Елена Бжания

Собеседник

1

Настроение было неважное, а сказать прямо — дрянь дрянью. Саша возвращалась с работы домой, по пути забежав в магазин. Ручка пакета, перегруженного продуктами, впивалась в ладонь, начал моросить противный, типичный сентябрьский дождь, зонта с собой не оказалось, а тут ещё зазвонил телефон.

— Алло! — рявкнула Саша, даже не посмотрев, кто звонит.

— И тебе доброго здоровьица, — поприветствовал Андрей. — Чего такая злая?

«Давай к делу, ты ведь звонишь не про моё настроение узнавать», — чуть не гаркнула Саша, но удержалась. Родной брат всё-таки, хоть с ним-то нормальные отношения надо поддерживать.

— Извини, я не увидела, что это ты. Иду домой с работы, устала очень.

— А я тебе как раз по работе звоню…

— Что случилось? — спросила Саша, хотя вместе этого охотно бы прорычала: «Собираешься мне какой-то геморрой подкинуть? Своего мне, по-твоему, не хватает?»

— Я чудика одного задержал, — осторожно начал Андрей. — Сидит у меня, в пункте. Я ему уже вызвал скорую — психиатрическую бригаду. Но у них пока другие вызовы, а мой чудик не буйный, так что когда они ещё приедут. Я подумал, может, тебе интересно будет на него поглядеть, с профессиональной точки зрения? — Сделав небольшую паузу на случай взрыва и не дождавшись оного, Андрей с облегчением, но по-прежнему аккуратно продолжил: — Представляешь, на полном серьёзе утверждает, что он — космонавт, причём из шестьдесят пятого года, да ещё с корабля под названием «Тузик».

«Я психолог, а не психиатр!» — хотела выпалить Саша, да не стала. Чудик для Андрея — предлог повидаться. Они последние пару лет нечасто встречаются, и вина тут целиком Сашина. А Андрей не только не сердится, но и ищет повод для встречи.

— Шестьдесят пятого или тысяча девятьсот шестьдесят пятого? — уточнила Саша со смешинкой.

— Тысяча девятьсот шестьдесят пятого.

— Это гораздо лучше, может, не всё потеряно. Он у тебя, наверное, просто пьяненький.

— Не, как стёклышко. Да и на алкоголика не похож. На психа похож, а на алкоголика — нет.

— Прекрасная характеристика. Ты к нему сейчас не спиной стоишь или сидишь?

— Нет, ты что, он у меня перед глазами.

— Колюще-режущих предметов рядом с ним нет?

— Обижаешь.

— Оружие у тебя наготове?

— Саша!

— Чего «Саша»? С психами лучше перебдеть, чем недобдеть. Ладно, сейчас закину продукты домой, возьму зонт и приду на твоего чудика посмотреть, если его к тому времени не увезут.

2

Саше было восемь лет, а Андрею четыре, когда их родители развелись. Дочка осталась с мамой, сын с папой. Этот разрыв укрепил Сашину веру в непрочность человеческих отношений, которая начала у неё зарождаться парой лет ранее. На свою беду Саша была чрезвычайно наблюдательным и, в отличие от сверстников, абсолютно не склонным к фантазиям ребёнком. Поначалу она не могла сформулировать результаты своих наблюдений, но с каждым годом всё прочнее убеждалась: люди пользуются другими людьми, а те, кто не пользуются, позволяют пользоваться собой. Одни манипулируют, другие дают собой манипулировать, причём последние нередко осознают происходящее, но не противятся. Саша не хотела относиться ни к одной из этих категорий. Несчастная первая любовь не смягчила её взгляд на мир, а неудачная вторая лишь усугубила дело. В результате Саша не могла задушевно общаться даже с родным братом.

Она училась на психолога, прежде всего чтобы разобраться в себе, но вместо этого стала ещё лучше разбираться в людях и невзлюбила их пуще прежнего. В последней попытке пробудить своё доброе начало Саша устроилась работать в благотворительный фонд, помогающий «семьям с детьми, попавшим в трудные жизненные ситуации». Толку вышло немного, ибо Саша уяснила: восемьдесят процентов этих семей не только сами загнали себя в такие трудные ситуации, но и не очень-то хотят из них выбираться, ждут, когда им помогут со стороны, всё сделают за них. И ведь дожидаются! Саша с удовольствием бы принудительно отправила всех алкоголиков, наркоманов и лодырей на работу, пусть трудятся; а вместо этого приходилось с ними сюсюкаться, уговаривать сделать хоть что-то ради них самих и их детей. Дети, к слову, зачастую были не лучше родителей, такие же бесполезные — если не вредоносные — бездельники, ещё и оборзевшие от чувства собственной важности, раз с ними так возятся (они же — будущее и достойны лучшего, у них нет обязанностей, сплошные права).

Она до сих пор не уволилась из-за тех двадцати процентов, которые реально нуждались в помощи. И из-за неплохой зарплаты — не хуже, чем в школах, поликлиниках или большинстве медицинских центров.

Внешность Саши не соответствовала характеру — ни единой резкой черты, ни одной грубой формы. Круглое лицо хотелось назвать не лицом, а личиком. Саша вся была округлой — нисколько не толстой, но как бы мягко очерченной. У неё были длинные, стройные, по-настоящему ровные ноги и небольшая, но отчётливо вырисовывающаяся грудь. Многие считали, что Саше пойдут длинные волосы, но с шестнадцати лет она стриглась коротко, хотя остающиеся сантиметров эдак десять позволяли при желании организовать на голове приятный творческий беспредел. Иногда Саша укладывалась свои русые волосы так, что они миловидно торчали сзади и по бокам. У неё были огромные светло-карие глаза удивительного золотистого оттенка; тут бы добавить «окаймлённые густыми длинными ресницами», но ресницы Саше достались самые обыкновенные, что, впрочем, легко компенсировалось хорошей тушью. Да и без туши все обращали внимание на Сашины глазищи. Когда Саша молчала и не злилась, она напоминала очаровательного беззащитного котёнка. Но при общении быстро становилось понятно, что это кошка, которая гуляет сама по себе.

3

Кроме Андрея и психа на опорном пункте никого не было. Псих сидел за одним столом с Андреем, мог в любой момент наброситься, отобрать оружие, пристрелить, задушить! Саша не влепила брату оплеуху, только чтоб не унижать его в глазах постороннего, пускай и сумасшедшего. Но когда психа увезут, она с Андреем поговорит, поинтересуется, чему его учили в школе полиции и почему в двадцать три года ему уже надоело жить. Дурак!

— Моя сестра, — радостно сообщил Андрей психу, когда провёл Сашу из «прихожей» в кабинет.

Общается с ним, как с приятелем. Идиот!

Псих поднялся. Он оказался выше Саши больше чем на голову. Наверное, в нём сантиметров 180 или скорее 185. Одежда то ли с чужого плеча, то ли неудачно купленная, в общем, мешковатая; парень худощавый, но крепкий или нет — не поймёшь. Саша прикинула: в случае приступа у психа главное, чтоб он не успел дотянуться до оружия; она кинется на него, треснет зонтиком и, допустим, укусит за ухо либо за нос, и если Андрей при этом не будет тормозить, с психом, пожалуй, получится справиться.

— Александр, — представился псих, протягивая руку. — Лазарев.

Сашин взгляд промчался по столешнице, затем по всему кабинету в поисках ручек, ножниц и прочих потенциально опасных предметов. Таковых не обнаружилось, и она немного успокоилась.

— Не переживайте, всё колющее и режущее он спрятал в стол, — усмехнулся Лазарев, продолжая держать руку вытянутой. — Успеет застрелить, пока я буду в ящике рыться. — Он поднял бровь, поглядев на свою ладонь.

Саша неохотно подала свою.

— Александра. — Вероятно, Андрей при задержании назвал фамилию вкупе с должностью, но Саша не собиралась делиться лишними сведениями о себе. — Не Лазарева.

Псих усмехнулся снова, несильно пожал её ладонь и сразу отпустил. Он сел обратно, Саша, продолжая держать сложенный зонт, взяла себе стул из угла и тоже устроилась за письменным столом, сбоку, чтоб хорошо видеть возможного нападающего.

— Вы, стало быть, мозгоправ? — улыбнулся Лазарев.

И, будучи объективной, Саша признала, что улыбка у него славная и её не портит маленькая щель между передними верхними зубами, тем более что щель эта едва заметна, а зубы ровные. Улыбка открытая, как будто говорящая, что её владельцу нечего прятать и нечего бояться. Наверное, многие маньяки умеют так улыбаться, вызывая доверие у будущих жертв.

— Психолог. А Вы, стало быть, космонавт?

Лазарев по-прежнему улыбался.

— Но Вы ведь в это не верите.

— Конечно, не верю.

— Правильно делаете. Я бы тоже не поверил.

Звучало разумно.

