Владимир Кропотин

Коридоры памяти

Горечь и мед[1]

Признаюсь, я не очень люблю читать современные книги. Может быть, потому, что чтение «текущей литературы» — моя профессия, обязанность. Вид вздымающихся к потолку магазинных полок, забитых новинками, вызывает у меня уныние — все это мне следовало бы прочесть, разобрать, оценить. Но ведь заранее известно: не могут сотни гениев или — будем скромнее — талантов разом схватиться за перо и выдать к концу года по замечательному роману. Из всех этих книг, призывно мерцающих корешками, останутся жить в человеческой памяти, или, как говорят исследователи, в большом литературном времени, одна-две, в лучшем случае — пять.

Как отличить такие книги сразу же, не дожидаясь суда истории? Это трудно, хотя и возможно, если приглядеться, вчитаться, вдуматься. Большинство новинок похожи как две капли воды. Разница в объеме, жанре, а так — герои одни, разве что откликаются на разные имена, схожие сюжеты, одна на всех незамысловатая мораль. Будущее не за такими книжками-близнецами. Оно принадлежит одиночкам, ни на кого не похожим, дерзким, неудобным, трудным для чтения.

Впрочем, среди книг, как и среди людей, есть такие, чья оригинальность — только цветная, привлекательная наклейка на серой основе. Подлинная неповторимость далека от кокетливого самовыпячивания. Скорее, это как беда — нечто такое, что невозможно прикрыть, утаить. Нечто до неприличия личное.

В одной из бесчисленных редакций, где побывала рукопись книги Владимира Кропотина, дама, прочитавшая ее, благовоспитанно поджала губки: «Конечно, талантливо, но ощущение такое, что в комнату вошел голый человек. Понимаете, совершенно голый!» Еще бы не понять — редакционная дама привыкла к тому, что авторы одевают свое детище в одежду с чужого плеча, из ящика с литературным реквизитом, столь же пыльным, как и театральный. И вдруг — ничего чужого. Какой ужас, да он же голый!

Успокойтесь, в книге В. Кропотина нет неприличного ни в прямом ни в переносном смысле. Неприличного — нет, занимательного сколько угодно. Вы знаете, как человек летает? Не на самолете и не на планере — раскинув руки, свободно паря в ночном воздухе. Если не знаете, не пробовали, почитайте «Коридоры памяти»: «Он облетел все училище, видел освещенную фонарями центральную аллею и уходящий в надвигающуюся темноту стадион, огонь в окне проходной и непроглядный безмолвный сквер, блеснувший дробной серебряной россыпью бассейн и глухую, как окраина, погруженную во тьму Стрелковую улицу за стеной училища. Он подлетел к черному, едва узнаваемому пятну гаража, хотел было лететь дальше, но там нигде не было света, и он вернулся к казарме, сел на подоконник. Перед ним был тополь, косо освещенный фонарем у подъезда. Верхушку дерева можно было потрогать».

Удивительная книга. Но не только потому, что в ней много необычного. Скорее, напротив — она поражает тем, что обыденное, не замечаемое в каждодневном быту автор умеет увидеть будто в первый раз. Как завораживающее чудо природы. Ну вот, например, прогулка на речку. Маленький мальчик первый раз идет с мамой купаться. Перед ними встает лес. Как в сказке — стеной. И мальчик пугается: они же натолкнутся на эту громаду, но — «деревья вдруг стали отделяться от стены одно за другим, подниматься и плыть по небу».

Можно посмеяться над наивными опасениями мальчика. А по-настоящему следовало бы изумиться мастерству художника, увидевшего лес так, как его впервые в жизни видит малыш, открывающий богатство и красоту мира. Нужно восхититься щедростью человека, подарившего нам этот миг откровения, обретения земной красоты.

Пейзажи В. Кропотина поражают. Впрочем, это даже не пейзажи, обстоятельно выполненные. Один-два штриха — и картина готова: «Но вот трава потеряла цвет, залегшая по окраинам темнота стала приближаться, небо пропало». Какое чудо: трава потеряла цвет! В удивительной детали отразилась тысяча примет угасающего дня. Но откуда, с какой точки это увидено? Разве что кузнечик так смотрит на мир — сквозь лес высоченных стеблей, на которых отражаются дневные краски. А мы привычно приминаем эту траву подошвами. И не заметили бы померкших травинок, если бы не художник, обладающий во сто крат более острым, чем у нас, зрением. Взглядом, бережным ко всему сущему.

Образы Кропотина не только пластичны, зримы. Писатель удивительно тонко чувствует мир. Самое привычное явление — школьный звонок. Слышим его и фиксируем: звонит. Ну, пожалуй, если попросят уточнить, добавим — дребезжит или что-нибудь в этом роде. А вот зарисовка из «Коридоров памяти»: «Вместе со всеми школьниками он побежал в класс навстречу прокатившемуся по этажам звонку». Понимаете, здесь озвучено пространство гулких коридоров. И эта пространственно-звуковая картина дана в динамике, она накатывается навстречу бегущим.

В книге звучит не только пространство. «Время тянулось и начинало звучать» — необычное, но завораживающе точное определение времени.

Растет как дерево — что может быть привычнее этого словосочетания? Под пером автора «Коридоров памяти» и оно обретает необычно конкретный смысл, процесс становится почти физически осязаемым: «…Захотелось ощутить на себе низкий греющий свет молодого солнца, стоять возле избы, жмуриться и расти, как дерево». Зримое, наглядное воплощение обретает даже… запах: «Запомнился запах белых полушубков на двух молодых рослых солдатах с твердыми лицами. От солдат, с мороза вошедших с отцом в парной переполненный вагон, дохнуло таким холодом и здоровьем, что Дима обмер».

Известный литературный критик 20-х годов нашего века Александр Воронский определил литературу как «искусство видеть мир». Точное определение! Это великое и благородное искусство, гуманистическое по своей сути. Ибо возвращает человеку смысл существования. Ведь не затем же мы в самом деле живем, чтобы каждый день, как заведенные, делать одно и то же. Конечно, жизненный ритм, работа — все это необходимо. Но живем мы все-таки для того, чтобы — как бы это высокопарно ни звучало — общаться с мирозданием.

Когда-то люди обожествляли природу — они говорили с деревьями, холмами. А с морем и до сих пор говорят. Про себя, стыдясь обнаружить свои порыв перед окружающими. И тем не менее, наверное, каждый, кто видел море в первый раз, долго стоял и сосредоточенно молчал. Вот разве что на такой немой диалог с миром нас хватает.

Книга В. Кропотина как бы озвучивает этот диалог. Возвращает нам слова для общения с природой. И нам, добровольным пожизненным узникам сборно-бетонных безликих жилищ, открываются дали земные и небесные. К нам возвращается трепетное ощущение тенистой прохлады в летнем саду, утреннего луча, сверкающей бликами воды в бассейне. Возвращается радость и полнота жизни.

Пишу все это не без опаски — не отпугнут ли «взрослые» рассуждения читателя-подростка. Я хочу сказать ему: погоди, не закрывай книгу! Она о тебе. О твоих надеждах и страхах, увиденных не со стороны. Пережитых автором, когда он сам был мальчиком в черно-красной суворовской форме.

Чего больше всего боится подросток? Остаться в одиночестве, без друзей — подчас жестоких, корыстных и все-таки необходимых, потому что они дают человеку, вступающему в жизнь, ощущение укорененности в ней, собственной неслучайности. Но к единению с окружающим ведут разные пути. Путь Пьера Безухова и путь подручного в казанской молодежной банде.

Кропотин увлеченно рассказывает о еще одной дороге — о жизни воспитанников суворовского училища. Сегодня армейская служба не очень популярна. Иллюстрированные журналы и молодежные издания полны материалами об ужасах «дедовщины». Так что, пожалуй, читатели удивятся, услышав, что для кого-то жизнь в казармах была желанной. Тем более казармах послевоенного, сталинского времени. Воображение тут же нарисует подобие клетки с изнывающими узниками.

Но юный герой «Коридоров памяти» Дима Покорин не читал иллюстрированные журналы наших дней. Он доверчиво оглядывал обширный двор училища, куда его приняли на исходе лета. Ему нравились аккуратные дорожки, посыпанные нагретым за день песком, шелестящие, «в солнечных блестках», тополя, свежепобеленные невысокие учебные корпуса. Его притягивала свежесть воды, бегущей из кранов в казарме, привлекал запах «фруктового мыла и сапожного крема». Не самый тонкий из ароматов? Пожалуй. Зато основательный, неизменный, приобщающий подростка к размеренному распорядку, имеющему свой смысл, значительность.

Эта основательность, осмысленность быта и делала его привлекательным, желанным. Первоначальные впечатления Покорина выражены им с детской наивностью: «После занятий и обеда Дима лежал в постели и чувствовал свое место в казарме. Так же, представлялось ему, чувствовали свои места все ребята. Каждый день теперь им предстояло действовать как одному человеку». И тут же: «Ему нравилось, что его форма на табуретке была сложена хорошо и старшина не заставлял его перекладывать ее».

Не спешите, воспользовавшись откровенностью героя, посмеяться над его простодушием. Разве не к  о п р е д е л е н н о с т и  — в коллективе, в жизни — стремится каждый? Разумеется, судьба суворовца не столь уж типична. Это, если хотите, крайность. Но представим другой край современного быта — жизнь в монастыре. Та же определенность места, обязанностей, та же радость от выполнения обычных житейских дел правильно, надлежащим образом. С этого осмысленного порядка собственно и начинается сознательная жизнь. Именно  н а ч и н а е т с я,  а потом — творчество, поиск…

Подумайте да посравнивайте, так ли много дает привычная для большинства из нас вольница в быту. Не оборачивается ли она раздерганностью и, как следствие, неуверенностью в себе? Что способно принести большее моральное удовлетворение — следование веками выверявшимся правилам воинской (или той же монастырской) жизни или выполнение прихотей какого-нибудь доморощенного «пахана» (или копирование тиражированного прессой жизненного стандарта)?

И вот единство, о котором мы говорили, для Покорина не только достижимо — естественно и не тягостно. Оно вырастает из выполнения общего продуманного Устава. Но это лишь основа, а дальше — сознание своей причастности к жизни всей страны. «Они (суворовцы. — А. К.) сразу становились народом, если поблизости от границ их страны что-то затевали враги».

Впрочем, жизнь, воссоздаваемая в повести, вовсе не идиллична. Эпоха постоянно напоминает о себе. Едко рассказывается о торжестве в училище, на котором заранее рассаженные среди простых суворовцев участники «группы скандирования» выкрикивают здравицы Сталину. Под конец эти крики сливаются в чудовищный рев сотен молодых глоток: «Уррурраарураа!»

Будущих офицеров, призванных защитить страну, учили думать, быстро принимать самостоятельные решения. И в то же время их стремились превратить в ревущее по знаку невидимого дирижера стадо.

Кропотин не романтизирует ни училище, ни эпоху в целом. Не без иронии запечатлены мысли Димы: «Когда они шли в строю роты или училища, особенно если пели песни, Диме представлялось, что так единым строем вышагивали все советские люди, все борющиеся и побеждающие народы». Но Дима отнюдь не наивный ретранслятор пропагандистских клише. Скорее, он свидетель. И его беспристрастные свидетельства, ненароком подмеченная фальшь в отношении взрослых к Вождю народов и к Системе, им олицетворяемой, характеризуют тягостную атмосферу времени куда более выразительно, чем многие сегодняшние беллетризированные поучения…

В самом порядке, благодетельном, столь желанном для молодой души порядке, царившем в училище, таилась — как показывает писатель — опасность. «Все время нужно было кем-то быть. За этим следили офицеры и старшина, преподаватели и сами воспитанники. Еще больше следил за этим сам Дима. Часто он забывался. Потом приходил в себя и видел, что показывал офицеру начищенный до серебряного блеска задник ботинка, подшитый подворотничок, смотрел на грудь четвертого человека, шел в парадной коробке по центральной аллее… Пока он старался кем-то быть, он будто ни о чем не думал. Однажды показалось:  о н  ч у т ь б ы л о  с о в с е м  н е  з а б ы л  с е б я» (разрядка автора — А. К.). И дальше — удивительные, пронзительные слова: «Он был один во всей вселенной. Плакала душа. Его душа».

Этот вселенский плач в ночной казарме омывает душу героя. Он осознанно вернулся к истоку, к себе — почти забытому.

Книга Владимира Кропотина — история становления души. Больше всего она напоминает мне семейные хроники Сергея Аксакова и Льва Толстого. Несовременным вниманием к  д у ш е  подростка, тончайшим, глубочайшим ее движениям; достоинством повествования, свободного от «оживляжа». И конечно, вспомнить высокие образцы отечественной литературы побуждает правдивость книги. Это честный рассказ о счастье и о драмах времени.

Сколько человеческой боли хранит память подростка! Убитые на войне, расстрелянный дезертир, венгерские солдаты в лагере для военнопленных. Две сцены запоминаются особо. Одна поражает исступленным выплеском обнаженной беды — драка вокзальных нищих. Дрались безногие — яростно, насмерть. Все равно побежденный был обречен: в голодные послевоенные годы только «хлебное» место давало надежду беспомощным, искалеченным на фронте людям.

Другая сцена — это психологическая драма без слов, да почти и без действия. Дима вместе с отцом приезжает на Сахалин. Депортация японских жителей еще не завершилась. «Русская жизнь заполняла японские дома с дощатыми стенами и тонкими раздвигающимися дверьми». Жизнь вновь приехавших не просто заполняла помещения — вытесняла хозяев. «День приезда» и «день отъезда» совпадали. Так случилось и с Покориными. Пока Дима заинтересованно, с детской радостью осматривал причудливо обставленную комнату, заглянул прежний хозяин. Они встретились — нет, Кропотин выбирает более резкое слово — «столкнулись взглядами… и Дима устыдился, будто совершил что-то предосудительное: считал себя хозяином того, что не ему, а этому японцу принадлежало. Они поняли друг друга. Окинув комнату последним взглядом, японец вышел так же неслышно, как вошел».

Обнаженная чужая боль, как и все увиденное Покориным, накапливает опыт души, помогает строить ее. Душа вбирает впечатления от многотысячекилометровых путей, по которым странствовала семья военного (отец Димы был офицером). Россия входила в сознание героя, «он физически ощущал размеры страны и свое изменяющееся место в протянувшемся от Новосибирска до Сахалина пространстве».

Проза В. Кропотина психологична. Но автор не просто фиксирует тончайшие переживания подростка. Структура повести усложнена вставными главками, написанными от лица товарищей Димы. Казалось бы, зачем в повествовании о Покорине эти «чужие» главы? Думаю, они призваны показать и подсказать юным читателям, что становление души, самоопределение личности неизбежно предполагает взгляд со стороны. Человек становится собой только в общении с другими. «Отражаясь» в других, глядя на себя их глазами. Оценивая свои поступки со стороны.

Между прочим, эту простую, но великую житейскую истину лучше других понимают девушки. Сколько усилий тратят они, на какое самопожертвование (без шапки в мороз, например) идут, чтобы привлечь восхищенные взгляды людей, с которыми на мгновение встретятся и тут же навсегда разминутся в уличной толпе! Думаете, для них стараются? Ничуть не бывало. Каждый восхищенный взгляд, брошенный вслед, — это ступенька к созданию собственного образа — обаятельной, неповторимой. Заботишься о себе — думай о других, хотя бы о впечатлении, на них произведенном. Куда только девается эта интуитивно постигнутая мудрость дома, в общении с близкими.

Ну, а если серьезно, Дима Покорин, как и его друзья, обретает свое «я», свою душу именно в общении — взаимном притяжении и отталкивании. Взглянув на себя глазами других, каждый из них обнаруживает свои неповторимо индивидуальные черты, не позволяющие «забыть себя», без остатка раствориться в коллективе. «Нет, не завидовал Дима ничьей  д р у г о й  жизни… Бессознательно отыскивая в себе то, что было по-настоящему дорого ему». Это путь обретения собственного лица, своего места в мире, определяемого уже не просто кем-то придуманным, пусть даже самым мудрым Уставом, — личным выбором.

Предлагая книгу вниманию читателей, столь же юных, как и ее герой, я бы посоветовал: попробуйте взглянуть на себя глазами Димы Покорина и его товарищей — Хватова, Попенченко, Годовалова. Соотнесите собственный опыт с тем, что выстрадали они, сегодняшнее время с их эпохой. Не судите по меркам теперешних газетных статей о 40-х годах — постарайтесь понять. Думаю, это поможет лучше понять самих себя.

Убежден, что повесть Владимира Кропотина нужна не только подросткам. Подобно классическим семейным хроникам, о которых я уже упоминал, она достойна внимания ценителей литературы. Проза Кропотина сложна, как сложно все органическое, живое. Она изящна, как изящно все, что нарекли простотой. Она «неумела», как создание настоящего мастера. Всякий подлинный художник не умеет писать, поэтому он не подлаживается под готовые образцы, создает новые.

«Коридоры памяти» — первая книга Владимира Кропотина. Она написана уже немолодым человеком, русским офицером (во многом повесть автобиографична). Вспомним, не раз русское офицерство вносило свежую кровь в отечественную литературу — от Павла Катенина и Сергея Глинки до Льва Толстого и Константина Станюковича.

Когда семь лет назад я познакомился с рукописью «Коридоров памяти», это было огромное по объему произведение. Рукопись путешествовала по редакциям, автор сосредоточенно работал над ней, сокращал и переписывал десятки глав. Точными и плодотворными были советы редакторов издательства «Детская литература», решившихся дать жизнь этой неординарной книге, которая — верю — станет заметным явлением прозы 80-х годов.

Эта книга родилась на гребне двух потоков. Один из них устремлен в будущее. Мальчишка послевоенного времени рвется к осмыслению самостоятельной жизни. К себе — взрослому, умелому, завоевавшему признание. У этого потока горький привкус. Ибо мальчишки, ее героя, давным-давно не существует. Его почти невозможно различить в авторе «Коридоров памяти».

