гвардейского флотского экипажа. Здания Морских казарм он удачно расположил параллельно новым корпусам Конного полка. Между этими корпусами образовалась новая улица — Благовещенская. Улица была так названа по возведенной для этих двух полков Благовещенской церкви. Церковь была построена по проекту замечательного мастера, архитектора Константина Тона.

Ново-Исаакиевская (впоследствии Якубовича) улица связала эту церковь с главной святыней города — Исаакиевским собором и названной по имени собора площадью.

Идея создания площади, впоследствии названной Исаакиевской, и переносе на современное место собора ранее существовавшей Исаакиевской церкви, стоявшей ближе к берегу Невы, принадлежала архитектору Савве Ивановиче Чевакинскому. В 1768 году началось строительство нового собора по проекту архитектора Антонио Ринальди. Из-за нехватки средств и материалов оно затянулось на долгие годы и не было завершено этим архитектором. В 1800–1801 годах архитектор В. Ф. Бренна достроил собор, но сделал это чрезвычайно неудачно. Завершенный наспех, собор дисгармонировал с окружающими его зданиями. Поэтому вскоре было принято решение о его перестройке. В 1818 году собор начал перестраивать архитектор Огюст Монферран, строительство продолжалось сорок лет и закончилось лишь в 1858 году.

Возведенный собор завершил формирование Исаакиевской площади.

Застройка правой стороны бульвара, где сегодня стоят дома с нечетными номерами, шла постепенно и одновременно со строительством окружающих эту местность зданий.

В XVIII веке вдоль нынешней нечетной стороны бульвара до 1786 года вдоль существовавшего еще тогда Адмиралтейского канала располагался Канатный двор, где в вытянутых в длину помещениях плели, смолили и обрабатывали якорные канаты. Здесь же, в одном из домов, и жили рабочие. Когда Канатный двор перевели в Новое Адмиралтейство, были построены дома для рабочих Адмиралтейской верфи, которые затем превратили в Морские казармы.

После засыпки части Адмиралтейского канала освободившаяся от казарм территория была разделена на участки, которые выставили на продажу. Как уже говорилось, самый большой участок ближе к Благовещенской площади был приобретен для строительства дворца великого князя Николая Николаевича. Дворец для него был построен лишь в середине XIX века.

В то время по этой стороне бульвара, где был возведен Николаевский дворец, уже стояли дома, построенные на месте морских казарм. Так, известно, что приблизительно в 1796–1798 годах на участке, расположенном между Конногвардейским бульваром и Галерной улицей (на участке нынешнего дома под номером 7 по Конногвардейскому бульвару), уже стоял каменный трехэтажный особняк с примыкающим к нему флигелем и одноэтажными службами. Этот участок, уходя вглубь, как и другие рядом стоящие, доходил до Галерной улицы. Следует отметить, что парадный вход в дом тогда был со стороны двора, а въезд карет на месте нынешнего главного входа.

Архитектор этого сооружения, как, впрочем, и первый его владелец, не известен. Судя по архивным документам, в первой половине XIX века этот участок принадлежал купцу первой гильдии, впоследствии почетному гражданину Санкт-Петербурга Николаю Назаровичу Солодовникову. Известно, что в годы проживания в этом доме Солодовников являлся одним из подрядчиков на строительстве Исаакиевского собора.

В 1853 году дом, имевший уже в то время номер 7 по Конногвардейскому бульвару, со всеми принадлежащими к нему строениями, у купца Солодовникова купил князь Михаил Викторович Кочубей.

Род Кочубеев

Этот старинный род ведет свое начало от беков татарской или турецкой орды, кочевавшей до XVI века в Южной России у берегов Днестра. Прародитель фамилии Кочубей — крымский татарин Кучук-Бей — в XVII веке поселился с казаками Малороссии и принял христианство с именем Андрея. Сын его, Леонтий, служил войсковым товарищем (заместителем) при Богдане Хмельницком и оставил после себя сына Василия, родившегося приблизительно в 1650 году.

Об этом-то, гордом Василии Леонтьевиче Кочубее и рассказал нам великий Пушкин в поэме «Полтава»…

Осенью 1828 года погода в Петербурге стояла отвратительная. Пушкин целый день сидел дома и писал. Его очень занимал один сюжет… «Когда его прохватывал голод, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку что попало и убегал домой, чтобы записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом, слагались у него сотни стихов в сутки». Так родилась гениальная поэма «Полтава», которая и начинается словами «Богат и славен Кочубей».