— Зачем тогда всем рассказываете?

— Не всем. Я ж с шестьдесят пятого года на Земле не был. — А это уже напоминало бред. — Тут всё так изменилось, поди разберись. Пришлось у людей спрашивать. Одно спросил, другое, третье, они решили, что я того, — он, распрямив ладонь, повертел большим пальцем у виска. — Пришлось переубеждать. А я уж чувствую — заврался дальше некуда, совсем запутался. Вот и сказал правду.

— Переубедили? — хмыкнула Саша, поставив на стол локоть и подперев щёку кулаком.

Лазарев цокнул языком.

— Видимо, нет, раз они милиционера позвали.

— Полицейского, — поправил Андрей. — Я мимо проходил, ко мне женщина кинулась, спасите, говорит, помогите, у нас во дворе псих какой-то. — Он виновато глянул на Лазарева. — Простите.

Тот лишь махнул рукой, выдав досадливое «Эх». Саша при этом дёрнулась, готовясь применить зонтик. Лазарев прыснул, однако комментировать не стал.

— Сколько Вам лет?

— По паспорту или по факту?

— По факту.

— Двадцать восемь.

— А сколько было, когда Вы, как Вы утверждаете, покинули Землю?

— Двадцать пять.

— Вы же понимаете, что сейчас за Вами приедёт скорая?

— Понимаю.

— Тогда почему не убегаете?

— Андрею Геннадьевичу слово дал, что дождусь приезда скорой, чтоб на него шишки не повалились. Он мне за это ликбез по обществоведению. Вопросов у меня море — время другое, нравы другие, техника другая.

— Скорая столько ждать не будет.

— Курс-то не с нуля начат. Я во многом сам успел разобраться.

— Раз так, может, теперь лучше не мы Вам, а Вы нам что-нибудь расскажете? — Когда человек занят рассказом, меньше шансов, что он отмочит номер.

— Про что?

— Например, про то, как с Земли улетели.

— С Земли обычно улетели, вертикально. Загрузились — и вперёд. А как нас от Земли мотнуло, сами до конца не понимаем.

— Вас что, было несколько?

— Экипаж, восемь человек.

Саша собралась полюбопытствовать, где остальные, да передумала. Вдруг у него развосьмирение личности, и она своим вопросом спровоцирует бунт в его голове.

— Довольно много.

— Так и ТУЗИК — корабль не маленький.

— «Тузик»? — Она еле-еле заставила себя не смеяться, но испугалась, что и сдержанной реакции хватит, чтобы псих рассвирепел.

Хоть Лазарев и уловил её настрой, он не обиделся и не удивился. Сам улыбнулся, причём понимающе.

— ТУЗИК — Транспорт для Углублённого Зонированного Исследования Космоса, — объяснил он. И, предвидя логичное замечание, пояснил: — Звучит не шибко складно, зато никому со стороны и в голову не придёт, что за названием «ТУЗИК» может стоять мало-мальски серьёзный проект. А аббревиатура и иначе расшифровывается — первые буквы фамилий.

— Чьих?

— Конструкторов.

Ей показалось, что он примолк многозначительно, и она на всякий случай тоже выдержала многозначительную паузу. Успела подумать, что псих говорит чуточку старомодно, зато голос у него приятный, что неприятно в данных обстоятельствах. Голос ровный, но энергичный, спокойный, но бодрый. Вроде обычный голос, но с глубокими успокаивающими интонациями. Голос, которому хочется верить. Очень опасное оружие в руках, точнее, в горле психа.

Что ещё хуже, лицо тоже располагало к доверию. Бывают лица обычные, непримечательные, а бывают простые, как раз этим и подкупающие. А если к простоте добавляются честные глаза (в данном случае — серо-карие), пиши пропало. Идеальный набор для злоумышленника. У Лазарева были эталонно-правильные черты, строгость которых смягчал и скрадывал живой взгляд. Нос прямой, точёный, хотя не острый и не длинный. Даже когда Лазарев не сжимал губы, чудилось, что они сжаты, но при рассматривании оказывалось, что губы полные и есть в них что-то мальчишеское. Щёки худые, лицо узкое, скуластое. Волосы короткие, тёмные.

Где же скорая?!

Саша кашлянула.

— Что случилось с ТУЗИКом?

— Сказал ведь: сами до конца не понимаем. Полёт был первый, пробный, мы должны были спокойно повисеть на орбите и тихонько вернуться обратно. Мы и висели, замеры делали, записи, снимки, оборудование настраивали. И вдруг — бац! Солнечная буря. Приборы с ума посходили, корабль во всех смыслах тронулся, пришлось СП запускать на полную. Засыпать вас терминами не буду; что на что наложилось, объяснить трудно. Да только в итоге оказались мы чёрт-те где.

Резко звякнул наружный звонок. Скорая приехала! Андрей отправил Сашу открывать дверь, которая была заперта на щеколду — воплощение простоты и надёжности.

За дверью оказались миниатюрная женщина лет пятидесяти — врач и два дюжих санитара, один из которых, наверное, был ещё и водителем.

— Почему так долго? — возмутилась Саша.

— У нас одна психиатрическая бригада на весь город. Извините, пожалуйста, что сначала поехали не к вам, а к мужику с белочкой и с ножом.

Лишь когда они зашли в основное помещение, Саша заметила, что у младшего санитара разрезан рукав куртки, под которым видна перевязка. Она виновато отвела глаза. Надо бы попросить прощения, но у неё всегда плохо получается.

— Вы у нас космонавт? — устало уточнила врач, обращаясь к Лазареву.

— Я, — подтвердил Лазарев, поднимаясь и одергивая куртку, висящую на нём, точно на вешалке.

— Ну, поедемте на космодром.

Он сам шагнул к медикам. Те не ожидали подобного рвения, однако не отступили и не растерялись. Поначалу. Растерялись через две секунды, когда Лазарев сбежал. Это впрямь было поразительно. Он никого не ударил, никого не оттолкнул, он просочился между санитарами, перекрывающими проход. Настолько стремительно, что они и глазом моргнуть не успели, а ведь реакция у них была отменная. Медики моментально ринулись в погоню, но что-то подсказывало Саше, что они не преуспеют. Разве что Лазарев застопорится, открывая щеколду, и его ухватят. Через пару мгновений стало понятно, что щеколда с возложенными на неё надеждами не справилась.

— Сдержал слово — не подкопаешься, — флегматично отметила Саша.

4

Была у Саши особенность, к которой давно привыкли родные, коллеги и соседи, но которая порой заставляла прохожих на улице оборачиваться вслед. Саша нет-нет да и говорила сама с собой, негромко, но временами очень оживлённо. Ей было легче выстроить мысли, произнося их вслух. Вот и теперь, возвращаясь домой, она, как в песне, тихо сама с собою вела беседу.

— Андрей со своей растяпистостью когда-нибудь нарвётся! Ладно, на сей раз псих попался не агрессивный, хотя и шустрый. А в другой раз? Какого-нибудь уголовника-рецидивиста пригласит? На кой он вообще в полицию пошёл? Мечта детства у него, видите ли. Соответствуй, блин, своей мечте, а не занимайся замедленным самоубийством! Он, конечно, всего три месяца в должности, наверное, будет осторожнее, когда наберётся опыта. Лишь бы жив-здоров остался в процессе набирания! Этот Лазарев, если б захотел, и его бы пришиб, и меня. Ну как можно быть таким растяпой, а? Не зря я ему выговорила, когда скорая уехала. Совсем не зря. Обиделся, наверное, но в следующий раз поумнее будет. Надеюсь.

Дождь закончился, улицу заливал жидкий свет вечернего солнца.

Возле подъезда сидели завсегдатаи здешней лавочки — не злая, но вредная баба Аня, шумливая, но наблюдательная баба Галя и тихая, но обладающая феноменальной фантазией баба Вера. Анна Ильинична, Галина Николаевна и Вера Владимировна. Воистину хрестоматийные бабульки, про таких думаешь, что они существуют исключительно в анекдотах, байках, фильмах и юмористических сценках; пока не столкнёшься с ними вживую. Независимо от возраста в каждом мужчине это трио подозревало наркомана, а в каждой женщине проститутку. Надо отдать им должное — не осуждали, а лишь воодушевлённо обсуждали, иногда даже жалели. Саша никогда не принимала это близко к сердцу, а в периоды застоя личной жизни ей льстила собственная бурная, хоть и на две трети вымышленная биография.

— Здравствуйте!

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуй, Сашутка.

— Здравствуй, Шура.

Чтоб с ней не начали болтать о всякой ерунде, Саша поскорее юркнула в подъезд. Поднялась на третий этаж, достала ключи и открыла дверь. Она не слышала, как следом за ней поднялся кто-то ещё. Всё произошло до того быстро, что испугалась она уже в своей прихожей, когда Лазарев припирал Сашу к стене и зажимал ей рот.