Другой поток устремлен в прошлое. Жаркая волна сочувствия и внимания к худенькому подростку питает его. Писатель стремится воскресить каждый миг начальной поры. У этого потока привкус меда. Сладостный вкус памяти.

Александр Казинцев

Вступление

— Мы куда идем? — не мог успокоиться он. — Ты не туда идешь!

Он твердо знал, что пройти сквозь стену нельзя, а мама вела его прямо на стену леса и вопреки тому, что было очевидно, уверяла его, что они шли на речку. Они уже подошли к стене и, конечно, должны были остановиться или обойти лес стороной, но деревья вдруг стали отделяться одно за другим и плыть по небу. Речка предстала перед ними вспышками белых и желтых качающихся огней совсем неожиданно: деревья вдруг кончились и появилась лужайка. Тихий покой окружил их. Как в провал светило здесь солнце. Его косые искристые лучи, видимые от самого диска, казались частью этого провала.

Слева река проблескивала в темной расселине леса. Из нее всюду что-то густо росло. Справа, где река сворачивала коленом, у зарослей, выступавших мыском, под серой пленкой тины, собиравшейся складками, накапливался лесной мусор. Совсем рядом частоколом тянулись к поверхности и все время как бы всплывали водоросли, а за ними по чистым разводам распластали темно-зеленые листья белые и желтые лилии. Лилии поразили мальчика. Даже в тени леса на противоположном берегу они сияли своим собственным необыкновенно ярким светом.

Когда разделась, мама стала незнакомо крупной, круглой и белой. По деревянным ступенькам, что были здесь, она сошла в воду, сняла его с последней сухой ступеньки. Вода в реке была большая, без дна, и мама напрасно старалась научить его плавать. В страхе хватался он за ее круглые плечи, задевал коленками под водой ее скользкий живот.

— Я больше не буду, — обещала мама. — Не хватайся так, я же тебя держу.

Теперь, когда он надежно сидел на маминых руках, он уже сознательно боялся реки. Пугала собиравшаяся складками тинка. Пугала разверзавшаяся под ним вода. Пугало все, что так густо росло из самой глубины. Ужаснее всего были всплывавшие и тянувшиеся будто к самому его существу водоросли.

Потом он сидел на лужайке. Мама сорвала ему лилию, а сама плавала, поднимая волны от берега до берега. На лужайке отовсюду шло тепло. Блестящие синие мухи со свистом рассекали воздух у самого носа. Жундел и возился в желтом махровом одуванчике шмель. Часто и внезапно останавливаясь, зависая над цветущим разнотравьем, летала по невидимой ломаной линии стрекоза. По воде сновали и везде вились какие-то другие насекомые. Он держал в руках лилию и чувствовал ее вес. Ее холодное свечение и длинный мокрый стебель напоминали ему о его недавнем страхе перед рекой.

Вдруг ему показалось, что мама и он были не одни. Кто-то чужой смотрел на лужайку и видел, как он, маленький, голый и, как мама, белый, сидел на полотенце, брошенном на траву. Он оглянулся, но никого, кроме себя и мамы, сидевшей на ступеньках спиной к солнцу, не увидел. Тот, кто смотрел на лужайку, находился, однако, совсем рядом и… держал в руках лилию. Происходило странное:  э т о  о н  с а м  в и д е л  с е б я  с о  с т о р о н ы.

Часть первая

ОТКРЫТИЕ

Глава первая

Жизненное пространство Димы было ограничено большой комнатой с полатями, кухней, сенями и чуланом, занимавшими полдома, жердевой изгородью огорода слева и дорогой справа, что вела к мосту через реку и дальше в село на взгорье. Белый ствол березы, белая и розовая кашка, одуванчик, частокол крапивы у изгороди, каждая травинка, каждая неровность земли, по утрам наполнявшаяся тенью, — все здесь было знакомо ему. Он выводил из сеней трехколесный велосипед и, закрыв за ним дверь, ставил у крыльца. Велосипед походил на настоящую лошадь с головой и хвостом. Дима садился в седло и объезжал свои владения. Из лошади велосипед превращался в машину, и было приятно делать вид, что она никак не могла преодолеть глубокую ямку или крутой бугорок, и знать, что она сделает это по первому его желанию.

Запретным местом был луг за березой. Там вровень с травяными берегами ползла бесконечно длинным белесым телом река и можно было утонуть. Это было все равно что провалиться в бездонную яму, в ее замкнутую глубину, оттуда нельзя было вернуться к маме, к себе домой.

Иногда к нему заглядывали девочка и мальчик. В выцветшем как занавеска платье, босиком, девочка высоко поднимала острые коленки, будто ступала по воде. С подстриженным под гребенку шаром русой головы круглый и низенький мальчик никогда не смеялся. Он появлялся всегда неожиданно и звал то к глубокой яме с норой, то к другому таинственному месту, а то и в опасное путешествие за два-три дома.

Сейчас на вид хмурый и сердитый, он подошел, постоял и объявил, что у девочек все не так, как у мальчиков.

— Пойдем посмотрим, — сказал он.

Они пошли к девочке.

— Покажи, — велел он.

Девочка послушно подняла широкий подол платьица, протянула руку книзу и развела тоненькими сиреневыми пальчиками. Запомнился бледный выпуклый как пузырь живот и бедренные косточки.

Диму не удивило сделанное открытие. Чем-то и без этого отличались мальчики и девочки.

Ничто в мире не походило одно на другое. Отдельно были мама, сестры и брат, отдельно были освещенная как экран береза и лоснившийся под солнцем луг с разливами теней. Неизвестно откуда прилетали и жундели шмели. Свистели осы. Черный блестящий жук однажды свалился с неба. Домовитый и странно самостоятельный, он укладывал под броневые щитки надкрылий прозрачно-темные стеклышки крыльев и тяжело переваливался в траве увесистым телом. Стремительно прыгал похожий на стручок гороха едва различимый в траве кузнечик. Голубыми, лиловыми, огненно-оранжевыми крыльями обмахивали низенькие поля бабочки. Всегда что-то откуда-то появлялось.

Где-то шла  в о й н а.  Может быть, Дима не скоро узнал бы о ней, если бы не уехал на фронт отец. Война объясняла отсутствие отца, и это было все, что сначала Дима знал о ней.

Отец забывался. Все, что было вчера, целиком переходило в новый день, позавчерашнее же как бы складывалось в сундук, на самом дне которого лежали большая белая рубашка, большие черные ботинки и большой черный костюм отца.

В короткой, выше поясницы, белой рубашке брат взбирался на подоконник, смотрел в окно на маму, выходившую на дорогу, и, изо всех сил дергая раму, ревел. Мама возвращалась, уговаривала:

— Ванечка, я скоро вернусь!

Она целовала Ванечку, он крепко обхватывал руками ее шею. Когда мама уходила, он снова взбирался на подоконник, снова изо всех сил дергал раму, снова отчаянно ревел. Прежде чем уйти совсем, мама подходила к окну со стороны палисадника, стояла круглая и красивая, во все свои голубые глаза смотрела на Ванечку снизу, приговаривала:

— Не плачь, миленький! Подержи его, успокой, Дима. Смотри тут за ними, — говорила она.

Днем они лежали на полатях, смотрели, как бегали по полу мыши, и боялись их. Он боялся как-то не совсем, догадывался, что ему, такому большому, бояться их не пристало, скидывал на пол бурок, валенок… Звери разбегались, высовывали из щелей узкие морды с блестящими остриями глаз и, наверное, сами боялись. Он слезал с полатей, храбрясь проходил по комнате, звал сестер, брата…

Вечером все стояли у окна и смотрели на дорогу.

— Ты не обижайся на них, — говорила мама. — Они еще маленькие, еще ничего не понимают.

Он видел вытянувшиеся лица и голодно блестевшие глаза сестер и брата, видел, как они набрасывались на еду, что принесла мама, и в который раз ничего не оставляли ей.

— Я не хочу, я ела, — успокаивала его мама. — Ты уже большой, ты старший, ты не сердись на них.

Быть старшим было не очень трудно. Он как бы отделял себя от сестер и брата, смотрел на них со стороны и видел, что находиться в стороне было лучше, чем быть с ними и переживать. Он заметил, что мама тоже как бы со стороны смотрела на них и не переживала, не мучилась.

Иногда он с нетерпением ожидал темноты.

— Я пойду с тобой? — спрашивал он маму.

— Пойдем, — обещала она. — Ты тоже ложись. Я тебя разбужу.

Пока сестры и брат засыпали, он притворялся спящим. Наконец мама зашевелилась и поднялась. Он тоже сразу поднялся.

— Ты не спишь! — сказала она. — Может быть, я одна схожу?

Открыли окно, выскользнули в палисадник на траву, сначала мама, потом он в подставленные ею руки, потом окно прикрыли.

Какая тишина в селе! Спали сестры и брат, спали во всех домах, мимо которых они шли в клуб. Земля, остывающая русская печь, еще грела. Хорошо было видно дорогу. Но не тишина, не тепло земли, не светившаяся в темноте дорога радовали Диму. Хорошо было просто так идти с мамой, чувствовать себя таким же, как она, и делать то же самое, что делала она.

Дима все чаще задумывался о войне. Больше всего поразило его то, что люди, оказалось, не были чем-то одним и тем же, как представлялось ему, а одни люди были  с в о и,  а другие  ч у ж и е.  Война потому и началась, что  ч у ж и е  напали на них. Откуда взялись эти  ч у ж и е? Почему они напали?

Война шла где-то в самом центре мира. Ее тень доходила до села. Это от нее, представлялось Диме, все вокруг принимало один цвет. Помнились бесконечные сумеречные дни. Однажды он целый день смотрел на дождь, и дождь так и не кончился. Иногда небо, сплошь состоявшее из грязно-белого тумана, задевало черно намокавшие крыши. Бывало, на многие дни все погружалось в тень, но дождей не было. Отчетливо виднелось село на взгорье и дорога к нему через мост. Время тянулось и начинало звучать. Дима привыкал к тишине как к себе. В ненастье он острее чувствовал свою принадлежность к людям. Ближе и понятнее становились мама, сестры и брат.

На войне убивали. Пришло известие: погибли сестра и брат мамы — Лиза и Аркаша. Не понимая, что стряслось с мамой, настороженно-внимательно следили за нею притихшие сестры и брат. Никогда не видел такой маму и Дима. Он был озадачен, что, кроме них и отца, у мамы кто-то был еще. Кого-то еще она тоже любила. Невидимой им прежде стороной, обращенной к Лизе и Аркаше, повернулась она к ним и была неузнаваема. Она сидела за столом с покрасневшим, зареванным лицом, смотрела на мокрый скомканный платок, искала на нем сухие места.

— Мам, не плачь, — говорил ей Дима.

— Ничего, Димочка, — отвечала она и смотрела просветленно. — Я сейчас.

Но еще не однажды мама, казалось бы успокоившаяся и все забывшая, вдруг менялась в лице, как маленькая, кривила губы и, достав платок и сев за стол, беззвучно плакала.

А в селе говорили о еде, одежде и дровах. Нужно было делать все, чтобы не голодать, поддерживать тепло в оберегавшем их от непогоды доме, не мерзнуть на улице. Щепотка соды и крахмала, сахарин в пакетиках, соль, продуктовые карточки, свечи, керосин для примуса и настольной лампы — все было нужно. Каждым предметом дорожили, каждый предмет знал свое назначение и помогал жить. Обо всем этом все время говорила мама. Этим жил и как самое важное в жизни понимал Дима.

— Ты у меня умный мальчик, — сказала мама, увидев, что пол подметен и принесена из колодца вода.

Не в первый раз так сказала, погладила по голове и незаметно для сестер и брата чуть прижала к себе. Он вдруг увидел, что он хороший и все понимает, вдруг понял, что вот  т а к и м  х о р о ш и м  и  у м н ы м  о н  т е п е р ь  б у д е т  в с е  в р е м я.  Он будет ходить за водой и подметать полы, будет следить за сестрами и братом, просушивать одежду и обувь на печке. Если понадобится, он сможет не есть день, два, много дней подряд. Почему всем так хочется есть? Разве нельзя потерпеть?!

Сумеречное лицо, замедленные движения и особенно в темную полоску серый пиджак, наползавшие на большие черные ботинки такие же брюки в мелкий белый горошек темная рубашка с глухим воротом делали незнакомца взрослым. Но короткие примятые волосы, суженная в висках голова, тугие щеки и маленькие заплывшие глаза явно были мальчиковые.

— Костюм отца. Мамка велела, — невнятно сказал незнакомец.

— Папа на войне, — ответил Дима.

Он растерялся. Все походило на неправду: и то, что маме понадобился костюм отца, и то, что она была названа мамкой, как ни он, ни сестры, ни брат никогда не называли ее, и выжидательный взгляд незнакомца.

— Костюм. Мамка велела, — повторил незнакомец.

Его глаза показались Диме спокойными и не должны были бы обманывать. Да и откуда незнакомец мог узнать о костюме отца, если не от самой мамы? Еще не приходилось Диме кому-то не верить, и теперь он чувствовал, как легко и просто было верить и как трудно и нехорошо было не верить.

— Мама, наверное, хочет продать костюм, чтобы купить валенки или бурки? — спросил он.

Незнакомец кивнул.

Теперь Диме стало ясно все. Значит, мама нашла валенки или бурки для сестер и брата, чтобы они могли ходить в детсад зимой, и сейчас ей нужны были деньги. На деньги, вырученные за костюм, можно было купить что-нибудь еще. Например, муки. Или какой-нибудь крупы. Он уверенно снял с сундука под полатями легкое вылинявшее покрывало и поднял крышку. Он знал, что там было. Бережно перекладывая содержимое сундука, он отдал костюм склонившемуся над ним незнакомцу. Тот взял пиджак и брюки в охапку.

— Аккуратно! — недовольно сказал Дима. — Помнешь ведь!

Незнакомец послушался.

Догадавшись, что маме могли понадобиться и ботинки отца, Дима предложил взять их тоже. Его не только не удивило, что зачем-то понадобилось платье мамы, но, охотно показывая, что находилось в сундуке, он спрашивал:

— А это нужно? Это она тоже говорила взять?

— Это тоже, — сказал незнакомец, складывая отобранные вещи в покрывало.

— Лучше в простынь, — не согласился Дима.

Через несколько дней он узнал вора в милиции. Все их вещи вор продал за бесценок кочевавшим у села цыганам, денег у него почти не осталось. Как от солнца жмурясь, вор улыбался стыдившей его маме и офицеру-милиционеру с красными погонами, но не переживал, не стыдился.

Случай этот мало изменил Диму. Он по-прежнему видел себя хорошим, старательно выполнял поручения мамы, всегда хотел что-нибудь сделать еще. Он уже бывал в селе с его деревянными тротуарами, с березками, черемухами и рябинами в палисадниках, с вездесущими тропинками, не однажды был на работе у мамы. Он привык видеть себя на улицах среди взрослых, как они, знал, куда шел, как они, занят был делом. Ему было приятно узнавать односельчан. Приятно было, что его тоже узнавали. Такой же, как он, мальчик, представлялось ему, жил, наверное, вот с этой знакомой женщиной, озабоченно спешившей домой. Она узнала его и почти как родному улыбнулась.

Но каким бы самостоятельным и хорошим Дима ни видел себя, он уже догадывался, что был совсем не таким: какой-то другой мальчик отражался в зеркале, в стеклах окон, в лужах на дороге и особенно во взглядах взрослых. Однажды он вышел на крыльцо и не поверил, не захотел поверить, что это он был так жалок. В коротких штанишках с лямочками поверх белой рубашки, он стоял одиноко, в бледное лицо впиталось выражение недоумения и растерянности. Все перед домом выглядело обыденно, и все вдруг странно уменьшилось. Береза придвинулась почти к самому крыльцу, и никакого запретного места за нею не было. Прежде пугавшие его луг и река слились с общим видом села на близком взгорье. На миг он увидел себя на велосипеде, почувствовал, что ему снова стало интересно и радостно, но тут же понял, что так чувствовал себя сейчас не он, а так хорошо было тому мальчику, каким он был прежде. От всего, где еще недавно проходила его жизнь, осталось только в десяток шагов место перед домом.  Ч т о — т о    н е з а м е т н о    и з м е н я л о    в с е    в о к р у г,    ч т о — т о   н е з а м е т н о  и з м е н я л о  и  е г о.

Сквозь сон Дима слышал чей-то говор и раскатистый смех. Голос был удивительно знакомый и радовал. Да это отец! Его отец! Дима сел в постели. На застеленном белой скатертью столе горела и отражалась в черных стеклах окон керосиновая лампа. Отец заполнял собой всю комнату. Густой лес кудрявых волос, высокое загорелое лицо, шея в белой нательной рубахе и расстегнутой гимнастерке без ремня и портупеи, красовавшихся на комоде, — все было необыкновенно родным. Дима едва почувствовал свой вес, свои вдруг утончившиеся руки, обнимавшие неудобно большую и жесткую шею отца.

Закинув ногу на ногу, отец смотрел, как они (сестры и брат тоже проснулись), поглядывая на него блестящими глазами, дружно жевали каждый свой кусок хлеба с комочком мясной тушенки, впивались зубами в вязкий сладостный ломтик сала, сосали сахар. Комочек тушенки, ломтик сала и едва умещавшийся во рту кусок сахара ошеломили Диму сосредоточенной в них здоровой энергичной жизнью. Какой настоящей виделась ему жизнь, что была у них еще днем, и какой незначительной показалась она сейчас!

— Ты смотри! — был недоволен отец. — Одна кожа да кости!

«Неужели он обо мне? — удивился Дима. — У меня же все нормально».

— Смотреть не на что! — возмущался отец. — Как вы могли так жить!

«Почему он так говорит, будто не любит нас? — не понимал Дима. — Мы ни в чем не виноваты».

