для взрослых Сказки

Бабочкам положено умирать

Яблочный сад

Осень 1987 года в деревне Пущино, Московской области, началась с третьего дня сентября. Накануне вечером духота сменилась внезапной прохладой, небо затянули серые тучи, а рано утром на рассвете нагрянули холодные проливные дожди. Пространство захватило уныние. И даже лес, который еще вчера представлялся могучим добрым великаном, великодушно приглашающим все живое угоститься своим домашним вином или мирно подремать в полутени на своих зеленных душистых полянах, мгновенно постарел, устал и начал готовиться к своему погребению до, теперь уже нескорой, добросердечной весенней поры.

Дом Марка стоял на самом краю поселка, примерно в сотне метров от лесного массива. Его жилище тоже было внушительных размеров. Оно располагалось на территории огромного участка, в центре которого и стоял трехэтажный хозяйский дом, построенный из бруса, справа от него располагалось аккуратное, достаточно просторное помещение для прислуги, выполненное в том же стиле, что и дом. Так же на территории были две большие теплицы и небольшой зоопарк. В нем жили несколько зайцев, лисиц, енотов и один трехлапый, одноглазый, старый волк. В свое время вольеры устанавливались для собак, но охота, как хобби, быстро наскучила хозяину дома. Затем, постепенно, маленькие постройки были заселены здешним диким зверьем, которому, к примеру, не повезло угодить в капкан, или в раннем возрасте лишиться семьи, кому по вине человека, кому по вине злой судьбы. В общем, теми из них, кто в лесу был обречен на верную гибель. Так же на участке располагались небольшое искусственное озеро, зимний сад Софии Алексеевны, к которому, как раз были пристроены теплицы. И яблочный сад. Самая прекрасная загадочная часть на земле Несмеяновых. Марк любит уходить туда и пропадать часами. Деревья в саду были высажены очень скученно и беспорядочно, таким образом, сад всем своим видом напоминал небольшой густой лес, густой на столько, что в нем легко можно было заблудиться, а можно было быть съеденным мистическим монстром из сказок, или даже набрести на вход в другие миры. Среди соседей ходили разные слухи. Они побаивались Марка за его скрытность и нелюдимость. И хотя все постройки на участке были выполнены из дерева, а сам он был зелен и ухожен, общий вид его нагонял тоску и страх. Дом и пристройки были почти полностью обвиты диким виноградом и выглядели строго, громоздко и безжизненно. Да и несмотря на обилие растительности, тут никогда не было слышно ни пения птиц, ни звуков насекомых. Даже животные в домашнем зоопарке Марка были удивительно тихими и спокойными. Здесь никогда не резвилась детвора, неслышно было лая собак или веселых семейных посиделок. Здесь правили уныние и тишина. В самом же доме было просторно и чисто. Комнаты были обставлены дорого, но сдержанно и со вкусом. И хотя мебель и обстановка в доме уже заметно устарели, пространство не потеряло прежней роскоши и великолепия. В интерьере преобладали в основном серые, черные и постельные оттенки, а люди обитали там в теплом полумраке. Пахло сосновой древесиной и стиральным порошком.

Несмеянов Марк Леонидович- красивый мужчина пятидесяти двух лет. У него было длинное изящно сложенное тело, красивые тонкие пальцы рук. В аккуратных густых серебряных кудрях, местами все еще проглядывались единичные чернявые завитки. Марк стоял у распахнутого настежь кухонного окна и курил сигарету. Душа его не была покойна. Не было ни смятения, ни тревоги, ни страха. Это было чем-то другим, чем-то, что Марк изо всех сил пытался раскопать и понять, но никак не мог. Поиски продолжались уже с неделю, и были настолько утомительными, что измучили мужчину даже больше, чем сами непонятные переживания. Марк стал замечать за собой рассеянность, нерасторопность и бессилие. Все это настолько раздражало его, что этим утром он уже вполне был готов сдаться и все закончить, но прекрасная непогода вновь забрала это смятение, взгляд Марка опять сделался ясным, а ум острым. Обычно он просыпался раньше всех в доме, но сегодня был особый день. День траура и скорби. Но Марк случайным образом забыл про него, ровно так же, как и забывал каждый год на протяжении последних шестнадцати лет.