— Не орать! Поняла?

Саша, как могла, кивнула.

Легко быть невозмутимой и циничной, когда никто не собирается тебя душить. А когда собирается, слёзы сами наворачиваются на глазах, ты едва можешь расслышать что-то сквозь своё сердцебиение.

Лазарев вздохнул.

— Всё равно ведь заорёшь?

После полуторасекундного размышления Саша снова кивнула. Скатившаяся по щеке слезинка упала на пальцы Лазарева.

— Ничего я тебе не сделаю, честное слово! Только не ори. — А если заорёт, он ведь и прибить может. И сделать это, скорее всего, успеет прежде, чем она закричит в полную силу. — Я в жизни женщин не бил и начинать не собираюсь. Я надолго не задержусь, тебя больше и пальцем не трону. Побуду максимум полчаса и уйду. Только не ори. Договорились?

Саша кивнула третий раз. Лазарев медленно убрал ладонь с её рта.

5

Телефон он у неё забрал. Кинуться к окну с воплем: «Спасите!»? Отпроситься в туалет, запереться и попытаться через стенку докричаться до соседей? И то и другое запросто спровоцирует Лазарева на ещё более неадекватное поведение. Он её десять раз придушит, при необходимости выломав дверь, пока какой-нибудь неравнодушный прохожий или сосед будет звонить в полицию.

После слёз и бесполезных уговоров Саша, заключительно всхлипнув, вытерла глаза и уже почти не дрожащим голосом поинтересовалась:

— Чего тебе надо?

— Да от тебя ничего, не бойся, — добродушно заверил Лазарев, и это добродушие напугало Сашу сильнее любой злости. Но смысл слов внушал оптимизм. — Понимаешь, я здесь жил раньше.

— Скажи ещё, что с рождения. — Страх подмял под себя осторожность, и Саша была менее вежливой, чем стоило в такой ситуации.

— Нет, не с рождения. С пятидесятого года. Нам квартиру от отцовского завода выдали, мы здесь первые жильцы.

Сталинка, в которой она жила, исправно выплачивая ипотеку, действительно была сдана в пятидесятом году, Саша знала. Но это ничего не значило. Мало ли где можно выяснить или случайно узнать возраст дома.

— И что? Хочешь отвоевать свою жилплощадь обратно?

Лазарев улыбнулся, и Саша опять с сожалением отметила, что улыбка у него располагающая. Такой улыбкой можно и не у самого доверчивого человека все сбережения выманить. Если бы лица всегда отражали правду и так улыбаться могли лишь по-настоящему честные люди! Впрочем, этот, наверное, и есть честный — всей душой верит в собственный бред.

— Нет. Мне бы только посмотреть, — протянул Лазарев с мальчишеским заискиванием, почти застенчиво.

— Смотри и уходи, — охотно согласилась Саша.

Он снял обувь и извинился, что перед этим успел натоптать. Конечно, когда берёшь человека в заложники, о чистоте пола не думаешь.

— Я потом вытру, Александра Геннадьевна.

«Господи, я потом сама весь пол перемою, только исчезни поскорее!»

Дому перевалило за семьдесят лет, и по нему видно было, что он не новый. Но также видно было, что простоит он ещё столько же, если не больше. Он строился на века, и здесь вовремя проводились ремонты. Аналогичное впечатление производила квартира: возраст почтенный, но состояние отличное. Недавно Саша переклеила обои в обеих комнатах, а ванную, кухню и туалет привели в порядок ещё предыдущие хозяева.

— Здесь были антресоли, — тихо промолвил Лазарев, указав наверх.

Он и Саша стояли в коридоре. Антресоли там раньше вправду имелись, прежние владельцы обмолвились, когда Саша первый раз приходила смотреть квартиру. Она тогда ещё подумала, что зря убрали. Наверное, во многих квартирах такого типа есть антресоли. Или Лазарев ткнул пальцем в небо и случайно попал в нужную точку.

Он прошёл по квартире медленно, заглянул во все углы. Вещи не трогал, касался только стен да подоконников. Он в самом деле двигался по квартире так, словно бывал тут раньше. Или это игра её воображения? Или ещё проще: Лазарев был знаком с прежними хозяевами и захаживал к ним в гости?

— Когда я последний раз тут был, обои были зелёные, — припомнил Лазарев, оглядывая большую комнату.

— С листочками? — уточнила Саша, надеясь, что он скажет: «Да», попадётся в ловушку.

— Нет. С полосами, а внутри полос узор из волнистых линий и точек.

Предыдущие хозяева купили эту квартиру двадцать лет назад. Саша в прошлом месяце клеила новые обои. Естественно, сперва надо было отодрать старые. Под ними обнаружились остатки других обоев и газет, когда-то наклеенных, а потом содранных при следующем ремонте. Саша видела кусочек светло-зелёных обоев с тёмно-зелеными полосами, линиями и кружками-точками; и поверх этих обоев ей попался кусок газеты с датой — газета была полувековой давности.

Так, попробуем на время отбросить предвзятость и даже логику, дабы посмотреть на Лазарева свежим взглядом. Не будь бредовой предыстории, скажи он просто, что когда-то здесь жил, поверила бы она ему, ориентируясь на его нынешнее поведение, жесты и выражение лица? Не поверила бы, да потому, что в принципе не верила малознакомым — а иногда и хорошо знакомым — людям и всегда допускала, что они могут врать хоть по мелочи, хоть по-крупному. Но объективно к Лазареву было не придраться. На губах едва заметная, печальная и мягкая улыбка, в глазах тихая, ностальгическая грусть. Саше почудилось, что кроме грусти в его глазах стоят слёзы.

— Ты извини, что напугал, — сказал Лазарев, завершив обход. Посмотрел на свои ботинки, оставленные у двери. — И натоптал. Где у тебя тряпка?

Саша махнула рукой.

— К чёрту тряпку. — То ли логика не успела включиться обратно, то ли получился выверт от страха. — Расскажи мне про ТУЗИКа и про космос.

Лазарев удивлённо моргнул.

— Зачем тебе?

— Просто интересно. — Пусть история вымышленная, Саша хотела услышать её, иначе изведётся от любопытства.

Он лукаво прищурился.

— Ты понимаешь, что тут государственная тайна?

Саша усмехнулась.

— А ты сам-то это понимал, когда рассказывал первым встречным, что ты космонавт из шестьдесят пятого года?

Лазарев сконфуженно скривился.

— Рассказывал без подробностей. Во-первых, растерялся, во-вторых, понадеялся, что отстанут.

— А они взяли и позвали участкового, — Саша с притворным сочувствием поцокала языком. — Не переживай, я считаю тебя сумасшедшим и ни одному твоему слову всерьёз не поверю.

— Для чего ж тогда расспрашиваешь?

Саша пожала плечами и повторила главный довод:

— Просто интересно. — Она видела, что Лазарев колеблется. Рассказывать ему, может, не очень хотелось, зато хотелось задержаться в квартире, где, по его мнению, он рос. — Расскажи. В качестве извинения. Ты ведь меня напугал до чёртиков. Гляди. — Она вытянула вперёд дрожащую руку. Дрожь была настоящая, Саша не притворялась.

— Значит, чем быстрее уйду, тем быстрее успокоишься, — резонно, но не слишком уверенно заметил Лазарев.

— Трясти меня в любом случае будет до самого утра. Если станешь рассказывать, я хоть на историю отвлекусь.

Поразмыслив, Лазарев согласился.

— Тогда телефон твой я тебе пока не отдам. Можно я куртку сниму? А то жарко.

— Можно.

Он снял куртку и повесил на один из крючков сбоку от двери. «Крепкий», — констатировала Саша, поняла, какую дурость совершила, но исправить уже было ничего нельзя, поэтому она пригласила Лазарева на кухню.

— Чай? Кофе?

— Воды.

Пока Саша наливала кипяток, Лазарев не сводил с неё взгляда. «Неужели боится, что я ему что-нибудь подсыплю?»

Сделав два крупных глотка, Лазарев поставил стакан перед собой и перевёл взгляд на Сашу.

— Ну, с чего начать?

— Тебе виднее.

Лазарев побарабанил пальцами по столешнице.

— Тогда начнём с ТУЗИКа. Без технических подробностей; только чтоб ты представила в общих чертах.

— Хорошо, — ответила Саша с лёгкой небрежностью, словно если б Лазарев описал ей технические детали, она бы что-нибудь поняла.

6

— ТУЗИК — корабль прежде всего для визуального исследования. По крайней мере, на первом этапе. Выбираешь зону, наводишь на неё оборудование — оно тебе и изображение во много раз увеличит, и показатели зафиксирует, и фото сделает, и видео запишет. А потом специально обученные люди будут всё это анализировать и делать выводы. СП на ТУЗИКе есть…

— Что такое СП?

— Система передвижения. Или система перемещения. С названием не успели определиться.