А поскольку ПУШКИН, ЛЮБОВЬ и ПОЭЗИЯ всегда неразрывны, возможно, на написание этой поэмы его вдохновило знакомство и юношеская влюбленность в прелестную представительницу рода Кочубеев — Наталью?

Но начнем по порядку… Поначалу Василий Леонтьевич Кочубей был ярым сторонником гетмана Мазепы, который доверял ему дипломатические миссии и высшие государственные посты. Но, как писал Пушкин:

Кочубей богат и горд

Не долгогривыми конями,

Не златом, данью крымских орд,

Не родовыми хуторами, —

Прекрасной дочерью своей

Гордится славный Кочубей.

Младшую дочь Кочубея звали Матреной, но Пушкин изменил это не очень поэтичное имя на Марию. Александру Сергеевичу она виделась необыкновенной красавицей:

Как пена, грудь ее бела.

Вокруг высокого чела

Как тучи, локоны чернеют.

Звездой блестят ее глаза,

Ее уста, как роза, рдеют…

И вот, к «девице скромной и разумной» посватался гетман Мазепа, который был более чем на 40 лет старше ее, да мало того! Она стала его любовницей! Это было неслыханным оскорблением по тому времени: Матрена была крестницей Мазепы, а свататься к крестнице считалось великим грехом, тем более жить с ней без брака!

Она забыла стыд и честь,

Она в объятиях злодея!

Какой позор…

Стоит отметить, что поэма Пушкина в свое время произвела большие споры и не имела успеха. Пушкин, знакомый с трудами ученых И. И. Голикова и Н. Н. Бантыш-Каменского, основывался на достоверных, но еще не опубликованных фактах. Его же критики не знали этого и смеялись над любовью старого гетмана Мазепы к юной красавице Марии. И лишь после смерти поэта, когда были опубликованы исторические материалы, подтверждающие пушкинские строки, поэму начали хвалить и печатать.

Опубликованные материалы говорили следующее. В 1702-м, а возможно, в 1704 году умерла супруга Мазепы и он, будучи уже в 65-летнем возрасте, решил жениться на, как говорят источники, «красавице Мотре», которая была пятым ребенком в семье В. Л. Кочубея, и послал к отцу сватов. Отец негодовал из-за таких действий гетмана. Но Матрена, знавшая гетмана с детства и видевшая, как перед ним, могущественным владыкой Украины, трепетали и поклонялись окружающие, влюбилась в Мазепу. Возможно, здесь говорило и ее тщеславие: представлялась реальная возможность стать гетманшей — первой на Украине!

Несмотря на отказ отца, гетман несколько раз посылал к Матрене своих людей, которые всячески склоняли ее на сторону Мазепы, приносили ей богатые подарки. «А однажды ночью, — жаловался Кочубей Петру I, — как волк овцу, так он (Мазепа) дочь мою похитил тайно». По жестоким нравам того времени пребывание девушки в доме одинокого мужчины покрывало ее несмываемым позором. Возможно, Мазепа рассчитывал, что Кочубей смирится перед пребыванием своей дочери у него дома и вынужден будет дать согласие на брак, но не тут-то было! Кочубей поднял людей, и те направились к дому гетмана. Чтобы не обострять обстановку и не вызвать гнева Петра, Мазепа решил вернуть девушку в дом отца. На прощание он подарил ей очень дорогой и красивый бриллиантовый перстень.

Впоследствии Мазепа в письме оправдывался перед Матреной: «Мое серденко! Опечалил меня гнев твой за то, что я не оставил тебя при себе, а отослал домой; но посуди сама, что было бы, если я поступил иначе. Первое, родные твои повсюду разгласили, что я дочь у них взял ночью насильно и держу при себе любовницей. Другая причина, если бы продолжала находиться у меня, я никаким способом не мог бы воздержаться, да и ты также, и стали бы жить по-супружески, и за это могло прийти от церкви на нас проклятие и запрещение нам вместе жить; куда б тогда я дел тебя, и как бы ты сама на меня плакалась».

Но можно представить себе чувства отца. Он по-иному стал смотреть на гетмана. Стал пристальнее наблюдать за всеми его действиями, и вскоре открыл преступные намерения Мазепы изменить России. Вместе с друзьями он написал письмо Петру I, в котором привел многочисленные доказательства действий Мазепы против России. Но, приближенные к царю вице-канцлер, барон Петр Павлович Шафиров и граф Гавриил Иванович Головкин, бывшие в хороших отношениях с гетманом, не только не стали разбираться в этом деле, но и настроили царя против доносителей.