— Да вы тут с голоду помрете! — не унимался отец.

— Мы не умрем, — возразил Дима.

Так стало обидно ему. Нет, совсем неплохо они жили. Пусть не видели они мясной тушенки и сала, пусть никогда не было у них столько сахара и крупы, пусть они радовались картошке и капусте, не надо их так жалеть. Они старались жить.

— Нам было хорошо, — защищался Дима.

— Он мне помогал, — сказала мама. — Он хороший мальчик. Он стал совсем большой.

Но что это! Не ослышался ли он? Дима не мог скрыть охватившей его небывалой радости. Почему так сразу готов был он отказаться от всего, что только что защищал? Куда делись его намерения всегда помогать маме? Неужели он такой плохой?

— Я его возьму с собой, — решительно повторил отец. — Пропадет он тут. И тебе будет легче.

Глава вторая

Какая необыкновенная земля! Никогда не видел Дима ее такой близкой и такой ухоженной людьми, превратившими ее в свой дом. Как в одно большое распахнутое окно светило здесь солнце. Желтоватая и сухая земля всюду была обнажена и как бы всей своей глубиной выходила на поверхность. Вокруг были необыкновенные военные люди. У них были такие же необыкновенные автоматы, винтовки, маленькие лопаты, котелки, фляжки, зажигалки, труты, кисеты и много других вещей, нужных для необыкновенной военной жизни. Солдаты и офицеры все время ездили на машинах, мотоциклах и лошадях, стояли на посту и на всех готовили пищу. Каждый здесь был как бы средоточием жизни, сам был всей жизнью.

А Дима был с отцом в его широкой и удобной землянке. Спать на топчанах оказалось совсем не твердо. Приятны были еще свежие шершавые доски, близость постелей к земляному полу, свет электрической лампочки над дощатым столиком. Манили фуражка, звездочки и ремни отца. Каждый предмет в землянке улыбался, сиял, вносил в сердце радостное смятение. Всего внимания, всей душевной отдачи требовал автомат, висевший над изголовьем или волшебной тяжестью своей лежавший у Димы на коленях. Вносил в мир обновление, устраивал в нем свой порядок совершенно необыкновенный головной убор — пилотка. Сложной внутренней жизнью поражала плоская кожаная планшетка с прозрачной слюдяной внутренней перегородкой, с запирающей кнопкой, с длинным ремешком, чтобы носить через плечо. Каждый предмет вносил в мир что-то такое, чего прежде не было. Каждый предмет, казалось, гордился собой и пленял одним своим существованием.

Дима чувствовал, что он тоже был. Как нравилось ему быть! Он старался делать все, что делали отец и солдаты. Целыми часами он заводил мотоцикл с выключенным зажиганием и удивлялся, что тот не заводился. Бегал под навес к мешкам с зерном, насыпал в фуражку овес и спешил к отцовскому вороному коню с белой отметиной на лбу и с белыми бабками. Статный лоснившийся жеребец поворачивал к нему узкую красивую голову с острыми ушами и мерцающим взглядом. Ноздри и рыхлые губы жеребца нервно подрагивали. Выгибая длинную шею к фуражке, он будто вдыхал в себя овес и жестко косил вывернутым глазом на завистливого соседа. Тот потянулся было к фуражке, но тут же, зазвенев удилами и обеспокоив всех лошадей, что стояли у длинной коновязи, испуганно отпрянул и осел на задние ноги.

Но случались и долгие часы без отца. Еще недавно Дима видел добрых, старавшихся сделать ему приятное людей, теперь его окружали будто другие люди. Их взгляды ощупывали его. Он старался уменьшиться, где-то в себе спрятаться.

С появлением отца жизнь возрождалась. Люди снова становились близкими и добрыми. Дима смело выступал вперед.

Скоро он уже почти все время проводил с солдатами. Слушая его, те смеялись, а сами коверкали слова, говорили, казалось ему, совсем не по-русски. На их веселых лицах плющились носы, растягивались губы и усы, закрывались и открывались глаза, обнажались зубы, языки и глотки. Вдруг раздался дружный хохот. Дима догадался: смеялись над ним. Он пытался объяснить, что его неправильно поняли, но даже земля вдруг содрогнулась, так затряслись в хохоте солдаты. Он растерялся, в отчаянии смотрел на бесновавшиеся фигуры, видел, что все эти обезумевшие люди одинаково не понимали и даже не хотели слушать его, но все одинаково понимали друг друга. Он готов был расплакаться, когда смеявшийся со всеми человек, которому он до сих пор во всем доверял, поднял руку. Только тогда Диме стало ясно, что эти сильные и здоровые люди-солдаты не только не смеялись над ним и не были против него, но так радовались ему. Теперь уже сам Дима рассмеялся, и когда новый взрыв хохота потряс землю и солдат, он не только ни на кого не обиделся, но радовался вместе со всеми.

А где же немцы? Почему никто не воюет? Какая же это война! Всего лишь раз пролетел свой ястребок и мелко задрожал воздух. Всего лишь раз появилась медлительная немецкая «рама». Глядя в непривычно высокое для Димы небо, солдаты щурились.

— Шукает, — не очень понятно сказал ближний солдат.

— Увидишь, увидишь войну, — обещал отец.

Но войну Дима так и не увидел.

Глава третья

Первая на его памяти зима началась не с начала, а с середины, когда после затянувшейся безымянной жизни в селе они ехали к отцу. Запомнился запах белых полушубков на двух молодых рослых солдатах с твердыми лицами. От солдат, с мороза вошедших с отцом в парной переполненный вагон, дохнуло таким холодом и здоровьем, что Дима обмер. Когда его сняли с высокой нижней подножки вагона, какое-то время он ничего не видел, но вот застившая глаза белая стена перед ним исчезла, и он увидел черное там, где были люди, и движение их вдоль вагонов и к домам перед поездом. Мама оглядывалась, делала руками так, чтобы сестры и брат были при ней, вместе с ними шла за незамечавшим огромного неуюта вокруг отцом, за солдатами, несшими их вещи.

Поселок был в снегу. Люди протоптали в нем тропинки и накатали дорогу. На окраине неприютно чернели бараки лагеря военнопленных, колючая проволока, с оконцами без стекол высокие вышки по углам, каждая на четырех столбах и под плоской крышей.

Снег был здесь светом вместо солнца. Он шуршал, как песок, капустно хрустел, скрипел, как половицы. Он говорил, пел, смеялся голосом людей, но что он говорил и чему смеялся, разобрать было нельзя. Снег бросался в лицо колючей поземкой и дымился в обжигающе морозные застойные дни. Он обманывал своим ровным, как пол, настом. Дима вдруг проваливался по пояс, по грудь там, где снег казался особенно твердым.

Они жили в тепле пронизанных снеговым светом комнат с мебелью, изготовленной пленными, с водой, доставляемой в обледенелой бочке на санях. Вечером электрические лампочки освещали уютный беспорядок, устраиваемый сестрами. Так хорошо Дима еще не жил. Не было ничего, чего бы ему хотелось еще. Кроме вечеров, когда они ходили в гости, когда и у них собирались сослуживцы отца с женами и детьми.

Часто вместо книжек с картинками и стихами о победно продолжавшейся войне отец читал ему газеты, и Дима знал всех полководцев. Особенно хорошо знал он Жукова и Рокоссовского, потому что отец воевал у Рокоссовского, а Жуков никак не хотел воевать хуже и столько же, если не больше, захватывал в плен фашистов, подбивал вражеских танков, сбивал самолетов. Дима переживал за фронт Рокоссовского и требовал читать ему все, что писалось об этом фронте. Ему нравились огромные цифры вражеских потерь. Он не умел читать, но когда отец откладывал газету, он тоже разворачивал ее. Иногда он переспрашивал отца, сколько было убито немцев, какие взяты города. Он воображал, как наступали наши. Буквы газеты были нашими танками, самолетами и орудиями, нашими солдатами. Наши наступали целыми страницами. По карте, что отец держал дома, Дима следил, как наши входили в другие страны, и ждал, когда наконец будет взято фашистское логово. Сам он уже не раз захватывал Берлин и двигался дальше.

Всех людей Дима сравнивал с отцом. Кто они? Больше или меньше значили отца? Маму он ни с кем не сравнивал. Она была как бы то же самое, что и он, так же чувствовала, о том же думала, так же, как он, просто жила. И мама, и он, может быть, только того и хотели, что жить. Отец один связывал их с бесчисленным множеством куда-то перемещавшихся, чем-то занятых, к чему-то стремившихся людей. Он всегда знал, куда идти и что делать. Это благодаря ему они жили так, как жили, и будут жить так, как еще будут жить.

Конечно, отец не был каким-то главным человеком. Во главе всех людей стоял Сталин. Дима не помнил, когда он узнал об этом. Сталин, представлялось ему, был всегда. Он жил и работал в Кремле. Дима не знал, что такое Кремль, ему виделась Спасская башня. Конечно, только в этой красивой башне, на которой были такие часы и такая звезда, мог жить Сталин. В других башнях тоже, конечно, жили какие-то главные люди, но не такие главные, как Сталин.

Как ни старался Дима думать о Сталине, это всегда было трудно. Это было все равно что думать о солнце или о небе, вообще о том, что было везде.

«За Родину! За Сталина!» — кричали, шли в атаку и побеждали бойцы в кинофильмах.

Дима гордился Сталиным. Разве кому-нибудь могло повезти больше, чем им, русским, грузинам, украинцам, белорусам, узбекам, у которых был Сталин?

Ни с кем из людей сравнивать Сталина было нельзя. Разве только с Гитлером, который в виде своих бесчисленных солдат, офицеров, генералов и фельдмаршалов исподтишка внезапно напал на нашу страну, а теперь удирал отовсюду. Гитлер был уродлив, тонкошеий и тонконогий, с длинным узким, как у собак, ртом, с черной челкой, сдвинутой на сторону, хитрый, непостижимо изворотливый, и все время кусался. То, что теперь его отовсюду гнали, было делом рук и ума Сталина.

Были и другие главные люди, например, Жуков и Рокоссовский, но эти главные люди, как и Сталин, жили, представлялось Диме, в каком-то всеобъемлющем мире, и с ними нельзя было сравнивать остальных людей, к которым бессознательно он относил отца и себя.

Среди остальных людей отец тоже не был каким-то главным, но если бы Диме сказали, что его отец был ничуть не лучше других, это обидело бы его. Так могли сказать только очень плохие люди.

Вообще же вся жизнь, представлялось ему, состояла из поступков и дел взрослых. Они все знали друг о друге, и ему тоже было интересно узнавать, что и когда в поселке или другом месте страны совершалось людьми. Он понимал из разговоров немногое, но видеть улыбающиеся, не вдруг соглашающиеся, иногда настороженные и недоверчивые, но всегда заинтересованные лица взрослых доставляло ему удовольствие. Ему казалось, что лица взрослых тоже как-то говорили.

Дима всегда был с родителями. Глядя на него, дети гостей тоже старались быть со взрослыми и мешали им.

— Иди поиграй с ними, Дима, — находила выход мама. — Потом приходи.

Как понимали и признавали друг друга взрослые, так не понимали и не признавали друг друга дети. Они сразу принимались играть, а он уже не мог забыться в игре. Лишь однажды его поразил грузовой автомобиль с открывающейся дверцей, с рулем в кабине, с настоящими резиновыми колесами. Как обрадовались руки их тугой упругости! Но из-за игрушек ссорились. Дима играл мысленно: открывал дверцу, залезал в кабину и там сидел. Иногда было достаточно одного взгляда, чтобы наиграться. И удивиться другим детям: как можно так долго играть?! Однажды кто-то белолицый и аккуратный настойчиво посмотрел на него твердыми голубыми глазами, и Дима понял, что с ним хотели подружиться. Он не захотел и даже опасливо насторожился. Хотелось чего-то настоящего, что было у взрослых и чего не было и, видел он, не могло быть у детей. Он давно заметил и знал по себе: дети ничего не значили без родителей, их всегда могли забрать и увести, и их всегда забирали и уводили родители. Встречались и были связаны друг с другом не дети, а встречались и были связаны друг с другом взрослые.

Как ни хорошо ему было со взрослыми, он видел, что иногда, отчужденно взглянув на него, они замолкали или начинали говорить намеками. И мама и отец тоже вдруг становились как чужие. Он явно мешал. Было обидно, но приходилось смиряться. Смиряться было лучше, чем ходить обиженным. Все чаще он сам шел навстречу родителям. Почему, в самом деле, он должен был стеснять их? Они же любили его! Им интереснее было без детей. И говорили, и улыбались, и смеялись они тогда иначе. Они становились даже красивее. На них было приятно смотреть.

Он невольно наблюдал за взрослыми, видел, какими они хотели казаться, и догадывался, какими они были у себя дома. Одни были скрытны и недоверчивы, другие веселы и откровенны; с детьми держали себя просто или нарочито строго, с деланным участием или как с чужими. Между родителями и детьми, между мужьями и женами иногда вспыхивали маленькие войны. Такие же войны происходили между мамой и отцом, между родителями и сестрами и братом. Диме нравилось, что обычно это его не касалось.

Но бывало, ему тоже выговаривали.

— Ты зачем это сделал, Дима? — спрашивала мама.

Отец молчал. Ему не терпелось вернуться к занимавшему его разговору со взрослыми. А мама всегда говорила долго, будто не знала, каким был Дима на самом деле, будто он не понимал ее и нужно было непременно повторять все несколько раз. Так поступать никогда нельзя, говорила она. О нем могут плохо подумать, говорила она. А Дима видел, что то, что произошло с ним, вовсе не занимало взрослых, просто что-то нужно было говорить обязательно, когда чьи-либо сын или дочь совершали проступки. Они и смотрели будто не на него, а на всех провинившихся мальчиков и девочек.

— Да я знаю, что нельзя, — отвечал он.

— Не делай так больше, Дима, — говорила наконец мама.

— Иди играй, — говорил отец.

Дима шел. Он понимал, что был виноват, но удивлялся взрослым и не любил их за то, что они, казалось ему, притворялись.

Так жил Дима и никакой другой жизни не хотел.

Весна еще больше обрадовала его. Она тоже была первой на его памяти. Поселок открылся настежь, и стало непривычно много света. Всюду происходили перемены, и всюду хотелось побывать. Было так, будто вся жизнь перестраивалась на новый лад, и хотелось увидеть, что именно перестраивалось. Никогда не видел он такой грязной и такой сверкающей земли. Снег оседал и покрывался блестками ржавчины. Всюду выступала и вспыхивала вода. Люди ходили по деревянным тротуарам, как по мостам. Солнце пекло горячо и чисто. У самого леса как экраны сияли два недостроенных дома и кучи желтых стружек. Дома пахли свежим тесом и талым снегом. Дима бродил по комнатам и коридорам без дверей и стекол и воображал, что он поселился в них.

В лесу было сумрачно, но в сумраке всюду блестело. Вода там разлилась, но снег растаял еще не весь. Потом появились ручьи. Сначала они были везде, потом их осталось несколько. Длинными змейками желтого пламени выбегали они из леса на черные окраины поселка.

Диме нравилось перегораживать ручьи, но запруды всегда хватало ненадолго. Конечно, можно было, натаскав досок, камней и земли, сделать большую запруду, но даже большая запруда, уже знал он, не продержалась бы долго. Чтобы не делать зряшную работу, он перегораживал ручьи мысленно. Вода прибывала и, поднимая мусор, разливалась в маленькое море. Она перекатывалась через запруду сначала тоненькими струйками, потом одним движением протаскивала на себе все заграждение. Но и мысленно делать зряшную работу надоедало, и он шел вдоль ручья. Бег воды в дробном блеске прозрачных гребешков завораживал, хотелось задержать его, остановить движение.

Лишь однажды Дима был обеспокоен по-настоящему. Пришло наконец время идти в школу. Очень хотела в школу и его сестра Тоня. Как? И она пойдет с ним? Она была младше его на полтора года и теперь сразу как бы догоняла его. Длинноногая, нескладная и некрасивая, Тоня похорошела. Целыми днями она возилась с портфелем, любовалась платьем, сшитым специально для школы, всякую свободную минуту прикасалась к воротничку, к рукавам, к подолу тонкими неловкими пальцами. А Дима уже ничему не мог радоваться. Несправедливой представлялась сама возможность находиться с сестрой в одном классе. Разве он был виноват, что из-за фронта и болезни его не послали учиться раньше! Сама жизнь, смысл которой, он бессознательно чувствовал это, состоял в том, чтобы быть постоянно вознаграждаемой чем-то, теперь утрачивала этот единственный смысл. Он с облегчением узнал, что два месяца, отделявшие сестру от семи лет, все вернули на свои места.

Глава четвертая

Погоны никак не хотели держаться, и пока малыш смотрел на одно плечо, погон с другого плеча падал. Малыш не расстраивался, тут же поднимал его и снова накладывал. Но вот кто-то чужой поднял упавший погон, и малыш стал отбирать его. Возня и плач привлекли внимание взрослых. Погоны нашлись для всех, у отца Димы их было много. Нашлись и звездочки.

Но что это? Почему так всполошились взрослые? Почему стали отбирать погоны у детей? Особенно насторожили Диму напряженные глаза на смутном сером лице долговязого старшего лейтенанта. Почему с такой нелюбовью смотрел он на своего маленького сына, почему так зло выговаривал подошедшей к нему жене, почему та, поняв мужа, вдруг тоже стала осуждающе смотреть на сына, будто не желавшего собираться домой и сопротивлявшегося?

Скоро все прояснилось. Недоброе чувство прошло у Димы. Оказалось, взрослые запрещали детям носить на погонах больше звездочек, чем носили сами. Дима вдруг увидел, что как отец среди взрослых, так он среди детей стал самым старшим. Он один мог носить на погонах по четыре звездочки, он вообще имел право на все, на что имел право отец. Вот таким, представилось ему, он будет, когда вырастет. Дима преобразился. Он будто выпил живой воды, сказал волшебное слово, и все стало но щучьему велению и по его хотению. Его плечи вместе с погонами как бы отделились от него и зажили отдельной самостоятельной жизнью.