— То есть система в зачаточном состоянии?

— Нет… Там, м-м-м, и зачатие, и развитие уже закончилось, но роды ещё не начались.

— Всё готово, но начинать использовать пока рано, лучше на всякий случай подождать?

— Да. Так вот, СП на ТУЗИКе есть, но мы использовали минимум её возможностей, в дебри не лезли. А из-за солнечной бури настройки посбивались, внутренняя защита для экипажа сработала, но корабль сошёл с орбиты. В итоге пришлось запустить СП на полную мощность, чтобы вернуться. И тут вторая волна солнечной бури, хуже первой. И всё. Темно и тихо — слова неподходящие. Намного тише тишины и темнее темноты, и даже неясно, в сознании ты или тебе это чудится…

— Долго так было?

— Не знаю. Никто из нас не понял. А когда это закончилось, мы не сразу смекнули, что да как. Были в космосе и остались в космосе. Только планета оказалась от нас не в той стороне, но в пределах видимости — не то что для приборов, но и для глаз. Мы её видели через иллюминаторы. Прекрасный голубой шар. Двинулись к ней. Пока двигались, до нас доходило: шарик хоть голубой и прекрасный, но «рисунок» на нём не тот. Континенты совсем другие. И приборы показывали, что планета эта в два с половиной раза меньше Земли. Мы потом узнали, что планета называется Энил. Есть места, где климатические условия очень похожи на земные, и живности похожей много. А население — почти такие же люди, как у нас, если сильно не присматриваться, можно не отличить. И уровень развития у них почти такой же, как у нас, разве что они в освоении космоса продвинулись дальше, но не намного.

— То есть вы на самой планете побывали и с местными пообщались?

— Ещё как. Они ТУЗИКа быстро обнаружили. На связь пытались выйти, но наша аппаратура их частоты улавливала с грехом пополам, да говорили-то мы на разных языках. До сих пор удивляюсь, что нас не разнесли. Но не разнесли, и спасибо. Нас приземлили. Приэнилили. Дальше мат-перемат и межпланетный сумасшедший дом. Долго разбирались, долго от потрясения отходили, что мы, что энильцы. Помаленьку утряслось. Мы стали гостями. Не очень добровольными, но обращались с нами хорошо, вежливо. Правда, в ТУЗИК полезли со своими инструментами и исследованиями, да глубоко не залезли. У ТУЗИКа система такая, что если чего не так, шандарахнет разрядом — мало не покажется. Механик наш дураком прикинулся. Мол, только в самых общих чертах знаю, а те, кто строил и могут подробно объяснить, что да как, на Земле остались, уж извиняйте.

— Он это всё жестами выразил?

— Зачем жестами? Мы, чай, не дубы, энильцы тоже. Осваивали языки. Больше мы их язык учили, чем они наш. Очень трудно было, но через год-полтора мы по-ихнему уже прилично шпрехали.

— Знаменитостями стали?

— Про нас сначала не рассказывали никому, кроме самой верхушки. Не хотели, видимо, шокировать население. Но нам экскурсии устраивали. Посмотрели мы на пару их городов, на природу, на то, как люди живут. Людей там, кстати, много. У нас сейчас восемь миллиардов, да?

— Около того.

— На Эниле уже тогда было за пять. А территория, напоминаю, в два с лишним раза меньше земной. Словом, тесновато. Общество похоже на наше. Есть страны, в странах регионы, в регионах города и деревни. Где-то получше живут, где-то похуже.

— За территории воюют?

— Нет. Или для нас такую видимость создали. Если верить им, они как-то уживаются.

— В тесноте, да не в обиде?

— Точно. Небольшие конфликты бывают, но масштабную кашу никто не заваривал. Мировую войну не начнёшь — если крупные страны примутся друг против друга использовать ядерное оружие, никаким освободившимся территориям рад не будешь. Политика ограничения рождаемости не сильно помогает, да и согласованности между странами нет. Бактериологическое оружие применять неудобно — надо, чтоб ручки оставались чистенькими. Мы стали прямо подарком судьбы.

— Какой же вы подарок? Вы — восемь лишних ртов, для которых надо найти пропитание, когда ресурсы и без того ограничены.

— Ты правильно понимаешь… А я очень надеюсь, что сам что-то неправильно понял.

— Давай ты не будешь вести себя, как детектив в книжке или кино, и говорить загадками.

— Давай. Буду рассказывать по порядку. Когда поначалу про нас никому не рассказывали, мы это понимали — пришлось бы всем всё сто пятьдесят раз объяснять и ещё двести раз доказывать, что это не ложь, не трюк и не заговор. Замучаешься, а ради чего? Чтоб энильцы узнали, что они не одиноки во Вселенной? Они и так не одиноки, их больше пяти миллиардов.

— Да уж, и без вас народу предостаточно.

— Но однажды нас предупредили, что о нашем прибытии хотят-таки сообщить всем. И уже на следующий день раструбили про нас по всему Энилу. Как мы и думали, началась суета, суматоха. Было много крайностей. Одни считали, что тут обман — чтоб переключить внимание с настоящих проблем; и кричали, что под шумок власти введут новые налоги или урежут финансирование общедоступной медицины. Другие верили, что мы прилетели с другой планеты, но сколько же нашлось версий насчёт цели прилёта! Кто-то считал, что мы прибыли захватить Энил и со дня на день нагрянут основные силы нашей захватнической армии. Кто-то, наоборот, ждал, что мы покажем им путь к новым, не заселённым планетам, чистым, прекрасным, ждущим, когда же энильцы на них поселятся. Религиозные фанатики так вообще кого только в нас не видели — от посланцев дьявола до полпредов бога.

— У нас творилось бы примерно то же. Эх, а какие были надежды на Внеземной разум. Но ты не отвлекайся от рассказа.

— Энильские мастера в ТУЗИК руки так и не запустили, но с координатами разобрались и подсказали, как настроить систему, чтобы отправить нас обратно.

— И отправили?

— И отправили. Даже угощение на дорожку собрали. Удачного пути, люди добрые, привет братьям по разуму, может, посотрудничаем в будущем, прилетайте ещё, если вдруг чего.

Саша разочаровалась. Она ожидала более закрученной концовки — интриги, драки, дерзкий побег и спасение в последнее мгновенье. Измельчали нынче психи, туговато у них с фантазией. А какое многообещающее было начало.

— И всё?

— Не совсем. Когда мы оказались на нашей орбите, весь экипаж был болен.

— Чем?

— Чёрт его знает. Температура под сорок, дышать нормально не получается, голова раскалывается, глаза постоянно слезятся. Ещё немного, и померли бы дружно всем коллективом. Спасибо антибиотикам. Обыкновенным нашим антибиотикам, понимаешь? Я думаю, что на Эниле та зараза, которая нас подкосила, одна из самых забористых и неубиваемых. Но у неё нет резистентности к земным антибиотикам, как у любых других энильских вирусов и бактерий. Может, энильцы этого не предусмотрели, а может, решили, что лучшего способа всё равно нет.

— Ты считаешь, что вас намеренно заразили перед отбытием?

— Уверен. Только, наверное, они рассчитывали, что инкубационный период будет подольше, мы успеем приземлиться и вступить в контакт с другими людьми. Просто и эффективно: заражаешь группу коренных жителей, отправляешь их восвояси, они в этих своясях заражают остальных, вспыхивает эпидемия, потом пандемия. Население вымирает. Дальше дело за малым — прилететь на готовенькое, добить тех, кто недопомирал. Даже если погибло не так много народу, как хотелось бы, всё будет ослаблено — здравоохранение, производства, обороноспособность. Такого врага куда легче уничтожить. Уничтожил и занимай себе освободившуюся планету, заселяйся, главное — лекарство или вакцину от своей же заразы не забудь. Когда мы поняли… ладно — заподозрили, что нас заразили специально, от энильского угощения избавились, по всему ТУЗИКу дезинфекцию несколько раз провели, лазарет организовали, воду перед использованием стали кипятить. Счастье, что у нас была заначка с сухпайками и медикаментами, обычной аптечкой мы пользоваться не рискнули — наверняка до неё тоже добрались. Короче, всё, что можно было уничтожить, мы уничтожили, а что нельзя уничтожить, продезинфицировали. Не хватало ещё на Земле пандемию устроить. Ты глаза-то обратно закати, а то выскочат. Когда мы приземлились, ваша здешняя пандемия уже вовсю цвела, тут мы ни при чём. Мы люди ответственные, самоизолировались. Чуть с голоду не сдохли — недельный паёк растянули почти на два месяца; лишь потом на связь вышли. А после приземления ещё два месяца на строжайшем карантине. Кровь, мазки и прочие анализы каждый день сдавали. Нам всего две недели назад разрешили в люди выйти.

— Хочешь сказать, пока вы на орбите висели, вас никто не замечал?