Петр отправил письмо Мазепе, предоставив ему самому судить доносчиков. В результате Василия Леонтьевича и его друзей жестоко пытали и 15 июля 1708 года казнили. Обезглавленные тела Василия Кочубея и полтавского полковника Иоанна Искры были отданы родственникам и похоронены в Киевской лавре. Позднее над их могилой были высечены слова: «За правду и верность к монарху нашему страдания и смерти испили чашу». И действительно, не прошло и четырех месяцев, как Мазепа открыто перешел на сторону шведского короля Карла XII, тем самым оправдал безвинно казненных.

Сохранилось воспоминание, что на донос против Мазепы Василия Кочубея подстрекала его жена, Любовь Федоровна, — женщина крутого и сурового нрава, смелая и честолюбивая. Когда арестовали ее мужа, Мазепа приказал арестовать и Кочубеиху, но та спряталась в церкви, а потом с риском для жизни скиталась вплоть до измены Мазепы. Когда Петр I осознал свою ошибку, он вызвал к себе Любовь Федоровну и приказал вернуть ей и детям казненных все имущество со значительным прибавлением новых деревень, а Кочубея назвал «мужем честным, славным памяти…». При этом к старинному гербу Кочубеев было прибавлено пламенеющее сердце и в нем два золотых креста с девизом: «Возвышаюсь, когда погиб».

Но дочь преступница… преданья

Об ней молчат. Ее страданья,

Ее судьба, ее конец

Непроницаемою тьмою

От нас закрыты.

Действительно, судьба Матрены Кочубей так и осталась тайной. Она принадлежит к числу тех личностей, вокруг которых из-за отсутствия точных сведений возникло множество вымыслов и небылиц. Так, по одной версии, ее выдали замуж за малороссийского генерального судью Чуйкевича, сосланного после Полтавской битвы в Сибирь, по другой — по возвращении от Мазепы Матрена умерла тогда же, может быть, отринутая и осторожным любовником, и раздраженною матерью, по третьей — она постриглась в монахини и доживала свой век в Покровском монастыре. И уж совсем неправдоподобная, но имевшая место и даже напечатанная версия о том, что Матрену вместе с отцом видели в 1702 году в Париже…

Сыновья Василия Кочубея ни в чем себя не проявили и не достигли ни высоких чинов, ни званий. И возможно, род Кочубеев никогда бы и не был связан с Петербургом, если бы внук Василия Леонтьевича, Павел, не женился на Ульяне Андреевне Безбородко — сестре знаменитого и влиятельного канцлера Екатерины II, Александра Андреевича Безбородко.

Ульяна Андреевна умерла в молодом возрасте, оставив четырех малолетних детей: двух мальчиков и двух девочек. Девочки остались под опекой отца, а не имевший своих детей А. А. Безбородко взял себе на воспитание двух сыновей сестры. Он поместил братьев в один из самых престижных аристократических пансионов и пристально следил за успехами племянников. Братья часто гостили, а временами и жили в знаменитом петербургском доме — дворце Безбородко на Почтамтской улице.

Александр Андреевич особенно был доволен успехами Виктора. Мальчик оказался талантливым и способным буквально во всех областях. Кроме того, он обладал выдержкой и умением ладить с людьми. В шестнадцатилетнем возрасте Виктор получил первый офицерский чин в гвардии, куда был ранее записан заботливым дядей. Благодаря покровительству Безбородко и личным качествам Виктор очень скоро получил должность посла в Англии, а затем и Париже. По возвращении в Петербург был представлен императрице Екатерине II и произвел на нее хорошее впечатление. «Он приобрел великие знания как в науках, так и в делах, — писал в это время о нем Безбородко, — от всех отлично рекомендован и всеми любим. Государыня изволит назначить его чрезвычайным посланником и полномочным министром в Царьград… Я уверен, что он дела не испортит и себе честь принесет».

Когда умерла императрица и на престол вступил ее сын, Павел I, он вызвал Виктора Павловича к себе и сразу назначил его вице-канцлером. Но вскоре император заподозрил Кочубея в заговоре со своим сыном, Александром I, и устроил так, что Кочубей сам попросился в отставку.

В правление Александра I Виктор Павлович Кочубей сделал блестящую карьеру, став министром иностранных, а затем и внутренних дел.