— Сошьем тебе китель, как у меня, и галифе, — увидев его расхаживающим по комнатам, сказал отец. — Завтра же позову портного из лагеря.

На следующий день Дима уже не помнил о погонах и звездочках, о намерении отца сшить ему настоящую капитанскую форму, о том, что, услышав это, он вчера гордо взглянул на ребят. Но отец не забыл.

Суетливый, с поблескивающим лицом, на котором частые мелкие морщинки еще не выглядели морщинами, с темными поблескивающими коротко подстриженными волосами, в длинной рубахе-блузе, в залоснившихся брюках без складок, портной казался странно уменьшенным по сравнению с большинством людей. Сначала он осторожно заглянул в комнату из коридора, где раздевался, и, увидев отца, в носках и с сантиметром на шее вышел на середину комнаты. Он еще в коридоре стал оправдываться:

— Я только что узнал, что вы заходили за мной. Я сегодня утром…

Он подробно рассказывал отцу, где он был сегодня.

— Вот сыну надо сшить китель и галифе, — прервал его отец.

— Не надо, — неуверенно возразил Дима.

— Хорошо, хорошо будет, тебе понравится, — сказал отец.

Портной быстро взглянул на Диму.

— Ты встань, — сказал отец.

Дима поднялся. Впервые видел он таких людей. И никогда чужие руки, пусть даже через рубашку и брюки, не трогали его ноги, его бедра, его поясницу, его живот, его грудь. Впервые его измеряли и записывали на бумажку. Под бесстрастно-зорким взглядом портного, под его суетливо-деятельными пальцами Дима чувствовал себя непривычно обнаженным, нескладным и будто разделенным на части. Он впервые узнал, что был еще и таким, каким записывал его на клочок бумажки огрызком карандаша портной.

Через неделю в хромовых сапогах, в галифе, в застегнутом на все пуговицы и крючок стоячего воротника кителе настоящий маленький военный стоял перед Димой в зеркале. Потом он ходил по комнатам, поглядывая на сиявшие золотом капитанские погоны, на ладно округливший его грудь китель, на голубенькие канты галифе, на скрипевшие, как половицы, блестящие сапоги, и видел, что это было хорошо.

— И будешь так ходить в школу, — сказал отец.

— Зачем в школу? — возразил Дима. — Никто так не ходит.

— Хорошо, хорошо будет, не думай, — сказал отец.

— Никто так не ходит, — повторил Дима, прислушиваясь к возникшему в нем беспокойству.

Что-то было не так в том, что он, совсем не капитан, был в форме настоящего капитана. Что-то было не так в том, как смотрели на него родители. Как чужого рассматривала его мама. Непонятно чему улыбался отец.

— Не хочу так идти, — сказал Дима.

— Не выдумывай! Все хорошо, — очень серьезно сказал отец и перестал улыбаться. — Спроси маму.

— Тебе идет форма, Димочка, — сказала мама.

Беспокойство не проходило. Странно было смотреть на себя как бы со стороны. И мама, видел он, смотрела явно не на него, а на форму. Всегда разделявшая его переживания, она сейчас не принимала их. Недавняя улыбка отца была такой же, когда тот, явно рассчитывая вывести его из равновесия, дразнил его невестой. Он ждал их улыбок. Улыбнись они, он тут же снял бы форму и никто не уговорил бы его снова надеть ее. Но родители не улыбались. Они даже перестали смотреть на него, будто находились в комнате одни. Особенно убедителен был вид отца. В расстегнутой на груди нательной рубахе, в галифе и сапогах, такой домашний, отец всегда был близок Диме.

В школу его обычно возили на санях, в тулупе, прикрыв полостью. Глаза смотрели в щель между козырьком шапки и шарфом. Пахло навозом и сеном. В оглоблях стояла, бежала, шевелилась огромными членами оранжево-гнедая лошадь. Мохнатый круп ее дымился и покрывался струйками густеющего инея. Ездил он и с открытым лицом, без тулупа, на облучке. Так было и на этот раз. Руки, ноги, все тело ощущались как всегда, но теперь это были и ощущения необычной упаковки, в которой он находился. Он прошел в раздевалку, снял пальто и шапку.

И сразу понял:  е г о  у в и д е л и.  Смотрели как бы издали, с застывшим в глазах недоумением. И пока он поднимался но лестнице на второй этаж, шел по облепленному школьниками длинному коридору, там, где он проходил, сразу образовывалась тишина. Толкавшие и задиравшие друг друга ребята останавливались как вкопанные и явно не понимали, что происходило. Он шел сквозь это непонимание и нараставшую тишину, вошел в класс, сел на свое место и приготовился к уроку. То, что произошло в коридоре, повторилось в классе. Ребята притихли и все делали машинально. Никогда так дружно не поднимались они при появлении учительницы, никогда так бесшумно не садились за парты. Учительница села за стол, и все стали ждать, когда она, знакомо вскидывая глаза на класс, тоже увидит. По выражению бессознательности, появившемуся на ее лице, все сразу поняли: увидела. Какое-то время она как бы не верила тому, что видела, но тут же будто нечаянно взглянула на Диму еще раз и еще, и ее тонкие губы язвительно изогнулись. С строгим, узким от высокой прически лицом она поднялась из-за стола. Теперь она явно не замечала Диму, и все в классе тоже перестали замечать его.

Так было и на переменах. Иногда чей-то непонимающий взгляд еще останавливался на нем, но остальные не замечали его. Кто-то пробегал мимо, кто-то едва не набегал на него, будто он был пустым местом. Один раз, уворачиваясь друг от друга, какие-то мальчишки, наверное, целую минуту хватались за него, как за какой-нибудь столб. Да что они делают! Разве не видят, что к нему нельзя прикасаться? Ведь он сейчас не он, он хоть и не настоящий капитан, но все же как бы капитан!

Дима чувствовал себя странно: он будто никого из ребят не знал. Даже учительница ни разу ни о чем не спросила его. Оп стал видеть все откуда-то с горки. И это уже нравилось ему.

Потом была большая перемена, полный ребят, неопрятный на вид черно-белый школьный двор и отовсюду летевшие снежки. Он не мог позволить себе слепить снежок, не знал, куда и зачем мог бы бросить его, и не понимал, как могла быть интересна мальчишкам и девчонкам эта кутерьма. Он видел, как из нее выделились двое и направились к нему. Они подошли, постояли перед ним, он увидел себя в их глазах… Один спокойно ударил его ногой. Потемнели снег и небо. Все, кто был вокруг, смотрели, как его согнуло и не отпускало, как его водило от боли и не давало дышать. Запомнились выражения лиц двух девочек: будто оглянулись и увидели страшное…

Когда Дима смог разогнуться, он пошел в класс. Гады! Что он сделал им? Ребята в классе смотрели, как он в своей капитанской форме, кривя губы, кулаком вытирал слезы. А он еще что-то такое воображал из себя! Самое обидное было то, что все вышло помимо его воли. Он не появился бы в школе в таком виде, если бы не родители. Зачем он послушался их? Почему мама не помешала этому? Разве она не могла догадаться, что все выйдет так, как вышло? Он сразу, как только вернется домой, снимет эту форму и больше не наденет ее. Он вообще больше не будет поддаваться.

Обида, однако, продержалась в нем недолго. Чувство, что он жил хорошо, по-прежнему оставалось главным в нем. Само собой разумелось, что отец был каким-то начальником, а мама как бы старшей среди жен его подчиненных. Само собой разумелось и то, что место, которое занимал отец среди людей, становилось как бы и его, Димы, местом.

Глава пятая

Дима выглянул в окно и не мог понять, почему остановились. Всюду была безлюдная тайга, снег под темными деревьями осел. Гудело. Из тонкой трубки паровоза, плавя воздух, расширяющейся струей рвался пар.

— Победа! Мы победили! — объяснил отец.

Кто-то крикнул:

— Ура!

Поезд тронулся, все чаще выстукивал на стыках рельсов. За окнами огромным все более раскручивавшимся колесом ворочалась тайга.

На ближайшей станции небольшой увесистый сержант почтительно посмотрел на отца и одернул гимнастерку, чтобы не сбивались на груди два ордена и несколько медалей.

«Больше, чем у отца, — подумал Дима, — Неужели отец воевал хуже?»

Сержант сбегал за кипятком. Он принес кипяток в своем котелке, поставил на столик. Дима видел, что для него это было важно. Глаза сержанта были маленькие, бодрствующие, смуглое и какое-то нюхающее лицо было заострено.

Пили за победу. Отец разливал водку в стаканы, а сержант развязал, раскрыл свой чемодан, темное нутро которого походило на чулан, из деревянного этого ящика достал закуску, разложил на столике и после каждой порции водки много ел своего и чужого, наблюдал, много ли ели отец и державшийся в сторонке молодой пассажир в тесных сереньких пиджаке и брюках.

Молодой сначала отказывался от угощения.

«Он все равно выпьет», — подумал Дима.

Он понимал, что молодому было не по себе: нехорошо было отказываться от угощения фронтовиков и нельзя было вести себя на равных с ними. Он действительно все-таки выпил, протянул руку за ломтиком хлеба, за самой маленькой долькой селедки, потом выпил еще.

Отец хвастался, что Дима был с ним на фронте, даже сидел на коленях у Рокоссовского Константина Константиновича, а однажды, когда они поездом ехали на фронт и их бомбили, опрудился.

Отец говорил все громче, почти на весь вагон:

— А еще вот как мы чуть в плен не попали с ним!

Он подождал, чтобы сержант и третий, молодой, державшийся в сторонке, посмотрели на Диму, и продолжал:

— Я приказ вез из штаба армии. Немец по дорогам не шел тогда, все лесом, боялся нашей авиации, вот мы и въехали. Я кричу шоферу: заворачивай! А свернуть-то негде, кругом лес. А Василий, шофер мой, выскочил из машины, сорвал глушитель — и вперед! На полянке развернулись — и назад! А немцы, что вы думаете, врассыпную ка-ак саданули! А звук у машины без глушителя как у пулемета был. Я пистолет вытащил, а что-о-о вы думаете, — стал заикаться отец. — За-а-заст-астрелиться был готов. Все равно, возьмут в плен — куда пакет денешь? А вернешься — свои же расстреляют.

Сержант говорил молодому, державшемуся в сторонке:

— Вот как бывает! Я всю войну, как товарищ капитан, связистом был, спал одетый, а то, как нападут, будешь драпать, как немец, в одних подштанниках. И все равно зацепило два раза.

Молодой кивнул. Он не был на фронте. Он всю дорогу молчал, сидел как чужой и вдруг улыбался внимательно и доверчиво. К самому столику он так и не подсел.

Предзакатные лучи солнца просвечивали вагон из окна в окно, колыхались и мельтешили черные вечерние тени, слышались шумливые, крикливые, бубнящие голоса пассажиров.

Отец пошел в конец вагона.

Теперь рассказывал сержант:

— …На теле образуются коросты. Засунешь руку под мышку или в голову и давишь вшей. Бьешь их, ногти красными становятся. Весна и затишье, не хрен делать, и воюешь со вшами. Снимешь рубашку, а она черная; как газета в буквах — так и она во вшах. Вши большие, как утки, с задранными острыми хвостами Рубашку в котелок, прокипятишь, просушишь на костре, оденешь, вроде отпустило, только в штанах воюешь с ними. А потом снова… Как-то месяца три не были в бане, идем в тыл, спрашиваем начальника разведки, майора, куда идем. На отдых, говорит. А другой, солдат, говорит, какой черт на отдых, на переформирование; пополнимся новичками там всякими. Пришли под Москву где-то. Землянки там были хорошие. Бани большие, тазы были. Мне таза не досталось, я сразу к душу. Люблю душ! А вода горячая, нет там чтобы регулировать каждым душем, где-то там в одном месте регулируют; подставишь кулак — горячо, руки-то чистые; подставишь спину — кожа, тело радуются, там грязи много. Одурел я. Вышел в раздевалку, посидел. Лейтенант наш говорит, сходи… Не могу, говорю, сил нет, хорошо, что хоть грязь всю отмыл. Вечером комбат говорит, завтра в девять утра подъем. Вот что значит устал и после баньки. Только уснул — слышу: подъем!

Отец вернулся. Сержант привстал, одернул гимнастерку и пропустил его к окну. Налили водки. Теперь снова говорил отец. Он знал, казалось Диме, всех маршалов и генералов, чем они командовали, какие у них были характеры.

Не все нравилось Диме во взрослых. Не нравилось сейчас, что отец все время говорил один. Не нравилось, что сержант как бы заискивал перед отцом и много ел. Не нравилось, что молодому пассажиру приходилось испытывать неловкость и неудобство от того, что ему нечего было выложить на стол. Не только сейчас, но и раньше не нравилось ему, как шумно, несогласно, непонятно иногда вели себя взрослые, но, как это бывает у детей, он и не осуждал, и не одобрял взрослых. Заранее примиренный с ними, он готов был выполнить все, о чем бы, посильном ему, они ни попросили. Он бессознательно чувствовал, что свое детское дело понимал лучше, чем понимали свое дело взрослые, вел себя правильнее, чем вели себя они.

Глава шестая

Лето Дима провел в деревне у бабушки. В онучах и лаптях, в длинной и широкой юбке, колыхавшейся вокруг тонких ног, в кофте с узенькими рукавчиками и без ворота, худая и легкая, она спешила то в клеть, то в амбар, то в подполье, хлопотала в избе у печи, бегала низеньким шагом во двор, в хлев, в огород. Запомнилась телега, походившая на стол с колесами, лошадь в оглоблях. На телеге мелко и твердо трясло, лошадь резво размахивала хвостом. Бабушка говорила, что мельник не захочет молоть их зерно, всего один мешок, но она постарается уговорить его. Узкая дорога круто сходила к плотине. Речка внизу высоко сверкала. На дороге было много людей и телег, везде было много красной земли и красного солнца, все двигалось, скрипело, галдело, разносилось над рекой. Халат, фуражка, молодое золотисто-рыжее лицо мельника были в муке. Шуршали и хлопали приводные ремни. Мельник улыбался, а худая, ровная как палка, одетая в еще одну тесную верхнюю кофту, с платком на голове бабушка вспоминала матушку, батюшку, всех родственников мельника и называла его золотым. Бабушка оказалась права, мельник в самом деле не хотел молоть их зерно, но было видно, как не давалось ему просто так взять и отказать бабушке, все знавшей о нем и его родне. Наконец, убедившись, что от бабушки не отделаться, неохотно и ватно ступая, мельник вышел взглянуть на мешок. Мешок оказался неполный, и мельнику это еще больше не понравилось.

А на речке было интересно. Вода широкой прозрачной лентой стекала к плотине, вспыхивала, слепила глаза, соединялась с солнцем острым лучом, гасла, становясь обычной.

Дима просыпался, когда солнце уже во весь рост стояло в избе и что-то давно делалось за окнами. Он слезал с полатей, искал бабушку. Двоюродных сестер и брата, двух девочек его возраста и старше его Никиту, он не заставал. Их все время куда-то посылали, как ни хотелось им задержаться в избе. Но зато, сделав свое дело, они входили в избу как взрослые, дружно усаживались за длинный стол, съедали все, что выставлялось на нем.

С любопытством приглядывался Дима к деревенским мальчикам и девочкам. У них были голубые и желтоватые глаза, русые и рыжеватые волосы наползали на лоб. Они держались вместе, как куры. Он смотрел на них издали, подходил все ближе и как бы ненарочно, будто что-то искал в траве.

— Машку повели, — говорил кто-нибудь из них, и Дима узнавал, что корову Машку повели в село к племенному быку.

Он скоро узнал всех коров и коз в деревне по именам и лицам, по звону и виду колокольцев.

Он отпрашивался у бабушки ходить с ребятами за пестиками и ягодами. Пестики рвали в поле за дальней окраиной деревни. Их можно было есть. Светло-зеленые и членистые, они показались ему вкусными. Вместе с мукой и отрубями они шли в тесто, из которого бабушка пекла темные караваи хлеба. За ягодами ходили к лесу. Стебли ржи били по голым ногам. Васильки и колокольчики сияли голубым светом и переглядывались. Из ягод земляники делали на снятом молоке кашицу и ели с хлебом из одной миски.

Деревенские дети не походили на мальчиков и девочек уральских поселков. Эти держались как маленькие взрослые. У них будто не было мам и пап. Они были сами. Шли объединенно, стаей, впереди то одни, то другие. Но вот он заметил блеск в глазах и оживление в лицах. Тоненькая, маленькая, чуть выше травы золотистая девочка вдруг остановилась, вскинула хитренькие анютины глазки, пропела:

— Как у Настиного мужа…

И тут все стали придумывать частушки о том, что муж крикливой Насти, его дядя Вася, чрезвычайно высокий, сильный, несговорчивый, неудержимо бегал за красивой девкой Марией, непонятной, независимой, жившей в селе, где была мельница. Так складно получались частушки, так открыто, расправив маленькие груди, самозабвенно они пели о том, как жили взрослые, что сначала это насторожило Диму, потом перенесло через барьер, перейти за который он и думать не смел. Вместе со всеми пели его двоюродные сестры, как они могли так об отце, о матери? Но они не только пели, а еще и сами придумывали интересные куплеты.

Девочки и мальчики совсем не пробовали ягод, как это поначалу делал Дима. Они каждую ягодку складывали в корзинки и берестяные лубки. Ягоды выглядели сначала совсем бедно, потом все богаче, заметнее, уважительнее.