Лазарев взглянул на неё аки мудрый отец на неразумное дитя.

— Идеализируешь ты. И недооцениваешь.

— Что идеализирую?

— Возможности современной техники. Они, не спорю, солиднее, чем в шестьдесят пятом, но до полного совершенства далеко.

— А недооцениваю-то я что?

— ТУЗИКа нашего. Он для своей эпохи был последним словом техники. И в ту эпоху системы слежения были — хуже, чем сейчас, но были. И способы их обойти или обмануть были тоже.

Саша собралась полюбопытствовать, что это за неувядающие способы, которые не устаревают десятки лет. Но раздалась пиликающая трель дверного звонка.

Лазарев и до этого расслабленным не был, а тут весь подобрался и бросил на неё подозрительный взгляд.

— Мой телефон у тебя, — напомнила Саша. — Я никуда не отходила. Руки всё время держала на виду. Считаешь, я настучала сообщение на азбуке Морзе соседям пяткой по линолеуму?

Звонок повторился.

Лазарев дёрнул подбородком в сторону прихожей.

— Открывай. — Голос у него был твёрдым не просто как сталь, а как отменно наточенный стальной нож. — Без фокусов.

Правда не представляя, кого там принесло, Саша побрела к входной двери. Лазарев пошёл за ней.

7

Он встал в углу со стороны дверных петель. Саша посмотрела в глазок, но никого не обнаружила. Кто-то балуется?

Позвонили снова.

— Кто там?

Вместо ответа опять звонок.

Саша пустила к глазку Лазарева, тот сам убедился, что звонившего не видно.

Если за дверью притаился коварный недоброжелатель, он бы что-нибудь придумал и сказал, чтоб дверь ему открыли. Не надеется же он, что Саша откроет не пойми кому? Или надеется? Не знаешь, что хуже: недооценить или переоценить чужие умственные способности.

Будь она дома одна, ни за что бы не открыла. Но Лазарев знаком велел отпереть дверь, пришлось подчиниться. О чём Саша пожалела через полторы секунды, когда второй раз за вечер оказалась притиснутой к стене. Но если Лазарев прижимал аккуратно, то нынешний гость не миндальничал — припечатал крепко, вцепившись в шею и обдав щедрым потоком мата.

Поток быстро иссяк. Лазарев изначально стоял между стеной и открытой дверью, сыгравшей роль перегородки, и только поэтому новый визитёр вообще успел дотянуться до Саши.

Через искры, сыплющиеся из глаз, она видела, как Лазарев одним ударом заставил здоровенного детину согнуться вдвое, а вторым свалил на пол. Детина был выше и существенно шире, но это не помогло. Саша хрипела и кашляла, пытаясь продышаться. Детина орал от боли, мат уже перемешивался с цензурными словами, общий смысл сводился к претензиям насчёт сломанной руки. С рукой Лазарев впрямь не церемонился, а теперь ещё ткнул детину мордой — определения «лицо» эта физиономия в данный момент не заслуживала — в пол и велел молчать.

— Кто это? — Упираясь коленом во вражескую спину, Лазарев схватил гостя за волосы, заставив поднять… ладно, пусть будет лицо; чтоб Саша на него посмотрела. — Кто?

— По… понятия не имею, — выдавила она и опять раскашлялась.

Лазарев обратился непосредственно к субъекту:

— Ты кто?

Субъект попытался извернуться и вырваться. Это ему не удалось. Он вновь продемонстрировал владение инфернальной лексикой. Запас слов, надо отметить, был весьма ограниченный, но скудость терминологии компенсировалась пылкостью высказываний. Если серьёзно, никакая это была не пылкость, а звериная ярость с тупой ненавистью.

— Тише ты. — Лазарев по-прежнему не повышал голос, но сказал так, что детина понял: лучше не спорить. Это был приказ, холодный, ясный и явно предполагающий последствия в случае неподчинения. — Всё-таки будем знакомиться или нет?

— Постой, я, кажется, его вспомнила. Покажи-ка ещё раз. Ну да. Любимов Сергей, муж одной из наших подопечных.

— Что за подопечные?

— Я работаю в благотворительном фонде. У нас есть центр для пострадавших от домашнего насилия, там одно время жила его жена с ребёнком. Это урод избивал их обоих. Недавно его лишили родительских прав.

— Не без твоей помощи?

— В том числе. Многие над этим потрудились.

— Ну, друг сердечный, рассказывай, к кому ты до нас успел зайти, а к кому после нас собирался, — снова обратился Лазарев к Любимову, ещё сильнее надавив тому на спину, да и про руку не забыв.

С помощью ласкового слова и неласкового дела выяснили, что Саша в «обходном листе» была первой и единственной. Любимов несколько недель назад увидел её на улице, прошёл за ней до дома, спросил у соседей номер квартиры, но предпринимать ничего не стал. После суда удалился в запой, а по возвращении из страны чудес решил поквитаться хоть с кем-нибудь. Он был не прочь рвануть к бывшей жене, но не знал, где она теперь.

— К Александре Геннадьевне ты больше близко не подойдёшь. Ни к кому из её коллег тоже не сунешься. В сторону жены и ребёнка даже дышать не будешь. Иначе в следующий раз я тебе не руку сломаю, а шею. Понял? Понял. Молодец. Александра Геннадьевна, откройте, пожалуйста, дверь. — С этими словами Лазарев ухватил Любимова за шиворот, выволок через порог и спустил по лестнице.

8

— Хорошо держишься. Я думал, расплачешься.

— Я собиралась, но сначала от шока не могла, а потом передумала — уж очень красиво ты его выпроводил. — Горло по-прежнему болело, но с голосом дела уже обстояли лучше — Саша почти не хрипела.

— Поплакала бы. Это не стыдно, от этого легче. Лучше сейчас выпустить, а то дальше хуже будет.

— Чего ты пристал? Я не хочу плакать. — Она сделала очередной глоток воды, допив третий по счёту стакан.

— Дай-ка ещё раз твоё горло осмотрю.

— Думаешь, у меня за последние пять минут жабры выросли?

— Ты в курсе, что у сильного удушения могут быть отсроченные последствия, вплоть до летального исхода?

— Очень успокаивает, спасибо. Ты мне всю шею вдоль и поперёк ощупал, в горло заглянул, зрение проверил, даже в глаза фонариком светил. Ты сделал всё, что мог. Если я вдруг упаду на пол, дрыгну ножкой и помру, твоей вины в этом не будет.

— Может, скорую вызовем? — Он не суетился, а методично предлагал вариант за вариантом.

— Ага, нет у них других забот. У кого-то аппендицит, у кого-то ножевое ранение, у кого-то температура за сорок, а тут девицу слегка придушили и напугали. Вызов примут, но приедут сюда в последнюю очередь.

— А если самим до ближайшей станции дойти?

— Лазарев, уймись. Я в порядке. На меня не первый раз нападают.

— Да?

— Да. Издержки профессии. Не буду врать, что покушаются каждый день, но бурные недопонимания с некоторыми гражданами периодически случаются. Благотворительность не такое безобидное занятие, как многим представляется.

— Я и сам не подозревал, что творить благо настолько опасно для здоровья.

Саша сжала губы, выражение лица получилось почти философским.

— Порой то, что для одних благо, для других — неприятности. Или удар по самолюбию.

— И тебе не страшно?

— Страшно. Но постоянно втягивать голову в плечи ещё страшнее. И так кругом подлость и безнаказанность. Надо ж хоть как-то с такой жизнью бодаться, иначе скоро жить вообще будет невозможно.

Во взгляде Лазарева давно сквозила симпатия, но сейчас Саша впервые увидела уважение.

— Мне-то сперва показалось, что ты злюка и эгоистка беспросветная.

— А я добрячка, филантроп и вся в просветах. Только никому не говори, всё равно не поверят. Твоя история про ТУЗИКа и то более реальной покажется. Кстати, ты её не закончил.

— Разве?

— Ты не сказал, что будет дальше.

— Что будет дальше — это пока не история. Это пока предположения и, опять же, государственная тайна.

— Государственную тайну, так и быть, сохрани. А предположениями поделись.

— Зачем? Ты ведь по-прежнему не веришь.

— Но мне по-прежнему интересно.

— За интерес спасибо. А за недоверие не виню. Сам бы не поверил. Ну какая вероятность, что тебя перебросит чёрт-те куда, может, на другой край Вселенной, и ты окажешься возле планеты, настолько похожей на твою родную, что там можно жить без подготовки и специальных приспособлений? Время — отдельная песня. Для нас прошло три года, а здесь — чуть ли не шестьдесят.

— Это-то как раз вписывается в известные мне научные теории. — Саша умолчала о том, что известны они ей главным образом по фантастическим фильмам. — Не уходи от темы. Энильцы надеются, что большинство землян умерли или, как минимум, силы Земли серьёзно пострадали. Получается, к нам должны вот-вот нагрянуть захватчики?