В 1799 году Виктор Павлович женился на Марии Васильевне Васильчиковой. Она являлась родной сестрой известного князя Иллариона Васильчикова. Мария Васильевна обладала тактом и пониманием людей, что было привито воспитывавшей ее родной тетей, Натальей Кирилловной Загряжской, которая, не имея своих детей, почти силой отняла у родителей племянницу.

Нельзя не рассказать о Н. К. Загряжской, которая была одной из оригинальнейших личностей петербургского света первой половины XIX века и своими рассказами оказала воздействие на великого Пушкина. «Она так любила Россию и все русское, что ненавидела память Петра Великого, изуродовавшего, по ее словам, Россию. Она известна была своим острым и бойким умом, своими колкими замечаниями, резкими выходками, при которых она не стеснялась ничьим положением или званием. Ее друзьями и почитателями были все выдающиеся лица ее времени: Потемкин, исполнявший малейшие ее причуды, Шувалов, воспевавший ее в стихах, граф А. С. Строганов, у которого она любовалась его картинами… Сама она много и охотно рассказывала о временах и царствованиях, давно прошедших; рассказы эти слушал Пушкин, увлекавшийся прелестью ее воспоминаний о минувших поколениях и событиях и сохранивший некоторые из них для потомства…» — писал великий князь Николай Михайлович.

Наталья Кирилловна была дальней родственницей жены Пушкина, Натальи Николаевны, и Пушкин часто навещал ее. По словам П. А. Вяземского, «Пушкин заслушивался рассказов Натальи Кирилловны: он ловил при ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица земли… некоторые драгоценные частички этих бесед им сохранены». По признаниям самого Пушкина, в образе графини из «Пиковой дамы» много сходства с Натальей Кирилловной.

И кто знает, не от нее ли впервые услышал Пушкин историю Василия Кочубея и гетмана Мазепы?

Наталья Кирилловна была привязана к своей племяннице как к дочери и ни в чем ей не отказывала. Девушка росла в мире искусств, в окружении умных и влиятельных людей. Выйдя замуж за В. П. Кочубея, она сумела создать в своем доме высоконравственную обстановку, в которой выросли ее дети.

У Кочубеев родилось пятеро детей — четыре мальчика: Лев, Василий, Михаил и Сергей и дочь Наталья. Виктор Павлович очень любил свою семью и много времени отдавал детям, стараясь возместить то, что в свое время не получил, воспитываясь без матери, вдали от отца.

Летние месяцы Виктор Павлович вместе с семьей проводил на даче в Царском Селе. Дом Кочубея находился неподалеку от Царскосельского лицея, где в то время учился Пушкин. Единственная дочь всесильного министра, Наталья, произвела сильное впечатление на четырнадцатилетнего Пушкина. Многие исследователи-пушкинисты именно ее считают первой неразделенной любовью великого поэта. Задетый невниманьем Натальи Пушкин писал:

Все миновалось!

Мимо промчалось

Время любви,

Страсти мученья!

В мраке забвенья

Скрылися вы…

Нет, я не буду

Впредь воздыхать,

Страсть позабуду;

Полно страдать!

Все знают, что первая любовь не забывается. Пушкин неоднократно в своем творчестве возвращался к образу Натальи. Вересаев, а за ним и некоторые другие литераторы и исследователи писали, что именно Наталью Кочубей имел в виду Пушкин, когда писал о Татьяне Лариной:

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива

Без взора наглого для всех

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей…

Никто б не мог ее прекрасной

Назвать; но с головы до ног

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется (вульгаг)…

В поэме далее имеются слова:

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал…

Как известно, Наталья вышла замуж за генерала, графа Строганова. Точно известно, что именно Наталью Викторовну Кочубей и ее отца поэт предполагал вывести главными действующими лицами будущего романа «Русский Пелам». В то время Пушкин часто встречал Наталью Викторовну в свете, она имела огромные связи и «как дочь Кочубея держала блистательную министерскую гостиную».

Пушкин мог видеть и младших братьев Натальи Викторовны. Старший из них — Лев, 1810 года рождения, в дальнейшем мало чем проявил себя на служебном поприще. Он женился на своей родственнице, Елизавете Васильевне Кочубей, и был вполне счастлив в семейной жизни.