Уже повернув назад к деревне, ребята вдруг увидели на зеленом поле, широким бугром поднимавшемся от леса, дядю Васю и ту самую Марию. Мужчина и женщина шли явно навстречу друг другу: он крупно шагал с бугра поля, она шла маленькими стремительными шагами от леса. Даже издали было видно, что не могла соперничать с этой женщиной приземистая, широкая как лопата, вечно всем недовольная тетя Настя. Картина эта запомнилась Диме. Запомнилось, что все ребята, особенно девочки, тут же снова дружно и самозабвенно запели частушки…

Целыми днями было тихо. Всюду простиралось небо с забытыми в вышине облаками. Солнце обводило деревню зноем. Редко-редко заглядывали в нее взрослые с загоревшими лицами и просиненными глазами. Он видел, как во двор конюшни с теплым запахом тлеющего навоза человек вывел лошадь, смирную, с опущенной головой, поставил между оглоблями и стал со всех сторон затягивать, а когда запряг, она переступила ногами, потянула кожей и еще больше стала походить на лошадь. И совсем лошадью она стала, когда человек взял в руки вожжи, сел на телегу, чмокнул губами, и лошадь пошла, потом побежала, катила за собой подпрыгивавшую телегу с осыпающейся сенной трухой. Только в сумерки, часто совсем в потемках, когда не видно становилось ни леса, ни полей, ни неба, начинали скрипеть молчавшие весь день ворота, стучать двери, собираться, укладываться на ночь люди и скот. Как много всего живого было в деревне! Отрывисто мычали коровы. Что-то свое тоненько выводили козы. Он оглядывался и не мог понять, что вдруг обеспокоило овец. Они наперебой блеяли, кружили в сбившейся куче, но все же продвигались. Однажды его посадили на лошадь. Живая масса огромно шевелилась под ним, неожиданно встряхивала кудлатой головой, избы по сторонам стали почти одного роста с ними, а потемневшая улица была далеко внизу. Вдруг свирепо и нетерпеливо заржал жеребец. Живая масса под Димой откликнулась. Он испугался…

Как же одиноко стало ему, когда отец уехал, а он остался. Казалось, он был один во всем мире. Но в том-то и было дело, что это вовсе не казалось,  э т о  было на самом деле. Как о чем-то запретном, он и раньше догадывался об  э т о м.

Догадывался, когда отец, уступая его настойчивым просьбам, достал ему лыжи. Он надел их на валенки и вышел за поселок. Там катались с горок ребята. Лыжи разъезжались по накатанной полозьями саней низко отсвечивавшей дороге, вязли в сухом снегу на обочинах и застревали в торчавших из наста прутьях кустов. Он предпочел горку подлиннее. Непослушные лыжи вдруг сами понесли его. Он не удержался, куда-то летел в мелькании света и тьмы, в тряске земли и неба, весь сжимаясь там, где все в нем будто треснуло и сломалось. Тишина наступила внезапно. У самого лица, у самых глаз виделся первозданно белый снег, черный ствол дерева, черная метелка голого куста, чуть в стороне другие стволы и кусты, все неподвижно, безмолвно, необитаемо… Он поднялся. Не мог же он тут лежать все время! Стоял ошеломленный, видел подъем в гору, голыми ветвями и стволами тянувшийся к небу лес, ребят на вершине горки и себя внизу. Текли слезы, но плакать было не нужно: ну, упал, ну, больно ударился, подумаешь! И боли уже не было. Увязая в снегу, он подобрал слетевшую с валенка и откатившуюся лыжу, вытер слезы. Лучше было кататься там, где спуск положе и короче. Чтобы ребята ничего не заметили, поднимаясь в гору, он не смотрел на них. Но кататься он не стал. Что-то произошло. Первозданно белый снег все еще стоял перед глазами, и, хотя отчетливо звучали голоса мальчишек, в черно-белом лесу вокруг чудилась странная необитаемость. Он надел лыжу и пошел домой.

Он догадывался об этом и тогда, когда, забывшись, вдруг откуда-то издали услышал свою фамилию. Он подумал, что ослышался, но его назвали снова. В строгом голосе учительницы фамилия прозвучала как чужая, будто она не столько отличала его от других учеников, сколько сама отличалась от него. Зачем и кому он мог понадобиться? Только когда его решительно назвали в третий раз, он поднялся. Чтобы все видели, что он ни в чем не виноват, он улыбался. Но учительница ждала ответа. Он и это понял не сразу. Да и что он мог ответить, если уже неизвестно сколько времени воображал себя на яркой весенней улице? Чем дольше он улыбался, тем будто больше становился виноват. И не только виноват, но и был плохим. Он один не понимал то, что понимали все. Так было не однажды. Его поднимали. Он молчал и улыбался. Его сажали. Оп все еще улыбался, но улыбка уже коркой стягивала лицо. Обеспокоила усмешка учительницы: им были не просто недовольны, его презирали. Уже внимательно слушая учительницу и отвечавших ей ребят, он вдруг осознал, что все равно, как ни старался, ничего понять не мог. И тогда он испугался. Как же теперь быть ему? А если так будет все время? Он уже видел, как он ничего не понимал. Ни мама, ни отец, ни сестры — никто не знал, что делать с ним. Даже брат-несмышленыш что-то такое значил, один он...

Да, он давно догадывался об  э т о м,  но, лишь оставшись в деревне один, почувствовал  э т о.  Под черемухами, у жердевых изгородей, в огороде у бани, под огуречным листом в парнике, в тени и на солнце — всюду были свои места и свое одиночество. Сердце вдруг начинало раскачиваться и болеть. У тополей на окраине деревни, откуда видны были конюшня у подошвы взгорья, луга и лес, у него так закружилась голова и ослабели ноги, что он, страшась крутого спуска и открывавшегося здесь огромно-пустого неба, чувствуя, что его могло унести и разбить, что его уже тянуло туда, опустился на землю, схватился за траву, на коленках отполз подальше от опасного края…

Долго, бесконечно долго длилось это лето. Никогда еще Дима не чувствовал себя таким уязвимым. Это была не столько его личная уязвимость, сколько необъятная всеобщая незащищенность, о которой можно было забыть, о которой он даже не смел думать, но которая все равно существовала.

Вот тогда, когда он был так одинок и лишь храбрился, не показывая виду, его двоюродные сестры сообщили сразу, как вошли в избу.

— Слыхал, завтра будет преставление света?

Он не поверил:

— Откуда вы знаете?

— Все говорят, — ответили они и, похоже было, не врали, только почему-то сами ни о чем не беспокоились.

Они тут же вышли. Мелькнули в высоких дверях у ворот их легкие платья-рубашки и зеленая улица. И потому, что девочки не оглянулись и был тот же выход на улицу, тот же обыкновенный солнечный день и то же уже привычное ощущение своей отдельности и своего одиночества, он почти поверил им.

Как же обрадовал его приезд отца! Он сразу почувствовал, что мог жить только с ним, только с мамой, тут же решительно отделился от деревни и перестал замечать ее.

Глава седьмая

Жизнь в кубанском поселке Широкая Балка, куда отец был переведен начальником лагеря военнопленных, началась для Димы с вселения в новый двухэтажный кирпичный дом. С балкона видны были во дворе дощатый тоже двухэтажный сарай, дерево дикой груши и низкий темный забор, отделявший густо зеленевшие дворы соседней улицы.

Как новую одежду Дима примерил все три комнаты, кухню и соединявший их коридор. Как в новой одежде радостно и смущенно ходил он, поглядывая на расставляемую мебель. Все в квартире побуждало к неожиданным выходкам. Сестры и брат кружились и приплясывали, подпрыгивали и выбегали на балкон, а он, когда посидел на всех стульях, полежал на всех кроватях с еще голыми сетками, оглядел все места, вдруг понял, что это было все, что хотелось испытать ему. Оставалось заглянуть в кладовку на втором этаже сарая.

Во дворе отовсюду несло теплом. Насквозь теплыми были стены дома, пыльный ствол груши, тень под нею. Как недавно квартира, так сейчас кладовка в сарае из еще свежих досок притягивала своей пустотой, возможностью заполнить ее всем тем, что не должно было находиться дома.

Осмотрев сарай, Дима сошел по узкой и крутой лестнице и, не зная, как быть ему дальше, остановился. Но что-то явно радовало его. Не только непривычное тепло южного края. Не только необыкновенно белые облака и густо подсиненное небо. И не новый дом, не сарай. Как раз то и радовало, что он как бы освободился от дома и мог вот так выйти и гулять. Обилие света и тепла, зеленый поселок вокруг — все куда-то звало его. Он чувствовал сейчас не себя, а открывшиеся перед ним новые места, которые, как квартиру и сарай, тоже предстояло чем-то заполнить.

Выйдя к дороге за домом, он увидел мальчишек. Как стесненно-один был он, так свободны, явно зная, что им делать, были они. Вот что сейчас он сделал бы прежде всего: он пошел бы с ними.

Один, маленький и подвижный, в коричнево-клетчатых рубашке и брюках, в сандалиях, широко и часто раскрывая рот, с выражением преданности и дружбы на загоревшем лице говорил что-то длинному и узкому мальчишке в расстегнутой на верхние пуговицы старой белой рубашке на голом теле, в узеньких коротковатых ему брюках, в заштопанных парусиновых, на голую ногу туфлях. Третий мальчишка шел чуть в стороне, с интересом слушал маленького и с скрытой настороженностью поглядывал на длинного и узкого. С вскинутой головой, с высоко поднятыми плечами, так иногда поднимают крылья птицы, тот был сама заносчивость. Бегло поглядывая по сторонам, он не замечал третьего, был доволен привязанностью заступавшего ему под ноги маленького.

Пять домов было на новой Пролетарской улице. От последнего дома дорога шла влево, в поселок, а мальчишки сошли с нее вправо вниз, где ничего не было видно, а в отдалении возвышался бурый холм с изрытой вершиной. Дима еще несколько раз поднимался домой и выходил во двор. Дома быть не хотелось. Все время чудилось, что не дома теперь, а в самом поселке должна была проходить его жизнь.

Там, где скрылись мальчишки, оказался стадион. Гулко разносились звуки ударов по футбольному мячу. Надвигаясь синевой, небо соединялось с зеленым полем в праздничное впечатление. Приятно чувствуя равномерность спуска и густую короткую траву, Дима сошел к полю.

Били по мячу два взрослых парня, а третий, тоже взрослый, стоял в воротах. Особенно сильным, даже мяч звенел, был удар одного, хотя был он бос, а другой был в бутсах. Караулившие мяч мальчишки восторженно называли босого Мекой.

Дима выбрал место посвободнее, но всякий раз, когда мяч шел к нему, вперед выбегал уже знакомый ему длинный и узкий мальчишка и, встряхивая своими негнущимися членами, как связкой ключей, с размаху точно бил по мячу. И оглядывался довольный. Так было, пока кто-то из ребят не сказал осуждающе:

— Ты что не даешь ему?..

— Беги! — сказал тот же справедливый голос.

Дима разбежался и промазал, еще раз разбежался и попал вскользь. Так нетерпеливо, показалось ему, все ждали, пока он сделает свое дело, что он устыдился, взял мяч руками, добежал до ворот и там отдал.

После игры мальчишки расселись за воротами на двух толстых гладких бревнах. Сели не сразу, подождали, пока подошел к ним Мека. У него было мясистое бурое лицо, голова на жилистой шее держалась высоко, как у жеребца, коричневые глаза усмехались, а толстые губы раздвигались в досужую улыбку. Набухшие и мозолистые ступни его ног под наползавшими на них вспученными на коленях брючинами ничего, наверное, не ощущали.

— Иди сюда! — позвал Диму знакомый справедливый голос.

Мека был здесь кумиром. Как приближенный сидел рядом с ним длинный и узкий, с вздернутыми плечами. Преданно смотрел маленький в клетчатом и признательно оглядывал компанию. Другие тоже были довольны. Кто-то еще, кроме Димы, был здесь новым, и Мека спросил его:

— Ты видел, как дым идет из глаз? Хочешь, покажу?

Тот захотел и был наказан. Толстыми пальцами Мека надавил ему на нос так, что на синих смирных глазах показались слезы. Был захвачен врасплох маленький в клетчатом. Мека сделал ему «ерша», провел большим пальцем против волос. Стремглав метнулся длинный и узкий. Только двое, Мека их не трогал, да ничего не подозревавший Дима не тронулись с мест.

— Хочешь, покажу Москву? — Теперь Мека спрашивал Диму.

— Ее не увидишь.

— Давай покажу.

Дима вскочил. Мека сделал за ним несколько крупных ленивых шагов, крикнул:

— Все равно придешь!

Дима не ушел, но и не сел снова со всеми на бревна, сидел на траве неподалеку, пока тот же справедливый голос не позвал его. Дима не шел. Тогда крикнул Мека:

— Иди садись, не тропу!

Так началась для Димы новая жизнь. Чуть ли не каждый день он проводил в компании. Ходили на холм за стадионом и сидели там, свесив ноги в траншеи, вырытые под фундамент будущего самого большого в районе кинотеатра на шестьсот мест. Как своему протянули Диме раскуренную папиросу. Оп потянул воздух через папиросу в себя и содрогнулся. Сквозь слезы он видел смотревших на него ребят, видел и себя со стороны: тянулся за выроненной папиросой.

— Он не умеет. Ему не надо, — необидно сказал знакомый голос, и папироса пошла по кругу.

Ходили на обе речки, что разделяли поселок. На большой реке строился новый мост вместо узкого и скрипучего старого. Вода там была цветной, от берегов и дна отдирались гладкие плитки голубого, зеленого и белого глинистого сланца. Маленькая речка широко разливалась между круглыми валунами или суживалась до стремительного ручья. Высокий левый берег ее осыпался, обнажая могилы забытого кладбища, а пологий правый устилала белая галька.

Больше всего занимал их футбол. Кто-то говорил, что был такой вратарь Кандидов, не пропустивший ни одного мяча в свои ворота, что была вратарем в американской или английской команде обезьяна, и никто не мог забить ей гола. Другой слышал, что обезьяну эту насмерть убил советский футболист Бобров. Он так ударил, что мяч пробил грудь обезьяны и вместе с животным влетел в ворота. Верилось, что советские футболисты были самыми сильными в мире и никакие обезьяны никого не могли спасти от поражения. Оказалось, в поселке тоже была своя команда. Хотели, чтобы она победила на первенстве края, чтобы в нее взяли Меку. Ему было уже обещано это. Ворота на стадионе стояли голые, и всем хотелось увидеть на них настоящие сетки. Сделать это уже было решено где-то, но пока достали только одну сетку.

Матчи собирали все население поселка. Последняя игра Диме особенно запомнилась. Больше других досаждал лысый капитан соперников. Но ни он, ни несправедливость освистываемого и обкрикиваемого судьи не спасли гостей от поражения. Неожиданно на поле оказались будто одни только футболисты поселка, и неудержимый Мека, которого взяли-таки в команду, вколотил в ворота неотразимый гол. Подпрыгивая и размахивая руками, ребята и с ними Дима побежали на противоположную сторону стадиона прямо через центр поля.

После матча все довольно переглядывались.

— Это брат, — услышал Дима затаенный голос длинного и узкого, показывавшего глазами на незнакомого крепыша с закосневшим взглядом вожака.

Чьим братом был крепыш, Дима не расслышал, но сразу понятно стало происхождение и его закосневшего взгляда, и его немальчишеской устойчивости, и то, почему ребята, мешая друг другу, побежали за ним вокруг стадиона. Как связкой ключей встряхивая своими членами и небрежно на всех поглядывая, побежал длинный и узкий. Не отставал от него и что-то на бегу говорил ему его маленький приятель.

Крепыш легко и кругло бежал впереди. Дима тоже побежал и сразу задохнулся. Ноги стали чужими. Угнаться за крепышом было бесполезно. Дима хотел было остановиться, но все бежали, и он не решился.

Бежали длинной цепочкой. Казалось, бежали всерьез и надолго. Цепочка распалась неожиданно. Сошел длинный и узкий. На круг больше пробежал маленький и снова почти приткнулся к приятелю.

Солнце садилось. Тени бегущих протягивались через поле. Диме вдруг стало легко. Только не надо было напрягаться и слишком стараться. Дима догнал крепыша. Тот не дал перегнать себя, добежал до ребят, что ждали их, и остановился, будто сделал так, как с самого начала было задумано им. На Диму он даже не взглянул.

— Хватит! — кричали ребята.

Они сидели на бревнах. В наступившей темноте там вспыхнула спичка.

— Сердце испортишь, — сказал взрослый и темный прохожий.

Дима бегал бы и дальше, но увидел пустые бревна и едва разглядел ребят на дороге. Отблеск луча невидимого солнца погас на вершине холма, и Диме показалось, что кто-то там прошел со свечою в руке.

Ему правилось, когда день был насыщен событиями, когда он узнавал, сколько было в поселке жителей и сколько не хватало их для того, чтобы поселок, этого больше всего хотели ребята, стал городом и районным центром. Ему нравилось, когда он приходил домой поздно, засыпал сразу и крепко.

Глава восьмая

Но нет, хотя быть с ребятами было лучше, чем одному, хотя вместе можно было больше узнать и побывать там, где один он никогда не побывал бы, хотя только вместе они чувствовали себя хозяевами поселка, Дима не был безотчетно счастлив. Кто-то  н е з р и м ы й  появлялся в нем и бесстрастно наблюдал, что происходило вокруг него и с ним.

Не тотчас восторг ребят, вызванный забитым Мекой голом, передался ему. Невольное уважение почувствовал он к лысому капитану, когда тот, поверженный наземь, поднимался на скрученные мышцами ноги и неутомимо преследовал соперников. Впервые видел Дима противоборство между людьми. Как можно было так безудержно радоваться успеху своих и так неуемно желать неудачи чужим?! Из-за симпатии к настойчивому капитану те вовсе не казались ему такими уж чужими, как не очень своими были удачливые свои.