— Получается. Надо думать, они рассчитали время, которое нужно вирусу, чтобы распространиться и нанести наибольший ущерб. Видимо, это время ещё не пришло.

— Но скоро придёт?

— Очевидно. Хотя не известно, когда конкретно.

— Неужели все, кто об этом знает, будут тупо сидеть и ждать?

— Проблема в том, что знает — действительно знает, а не просто имеет информацию, но не верит — мало людей. Нужно убедить очень многих, причём не только в нашей стране, что опасность реальна. Этим мы и занимаемся.

— Тогда почему ты здесь, а не в конторе у какой-нибудь важной шишки?

— У меня перерыв между двумя такими шишками. Я здесь проездом, есть немного свободного времени. Решил увидеть родной дом.

— А что насчёт родных людей? — Вопрос не деликатный, однако настойчиво напрашивающийся.

Лазарев резко и сильно помрачнел, через секунду мрачность сменилась беззлобной печалью.

— Сама-то как думаешь?

— Думаю, что их уже нет.

— Верно. Нет. Ни родителей, ни сестры. Младший племянник в два раза старше меня. — Лазарев глубоко вздохнул. — Это всё сейчас неважно. Важно подготовиться к прибытию энильцев, как можно лучше и как можно скорее.

Саша непроизвольно посмотрела в окно, за которым стояла типичная городская ночь, едва-едва сменившая вечер. Горели фонари и окна домов, люди куда-то спешили или неторопливо шли. Слышались обрывки разговоров, прямо за стеклом шелестел густой листвой старый тополь. Саше подумалось, что совсем скоро это всё может стать лишь воспоминанием. Ей сделалось страшно, только она не понимала, чего больше боится — прогнозов Лазарева или того, что начала верить его словам.

Нет, нет, нет, верить нельзя! Это фантазии больного, пускай и хорошего человека. Саша принялась лихорадочно искать несостыковки.

— Если ты ни от кого не прячешься и даже, можно сказать, сотрудничаешь с государством, зачем же убегал от скорой? Почему боялся, что я вызову полицию? Тебя бы ведь отпустили.

— Отпустили, но разбирательства сожрали бы уйму времени. А на счету каждый час.

— И поэтому несколько таких драгоценных часов ты потратил на сидение здесь?

— Я тебе уже говорил про перерыв. И лично для меня часы здесь тоже драгоценные. — Он оглянулся по сторонам, и Саша готова была поклясться, что у него перед глазами промелькнули счастливые моменты детства и юности, отец, мать, сестра, друзья.

Эти воспоминания коснулись и её, словно задели краешком крыла. Она, наконец, призналась себе, что Лазарев ей нравится. Он напоминал честных, смелых, прямых и добрых героев старых фильмов; смотришь и умом-то понимаешь, что в реальности таких днём с огнём не сыщешь, а душой всё равно надеешься, что когда-нибудь повстречаешь подобного человека вживую.

Саша опять поглядела на спокойный мир за окном, и у неё сжалось сердце.

9

Они проговорили всю ночь, а по дороге от двери квартиры до дверей подъезда не произнесли ни слова. Вышли и остановились на ступеньках. Скамейка уже была оккупирована бабой Аней, бабой Галей и бабой Верой. Наверное, трио заступило на вахту в эдакую рань по случаю хорошей погоды (хотя Саше иногда казалось, что они и ночуют здесь). Утро выдалось дивное — свежее после вчерашнего дождя, солнечное и тёплое.

Саша хотела попросить Лазарева дать ей о себе знать, если у него будет такая возможность, хотела пожелать удачи, но это внезапно показалось ей ужасно глупым и бессмысленным.

— Надеюсь, что всё будет хорошо, — сказала она.

Он ничего не ответил, но ободряюще улыбнулся, сжал её руку, а потом поцеловал Сашу в щёку и зашагал прочь. Саша смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом соседнего дома. Она вздохнула и побрела в другую сторону, на работу.

Весь день Саша не переставала думать о Лазареве и ловила себя на глупой надежде, что он вернётся — вечером она придёт к дому, а Лазарев уже ждёт её у подъезда.

Возвращаясь домой, она то едва тащилась, то почти бежала, надежда сменялась страхом, страх — надеждой.

Лазарева у подъезда не было. Была только старушка на лавочке, в кои-то веки всего одна — баба Аня.

— Добрый вечер, Анна Ильинична.

— Здравствуй, Шура.

— Анна Ильинична, а ко мне никто не приходил?

— Может, и приходил кто, да мне не докладывал, — ответила баба Аня, как бы подчёркивая, что она ни за кем и ни за чем не следит.

— А молодого человека не было?

— Какого?

— С которым я сегодня утром из подъезда вышла. Брюнета.

Баба Аня округлила глаза.

— Ты что, Шурочка. Не было сегодня утром с тобой никакого брюнета.

— Да я же с ним при вас разговаривала.

— Ты сама с собой разговаривала, как обычно. Мы уж привычные, не удивились.

Моргнув, Саша потрясла головой, надеясь, что баба Аня скажет, мол, пошутила или напутала. Но баба Аня ни в чём каяться не собиралась.

— До свидания, — пробормотала Саша и метнулась в подъезд.

Дома сразу позвонила брату.

— Андрей, у меня к тебе странный вопрос.

— Валяй.

— Вчера у тебя на опорном пункте был псих, мне ведь не приснилось?

— Ты про Александра Лазарева?

— Да! — Ура, она не сумасшедшая! Видно, это у бабы Ани что-то не так с головой, возраст есть возраст.

— Был, конечно.

— И сбежал?

— И сбежал. Но ты не волнуйся, его уже поймали.

— Как поймали?!

— Ещё вчера.

— Как ещё вчера?! — «А кто же тогда?.. А с кем же я тогда?..»

— Почти сразу после побега и нашли. Представляешь, всё-таки алкоголиком оказался, хотя и не похож совсем. Постоянный клиент в наркодиспансере. Сам туда прибежал, там его и скрутили.

Андрей говорил что-то ещё, но Саша не слышала. Немного очухалась, лишь уловив беспокойство в голосе брата и поняв, что он спрашивает, как она себя чувствует.

— Всё нормально. Я… в порядке я, просто устала зверски, всю ночь не спала, в голове каша. Прямо сейчас лягу спать, а утром буду как новенькая.

— К тебе заехать, привезти чего-нибудь?

— Не надо, спасибо… Спасибо тебе. Пока.

— Пока…

Отключив телефон, Саша села на стул и уставилась в пространство.

Она знала, что у людей бывают бредовые состояния, навязчивые идеи, галлюцинации, не отличимые от реальности. Но не думала, что подобное когда-нибудь случится и с ней.

Стоп! А как же Любимов? С ним Саша в любом состоянии не справилась бы. …Если Любимов действительно пытался её избить, если он вообще здесь был.

Она встала и посмотрелась в зеркало. На шее отчётливо виднелись синяки. Саша медленно приложила пальцы к следам, как бы примеряя. Она ведь могла сама схватить себя за горло.

На неё нахлынул ужас. Она сходит с ума! Надо бежать к специалисту. Уж Саша-то знала, как опасно оттягивать визит к психологу или психиатру. Но нетрудно советовать другим, а когда ты сама на месте больного, волей-неволей ищешь предлоги, обходы и способы отсрочить неизбежное.

Закрыв лицо руками, Саша несколько минут стояла и старательно дышала.

Так. Если будут ещё тревожные симптомы, хоть один, хоть малюсенький, она немедленно обратится за помощью. Только ведь… Она не лгала Андрею. Она устала на работе — уставала уже две недели из-за затянувшегося аврала и всё это время плохо спала, иногда лишь по часу за ночь. Может, организм сигнализирует о вопиющей усталости? Не самым банальным и довольно пугающим методом, конечно. Но если экстренно принять меры — сесть на больничный и отдохнуть, — можно исправить ситуацию. Наверное. Нужно попробовать. Саша никогда не притворялась больной, но сейчас придётся наврать, что у неё сильная простуда. Лучше уж так, чем свихнуться.

Неожиданно в груди стало легко и тепло. До Саши, наконец, дошло: если приход Лазарева сюда и его рассказы про Энил — плод её сознания и подсознания, значит, Земле не грозит нападение, войны не будет!

10

Саша впрямь любила старые фильмы и их героев. Неудивительно, что реальный Лазарев, вправду чем-то смахивающий на киноперсонажа былых лет, расшевелил её воображение, которое потом сделало вымышленного Лазарева ещё более похожим на экранный эталон. Но Саша пообещала себе, что больше не станет заигрывать с мечтами и фантазиями. Будет работать с тем, что есть, — с жизнью. Не сказка, конечно, зато всё настоящее.