С самого раннего утра вся семья Марка и глухонемая, почти полностью слепая полоумная старуха — бывшая кухарка в доме Несмеяновых, отправились на кладбище, а затем на панихиду в церковь. Марк предпочитал не участвовать в этих, по его мнению, ненужных, совершенно сумасбродных ритуалах. Он не видел себя ни в числе их участников, ни в числе их преемников. Отчасти потому, что не считал своих детей погибшими, отчасти потому, что сам Марк был человеком науки, хладнокровным, решительным, требующим понимания и доказательств всего, что его окружает, и следовательно- ярым атеистом. Нынешняя София Алексеевна вызывала в нем чувство мучительного отвращения своей злобой, беспомощностью, суеверностью, дотошностью и прочими, не присущими ей до трагедии чертами. Но после произошедшего, она одурела на столько, что Марка раздражало само ее присутствие, ее слова, и даже ее вид. Его прежняя, его любимая Сонечка оставила Марка навсегда.

На самом деле, немного ранее он незаметно наблюдал их отъезд из окна своей спальни. И после того, как машина скрылась из виду, Марк ощутил необъяснимое облегчение. Сейчас он стоял уже полностью собранный и спокойный, такой, каким он был всегда. Сегодняшний наряд Марка полностью состоял из иностранной изысканной одежды. Он любил водолазки, брюки с высокой посадкой, разноцветные или даже пестрые шелковые рубашки и свитера. Такие наряды дополняли или подчеркивали красоту его лица и тела, его светлую кожу, темные лисьи глаза, широкие узкие губы, высокие скулы, густые брови и ресницы, аккуратный острый нос и веснушки. На безымянном пальце правой руки он носил обручальное кольцо, а на безымянном пальце левой руки- фамильный перстень.

Марк стоял и размышлял о выборе и борьбе, о бедах, на которые человечество без конца жалуется. Но больше всего Марка беспокоило то, как именно, такое тяжелое положение дел в стране отразится на его делах. На его предстоящей поездке в Москву и в Ленинград, на его важной работе, на его серьезных друзьях. Накануне Марк посещал местный продовольственный рынок, и случайно подслушал разговор двух подвыпивших рыночных мужиков. Они рассуждали о том, как именно за каких-то несколько дней, или даже часов, можно было бы решить все до одного непримиримые разногласия, разрушающие сегодня наш хрупкий маленький мир. И даже если они, два простых рабочих мужика знали, как это сделать, то совершенно очевидно, это знали и те, кто так охотно заведует этими самыми злополучными разногласиями. Вообще, Марк уже давно не задавался вопросами о мире и войне, о справедливости, о добре и зле, о нищете и богатстве, о счастье и горе. За свою долгую жизнь он успел по не многу побыть со всеми. И в какой-то момент Марк просто признал, что миром правит безумие. И люди, которые растут рядом с ним с пеленок, привыкают к безумию на столько, что потом, когда они видят жизнь, в которой оно, не то чтобы не правит, а даже совершенно ненужно. Порицается или вообще, осуждается, человеку, для которого безумие и безумцы были и друг, и враг, и отец, и мать, и любимая, гораздо легче будет вернуться к привычному и знакомому, нежели заново учиться отвечать за себя, проявлять благоразумие или зрелость. От того, дурь и так сложно искоренить, она живет в самих людях, в каждом отдельно и во всех вместе взятых, она у нас в крови. От того человек с малолетства смотрит на предмет, как на картину, пытаясь вникнуть не в саму суть его работы, во всю хитрость механизмов и цель изобретения, а лишь старается созерцать краски, которыми покрыт предмет и то, на сколько этому предмету удалось вписаться в общий интерьер мира. Никто не приучаемся задавать вопросы, от того потом мы не способны отличить черное от белого, свою войну от чужой.