Радуясь, что делал хорошее дело, когда бегал домой за хлебом или чем-нибудь еще для компании, Дима вдруг замечал, что его дружбой злоупотребляли и кому-то нравилось, что он бегал, а они сидели довольные тем, что это делалось для них. Он понял это, когда бегал домой не он и знакомый справедливый голос осаживал наглеца. Теперь и Дима иногда вступался:

— Сейчас не его очередь.

Не все хотели бегать домой, и не все могли что-то достать. Не ходил, явно ничего не мог принести, длинный и узкий, метавший беспокойные взгляды. Не таясь уважал и панически боялся родителей, не смел что-либо взять дома без спросу его маленький приятель.

— Ребята, только не домой, куда угодно пошлите! — уговаривал он.

Кто-то  н е з р и м ы й,  что находился в Диме, замечал, что его связь с ребятами не была прочной. Они не стали дожидаться его, когда он бегал по стадиону, но дожидались крепыша.

Дима тоже не все принимал в компаниях. Ему не нравились те мальчики, что постоянно боялись опоздать домой, и настораживало пренебрежение к дому других, их свобода от родителей. Он не хотел, как длинный и узкий, стараться угождать тем, вокруг кого держались компании. Он не мог и не хотел походить на маленького, что был признателен всей компании. Не хотелось догадливо улыбаться и напрашиваться на расположение верховодов. Но как было удержаться, если этого, принимая его за своего, как будто ожидали от него?! Он становился неприятен себе, если замечал, что тоже понимающе улыбался и с невольным удовлетворением отмечал промашки других.

Но и компании были недолговечны. Собирались все больше незнакомые мальчишки. Их прогоняли со дворов. Встречались во дворах и вовсе странные люди: едва завидев ребят, они  л а я л и.  Как настоящие собаки, дергались и кружили на невидимой цепи, в бессильной неприязни и даже злобе стеклами блестели их плоские глаза, слышалось:

— Хулиганы! Воры!

— Пойдем! — увидев Диму, позвал маленький.

Все в компании, возглавляемой двумя тринадцати-четырнадцатилетними подростками, чего-то выжидали

— Пойдемте ко мне, — сказал тот из подростков, кого ребята называли Иностранцем.

Компания оживилась.

— Отец у него… — спешил рассказать Диме маленький, но Дима так и не понял, вернулся или все еще находился за границей отец Иностранца.

Шоколадно загорелый ухоженный Иностранец был в светлой бежевой рубашке с короткими рукавами и коричневых шортах, в новеньких с зелеными полосочками светлых носках и новых желтых сандалиях. Никто в поселке так не одевался. Оп привел компанию на застекленную веранду весело окрашенного голубенького особнячка, и Дима заметил, как смутили ребят необычные удобства: кресла и стулья, стол под скатертью, высокий фикус в углу, сервант у двери, что вела внутрь дома. Длинный и узкий выглядел здесь как-то особенно бедно. Одними глазами искательно спрашивал он Иностранца, можно ли садиться на такую дорогую мебель.

— Садитесь, кто где хочет, — разрешил Иностранец.

Длинный и узкий не успел сесть в кресло. Он так и остался на полусогнутых ногах, с оттопыренным длинным задом, с пальцами рук, ухватившимися за подлокотники, когда на веранду, освещенную солнцем сквозь цветные занавеси, открыв дверь из плотно зашторенных комнат особнячка, вошла женщина в темном домашнем платье. Оглядев компанию, она сказала:

— Опять привел?!

Дима увидел компанию глазами женщины: улыбавшегося всем и каждому маленького, что примостился на стуле и как примерный школьник сложил руки на коленях, насторожившегося длинного и узкого, всю группу, застигнутую среди необычно богатой обстановки. И не поверил тому, что услышал.

— Тебе какое дело! — с привычной ненавистью сказал Иностранец. — Уходи отсюда!

Женщина не ответила, еще раз оглядела веранду и вернулась в зашторенные комнаты, закрыв за собой дверь.

Дима догадался, кто была женщина. Как мог Иностранец так обращаться с матерью!

— Ты что на нее так? — спросил его приятель-ровесник.

— Пусть не лезет не в свое дело. Это и мой дом. Кого хочу, того и привожу.

Длинный и узкий наконец развалисто опустился в кресло и признательно, будто ничего не произошло, улыбался молодому хозяину. Маленький, наоборот, перестал улыбаться, устремил на хозяина виноватый взгляд. Расстроенный, тот невидяще смотрел на компанию. Потом он посовещался с приятелем-ровесником, и все поднялись. Маленький вскочил первый. Готовно поднялся длинный и узкий. Но он с удовольствием еще посидел бы в таком кресле.

— А куда мы пойдем? — спросил Дима на улице.

Маленький не знал. Не знали это и другие ребята.

— Так зачем же мы идем? — спросил Дима.

Маленький передернул плечами. Ему все равно было интересно. Длинный и узкий догнал Иностранца и, искательно поглядывая на него, пошел сбоку.

Глава девятая

— Пойдем, — позвал отец.

— Куда?

— Пойдем, пойдем. В одно место.

Они проходили у каких-то раскрытых ворот, за которыми был виден длинный двор с заезженной до черноты, до угольной пыли землей.

— Зайдем, — сказал отец.

В кабинете с зеленой ковровой дорожкой, сложив на двухтумбовый зеленого сукна стол короткие руки в тесных рукавах залоснившегося темного костюма, в облегавшей грудь темной рубашке, в тугом бордовом галстуке сидел хозяин. Он разглядывал вошедших, не сразу, только когда отец подошел к столу, поднялся, чтобы пожать руку гостю, и оказался ниже среднего роста, узкоплечим, но с таким выпуклым телом, что непонятно было, как пиджак не разрывался на нем. Коротко подстриженная голова, зауженный в висках лоб, темное тугое лицо, затылок с поперечными складками — хозяин был отлит как бы одним куском. Он тут же сел и продолжал терпеливо смотреть на посетителей, устроившихся за приставным столиком.

— Хотите пить? — вдруг спросил он, снял руку со стола, на что-то под ним нажал и вернул руку на место.

Вошел мужчина в мучнистом пиджаке и от двери внимательно глядел на хозяина.

— Принеси, — сказал хозяин.

Человек понял. Пока он ходил, оживившийся хозяин благосклонно смотрел на гостей.

— Это мой секретарь, — сказал он.

Секретарь принес два пустых и одни с медом стакана, понимающе переглянулся с хозяином и поставил их на стол. Оп приступил было к делу, но хозяин не позволил, сам налил из запотевшего металлического баллончика воду, ложечкой бросил из пакетика соду в стакан, прежде влив туда меду, и ложечкой же размешал все до пены. Он подал стакан отцу. Выпив, отец сказал, что не знал, что это так приятно. То же самое довольный хозяин сделал для Димы.

— Я вам могу прислать бочонок, — предложил хозяин.

— Хорошо, — согласился отец, но Дима видел, как насторожился он, услышав про мед.

Сразу насторожился и хозяин. Какое-то время оба не доверяли друг другу, вернее, не доверял отец, а хозяин был начеку. Диме стало ясно, что отец не купит этот бочонок и ни мама, ни сестры, ни брат не узнают, что у них могло быть столько меда.

Но вот настороженность прошла, и, показывая на картины, висевшие на стене просторного кабинета, отец спросил:

— Продадите?

Хозяин, показалось Диме, снова насторожился, но теперь уже отец доверял ему, а тот не был уверен, доверять ли отцу.

— А вы знаете, о чем они говорят? — спросил отец. — Это охотники. Вон тот, что растопырил пальцы, рассказывает байки. А тот, что под шляпой за ухом чешет, думает: ну, и врешь же ты, братец! А молодой в первый раз на охоте, не знает, что этот лысый черт врет безбожно.

Хозяин вежливо улыбался, отстраненно поглядывал на картину и уверенно молчал. Теперь он знал, зачем пришел отец.

— Продадите? — снова спросил отец.

— Эту не могу, — сказал хозяин. — Уже взяли.

— А эту? — спросил отец.

На картине были насыщенный испарениями лес и лучи солнца, пробившиеся к поваленному дереву с вывороченными корнями. По дереву лазали медвежата. Лес понравился Диме больше охотников: неприятно было, что пожилой охотник так беззастенчиво врал, а молодой так по-глупому ни о чем не догадывался.

Интерес отца к картинам удивил Диму. Зачем они ему?

— Эту я отдаю Зайко, — сказал хозяин.

Теперь Диме стало ясно все. Он вспомнил, что в квартирах знакомых отца где-нибудь на видном месте обязательно висела картина. Будет она и в квартире Зайко. Этот майор с узким лоснящимся лицом и веселыми бездонными глазами не однажды выпивал с отцом, и оба были довольны. Еще недавно Зайко жил с красивой молодой женщиной, оставив жену с дочерью и сыном-шестиклассником, который, мстя за мать, дважды разбивал камнями окна квартиры сожительницы отца-изменника. Вернувшись к жене, он по-прежнему был беззаботен и весел, будто никогда не бросал ни жены, ни детей.

«Картину он нам даст», — понял Дима хозяина.

Он не одобрял отца. Зачем так зависеть от этого человека? Но он уже чувствовал, что тоже становился заинтересован в картине. Одно задевало его: лучшие картины были взяты, им приходилось брать последнюю.

— Ладно, беру, — согласился отец.

Так появилась у них своя картина. На фоне грозового неба и зловеще освещенного поля с человечьими и лошадиными останками сказочный богатырь на тяжеловесном коне, опустив копье наконечником книзу, читал надпись на камне. Нельзя было ехать ни налево, ни направо…

Картину повесили в большой комнате. Сделал это отец, а мама ему помогала. Потом они оба бросали на картину пристальные взгляды и смотрели друг на друга со значением. Такие же пристальные взгляды бросали на картину гости, а глаза отца становились бдительными.

«Что они так смотрят?» — думал Дима, замечая и вежливый, чтобы не обидеть хозяев, интерес, и странную пристрастность, и снисходительную догадливость гостей.

Получалось так, будто только к ним, Покориным, имели отношение и богатырь, и его тяжеловесный конь, и камень с надписью. Получалось, что только о них, достанься им другая картина, что-то говорили бы и лес с медвежатами, и охотники. Получалось, что, оттого что у них появилась своя картина, они что-то такое понимали. Но как важно это было для мамы, для отца! Они вдруг останавливались и вместе с гостями смотрели на картину.

Потом были абажуры. Сначала они появились у знакомых. Желтые, зеленые, розовые, оранжевые, бордовые, они придавали комнатам необыкновенный вид. Все обновлялось и становилось богаче. Где бы ни появлялся Дима, он, как и мама, сравнивал свой абажур с чужими.

Глава десятая

Отец и мама готовились к приему гостей. Дима любил такие приготовления. Отец был в белой нательной рубахе. Необычно деятельный, он то и дело поглядывал на уже накрытый в большой комнате стол, проверял, не забыто ли что. Наконец все было готово. Мама ушла в свою комнату переодеваться. Надел верхнюю выглаженную мамой рубашку отец.

И вот гости входили. Мужья знали друг друга, а жены только знакомились. В первые минуты внимание мужчин было обращено на жен. Кто-то, заметил Дима, относился к чужим женам особенно почтительно, будто те значили больше их собственных. Кто-то был смущен, будто, представляя жену, невыгодно показывал себя. Другие входили с одинаково приветливыми улыбками и с одинаковой уверенностью друг в друге. Жены были оживлены. Они, казалось Диме, радовались встрече и были готовы немедленно подружиться.

Удивило Диму, что жены, оставаясь одни, представляли друг перед другом не себя, а своих мужей, говорили о них уважительно, в третьем лице, называя их кто но фамилии, кто по имени, кто по имени и отчеству. И Николаем Николаевичем, и Покориным, и моим Николаем Николаевичем, и моим Покориным называла отца мама. Обычно недовольная им, она сейчас даже недостатки отца выдавала за достоинства или простительные слабости. Все мужья оказывались хорошими. Никто не должен был знать, что кто-то был недоволен своей жизнью и, значит, как бы завидовал жизни других. Если бы Дима не знал маму, слушая женщин, он мог бы подумать (какое-то время он так и думал), что они жили какой-то очень правильной и достойной жизнью.

Но нет, не так это было. Что-то хотела возразить или рассказать о себе, но сдержалась одна из женщин. Ее лицо вдруг сделалось простым и домашним. Это была та женщина, муж которой, представляя ее, смутился. Что-то вспомнила и задумалась та, что едва замечала мужа, тоже едва замечавшего ее. Лишь небольшая, с темными, дружески блестевшими глазами аккуратная и мягкая третья гостья, жена мужчины с тугими щеками и улыбчиво цепким взглядом, одна была действительно довольна своим положением при муже, его заботами о семье. «Как ей может нравиться такой маленький и пузатый?» — недоумевал Дима. Она представлялась ему слишком хорошей для такого самонадеянного человека, но сама женщина, видел он, так не считала, все в ней было явно отдано мужу и принадлежало ему. Это были те муж и жена, что вошли с одинаково приветливыми улыбками и уверенностью друг в друге.

«Как они беспокоятся о детях!» — снова удивило Диму.

Даже приятная ему третья гостья сейчас принадлежала не только мужу, но и детям мужа. В дружески блестевших глазах ее появилась заинтересованность, но беспокойства не было.

Мужчины играли в карты. За ними тоже было интересно наблюдать. Все они были какими-то начальниками, и каждый как начальник что-то значил и мог. Никто из них, может быть, кроме отца, ни на минуту не забывал об этом. Они и сидели за столом как бы не одни, а кого-то представляли. Помимо желания быть довольными, их глаза не покидала бдительность, что-то в них, особенно у круглого мужчины с улыбчиво цепким взглядом, было начеку. Иногда взгляды мужчин становились холодными, недоверчивыми, мнительными, откровенно недоброжелательными, уклончивыми, с немым вызовом, предлагавшими и тут же отвергавшими некий союз, но они не только не обижались друг на друга, но становились еще внимательнее.

Но пришло время расходиться. Гости прощались. Вот так же, бывало, прощался и возвращался домой по теплым улицам темного поселка Дима. Сейчас, мысленно провожая гостей, он как бы ощущал твердую землю и глухое замкнутое пространство поселка, входил в тишину их квартир и включал свет. Он чувствовал, что был доволен вечером, может быть, больше взрослых.

Глава одиннадцатая

Так жил теперь Дима. Жил как бы двумя жизнями. В одной все было благоустроенно и надежно. В другой все было неопределенно и неустойчиво, в ней появлялись «иностранцы», мальчишки, знаменитые лишь тем, что их отцы и братья могли постоять за них, в ней были люди, владевшие особнячками, и люди, жившие в бараках, в ней было как в воображаемом Димой в младенческом детстве лесу, в который однажды превратилась трава, где муравьи, жучки, кузнечики достигали опасных человеческих размеров.

Иногда ребята куда-то исчезали, хоть заводи дружбу с бездомными собаками, что забегали во дворы в поисках съедобных отбросов. Помахивая хвостом, они сначала оглядывали Диму и, решив, что он неопасен, смотрели на него как на своего. Их вид, однако, был обманчив. Едва он приближался к ним, они рычали. В отместку он кидал в них палки и камни. Только тогда откуда-то появлялись мальчишки и вместе с ним преследовали собак.

Бывало, что Дима весь день был один. Он возвращался домой. Во дворе рылся в куче песка брат. Сестры в своей комнате перебирали лоскутки и чему-то учили самодельных кукол.

— Нагулялся? — спрашивала мама.

Он кивал, будто в самом деле только что занят был интересным делом, и чувствовал несоответствие между тем, что казалось со стороны, и тем, что было в действительности. Так очевидно однажды стало это несоответствие, так очевидно стало, что родители ничего не знали, как проводил он время вне дома, что положение это представилось ему странным и неестественным. Сам собой сложился и как догадка возник вопрос: п о ч е м у о т в с е г о, ч т о  п р о и с х о д и л о с  д е т ь м и,  б ы л и  в  с т о р о н е  в з р о с л ы е?

Вот тогда он и спросил:

— Мам, а мы все умрем?

Он подумал о смерти еще несколько дней назад, когда в соседнем дворе кого-то хоронили и он заметил чернильно-бледное лицо того, кто лежал в гробу, и понимающе переглядывающихся притихших людей.

— Ты зачем об этом спрашиваешь? Не нужно об этом думать, Димочка! — забеспокоилась мама.

— Умрем?

— Ты не думай об этом.

— Умрем?

— Да. Но не надо об этом думать, Дима.

Если бы мама сказала другое, он не поверил бы ей. Он давно знал, что люди умирали. Теперь он знал это определенно. Напрасно мама беспокоилась. Напрасно взрослые думали, что детям нельзя говорить ничего серьезного.

Мысль о смерти, однако, не оставляла его.

«Почему они не боятся, ведь им до смерти ближе, чем мне? — думал он о взрослых. — Или они притворяются, делают вид?»

Отец, видел он, явно жил так, будто смерти вообще не существовало. Всегда с офицерами, с местными начальниками, любил компании, не любил быть дома. Выпив, становился оживленным. Иногда он один рассказывал и смеялся, а другие улыбались и ждали своей очереди тоже о чем-нибудь рассказать и посмеяться.

Мама была в заботах, шила девочкам, обсуждала с женщинами модели и фасоны, вытачки и оборки. Женщин тоже ничего такое не тревожило.

«Почему они ничего не придумают?» — думал Дима.

Все люди, казалось ему, должны были непременно что-то делать, чтобы смерти не было. Не могло такого быть, чтобы взрослые, если бы захотели, ничего не могли придумать. Но почему вместо этого они пили, веселились, рассказывали были и небылицы, заботились лишь о том, чтобы выглядеть лучше и значительнее в собственных глазах и в мнении других? А ведь жить можно было интересно. Оп знал это по себе. Так было, когда ребята мечтали увидеть на холме самый большой в районе кинотеатр. Так было, когда они представляли поселок городом и районным центром и ожидали перемен, которые самым приятным образом должны были изменить их жизнь. Так было, когда он пробежал вокруг стадиона почти пять километров.