Пожалуй, из всех сыновей В. П. Кочубея более всех известен второй по старшинству — Василий Викторович, родившийся 1 января 1812 года. Как и все дети Виктора Павловича и Марии Васильевны, он получил прекрасное домашнее образование. В дом приглашались лучшие учителя, дети знали европейские языки, хорошо разбирались в искусствах. Василий от всех детей отличался болезненностью. По слабости здоровья он некоторое время жил на юге России, в Одессе, где и окончил высшее учебное заведение. В 1825–1826 годах он не на шутку увлекся нумизматикой и стал коллекционером. В 1827 году поступил на службу в Министерство иностранных дел. На следующий год пожалован в камер-юнкеры и несколько раз в этой должности был отправлен с второстепенными дипломатическими поручениями в Дрезден, Штутгарт, Лондон, Константинополь. Но дипломатическая карьера его не привлекла. В 1843 году он вышел в отставку, чтобы сопровождать для лечения за границей свою заболевшую мать. Но мать спасти не удалось. После ее смерти вновь поступил на службу в канцелярию кавказского наместника Михаила Семеновича Воронцова. Вскоре получил чин действительного тайного советника и назначен помощником попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

Однако известность Василий Викторович получил не по службе, а как коллекционер. Хорошо разбираясь в искусствах, он собрал отличную коллекцию картин, фарфора и старинного серебра. Но особенным подбором экспонатов выделялась его коллекция древнегреческих монет, которую он начал собирать еще в юности. Эта коллекция могла поспорить со многими европейскими собраниями. В России она считалась второй после Эрмитажной. Как известный нумизмат, он состоял действительным членом Русского археологического общества.

Василий Викторович был женат на княгине Елене Павловне Белосельской, урожденной Бибиковой. Супруги имели сына Василия и трех дочерей: Елизавету, Елену и Екатерину.

Младший сын В. П. Кочубея Сергей родился в 1819 году и прожил самую долгую жизнь из всех своих братьев. Умер в 1880 году в Израиле. Имел чин действительного статского советника, жил в Полтаве и там был избран предводителем дворянства. Его жена — Софья Александровна Демидова — по первому браку с Павлом Григорьевичем Демидовым, — урожденная графиня Бенкендорф.

Сергей Викторович Кочубей имел прямых потомков в лице своих двух сыновей — Виктора и Василия. Известно, что один из его сыновей, служивший в Кавалергардском Ее Величества полку, в 1890 году сопровождал императора Николая II в поездке на Восток.

Но более всего нас интересует будущий хозяин дома на Конногвардейском бульваре — третий сын Виктора Павловича Кочубея, Михаил. Он, как и его братья, получил хорошее первоначальное домашнее образование. Как уже говорилось, детям преподавали лучшие учителя, все мальчики владели несколькими иностранными языками. После завершения домашнего образования Михаил продолжил его в заграничных поездках. На всю жизнь его пленила Италия с ее великолепным искусством. По возвращении в Россию Михаил был определен на дипломатическую работу. Некоторое время он провел за границей, а затем назначен гофмаршалом. Одновременно, с 1869 по 1874 год, занимал пост предводителя дворянства Подольской губернии. Дослужился до чина тайного советника.

Михаил Викторович был женат дважды. Его первой супругой стала княжна Мария Ивановна Барятинская.

Молодые отправились в свадебное путешествие по Европе. Они ходили по улицам Парижа, Вены, Лондона, везде осматривали музеи, соборы, архитектуру города… Особенно им нравилась Италия, где на каждом шагу они находили близкие их душам произведения искусства. В этой поездке они приобрели много интересных произведений искусства, которыми украшали свои дома.

Мария Ивановна была очень хороша собой, но умерла, не дожив и до 25-летнего возраста. Михаил Викторович тяжело переживал смерть любимой жены. В память о ней он возвел в Троице-Сергиевой пустыни интереснейшую надгробную церковь — Покровскую, поручив ее исполнение одному из самых талантливых архитекторов, профессору архитектуры — Роману Ивановичу Кузьмину.

Церковь была выполнена в подражание знаменитому памятнику итальянского Возрождения — флорентийскому баптистерию. Облицованное серым шотландским камнем, здание внутри было расписано орнаментом. Образа в стильном двухъярусном иконостасе написал известный в свое время художник В. М. Пешехонов. Михаил постоянно следил за состоянием надгробного памятника и время от времени в соответствии с менявшейся модой и вкусами вносил изменения, выбирая для этих целей лучших мастеров. Так, в 1863 году над усыпальницей работал замечательный архитектор Гаральд Эрнестович (Юлий Андреевич) Боссе. К сожалению, пережив революцию и войну, эта замечательная церковь была уничтожена в послевоенные годы.

Только спустя десять лет после смерти горячо любимой женщины Михаил Викторович женился во второй раз. Второй его избранницей стала дочь известного французского актера Брессана, которая приняла православие под именем Александры Петровны. Для нее-то князь и купил старый дом у Солодовникова.