Еще Марк заметил, что хотя он и докуривал неспешно уже третью сигарету, в столовую никто так и не думал нести завтрак. Потому-то год назад, он и отказывался отпускать кухни полоумную престарелую повариху Агату. Ее попросила к себе в личные прислуги София Алексеевна, после того, как выяснилось что Агата, до работы на Несмеяновых, до своих сорока пяти лет трудилась на кухне женского монастыря где-то под Ростовом. Но, по ее совам, как только Агата узнала о трагедии в семье профессора, тут же, сердце повелело ей бросить все и поспешить на помощь в дом Несмеяновых. Теперь же, с недавних пор, Агата служит только личной духовной наставницей Софии Алексеевны, всячески поддерживая ее в божьем пути. Агате выделили отдельную спальню, непосредственно в хозяйском доме, освободили от работы на кухне. В ее обязанности входило везде сопровождать хозяйку дома, помогать ей в служении Христу, и шепотом напевать Софии Алексеевне в течении дня различные православные молитвы и церковные песни. Хотя раньше старуха вдобавок к наставничеству, прекрасно справлялась и со своей работой на кухне. А новые молодые поварихи, Ира и Женя, уже почти с год не могут запомнить к какому времени необходимо подавать хозяйский завтрак.

Все это безумно раздражало Марка с одной стороны, но с другой, до появления Агаты, жена с утра до ночи изводила его рыданиям и упреками. Она могла несколько суток проводить в кровати, держа фотографии детей у себя на груди, или часами глядеть на них, заливая снимки слезами. Для Марка это был яд, который отнимал у него все силы и совершенно не давал работать. От того, он и привык уходить от нее в свой личный яблочный сад, который к тому времени уже успел уже подрасти и плодоносил почти каждый год. Теперь же он выделил под безумие Софии Алексеевны и Агаты, которая на сегодняшний день окончательно одурела и практически разучилась внятно говорить, весь первый этаж дома и организовал свою жизнь и работу в доме так, чтобы практически никогда с ними не пересекаться.

И в тот момент, когда Марк уже докурил третью сигарету, и терпению его пришел конец, и он был готов лично пойти на кухню отсчитывать свою прислугу, в двери вошла Александра Михайловна, управляющая хозяйственными делами дома Несмеяновых и близкая подруга Марка.

Увидев ее, он неспешно достал еще одну сигарету из пачки, ловко зажег ее, повернулся обратно к окну, затянулся и спокойным, приятным голосом заговорил:

— Не похоже, что ты несешь в руках мой завтрак. Можешь даже не начинать другие свои сегодняшние дела, пока не разберешься с кухней и тамошними дурехами, — он кончил говорить свое поручение, и снова медленно затянулся сигаретой.

— И тебе доброе утро, Марк Леонидович. Черт возьми, да сколько можно, я же буквально на той недели в сотый раз объясняла им распорядок! Как вообще не стыдно, с этим справлялась даже сумасшедшая Агата! — она положила какие-то журналы и почту на огромный деревянный обеденный стол, оттряхнула брюки и направилась на кухню, распахнув дверь в коридор, Александра на ходу начала кричать девушкам, — Ира, Женя, вы вообще…там? Вы надо мной издеваетесь… — ее голос звучал уже где-то в глубине дома.

Марк заметил, что по его бардовой водолазке ползет весь белый и пушистый, премилый маленький мотылек. Марк взял его в ладонь и преподнес к лицу, чтобы разглядеть. Мотылек и не думал улетать, лишь глядел на него своими черными выразительными глазками и старательно намывал белоснежные усики.

— Доверяешь мне, дружок? — тихо спросил у мотылька Марк, затем ухмыльнулся, хотел было вытянуть руку к окну и выпустить несчастное насекомое на улицу, как вдруг он заметил, что прямо под подоконником и до самой левой стены дома была натянута красивая и крепкая паучья сеть. К ней налипло множество капелек дождя, и все они поблескивали на ней, словно стеклянные лампочки. И с другого края этой паутины, под веткой голубой ели притаился крупный серо-коричневый паук. Ему совсем никого не удалось поймать в свои сети. Марк вновь поднес мотылька к лицу и так же тихо произнес, — Нельзя, нельзя, дружок, никому верить…

Затем Марк аккуратно заключил мотылька в кулак, поднес к самому подоконнику, наклонился и прилепил несчастного на большую и страшную паучью сеть. И глядя как насекомое начало беспомощно метаться, еще больше впутываясь в липкую ловушку, а паук потихоньку зашевелился и уже собрался ползти к нежданной в такую непогоду славной добыче, мужчина также тихо заключил:

— Ничего лучшего в своей маленькой короткой жизни ты сделать уже и не смог бы, малыш, — произнес он, и вновь затянулся, тлеющей все это время в левой руке сигаретой.