Неделю она восстанавливалась — почти не залезала в Интернет, читала хорошие книги, ложилась спать не позже 21.00 (не всегда получалось уснуть сразу, но это уже не её вина, всё, что от неё зависело, она делала). Впервые за долгое время Саша побывала в гостях у Андрея. Они замечательно посидели, повспоминали детство.

После больничного Саша обнаружила, что прежние рабочие проблемы никуда не делись, но старалась меньше нервничать из-за них. Не хотелось думать, что ещё несколько недель профессиональной пахоты вернут её в задёрганно-вымотанное состояние. Не хотелось думать о плохом вообще. Надо уметь наслаждаться настоящим, не портя его страхами за будущее. И переживаниями из-за всяких придурков.

Новорождённая любовь Саши к миру несколько пошатнулась, когда на кассе в супермаркете её обхамил полупьяный тип, стоявший за ней в очереди, как будто это по её вине сканер никак не хотел считывать штрих-код с питьевого йогурта. Саша мысленно твердила себе, что не надо нервничать из-за всякой ерунды, а незнакомый охламон — это именно ерунда, не больше. Наконец, кассир совладала с агрегатом. Прежде чем уйти, Саша поглядела на продуктовый набор мужика, где, помимо прочего, лежала упаковка с мясом.

— Я надеюсь, Вы не свинину купили? Иначе каннибализм получится.

Мужик подзавис, он инстинктивно чувствовал, что его оскорбили, но не сообразил, чем. Да и остальные в очереди не очень-то въехали. От этого Саше стало обиднее, чем от хамства.

Супермаркет находился на первом этаже торгово-развлекательного комплекса. Саша остановилась у стенда-афиши кинотеатра.

— Тонко Вы его, — похвалил неожиданно подошедший молодой человек. Саша припомнила, что он тоже был в очереди. — Того мужика, с каннибализмом.

Она слабо усмехнулась.

— Кажется, Вы один оценили.

— Это не Ваша вина. В кино собираетесь?

— Есть такая мысль. — Саша опять пробежалась взглядом по описаниям фильмов. Один из двух ближайших был про террористический захват роскошного индийского отеля, другой — про неизлечимо больных, зато взаимно влюблённых юношу и девушку. — Осталось понять, что мне больше поднимет настроение — умирающие подростки или бесчинствующие террористы.

— Рекомендую террористов.

— Почему? — Она посмотрела на молодого человека с настоящим любопытством.

Парень был примерно её возраста; среднего роста, обычной комплекции, с рыжевато-русыми волосами, курносый и при веснушках. Раньше Саша сказала бы, что он обыкновенный, но сейчас ей подумалось, что у него хорошие глаза — весёлые и добрые. Хотя чувство юмора, похоже, под стать её собственному.

— Если б это был захват хостела, дело другое, но тех, кто может себе позволить отдых в шикарном отеле, как-то меньше жалко, не согласны?

— Согласна, — хихикнула Саша.

— Может, даже моральное удовлетворение получите от убийств заложников.

— Я не настолько кровожадна.

— В любом случае, это лучше, чем слёзовыжималка про загибающихся подростков. С другой стороны… парень-сосед вечерами и ночами слушает дебильную музыку, так что меня тема загибающихся подростков вполне себе воодушевляет. Если честно, я даже возлагаю надежды на подростковый суицид.

— Вообще, у нас растёт количество подростковых самоубийств. — «Только самоубиваются обычно те, кому стоило бы жить. А от подонков такого подарка не дождёшься». — Вам от этого легче?

— Я не настолько кровожаден.

Интересный парень, определённо. Такие не залёживаются бесхозными долго.

Они вместе сходили в кино — на фильм про террористический захват. Впрочем, среди убитых террористами была и парочка подростков — прямо идеальный сюжет получился, никто не остался в обиде.

Нового знакомого звали Виктор, и он проводил Сашу до дома. У подъезда двое почти не стояли, Витя быстро ушёл; а номер Сашиного телефона он взял ещё на выходе из кинотеатра.

Вдохнув полной грудью, Саша полюбовалась безмятежным вечерним небом. Потом обратилась к троице на скамейке:

— Как он вам?

— Вроде симпатишный, — высказалась баба Галя.

— Зачем мужику красота? — фыркнула баба Аня. — Главное, чтоб толковый был, по хозяйству дела делал. Он у тебя как, хозяйственный?

— Не знаю, только сегодня познакомились.

— Да хороший парень, хороший, — улыбнулась баба Вера. — Бери, не пожалеешь.

— А если пожалеешь — выгонишь, и дело с концом, — добавила баба Аня.

— Значит, в общем и целом одобряете?

— Одобряем, одобряем.

— Я рада. — «Не столько тому, что вы Витю одобряете, сколько тому, что вы его в принципе видите».

11

Вплоть до конца октября стояла тёплая и по большей части солнечная погода. Многие настолько расслабились, что перестали думать о приближающейся зиме. По крайней мере, Саша оказалась не готова к тому, что однажды после полудня столбик термометра рухнет к нулевой отметке. У неё даже пальто не было — она с утра надела куртку. Но повезло: поступил вызов в школу рядом с её домом, значит, можно будет заскочить за пальто. И лишний раз прихорошиться, ведь вечером они с Витей идут в театр.

Психолог понадобился в рамках экспериментального проекта, суть коего сводилась к тому, что, когда возникал серьёзный конфликт между школьниками, вызывали специалиста, дабы он провёл с ними беседу, составил отчёт, дал рекомендации и так далее. Проще говоря, когда детишки устраивали нешуточную потасовку, к ним прибегал психолог из благотворительного фонда и всячески старался их помирить. Почему нельзя доверить это школьному психологу, Саша не понимала. Школьный психолог — тоже.

В драке, из-за которой пригласили Сашу, участвовал давно ей знакомый Серёжа Дудин. Редкая гнида четырнадцати лет от роду. Саша, непрофессионально, зато абсолютно искренне считала, что к нему надо вызывать не психолога, а экзорциста, а ещё лучше — расстрельную команду. Дудин терроризировал всю школу и при этом частенько умудрялся оказаться в роли жертвы — обстряпывал всё так, что те, кому он напакостил, формально были перед ним виноваты. На этот раз он спровоцировал парня из параллельного класса, Ваню Степашова. Ваня Саше сразу понравился. Кто-то считает, что мир безнадёжен, пока люди решают конфликты силой. Саша же считала, что мир НЕ безнадёжен, пока есть те, кто не боится врезать зарвавшейся сволочи. А врезал Ваня знатно, Дудин вряд ли рассчитывал на сломанный нос. Плохо только, что Ване теперь грозили серьёзные проблемы. Дудина увезли в больницу, переговорная часть миротворческой миссии психолога-благотворителя откладывалась. Саша кое-что записала, набросала план отчёта.

Приехала мама Вани. Психолог предложила побеседовать в её кабинете, Саша уклончиво выпросила какое-нибудь другое помещение. Психолог догадалась о задумке коллеги, одобрила, однако быть свидетелем (читай — соучастницей) не захотела и отослала компанию в школьный музей.

Музей располагался в бывшем кабинете истории. На стеллажах красовались старые фотографии, значки, книги, учебники и куча прочей всячины, типичной для школьных музеев. В углу стояли две парты со стульями — не настолько ценные экспонаты, чтобы нельзя было использовать их по прямому назначению. Саша, Ваня и его мама присели.

Безбожно нарушая профессиональные правила и этику, Саша подробно объяснила, как вести себя, чтобы минимизировать для Вани неприятности из-за драки. Кому, как и что говорить, на что делать упор. Что подчёркнуть, о чём солгать. Саша знала не только систему, но и работавших в ней конкретных людей, и примерно представляла, чем можно их пронять вместе и по отдельности. Она совершала должностное преступление, но совесть уверенно говорила хозяйке, что та права.

— Спасибо Вам… — пролепетала мама Вани, когда Саша закончила инструктаж.

— Спасибо, — сказал сам Ваня, стараясь бодриться.

— На здоровье. Мой номер у вас есть, если что, звоните. — Саша встала из-за парты и двинулась к выходу.

Степашовы — за ней.

В трёх шагах от двери Саша застыла. Вытаращила глаза, зажмурила, снова вытаращила. Фотография на одной из полок никуда не делась, изображение тоже не изменилось.

— Извините. Я забыла очки, без них плохо вижу. — Очков Саша не носила сроду, но нужно было что-то сочинить, чтоб не показаться странной. Неужели у неё всё-таки психическое заболевание и оно прогрессирует?! Мамочки! — Здесь написано, что на снимке Александр Лазарев?

Нина Игоревна подошла к полке.

— Да. «Александр Николаевич Лазарев. Выпускник тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Окончил Балашовское высшее военное авиационное училище лётчиков. В тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году переведён в Центр подготовки космонавтов. Трагически погиб в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году». Тут поподробнее написано, — Нина Игоревна указала на лист бумаги с текстом, прикреплённый подле рамки с портретом Лазарева. По другую сторону листа был ещё один снимок.