Но нет, ни о чем подобном взрослые не думали.

Дома оставаться не хотелось. Это было все равно, что не быть, ни о чем не думать и ничего не желать. За какими-то мальчишками он пошел на маленькую речку, к единственному глубокому месту у трубы, что одним концом уходила под воду, а другим, забитым ссохшимся паводковым илом, лежала на пологом галечном берегу. Один за другим ребята прыгали с возвышенного берега в взбаламученную воду, в отблески едва теплого солнца, клонившегося к закату. Дима тоже прыгнул, но не вниз головой, как длинный и узкий мальчишка, что оказался здесь, а солдатиком, как прыгал, вытянув руки вдоль черно загоревшего тела, его маленький приятель.

Ребята наверху кричали, стучали в воде галькой по гальке.

«Я здесь уже давно, — думал Дима. — А дышать совсем не хочется».

Еще на берегу он решил, что будет двигать руками, как ребята, или выйдет на берег по дну. Сейчас он не мог ни выплыть, ни достать дна. Всякий раз, когда он уже касался руками ила, его поднимало.

Никто не видел, как он по трубе выбрался на берег. Он сделал вид, что ничего не случилось, но из горла и носа хлынула вода. Грудь и живот больно выворачивало. Ноги дрожали. Тысячи галек увеличенно всплывали перед глазами, полными слез. Все ребята смотрели на него.

Дома, увидев его, мама как бы сказала: «Я тебя ждала, но не сейчас, а вообще. Если проголодался, можешь пойти на кухню. Ты сам знаешь, что можно делать дома».

«Не заметила, — подумал он. — И пусть. Что она может сделать!»

Если он расскажет, она забеспокоится, будет запоздало предостерегать. А он даже не знал, что по дну выйти на берег нельзя. И он совсем не чувствовал, что наглотался, надышался воды.

«Ничего не видит», — снова подумал он.

А ведь он в самом деле мог утонуть.

— Пойдешь опять гулять? — спросила мама, поднимая на него глаза.

Она по-прежнему ничего не замечала.

Он вдруг понял, что не мог просто так уйти. Теперь он уже хотел, чтобы она заметила.

— Что с тобой? — заметила она.

— Ничего.

— Что-нибудь случилось?

— Дети умнее взрослых, — сказал он.

— Ты где был?

— Гулял.

— Ты почему так думаешь?

— Вы ничего не понимаете. Дети умнее взрослых, — повторил он.

— Мы тебя чем-то обидели? — спросила она.

— Нет, просто дети умнее взрослых, — стоял он на своем.

Мама смотрела на него остановившимися глазами.

В то лето Дима много думал о родителях. Думал, когда понял, что они не знали, как проводил он время вне дома. И, думая об этом, догадывался, что заменить ему сверстников они не могли. Он думал о них, когда понял, что все-таки умрет. И, думая об этом, не соглашался жить без какого-то противовеса смерти, лишавшего ее очевидного смысла. Он думал о них, когда понял, что лишь случай, а не самые близкие люди, помог ему не утонуть.

Скоро, однако, наступил новый учебный год. Дима был занят. Оказалось, что этого он и хотел. Не самих занятий, хотя они тоже были нужны, а того, чтобы снова быть с ребятами. Он обрадовался, когда вдруг понял это.

Глава двенадцатая

Дима открыл глаза, поднялся с постели, в белом сумраке комнаты увидел себя в зеркале на стене: белоног, нескладен, миловиден, странно внимательны глаза. И сразу все вспомнил.

«Десять лет, — отчетливо, как вслух, подумал он. — Почему я должен радоваться? Почему меня должны поздравлять? С чем?»

Хотелось отказаться от подарка, но не хотелось обижать родителей. Они, конечно, решили бы, что он обиделся на них. Вчера мама так и не поверила ему.

— Отец уже приготовил, завтра сам тебе даст, — сказала она.

Лишь мгновение Дима был благодарен. Но не за подарок, а за то, что о нем помнили.

— Не надо, — повторил он, — у тебя же нет денег, я все равно отдам их тебе.

«Десять лет», — снова, как вслух, подумал он.

Мама поцелует его мягкими губами. Отец поцелует тоже и виновато улыбнется. Весело ему будет вечером с гостями. Все было заранее известно.

«Через десять лет я буду взрослым», — подумал он.

Последнее время он ловил себя на том. что со странным вниманием разглядывал своих сверстников, знакомых отца и приятельниц мамы. О чем они думали? Как чувствовали себя, если не знали, куда пойти, чем заняться?

Прежде, когда Диме было хорошо, ему было хорошо как-то только самому. Плохо ему было тоже только самому. Конечно, он догадывался, что другие тоже как-то там про себя жили. В застойно морозные и вьюжные дни холодно было вознице, что возил его на санях в школу. Не лучше было и тем, кто подвозил им воду в обледенелой бочке, дрова и новогоднюю елку из леса. Наверное, не хотелось и ребятам ходить в школу пешком по длинной лесной дороге навстречу колющей поземке. Но они были сами по себе, он тоже сам по себе.

— Ты должен уступать девочкам, — уже в Широкой Балке говорила мама.

С какой стати? Разве девочки не так же, как мальчики, ссорились, всегда чего-нибудь хотели и были неуступчивы? Непонятно было, почему взрослые украшали девочек всевозможными косичками и бантиками, сарафанчиками и платьицами, чулочками и туфельками и выставляли, словно напоказ, почему мама тоже старалась, чтобы его сестры выглядели нарядными?

Девочки в самом деле любили все яркое. Он убедился в этом по сестрам. Молча и безнадежно с застывшими слезами на потемневших глазах однажды бегала за ним, отнявшим у нее тряпочку, тоненькая как стрекоза его младшая сестра Оля и вдруг разрыдалась. Наверное, впервые обрушилось на нее такое горе. Отдав тряпочку сестре, он видел, как долго и трудно она успокаивалась. Не тогда ли он полюбил ее?

Чувство-догадка, что другие тоже что-то там про себя переживали, возникало в нем при виде слез, выступивших на синих смирных глазах обманутого Мекой доверчивого мальчика. Оно возникало, когда, глядя на девочек класса (мальчики всегда нападали, девочки защищались), он замечал, что нарядные девочки защищали свои косички, бантики и платьица, а ненарядные защищали самих себя. Он помнил, как, заигравшись, не поладив с кем-то и кого-то обидев, вдруг обнаружил, что обидел девочку. Рука запомнила, как продавились под легким платьицем косточки. С бессильным отчаянием смотрела она на его запалившееся лицо. Он отступил. Но и тогда, как ни неприятны ему становились приставания мальчиков к девочкам, он не понял бы себя, если бы принял сторону девочек.

Теперь все стало иначе. Он понял, что не был каким-то исключением. Не были какими-то исключительными и отец, и мама. Даже учительница лишь напускала на себя строгость, на самом же деле была как все. Каких только взглядов, жестов и поз не наблюдал Дима у нее! Вот она посмотрела на свои длинные сухие пальцы, согнула их и взглянула на маникюр, посмотрела на край стола, провела по нему узенькой длинной ладонью и отряхнула пальцы, увидела портфель, невидимые пылинки и волоски на локте и плече костюма, подняла глаза на класс, но ничего там не увидела. Проделывая эти и десяток других вещей, она менялась в лице. Оно становилось заносчивым и высокомерным, доброжелательным и доверчивым, язвительным и нетерпимым, простодушным и растерянным, решительным и строгим. Это было лицо одновременно одного и совсем разных людей. Все это происходило, пока у доски отвечал один ученик. Диме казалось, что он тайком подглядывал за нею.

Но больше всего занимал его отец. Кто, как не он, должен был, обязан был знать что-то такое, что связывало людей с жизнью и делало ее интересной! Кто, как не отец, должен был, обязан был вести его по жизни!

Дима никого из родителей не выделял. Маме хотелось, чтобы отец был хорошим семьянином и не выпивал. Дима соглашался с ней и сам хотел этого. Он понимал и отца, если видел, что мама требовала от него так измениться, будто отец вообще не имел права хотеть то, что хотел, без чего стал бы совсем не отцом.

Он не мог обходиться без газет. Это были «Правда», реже «Известия», еще реже все другие газеты. Он мог, что случалось совсем уж редко, взяться за книгу. Прочитав несколько абзацев, он откладывал ее и смотрел на часы. Только однажды отец читал книгу долго и смеялся до слез. Это был «Тартарен из Тараскона», единственная книга, которую отец дочитал до конца, знал почти наизусть и как анекдоты рассказывал приятелям и знакомым.

Отец любил компании. Если выпивать, играть в карты, лото или шахматы было не с кем, его высокое с густыми кустами бровей и маленькими карими глазами лицо выражало беспокойство. Заметив Диму, он вдруг улыбался ему по-мальчишески доверчиво, будто Дима был старше и знал, что делать, а отец был младше и обрадовался встрече со старшим. Иногда включался он в игры дочерей и младшего сына, но из этого ничего не выходило: кто-нибудь из них обижался или сам отец сердился на них. Тогда он звал Диму с собой и шел в поселок.

— Вот с сыном гуляю, — говорил он даже едва знакомым людям и улыбался, высоко обнажая зубы.

«Неужели ему нравится это?» — думал Дима, когда отец, с кем-нибудь заговаривая, подолгу задерживался.

Состояние ничем не занятого отца передавалось Диме странным образом. Солнечный свет и тени, дерево дикой груши во дворе, многочисленные сараи, дома, люди вокруг — все оказывалось как бы в другом месте и в другом времени. Он физически ощущал обособленность окружавших его предметов и людей, свою собственную природную обособленность и отдельность.

Таким отец был не только в часы, когда не знал, чем занять себя. Он вдруг останавливал машину, на которой, захватив Диму, ехал по делу, и шел к близкому лесу. Он тут же снимал фуражку, расстегивал или снимал китель, подставлял себя солнцу, воздуху и зелени. Потом непременно садился.

«Что ему здесь нужно?» — недоумевал Дима и звал:

— Поехали, пап!

— Подожди, подожди!.. — не соглашался отец.

Земля была как-то особенно тверда, чтобы долго рассиживаться, легкий ветер неприятно свежо проникал под одежду, не хотелось переходить в какое-то странное состояние покоя и безымянности. Не это ли как раз и нравилось отцу? Нравилось, будто освободившись от чего-то, сидеть на земле просто так, слушать движение воздуха и шевеление леса, смотреть на поблескивающую под солнцем траву. Диме почудилось, как вдруг надвинулась на них самобытная и безымянная жизнь вокруг.

— Пойдем, — сказал наконец отец и поднялся.

Что-то в его голосе послышалось Диме, и он пожалел, что торопил отца. Уже сев в машину, Дима невольно оглянулся туда, где они сидели: что-то было в том, что он там почувствовал.

Вошел отец.

— Вот возьми. Тысяча рублей, — сказал он и, кольнув щекой и губами, поцеловал. — Поздравляю с днем рождения.

— Не надо.

— Ты же хотел купить велосипед, — забеспокоился отец.

— Отдай маме.

— Возьми, возьми, купишь велосипед.

Как хотел Дима этого летом! Кто-то тогда катался на улице, и он увидел.

— Пап, купите мне велосипед? — тут же на улице попросил он. — Мама, купите?

Не нужно было бы искать компании. Ребята сами бы просили его покататься. Он давал бы им.

Мама взглянула на него отрешенно.

— У нас сейчас нет денег, Димочка, — сказала она.

Отец отчужденно молчал.

Впервые что-то Дима попросил у них. Конечно, они не могли купить. Денег хватало только приобрести самое необходимое ему, сестрам и брату, самому отцу, самой маме. Он помнил, как перед началом занятий в школе ему купили черные суконные брюки, а он на следующий день порвал их на видном месте, совсем немного порвал, сантиметра на три, но мама расстроилась и ясно дала понять, что не могут они часто покупать новые брюки. Он и сам переживал. Еще до того, как заметила мама. Он давно не любил ничего нового. Новое обманывало тем, что получалось, будто он тоже становился новым и лучше. Конечно, без велосипеда можно было обойтись. И не только без велосипеда, но без всего, без чего вообще можно жить.

«Ничего мне не надо», — подумал он. Разве через десять лет ему, двадцатилетнему взрослому, понадобится какой-то там велосипед!

Отец вышел. Диме стало жалко его. Было неудобно, что все так выходило. Деньги он отдал маме.

— Может, мы все-таки купим тебе на эти деньги велосипед? — спросила она.

— Мне, правда, ничего не надо. Почему вы никогда не верите мне?

Нет, не был он обижен на родителей. И вообще ни на что обижен не был. У него было все, что должно быть у каждого: один из лучших в поселке дом, двор с сараем и деревом дикой груши; старый маленький кинотеатр, стадион и две речки; он был сыт, одет, обут, имел (у кого-то этого не хватало) все учебники, достаток тетрадей в косую линейку и в клетку, фарфоровую чернильницу-непроливашку, карандаши, ручку и перышки к ней; он не был лучшим учеником, но пятерки случались и у него; он не слыл сильным и ловким, но к слабеньким и вялым его не относили; он не верховодил, но заранее уступать заводилам не приходило ему в голову; у него было полкласса приятелей, о которых он через неделю, скорее всего, даже не вспомнил бы, но они хотели того же, чего хотел он, радовались тому же, недовольны были тем же.

Глава тринадцатая

— Давай построим дом? — предложил он своему дружку Женьке. — И будем в нем сидеть, когда будет дождь.

Они наломали на большой речке ивовых веток, нашли толстые палки для кольев и вбили их в плотную глинистую землю у забора во дворе. Забор должен был служить одной из стен, а крышу и другие стены они решили сплести из веток. Они как раз сплели одну стену и обмазывали ее глиной, размешанной в залитой водой ямке, когда к ним подошла девочка в летнем зеленом пальто, в тонких синих шароварах, в резиновых сапожках, ростом чуть ниже Димы и с завитками рыжеватых волос. Спросив, чем они занимались, она тут же принялась помогать им. Ее чуть напухшие руки мягко и уверенно управлялись с глиной, даже капли падали с них редко.

Всегда было ясно Диме, как быть с мальчиками, и никогда не было ясно, как быть с девочками. О чем они думали? Чего хотели? Иногда девочки походили на кукол. Он смотрел на них и как бы не верил тому, что видел: куклы улыбались, шевелили руками, сами себя водили, сами себя учили. Ходили они прямо, а когда нужно было наклониться, оттопыривали аккуратные задики в трусиках и приседали, будто не могли наклониться ниже. Когда они бегали, руки и ноги плохо слушались их и раскидывались.

Девочку, что взялась помогать им, звали Верой Чайка. На следующий день она снова пришла. Охотно пошла с ними на реку, умело отламывала длинные ветки ивы, склонившейся над зеленоватым потоком.

Они стали ждать ее.

— Интересно, придет она сегодня? — спрашивал Дима.

Женька неуверенно вскидывал острое плечо.

Вера появлялась из-за сарая соседнего дома. Ее походка вызывала впечатление непрерывности и слитности, не раскладывалась на составные части, как это было у многих девочек.

— Что вы еще сделали? — спрашивала она.

Они отчитывались. Довольный Дима рассказывал. Довольный Женька кивал и показывал на обозначившееся строение.

Поработав, они садились на лавку у подъезда. Вера сидела между ними, просто так сидела и смотрела. На солнце ее желтые волосы блестели, блеск скользил по ним, как огненные блики по проводам, зрачки ее глаз наполнялись золотистым светом, и в уголках их видны были тени. Настоящие тени!

— Ты что не зашьешь? — вдруг спросила она.

Ее пальцы затеребили порванное место, теплая ладошка накрыла дырку на голом колене. Не было ничего особенного в том, что девочка просто так положила руку на колено мальчика, но лицо Димы опалилось, он замер в беспокойной истоме, украдкой взглянул на Веру, на Женьку, не смущены ли и они.

— Я не успел. Я недавно порвал, — оправдывался он. — Я зашью.

Он никогда ничего не зашивал себе сам.

— Вот бы нам все время быть вместе, — говорил он на следующий день. — Вера была бы нашей женой. Вот было бы здорово!

Они сидели на лавке. Женька кивнул. Дима обнял его. Женька яростно задергал плечом. Дима догадался, что если он тотчас не снимет руку, Женька превратится в его врага, обиделся и сам чуть не стал врагом Женьки. Тут они увидели Веру. Как всегда, она шла прямо к ним. Зеленое пальто, чулки вместо шароваров, резиновые сапожки — все было не новое и удивительно шло ей.

Они не стали ждать, когда просохнет новая стена. Как было удержаться и не войти в свой, пусть еще без крыши, домик! Они едва поместились на глиняном полу, сидели, навалившись спиной на забор, и были довольны, что их не было видно. Оставленное для двери место прикрывала глухая стена близкого сарая. Вера уютно устроилась между ними. Волновали чуть напухшие девочкины руки, видные из рукавов пальто, ее вытянутые по полу ноги в чулках и резиновых сапожках, ее неожиданно податливое плечо. Сидеть бы вот так все время, смотреть на высокое и будто все удалявшееся голубовато-пустое небо, по которому невозможно было угадать, что происходило в мире, и не думать ни о доме, ни о школе, ни о скрытой стенами домика жизни, сейчас уже как бы несуществующей, несущественной…

Глава четырнадцатая

День едва начался, но всюду было ярко и тепло. На заборах, на стволах и листве деревьев тонким слоем лежала пыль. Нигде ничего не происходило, только солнце что-то говорило в утренней тишине своим светом и теплом. Диме нравилось, что это у него на глазах просыпалась и наполнялась жизнью Широкая Балка, что весь длинный день был впереди.

Как ни рано он выходил во двор мать Женьки Варвара Дегода уже была на ногах. Она встречала его странно приветливо, будто все, что он делал, он делал при ней и она одобряла это.