В этот момент, непонятно откуда выглянуло яркое утреннее солнце. Оно ослепило на мгновение Марка, а капли дождя на паутине засверкали словно гирлянды. В столовую тихо вернулась Александра.

…

Вслед за ней шумно и неуклюже, спотыкнувшись и ударившись почти об каждый предмет, что встретился им на пути, в комнату влетают кухарки. Они наперегонки ставят на стол столовые приборы, стаканы, салфетки, одновременно с этим поправляя волосы, и приводя в порядок перекрутившиеся в суматохе юбки. Затем Женя, худенькая и черноволосая, врезавшись на обратном пути в Иру, убегает обратно на кухню за самим завтраком, а Ира, полная, светлокожая и румяная девушка, подбегает сначала к Марку, затем немного подумав, к Александре и задыхаясь и запинаясь, начинает оправдывать их утреннее упущение:

— Александра Михайловна, Марк Леонидович, мы то что… нам утром Агата сказала…завтрак нести позже, сегодня у хозяев поздний завтрак. Мы и не несли, я же думала вы тоже…поехали…. — после этих слов Ира опустила глаза и сама посчитала, что зря их произнесла.

Ни Марк, ни Александра никак не отреагировали на Ирины оправдания, а последняя так и стояла посреди столовой с опущенной вниз головой, словно ожидая наказания. Через секунду, в комнату снова вбегает Женя, в одной руке на подносе у нее омлет с беконом, овсяная каша и чашка кофе а в другой- графин с апельсиновым соком. Она быстро и ловко раскладывает все по столу, прижимает поднос к животу, опускает глаза, и так виновато становится рядом с Ирой. Марк тушит сигарету, спокойно и грациозно подходит к столу, берет утреннюю газету, затем садится на свое место и готовится приступать к завтраку. Девушки по-прежнему стоят на месте. Александра дописывает что-то в блокнот, тихо вздыхает, переводит взгляд на девушек и говорит:

— Завтрак подается здесь для Марка Леонидовича. В следующий раз просто не нужно слушать Агату, а нужно заглянуть в столовую или найти меня и спросить. Идите уже, стоят как на казнь, — голос Александры был очень мягким и приятным, даже кричать у нее толком не получалось, она просто делала тон более строгим и говорила чуть громче обычного, и даже это всегда было очень снисходительно и любезно.

Девушки еще раз извинились и виновато вышли из комнаты. Неожиданно появившееся солнце полностью осветило Александру, и ее белая полупрозрачная кожа, стала еще светлее и теперь вся она сияла. Александра стала прикрывать лицо своими все время трясущимися маленькими белыми ручками. Затем тихо возмущаясь, взяла, принесенную ранее номенклатуру со стола и пересела поближе к Марку, туда, где солнце до нее не достанет. Теперь на ее лице и теле снова можно было заметить обилие ярких рыжих веснушек. Вообще вся Александра была как из сказки. Огненные волосы, белая кожа, широкие пухлые губы, острый нос и большие белые уши. Которые она очень любила выставлять на показ и никогда не прятала за волосами. Тело Александры было идеально сложено, хотя рост ее составлял немного больше полутора метров. Рядом с Марком она казалась совершенно миниатюрной. Одежду Александра предпочитала постельных тонов. Гардероб ее составляли блузы, рубашки, прямые юбки, длинные платья в пол. Брюки она почти никогда не носила. Любимым украшением Александры был жемчуг. Ей было сорок три года, но лицо ее ни на миг не утратило миловидный облик. Так же Александра была заядлой курильщицей, на безымянном пальце ее правой руки остался след от обручального кольца.