— Нам про него рассказывали, — вклинился Ваня. — Перспективный, говорят, был. В космос бы обязательно полетел, если б не умер.

— А как он умер? — Саша пока не могла вчитаться в текст.

— В аварии. Он и ещё несколько человек, сослуживцев. Возвращались откуда-то, не помню — то ли с выходного, то ли из командировки. В машину врезался автобус. Но об этом только через много лет сказали. Сначала никому ничего не объясняли, всё же засекречено. Может, на самом деле никакой аварии и не было. Может, крушение было.

Степашовы ушли, а Саша осталась изучать фотографии ошалелым взглядом. На втором снимке, тоже чёрно-белом, Лазарев был не один. Восемь человек в форме стояли в ряд, самую малость клином, ближе всех был Лазарев. «Слева направо: лейтенант Борис Шумило, старший лейтенант Фируз Атоев, старший лейтенант Джайна Каримова, капитан Александр Лазарев, старший лейтенант Пётр Юшкевич, старший лейтенант Айварс Балодис, лейтенант Ольга Тихонова, старший лейтенант Николай Филиппов».

Закрыв глаза, Саша попыталась успокоиться и сосредоточиться. В этой школе она не впервые, но в музей раньше не заходила, сто процентов. Возможно, где-нибудь ещё висит портрет Лазарева, она когда-то его мельком увидела, и он запал ей в подсознание. Но откуда взялся «клиент» Андрея, неимоверно похожий на Лазарева? Или Сашино сознание автоматически «приставило» внешность капитана к его тёзке-однофамильцу? Но ведь тёзка-однофамилец представился космонавтом, и это не фантазия Саши — Андрей тоже всё слышал.

Домой она плелась на автопилоте, не замечая ничего вокруг. Усилившийся холод обволакивал её, но скользил мимо внимания.

— Сашуня, ты чего? — забеспокоилась баба Галя, когда Саша едва не запнулась за бордюр.

— Не заболела ли? — подхватила баба Вера.

— Нет, задумалась просто.

— Не задумывайся так больше, — велела баба Аня. — Под ноги себе смотри.

— Обязательно.

— Ой, Сашутка, тут же твой молодой человек про тебя спрашивал, — доложила баба Вера. — Только что, вы с ним совсем чуть-чуть разминулись.

— Витя приходил?

— Нет, не Витя, другой — который до Вити был.

— Какой другой? — едва не взвыла Саша. Желание схватить себя за волосы стремительно становилось непреодолимым.

— Как «какой»? — удивилась баба Галя. — У тебя их много, что ли?

— Да тот, который в прошлом месяце тебя при нас в щёчку целовал, — невозмутимо напомнила баба Аня.

Саше захотелось кричать.

— Вы же сами сказали, что никого не было, — выдавила она, титаническим усилием воли не срываясь на ор.

— Я?! — поразилась баба Аня.

— Вы! Вы сказали, что у подъезда я стояла одна и рядом со мной никого не было!

— Не говорила я такого!

— Как она могла такое сказать, если мы все его видели?

На бабу Аню снизошло озарение, она припомнила ту вечернюю беседу с Сашей.

— Я не сказала, что с тобой никого не было. Я сказала, что никакого брюнета не было. А какой же он брюнет? Шатен самый натуральный.

В голове внезапно прояснилось. Ощущение чёткости было таким сильным, таким странным, что Саша вмиг забыла о злости и растерянности.

— Значит, прямо только что приходил? Куда он пошёл?

— Туда, — баба Галя махнула рукой влево. — В сторону почты.

— Ничего мне передать не просил?

— Не просил.

При каждом выдохе то изо рта, то из ноздрей появлялось облачко пара, но Саша не думала о холоде.

Пробежав через два двора, она остановилась. Куда Лазарев мог пойти дальше? В какую сторону поворачивать? Саша всматривалась во всех прохожих, особенно дальних, но ни в одном не узнавала Лазарева ни по походке, ни по осанке. Она не спросила у бабулек, как он был одет! Его не найти…

Словно поддерживая её настроение, солнце, прежде кое-как проглядывающее через разрывы в тучах, окончательно скрылось за низкой свинцово-пепельной пеленой.

Саша стояла посреди скверика между несколькими дворами, отчаянно и бесполезно озираясь по сторонам. Внутренний голос панически вопил, что время уходит.

— Лазарев!!! — что было сил заорала Саша, игнорируя, мягко говоря, удивление окружающих. — Александр Лазарев!!! Александр Лазарев!!! Ла-за-рев!!!

Выдохшись, рухнула на скамейку. Кто же всё-таки сошёл с ума — мир или она одна? Саша уткнулась лицом в ладони. Сидела, не шевелясь, надеясь, что для неё не вызовут психиатрическую бригаду. Хотя, может, это ей и нужно?

Когда на плечо легла чья-то ладонь, Саша вздрогнула, но не обернулась.

— Лазарев?

— Я.

— Мне сказали, что ты алкоголик и тебя поймали.

— Кто сказал?

— Андрей.

— А ему кто?

— Он из сводки узнал.

— Ну, правильно. Ты какой записи в сводке ждала? «Поступил приказ: гражданина, представляющегося космонавтом и сбежавшего от скорой помощи, не разыскивать и дело на него не заводить ввиду того, что он вправду космонавт?»

Собравшись с духом, Саша повернулась.

На Лазареве была одежда аккурат по размеру. Синие штаны, синяя тёплая куртка. Чёрные сапоги. На куртке ни погон, ни нашивок, но напрашивалось сравнение с военной формой.

— Уже совсем скоро, да?

— Вот-вот. Может, на следующей неделе, может, завтра, может, через две минуты. Я затем и вернулся — чтоб тебя предупредить. Город у нас не стратегический, но безопаснее будет уехать. Куда-нибудь в деревню. У тебя дача есть?

Саша не ответила. Она рассматривала свой рукав, на который мягко опускались первые снежинки.

— Саша! — Лазарев легонько встряхнул её за плечо, обошёл скамейку и встал перед ней. — Саша.

— Разве ты не должен быть на какой-нибудь военной базе, дежурить у самолёта или космолёта или какого-то там ещё лёта, чтобы запрыгнуть в него по первому сигналу и помчаться громить врага?

— Всё по-другому организовано. Но запрыгнуть и погромить я ещё успею.

Асфальт покрывался пушистыми белыми хлопьями. Саша вскинула голову и поглядела Лазареву в глаза.

— Значит, пободаемся?

Глаза у него были очень серьёзные, но после слов Саши в них прибавилось жизни. Это было не веселье, это была надежда.

— Пободаемся. Крепко пободаемся. — Он подал руку.

Саша взялась за неё, и Лазарев потянул Сашу на себя, заставив подняться.

Она уже стояла, а Лазарев по-прежнему не отпускал. Он провёл большим пальцем по Сашиным костяшкам.

— Замёрзла?

— Наверно. Но не чувствую.

Лазарев расстегнул свою куртку, снял и надел на неё.

— Капитан, тебе только простудиться не хватало, — раздался мужской голос позади Саши.

Оглянувшись, она увидела мужчину и женщину в такой же одежде, как у Лазарева. Крепкий блондин с волевым подбородком и подтянутая брюнетка с красивыми раскосыми глазами. Пётр Юшкевич и Джайна Каримова.

— А где остальной экипаж? — Кто бы объяснил, зачем ей это знать.

— Занят, — ответил Лазарев.

— Да и мы тут не развлекаемся.

От слов Каримовой Лазарев не то чтоб опомнился — он и так ничего не забывал, — скорее ещё больше собрался. Саша прижалась к нему, обвив руками его торс. Лазарев обнял её и поцеловал в макушку. Саша подняла голову, Лазарев наклонил, и они соприкоснулись лбами. Оба прикрыли глаза. Саша, казалось, могла простоять так вечно, однако понимала, что это ненадолго. Но и не подозревала, насколько ненадолго.

Сквозь сомкнутые веки она уловила солнечный свет. Ничего не услышала, но как будто кожей почувствовала, что над ней что-то пронеслось. Распахнув глаза, Саша запрокинула голову. Лазарев уже смотрел наверх. Покров туч был вспорот, из разреза сочился свет. Обыкновенный солнечный свет, да вот у Саши он вызвал ассоциации с кровью, хлынувшей из раны. То, что бесшумно вспороло тучи, исчезло из вида, если вообще было видимым. Серая завеса стала быстро затягиваться, но она не успеет затянуться, прежде чем случится что-то ещё — Саша это поняла. Она крепче обняла Лазарева, зная, что через секунду придётся его отпустить.

— Началось?

Лазарев кивнул.

— Началось.

Конец

(9 июля 2020 г. — 31 июля 2021 г.)

Content

Елена Бжания
Собеседник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11