Кочубей не жалел денег на свое новое жилище. Для перестройки дома он нанял того самого, модного и талантливого архитектора Г. Э. Боссе, который позднее работал и над усыпальницей.

Боссе был выдающимся зодчим и хорошим живописцем. Он получил образование в Дрездене и Дармштадте. С 1832 года аттестован Академией художеств Санкт-Петербурга. В 1842 году Боссе стал академиком архитектуры, а в 1854 — профессором. В Петербурге начал работу в департаменте военных поселений. С 1851 года — в департаментах ГУПС и ПЗ, а с 1857 по 1862 год — в инженерном департаменте.

С 1858 года Боссе официально числился архитектором Императорского двора. В этом качестве он участвовал в создании дворцовых ансамблей для великих князей — в Михайловке и Знаменке под Петербургом, в отделке интерьеров большого Ораниенбаумского дворца, построил церковь в Троице-Сергиевой пустыни и Малый дворец (Белый дом) в Шуваловском парке. Стал автором многочисленных проектов общественных зданий и частных домов в Риге, Гельсингфорсе, Перми, Дрездене и Московской губернии.

К тому времени как он приступил к проектным работам по дому на Конногвардейском бульваре, им было спроектировано и возведено большое количество частных домов в Петербурге. Среди других и особняк брата Михаила Викторовича — Льва Викторовича Кочубея на улице Чайковского, 30; особняк П. К. Ферзена на Галерной улице, 49; здание статс-секретариата Великого княжества Финляндского на проспекте Римского-Корсакова, 39, и многое другое.

Как мы знаем, новый хозяин дома, Кочубей, получил хорошее образование и прекрасно разбирался в искусствах, он много ездил, видел, да и вырос среди подлинных произведений искусства, а потому прекрасно знал, каким хочет видеть свое жилище.

Дом на Конногвардейском бульваре запоминается сразу и надолго. Он вызывает праздничное настроение и легкую грусть по ушедшему времени…

Находясь по долгу службы при Императорском дворе, хозяин особняка, Михаил Викторович Кочубей, по-видимому, пожелал увековечить экзотических слуг над входом во двор своего дома. Возможно, и здесь, в его доме, прислуживали негры.

В первые месяцы женитьбы на Барятинской Михаил Викторович с красавицей женой жил в Италии. Молодые были буквально влюблены в эту прекрасную солнечную страну, в ее древнее и современное, завораживающее и красочное искусство.

Любовь к итальянскому искусству никогда его не покидала и нашла отражение в этом его доме. На берега Невы как бы переместился маленький кусочек Италии. В доме находилась только итальянская живопись, да и само местоположение дома и планировка интерьеров были выбраны столь удачно, что, казалось, солнце полюбило его и освещало более других в Петербурге.

Как уже было отмечено, Боссе полностью перестроил особняк уже к ноябрю 1855 года, удачно скомпоновав в его отделке элементы любимых стилей.

Сегодня, следуя традиции, распахнет перед вами дверь представитель африканской рассы. Войдем же внутрь.

Вестибюль прост и невелик, но кажется солидным. Он отделан дубовыми панелями, имеет лепные украшения, выдержанные в едином духе с лестничным интерьером. Парадная лестница насыщена большим количеством лепных деталей. Средняя площадка лестницы продолжается небольшой прихожей, из которой когда-то можно было попасть в зимний сад. Здесь находится большое зеркало в лепной позолоченной раме. Рама увенчана инициалом Кочубея.

Три окна во втором этаже с арочными сводами полуколоннами коринфского ордера освещают интерьер в дневное время. Потолочное перекрытие украшено резными деревянными кронштейнами. Фриз состоит из многочисленных лепных панно. Стены лестничной площадки верхнего этажа декорированы четырьмя пилястрами с гермами, поддерживающими два арочных проема.

Сочетание светлых тонов с темно-коричневыми и общий рисунок декора лестничного интерьера более всего характерен для ренессанса, а деревянные кронштейны потолочного перекрытия — элемент готики.

Помещение парадной столовой выполнено позднее, уже во времена владения домом Родоконаки, архитектором Миллером на месте созданного в свое время архитектором Боссе зимнего сада. Известно, что создававшиеся в середине XIX века зимние сады себя не оправдали, так как создавали много неудобств из-за сырости. В конце XIX — начале ХХ веков многие сады переделывались в жилые помещения. Этот особняк не был исключением. Парадная столовая оформлена так, что в иные дни могла использоваться как театральный зал. Она разделена на две части пилястрами с украшающими их кариатидами. В меньшей части находится дубовый камин с большим зеркалом в дубовой раме с нарядным резным навершием. Резные дубовые двери, как и зеркальная рама, декорированы резными гермами и плодовыми гирляндами, которые подчеркивают основное назначение зала. Кессонированный потолок, как и фриз, имеет лепные украшения в виде геометрических фигур.