Марк молча уткнулся в газету и ел свой завтрак. Тишину нарушила Ира, которая спешила поднести второе кофе к завтраку, для Александры. Последняя отблагодарила ее, и потянулась за чашкой. Аккуратно взявшись за чашку правой рукой, она попыталась поднести кофе к лицу, но тремор не позволял ей это сделать. Ничего не вышло, даже когда она задействовала левую руку, тряска была настолько сильной, что половина напитка тут же расплескалось по столу. Ира, которая все еще стояла там и ожидала подобных трудностей, хотела было предложить помощь. Но Александра только мягко указала ей головой в сторону двери.

— Поняла, — тихо ответила Ира и удалилась прочь.

Марк глубоко вдохнул, сложил газету и положил ее на стол. Закинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула и заговорил:

— Саша, у тебя руки трясутся, — он положил голову на ладонь и вопросительно посмотрел на Александру. Та в свою очередь раздраженно уставилась на него в ответ, хотела было что-то ответить, но не успела, — не знаю, заметила ли ты сама или нет. Но я тебе, кажется, как-то указывал на это, и говорил, насколько меня это раздражает, и просил, нет, требовал, чтобы ты что-то с этим сделала. Как ты вообще работаешь, делами заведуешь? Это же не возможно.

Александра оставила свои попытки добраться до кофе в кружке, тоже откинулась в кресле и начала спокойно отвечать:

— А что я с этим могу сделать? Ты и сам прекрасно знаешь, что это болезнь, и со временем все будет только хуже. Это не вылечить.

— Я же сказал, к кому обратиться. Кто поможет. Чем дольше тянешь, чем шансов меньше…

— Шансов итак нет, — в этот момент она ловко схватила кружку и поднесла ее прямо к губам, отхлебнула, и также ловко вернула на место, не пролив ни капли, — с этим можно только смириться и научиться жить, или не смириться и не научиться. Вот и все…

— Но шанс есть, ты это знаешь, — с таким же важным видом продолжал настаивать Марк.

— Какой? Под нож лечь? Нет уж, ни за что. Ищите с другом других испытателей судьбы, а мне еще сына растить. И приятелю своему передай, — она сделала вид, что вернулась к своим домовым записям, и дала понять, что в разговоре больше участвовать не собирается.

Марк ухмыльнулся, немного наклонился к Александре и продолжил:

— Ну, во-первых, не «приятелю», а коллеге. А, во-вторых, я же помочь хочу, чего ты злишься? И, в-третьих, ничего не сделаешь с руками, лишишься работы, дорогая. Лишишься. Мне особо дела нет, но раздражает это все страшно…

Женщина ничего ему не ответила, и только устремила на него взгляд полный тревоги и замешательства. Марк нежно поцеловал Александру в висок, встал, и хотел, уже было удалиться, как вдруг его внимание снова привлек мотылек, по-прежнему барахтающийся в паутине. Он вновь подошел к окну, и наблюдал, как большой и толстый паук крадется к насекомому по своим липким снастям, зрелище это заворожило Марка. И он вновь обратился к Александре:

— Ты погляди, природа так прекрасна. Они как актеры в театре, разыгрывают для нас с тобой сценку, дорогая! — Марк резко повернулся в сторону Александры, но как только он сделал рывок, то тут же налетел прямо на нее. Оказывается, за то время, пока он наблюдал представление на паутине, женщина бесшумно подкралась к нему со спины.

Она положила свои ладони на его плечи с обеих сторон, затем нежно обхватила лицо Марка руками и жалобно, чуть слышно заговорила:

— Марк, мама болеет. Сильно болеет. Я так за нее переживаю, я не знаю что мне теперь делать, — он продолжила держать его лицо руками.

Марк с несколько секунд стоял в оцепенении, затем заговорил:

— Мне очень жаль твою маму, Саша, — к сожалению, в ее случае медицина уже совершенно бессильна. Можно только надеяться, что она уйдет быстро и не причинит лишних страданий окружающим и тебе в частности. Возможно, я могу договориться на счет хосписа. Если хочешь, дорогой друг. — они продолжали неподвижно стоять у раскрытого окна.

Александра отрицательно и медленно мотала головой. Ее зеленые глаза наполнились слезами, затем несколько крупных капель полились по ее белоснежной коже. Марк заговорил вновь:

— Но это не значит, что ты можешь ничего не делать со своим тремором. На днях обязательно пойдешь к врачу, — он нежно обхватил ее руки своими и осторожно убрал их с лица, затем они уставились друг другу в глаза и стояли так еще какое-то время.

Александра собралась с силами, и еще тише прежнего спросила:

— Марк, а ты жену видел сегодня? — Марк по-прежнему держал ее руки своими.

— Видел конечно, когда она утром со своей старухой отъезжали от дома, — теперь он смотрел на Александру с недоумением, — а что?

— Ничего дорогой Марк, ничего. Просто спросила, я видно просто разминулась с ней сегодня, — она нежно опустила голову на грудь Марка, он в ответ так же нежно ее обнял.

— Руки Саша, не забудь про свои руки, тебе-то еще жить да жить. Да и меня ты на кого, если что оставишь, на жену? Нет уж, тогда давайте сразу пулю в лоб, — Марк мягко улыбнулся.

— Обязательно дорогой, в самое ближайшее время займусь, обязательно… — слезы по ее щекам полились еще сильнее.

…

Между тем, до территории знаменитого Ваганьковского кладбища, наконец добрался мрачный кортеж, состоящий из двух больших черных машин. Оттуда спокойно и организованно показались сначала водители, они помогли выбраться женщинам, затем один мужчина, придержав самую пожилую из компании даму под руку. После собравшиеся, разделившись по парам и расправив над головами широкие серые зонты, также понуро и собранно зашагали в сторону многочисленных безжизненных аллей.

На кладбище, помимо семейства Несмеяновых, не было ни единой живой души. Дождь и свинцовые тучи, омрачившие накануне пейзаж их дома, добрались и до здешних, итак не особо приветливых видов. Все это придавало кладбищу еще более тяжелый и безнадежный облик. Места без времени, вместилища горя и слез.

Впереди всех шла старуха Агата. Она, с безумным видом, жестикулируя, нашептывала своей спутнице, Софии Алексеевне, все замеченные ею сегодня по пути божие и не божие знаки и знамения. Каждый раз, когда Агата размыкала свои не возрасту морщинистые, ссохшиеся губы, все лицо ее деформировалось в демонических кривляньях, и истощало нечто по истине зловещее. Общее впечатление безумия добавляла зарубцевавшаяся смуглая и сухая кожа и беззубый рот. На левой руке у нее не хватало указательного пальца, а на правой безымянного. На остальных же, таких же сухих и кривых, как и вся Агата пальцах, красовались серебряные или деревянные кольца, с изображением ликов святых, либо же различных библейских тем.

Агата нашептывала свои бесовские замечания жене Марка, Софии Алексеевне, с которой шла под руку и разговаривала только она. Юрий двигался под руку со своей престарелой, но отнюдь не понурой, важной и красивой матерью. Она была высокой женщиной с длинными, туго собранными на затылке седыми волосами. Последняя же, третья пара, состояла из дочери Юрия Виктории и водителя одной из служебных машин Александра. Они также шли под руки, и не спеша несли два пышных букета из тридцати алых роз каждый. И хотя со стороны процессия выглядела достаточно уныло, в каждой паре по-своему, по-людски тихо, как это и положено во время подобных церемониях, кипела жизнь. Пара Агата шла впереди всех, догоняла ее самая серьезная и строгая пара из Юрия и его матери, которая только и успевала сокрушаться то от мракобесия и взвизгиваний старухи впереди, то от хихиканья и глупых шуток Виктории с Александром сзади. Те же в свою очередь в душе хоть и разделяли общую скорбь церемонии, но никак не могли унять свои молодые и жизнерадостные настроения. Шутили они то над Агатой, повторяя и изображая ее кривляния, то над тем, что бабушка и отец Виктории, периодически поворачивались к ним и попрекали в несерьезности и неуважении к горю семьи, то над тем, что помимо сильного ливня, в этот день разбушевался еще и ветер, который норовил выдрать из их рук то зонт, то прекрасные алые бутоны. Жизнь каждой пары сурово и настойчиво со всех сторон охранялась тяжелой стеной серого холодного осеннего ливня.