Обыденная столовая выполнена в псевдоготическом стиле. Потолочное перекрытие украшено характерным готическим рисунком. Стены его по периметру отделаны резными панелями, разделяемыми пилястрами с завершающими их гермами. Вход сюда из жилых комнат украшает пышный десюдепорт из резного дуба, поддерживаемый двумя фигурами искусно выполненных львов. В едином духе со стенами имеет и немного выступающий встроенный буфет с резными фигурами гермы и атланта. Створки буфета украшены дичью, что еще раз подчеркивает назначение помещения.

Самый нарядный зал особняка — танцевальный, или Музыкальная гостиная. Он оформлен в помпезном стиле барокко с элементами рококо. Его стены, двери и потолок имеют изысканную позолоченную лепнину. Чрезвычайно эффектны здесь пять десюдепортов, где искусственно сделанные вазы буквально утопают под золочеными гирляндами роз. В отдельных местах позолота покрыта зеленоватой краской, что создает изысканное сочетание цвета. Здесь сохранилась единственная в особняке подлинная люстра, изготовленная по рисункам Боссе. Люстра изготовлена из бронзы и покрыта позолотой. В ее отделке имеется повторяющийся образ сатира.

Одна из дверей ведет в бывшую Буфетную с большим живописным плафоном, изображающим Вакха. Для интерьеров такого рода необычны и редко встречаемы четыре пары фигур, помещенные в углах этой комнаты. Фигуры олицетворяют Утро, День, Вечер и Ночь. Интересно исполнены и двери из светлого дуба со вставками из черной с прожилками уральской яшмы. Легко представить, как разгоряченные танцами гости прохлаждались за столиками в этом помещении.

Парадные комнаты с видом на Конногвардейский бульвар открывает небольшое изысканно отделанное помещение в духе старофранцузских мастеров. Его плафон украшен небольшим живописным панно с изображением Аполлона с резвящимися амурами. Предположительно, панно принадлежит кисти итальянского мастера. Эта гостиная производит впечатление малахитовой шкатулки.

Следующая — Зеленая гостиная, где примечателен плафон с живописным полотном известного итальянского мастера начала XVIII века Себастьяна Риччи, чьи работы украшают самые известные музеи мира. Это полотно с названием «Меликарт, превращенный в морское божество» по написанию очень близок к полотну Риччи, имеющемуся в музее Питти в Лос-Анджелесе. Кстати, в Эрмитаже есть пять полотен этого мастера. Над дверями, отделанными позолоченными деталями, помещены живописные полотна с резвящимися амурами.

Следующее помещение — Красная гостиная, отделанная панелями из орехового дерева и замечательно оформленным кесонированным потолком, расписанным красными, синими и золотыми красками в духе византийской вязи. Чрезвычайно любопытен здесь широкий фриз с восемью довольно большими живописными вставками. И если учесть, что в XIX веке к изображению богов подходили значительно свободнее, чем сегодня, то можно предположить, что художник хотел рассказать нам о детстве будущих богов.

За Красной гостиной находится небольшая, бывшая при Кочубеях открытая галерея в помпейском духе. Из нее открывается вид во внутренний дворик, где имелся фонтан, окруженный богатой растительностью. Сегодня этот дворик вымощен модной в наше время плиткой.

Из Красной и Золотой гостиных можно попасть и в библиотеку — комнату необычной конфигурации с окном-фонариком. Это помещение, судя по лепнине широкого фриза, в обычные дни превращалось в учебную комнату. На фризе — лепные изображения богинь, обучающих детей всевозможным наукам.

Приблизительно в конце 1920-х годов в особняке разместился военный трибунал. Во время войны 1941–1945 годов здание заняла контрразведка, а затем — секретная военная организация.

В 1962 году особняк был отдан косметологической поликлинике, и многие ленинградцы побывали тогда в этих стенах, где проводились лечение и косметические операции. Между тем зданию требовался капитальный ремонт. Оно обезличивалось и ветшало.