…

Таким образом, они прошли еще пару аллель. И вот, преодолев множество мрачных помпезных захоронений, семья добралась до своего небольшого, аккуратного и выделяющего скромностью среди прочих могил, небольшого семейного участка. И когда до него оставалось идти примерно сотню метров, Агата подскочила на месте, как ужаленная. В этот момент по небу, не спеша разошлись бесшумные светящиеся сине-голубые вены, а от них суетливо разбежались и многочисленные маленькие сосуды, захватив в итоге небо в огромную неоновую паутину и, вместе с громом, разнося по угрюмому пространству зловещий тусклый свет и трепет. До этого, с самого начала бури, ни раскатов грома, ни вспышек молний, ни разу не возникало.

Из всех пятерых посетителей семейного захоронения, страх и тревогу испытали лишь двое, Виктория и Александр, Юрий со своей матерью желали поскорее навестить могилы родных и избавиться от общества полоумной Агаты, а та в свою очередь получала от всего процесса не скрываемое удовольствие, нервно вскрикивая и кланяясь каждому буйству непогоды. Повторяя, что ее ведет господь, а она от его имени ведет всех остальных.

После нескольких тусклых вспышек в небе, которые хоть и не на долго, но все же осветили это темное, почти по вечернему сумеречное утро, все вокруг поблекло, и окружающий семьи мир стало совершенно невозможно разглядеть простыми человеческими глазами. Все шли, пробираясь через столпы дождя, словно через дремучий мертвый лес, на ощупь, с огромным трудом, в надежде лишь на то, что где-то впереди все же есть выход. Виктория с Александром перестали шутить, а Агата хохотала и бесилась все сильнее, постоянно обращаясь к Софии Андреевне, и повторяла, что нужно идти быстрее, поскольку их всех уже давно там ждут. Молодые люди прижались друг к другу настолько сильно, насколько это было возможно, на их лицах читалось недоумение и страх. Они вовсе перестали шутить, и теперь лишь надеялись доставить в целости, вверенные им беззащитные бутоны роз и самим выбраться с кладбища невредимыми.

По пространству, перебив хлёст воды и порывы ветра, раздался истерический визг:

— Вот они! Вот онииии-и! Боже, лежат, родимые! — Агата распахнула невысокую оградку, подбежала к одной из могил, прижалась лицом к земле. Она начала рыдать, целовать мокрую землю, периодически поднимая голову к небу и нашептывая молитвы.

Зонт, который должен был защищать их пару от дождя, упал в мокрую грязь. Когда Агата про это вспомнила, она обернулась к Софии Андреевне:

— Простите милая, я совсем про все позабыла, как их увидела! — старуха вновь упала лицом в землю, рыдая и нервно вздрагивая.

Все три могилы были выполнены из красного мрамора. Две из них, детские, являлись цельной плитой, около полутора метра в высоту, разделенной посередине одной сплошной расщелиной в виде православного креста. Изображений младших Несмеяновых или же их фотографий на ней не было. Третья же могила представляла собой в нижней части невысокое массивное надгробие, а верхней частью памятника был серый мраморный бюст красивой молодой женщины. Женщина была печальна, на щеках выточены слезы, руки ее были сложены в молитве, глаза устремлены в небо, а тело ниже груди окружено множеством каменных цветов. Могила достигала почти двух метров в высоту, а цветы от женщины плавно переходили в искусную серую фасадную лепнину, украшающую поверхность массивной части могилы, местами лепнина изображала маленькие соцветия, местами птиц, листья или ягоды. У основания могил лежали свежие фиолетовые и розовые осенние цветы, из домашнего сада Несмеяновых.

Старуха вновь подняла голову, ее лицо и волосы были запачканы мокрой грязью, продолжая нашептывать, она медленно повернулась на хозяйку.

София Андреевна упала на колени, а затем и вовсе опустилась на землю перед могилой детей. Она замерла в таком положении и тихо плакала. Тучное тело ее выглядело неопрятно, а неудачно подобранный черный плащ с глубоким декольте, сдавливал под одеждой большую красивую грудь, и не выделял талию. Голова была закована в коричневый с золотыми узорами, шерстяной платок.

…

Content

для взрослых Сказки
Бабочкам положено умирать