В конце 1980-х годов был объявлен конкурс на лучшее использование этого здания, которое решено было сдать внаем и реставрировать за счет нанимателей. Конкурс выиграло ЗАО «ИКАР». На его средства были воссозданы прежние интерьеры и на месте внутреннего, захламленного дворика и прилегающих к нему конюшен созданы новые помещения — великолепный зимний сад и ресторанные залы. Их авторами стали архитектор Артем Петрович Конов и художник-прикладник Наталья Карповна Манушина.

Прекрасный трехуровневый зимний сад создан на месте внутреннего дворика. Он находится в окружении парадных и офисных помещений особняка и перекрыт стеклянным куполом. Металлическая лестница имеет чисто практическое назначение — как противопожарная. Но, искусно исполненная, с широкими площадками, соединяющая снаружи все этажи здания, она может использоваться и как многоступенчатая сцена. И действительно, на ее площадках весьма привлекательно смотрятся актеры и оркестры. Обилие в этом большом, наполненном светом помещении экзотической зелени на газонах, и две подлинные мраморные головки мавританок на высоких постаментах (на воротах поставлены гипсовые копии) создают ощущение нереальности происходящего, как будто попадаешь в давно забытую сказку из «Тысячи и одной ночи».

Двери из зимнего сада ведут в ресторанные помещения, которые «обрамляют» с двух сторон зимний сад. Трудно представить, что совсем недавно на месте этих помещений находились стойла для лошадей, конюшни и сеновалы. Здесь располагались три стойла и два каретника, что ясно читается в расположении колонн, поддерживающих сводчатый потолок. Сегодня стены ресторанного помещения отделаны панелями красного дерева, над которыми — гармонирующие с деревянными панелями — обои с павлинами и полосатым рисунком. Под стать декорировке стен многочисленные светильники и прекрасно подобранная современная мебель. Все аксессуары подобраны со вкусом и выдержаны в темно-красно-коричневых тонах.

Сегодня этот особняк привлекает не только своим рестораном. Здесь в парадных помещениях довольно часто проходят различные творческие мероприятия с участием ведущих политиков, артистов, бизнесменов. Здесь размещается радиовещательная станция. По наиболее примечательным залам особняка проводятся увлекательные экскурсии.

Особняк служит городу. В восстановленных интерьерах можно хорошо отдохнуть.

В историю Санкт-Петербурга он вошел и останется как Дом с маврами, или особняк Кочубея.

Вы ознакомились с некоторыми весьма привлекательными домами Петербурга, осмотрели их фасады, заглянули внутрь зданий, где рассмотрели прекрасные интерьеры и коснулись внутренней жизни хозяев.

Кажется, старинные дома, подобно человеку, имеют свою душу и историю. И чем старше особняки, тем больше души в них вложено, тем больше занимательных историй они хранят.

Мне, бесконечно преданному Петербургу человеку, кажется, что многие истории породил именно этот призрачный, необычный, гармоничный и прекрасный Петербург, в который влюблялись многие выдающиеся люди.

Татьяна Соловьева

Content

Татьяна Соловьева
За фасадами старинных особняков
Экскурсия по самым известным петербургским домам

Дом И. Ф. Паскевича

Дворец великой княгини Ксении Александровны

Архитектор Ипполит Антонович Монигетти

Переделки дома

Приданое великих князей

Дом графов Бобринских

Дом А. Л. Штиглица

Дом А. И. Остермана-Толстого

Сенат

Дом Лавалей

Дом П. П. фон Дервиза

Сын первого владельца дома — Александр Полянский

Сестра президента двух академий — Елизавета Воронцова

В доме Полянских

Никита Всеволожский — новый хозяин особняка

А. С. Пушкин и его «лучший из минутных друзей»

Павел Григорьевич фон Дервиз

Вера Николаевна фон Дервиз

Архитектор особняка и созданные им интерьеры

Павел Павлович фон Дервиз-Луговой

Последний единоличный владелец дома — Романов

Из жизни Коллегии иностранных дел

Предыстория дома и первые владельцы участка

Архитекторы здания

Посетители и сотрудники Иностранной коллегии в начале XIX века

К. В. Нессельроде

И. А. Каподистрия

Интриги Нессельроде и правление Каподистрии

Отставка Каподистрии

Глава Иностранного ведомства — А. М. Горчаков

Среди служителей Иностранной коллегии…

Жизнь в здании

Дом в распоряжении Генерального штаба армии

Внутренние переделки здания

Николаевская академия Генерального штаба

Жизнь здания после переезда академии

Дом с маврами

Из истории окружающей особняк местности

Род Кочубеев