Дима не подозревал, что по доносившимся из квартир запахам и звукам, по выражению лиц и внешнему виду жильцов Дегода, мывшая полы в подъездах и убиравшая дворы трех шестиквартирных кирпичных домов, безошибочно угадывала настроение людей. Она знала, что у кого было и появлялось, что выбрасывалось из квартир. Подробности потребительской и нательной жизни людей говорили ей больше, чем жизнь внешняя, показная.

Ни у кого не наблюдал Дима такой почти родственной привязанности к вещам, как у этой небольшой смуглой деятельной женщины. Ни у кого не чувствовал он такой причастности вещей к жизни людей. Кружка, из которой она пила, ложка, которой она всегда пользовалась, стул, на котором она всякий раз, казалось, устраивалась надолго, — каждый предмет знал свое назначение. Даже игра в лото, которой скоро увлекся весь дом, приобретала при ней особенный смысл. Это она научила всех кричать «попы», «ути», «жиды», «барабанные палочки», «так и эдак». Она складывала копейки стопками, отдельно пятаки, отдельно десятикопеечные, пятнадцатикопеечные и другие монеты, и это придавало игре еще больший интерес.

Дегода лучше всех в доме знала поселок, людей в поселке. Когда женщины собирались на лавке у подъезда, она среди них казалась и самой обязательной. Очевидна была разница между тем, что и как рассказывали женщины и что и как рассказывала Дегода. В рассказах женщин всегда виделись одни эти женщины, они рассказывали будто только о себе, в рассказах Дегоды виделось то, что происходило со всеми людьми и составляло их жизнь. Она рассказывала с такими подробностями, что даже у пристрастной мамы не возникало сомнений.

Однажды Дима узнал, что Дегода жила при немцах. Он несказанно удивился, что фашисты забрались в страну так далеко, ходили по поселку, смеялись, обливались водой, гоготали как гуси. Было тогда и дерево груши во дворе, и старые дома центральных улиц, и холм…

Рассказы Дегоды об оккупации еще больше расположили Диму к этой женщине, ведь он тоже что-то подобное испытал, когда был с отцом на фронте. Однажды они даже чуть не попали в плен.

…Потаенный голос шофера прозвучал тихо и четко:

— Немцы!

Ни впереди на дороге, ни в чаще леса ни одного немца Дима не заметил. Сталкиваясь и перемешиваясь, рябили высокие оранжево-медные стволы и тени.

— Заворачивай! — закричал отец.

Соскальзывавшими с кобуры пальцами он вытащил пистолет. Машина завертелась на полянке, как бы выбежавшей к дороге. Остановились на возвышении в поле. Вокруг был обыкновенный тихий солнечный день, а позади обыкновенный лес. Какие-то немцы казались выдуманными взрослыми. На лице отца дергалась улыбка, он никак не мог посмотреть своим обычным взглядом.

Потом они ехали в крытом виллисе. Выехали на обширное поле с длинными тенями, протягивавшимися от машин и солдат туда, где были немцы. Машин и солдат вокруг становилось все больше. Все больше становилось и теней.

— Пап, а кто это? — спросил он о двух автоматчиках, сопровождавших крупного красивого человека. — А почему он в рубашке?

— Белая рубашка, не стирал ни разу. Все новое. Диверсант, шпион, — сказал шофер и подмигнул.

— Власовец, — сказал отец.

Все в виллисе пялились на автоматчиков и конвоируемого.

Предатель показался Диме вылитый отец. Такое же высокое лицо, такой же густой лес кудрявых волос. В офицерских хромовых сапогах и синих галифе он ступал по-отцовски широко и чуть наклонившись. И белая нательная рубаха, открывавшая массивную шею, выглядела как на отце. Человек явно отличался от одинаковых красноармейцев и от узких, как стручки гороха, поджарых автоматчиков. Дима взглянул на отца, заметил ли тот, на кого походил.

Людей и машин становилось еще больше. Длиннее стали тени, а впереди уже виделась ночь. Дима физически ощутил, как тесно стало в виллисе от тесноты вокруг.

Все было непонятно Диме: и куда, глядя на ночь, и почему в расходящиеся стороны двигались люди и техника, и что такое диверсант, шпион, власовец, и как все разбирались в такой кутерьме и тесноте. Что-то невозможное было в том, что красивый крупный конвоируемый походил на отца и был против наших. Он так походил, что Дима совсем не испытывал к тому, кто был врагом, недоброго чувства. Наоборот, неприятны были довольные лица и жесткие улыбки автоматчиков.

И все-таки он там был, знал, как выглядели землянки, окопы и траншеи, как ходили, говорили, смеялись солдаты, как они были снаряжены. Он своей рукой притрагивался к выгоревшим танкам, превратившимся в тронутые запустением развалины. Что-то общее виделось ему в его воспоминаниях и рассказах Дегоды. Там и там было нечто странное: все знали о войне, ощущали ее тень, но старались не думать о ней и как бы не воевали. Там и там ждали, чтобы война кончилась сама собой, без их участия, будто она сама решала все. Даже то, что там и там небо было обычным небом, земля была обычной землей, люди были обычными людьми, тоже было странно.

Женщины вдруг разом притихли. Притих и Дима.

— Он лежал там, — рассказывала Дегода о бое в Широкой Балке, после которого всюду оказались немцы и снова стало тихо. — Погода стояла такая же…

У длинного одноэтажного дома на соседней улице лежали в кустах солдат и молоденький лейтенант. Они стреляли вдоль улицы, и первого убило солдата. Офицер был ранен, весь в блестящей крови, моргал и целился из винтовки солдата, а немцы поставили на холме пулемет и стреляли оттуда. Дегода выглядывала из подвала, где пряталась с женщинами и детьми.

«Как же так?! — думал Дима почему-то только об офицере, представляя и расстегнутую гимнастерку, и блестевшую на ней и на желтоволосой голове лейтенанта кровь. — И он знал, что его убьют. Убили, будто тебя и не было. Убили, и нет меня. А потом мать Женьки и женщины, что были в подвале, перетащили меня и зарыли. Не буду же я тут лежать!»

На следующий день Дима неожиданно оказался у дома на соседней улице.

«Даже лежать здесь неудобно и жестко, — думал он. — И немцы с холма видели лейтенанта и солдата».

Так бывало с Димой. Он мог вдруг что-нибудь вспомнить даже через несколько дней.

«А потом немцы с холма пробегали мимо них и даже не смотрели в их сторону, — думал он. — Они уже других преследовали».

То, что вдруг открылось Диме, ошеломило его.

«Не спрятаться! — подумал он. — Им некуда было спрятаться».

Было тихо и жарко. Отраженным светом отдавала побеленная свежей известкой длинная стена. Редкие жесткие кустики запылились.

И тут он увидел немцев. Они шли по дороге, а он стоял у обочины и смотрел на них. Воздух шевелился, тоненькие струйки его едва напоминали о прохладе. Ни на кого не обращая внимания, немцы заходили в дома, ели хлеб, сало, вареные початки молодой кукурузы, яйца и лук, а он и все жители поселка стояли у своих домов и смотрели, как немцы везде ходили. Один, потом другой прошли совсем рядом, третий чуть не задел его.

«Да видят ли они нас?» — подумал он.

Они никого не замечали, и ему показалось — притронься он к ним, они не почувствовали бы этого. Но попробуй притронься, задень!

«Мы и они вместе, не может такого быть, — думал он. — Не может такого быть, чтобы все вокруг перестало быть нашим».

Но немцы уже снова заняли поселок. Один из них, у которого вместо лица угадывалось в тени каски что-то общее для всех немцев, шел прямо на него.

— Ты чего там стоишь, Димочка? — спросила мама, возвращавшаяся из магазина. — Ты, наверное, проголодался? Иди домой, поешь.

— Сейчас, — сказал он.

Произошло невероятное: немец прошел сквозь него и не почувствовал этого. Проходил сквозь него, как сквозь воздух, и раз, и другой, и третий. Все принадлежало немцам, а наши стояли у распахнутых настежь домов и смотрели на вытеснившую их чужую жизнь.

«Не спрятаться! — стояло в Диме. — Нет такого места».

Снова могли прийти какие-нибудь немцы или теперь какие-нибудь американцы, англичане, французы и те же немцы с ними.

«Не спрятаться! Даже дома. Даже везде».

Теперь   э т о   относилось уже не только к немцам, не только к американцам, не только к нашествию каких-либо врагов.  Э т о  разрасталось, невероятным смыслом пронизывало все и ощущалось как невидимая тень.  Н е л ь з я  б ы л о  с п р я т а т ь с я  н и  о т  ч е г о.

Он пошел домой, на лестничной площадке с высоким светлым окном открыл дверь, прошел на кухню по коридору мимо еще более светлой комнаты с открытыми балконными дверями. Он чувствовал себя странно: был внутри дома, но в то же время будто видел себя с улицы, видел свой дом как бы в разрезе. То, от чего нельзя было спрятаться,  п р о х о д и л о  с к в о з ь  с т е н ы.

— Будем обедать, — сказала мама. — Иди вымой руки.

Он сходил. Ощущение, что его было видно с улицы, не проходило. Сейчас и дома поселка увиделись ему как бы без стен. Люди входили в них, сидели за столами, лежали на кроватях, открывали шкафы и комоды. Они делали то же самое, что делали дома родители, сестры, брат и он. Точно не было каких-то отдельных людей, а были все — люди, и никто не должен был жить сам по себе.

— Иди садись, — сказала мама.

Он сел. Легкая тень накрыла окно, но тут же каждый зазор и угол кухни ярко осветились, и свет все прибывал.

— Спасибо, — сказал он и поднялся.

— Пойдешь гулять? — спросила мама.

Он кивнул.

Двор и стена дома как прожектором были освещены солнцем, выглядывавшим из-за края высокой тучи. Будто новое платье надела груша и переливалась в блеске. Видно было сначала только это новое зеленое платье.

Ночью во сне Дима снова увидел немцев. Как и днем, один все время шел на него. Он смотрел перед собой, но Диму не видел. Как и дневной, немец этот тоже вдруг прошел через него, прошел несколько раз. И тогда Дима решился. Он сам прикоснулся к автомату, к локтю, плечу немца, но рука и весь он пошли еще дальше и сами прошли сквозь немца. Так они и ходили один сквозь другого. Немец смотрел перед собой и не догадывался, что сквозь него тоже проходили…

А Вера уже давно не приходила к ним. В первый день это удивило. На следующий день показалось странным. С каждым днем становилось все более невероятным. Потом они совершенно случайно узнали, что проводила она время с парнем из восьмого класса, бивала с ним на чердаке сарая в соседнем дворе вечерами одна. Как могла она так поступить? Значит, ей было все равно, как они относились к ней? Значит, они не нравились ей? Женька тоже был оскорблен. Они заглядывали на чердак того сарая. Там было низко, но широко и опрятно, не то что в их самодельном тесном домике. Конечно, Вере там было лучше. Видели они и восьмиклассника. Не только отбить у него Веру, но даже отомстить ему они не смогли бы. За высокий рост и тяжесть длинных рук мальчишки прозывали его двадцатипятилошадиной силой. Все стало ясно Диме. Вера сама бросила их. Что для нее какие-то мальчики!

Однажды Дима все же увидел Веру. Во время большой перемены в начавшемся учебном году кто-то крикнул на весь школьный двор и спрятался за спины. Кто-то что-то шепнул нехорошее. Всеобщее любопытство подхватило Диму. Показывали на Веру. На ней было легкое, как рубашка, платье. Под коротким подолом видны были полные колени. Она показалась Диме странно большой и рыжей. Под взглядами мальчиков и девочек она покраснела, нахохлилась, а глаза насторожились и стали твердыми. Только что своя среди девочек, сейчас она была как бы выталкиваема ими.

Кто-то незримый вдруг снова появился в Диме и смотрел на школьный двор, на весь мир со стороны. Только на миг прежняя обида поднялась в нем, но тут же исчезла. Ничего не могло быть у него с этой сжавшейся для отпора большой взрослой девочкой. Вместе со всеми школьниками он побежал в класс навстречу прокатившемуся по этажам звонку. Кто-то незримый по-прежнему смотрел на мир, на школу со стороны и видел, как они столпились у дверей…

Глава пятнадцатая

Что Вознесенский, которого Дима еще ни разу не видел, занимал какое-то важное положение, было известно в доме всем. Даже отец, а это больше всего убеждало Диму, не находил, что возразить маме, когда она ставила ему в пример Вознесенского:

— Не пьет, не безобразничает, обходительный, приятно посмотреть на такого человека, а уж друзей-собутыльников, если бы захотел, у него было бы больше, чем у тебя.

Особым в доме было и отношение к жене Вознесенского. Все обращались к ней с заметной предупредительностью. Подчеркнуто вежливо, как с учительницей в школе, разговаривала с ней мама. Как с учительницей, здоровался с нею и Дима.

— Не ходи там везде, сиди на месте, не шуми, — предупреждала мама, когда Вознесенская впервые пригласила их играть в лото.

Это была крупная женщина с медлительными движениями, ни разу, сколько помнил Дима, не поторопившая себя. Она говорила мало, только самое необходимое. Резко поворачиваться, говорить полным голосом, вставать с места у них было неловко. Всякий раз, когда Дима чему-то откровенно радовался или огорчался, становился громкоголос и нетерпелив, строгий, будто наплывавший на него взгляд Вознесенской останавливал его. Он спохватывался, не хотел, чтобы она подумала о нем плохо.

Играть в лото у Вознесенских было особенно приятно. В квартире стояла тишина и все выглядело так, будто здесь ни к чему не прикасались. Стол под абажуром, кровати, стулья, тумбочка с радиоприемником, тюлевые накидки и занавески, вышитые гладью салфетки — все предметы в комнате знали свои места. Диме нравились тона, которые придавал комнате бархатно светившийся бордовый абажур, ощущение торжественности и значимости того, что они делали, пусть даже только играли в лото.

Мама и Вознесенская посещали друг друга. Перед приходом гостьи мама наводила порядок, и, когда та приходила, все предметы в комнатах, как и в квартире Вознесенской, выглядели так, будто они всегда знали свои места и к ним не прикасались. Всегда следил за собой и Дима. Этого хотела мама. Этого хотел он сам. Ему нравилось, что Вознесенские жили по правилам, что можно было жить не просто так, а подчиняясь чему-то нужному и хорошему.

Иногда женщины часами расчесывали своих девочек, перезавязывали им банты, что-то примеряли, поправляли на них. Однажды они несколько дней преображали девочек в балерины на школьный утренник, и Дима пожалел сестру Тоню. Несмотря на все старания мамы, Тоня явно уступала дочери Вознесенской — нарядной девочке с длинными и густыми, как у матери, каштановыми волосами, уложенными на округлую головку и увенчанными красивым бантом. Девочка привлекала Диму, но не нарядностью, нарядные девочки были и в школе, а тем, что была как-то особенно аккуратна (ножка к ножке, рука к руке, пальчик к пальчику, волосок к волоску), держалась неизменно ровно, не старалась казаться ни лучше, ни хуже. Главное же, привлекала тем, что тоже была Вознесенской.

«Что он улыбается?» — удивился Дима.

Улыбка была странная. Она относилась к Диме и в то же время будто не к нему. Худой, темноволосый, среднего роста Вознесенский шел не спеша. Черный костюм его давно был не новый, и только рубашка выглядела свежей. Оп был опрятен, но опрятность тоже казалась не новой.

На следующий день Дима снова увидел Вознесенского и снова почувствовал на себе его странный взгляд-улыбку.

Теперь он ясно видел, что улыбка Вознесенского меньше всего относилась к нему.

«Так вот он какой!» — вдруг только сейчас догадался Дима.

Неожиданно было видеть самого главного в Широкой Балке человека, секретаря райкома, в давно не новом костюме, в заметно стершихся черных туфлях. Все в нем оказалось как-то очень уж просто, ничем не поддержано. Но все сходилось: и впечатление, какое производили его жена и дочь, и отношение к этой семье окружающих, и то, что Вознесенского почти никогда не было дома. Объяснима стала и его так удивившая Диму улыбка-взгляд. Вознесенский видел не только то, что находилось перед ним, но что-то еще. Но еще больше поразило Диму открытие, что в одном доме с ним, на одной лестничной площадке жил один из тех, кто находился где-то между Сталиным и остальными людьми. Так вот от кого все зависело! Вот от кого происходили в Широкой Балке перемены! Что-то важное делалось совсем рядом с Димой и становилось жизнью всех.

«Значит, он все знает? — думал Дима. — Но почему не знает этого отец?»

Не все жители поселка, видел он, здоровались с Вознесенским. Кто-то совсем не знал его, и это удивляло. Кто-то смотрел на него как ученик на директора школы. Кто-то, едва завидев его, спешил обойти его. Но были и другие. Они здоровались с Вознесенским за руку, что-то говорили, становились подчеркнуто внимательны и улыбались. Вознесенский тоже что-то говорил им, тоже улыбался, на что-то смотрел, а потом все другие смотрели на это же. Диме хотелось послушать, о чем интересном они там говорили. Ему представлялось, что все, что делалось вокруг, сначала делалось где-то в одном месте и только потом везде. Сначала все придумывалось, потом делалось. Придумывали такие люди, как Вознесенский. Не это ли было самое интересное в жизни? Но разве кто-нибудь расскажет какому-то школьнику, как это делалось? Разве его приняли бы всерьез? Наверняка сочли бы, что он лез не в свое дело. От него просто отмахнулись бы. Да и он, скорее всего, мало бы что понял. Ведь не понял же он отца, пытавшегося что-то объяснить ему. Наоборот, все стало еще непонятнее. Так было и раньше. Всегда чего-то он никак не мог понять. И чувствовал: вопросы накапливались в нем.

«Что это она?» — подумал Дима.

Вознесенская не разрешила дочери играть в лото. Девочка обиделась, всего только на миг обиделась, но тут же привычно подчинилась и приготовилась смотреть, как будут играть другие.

— А почему ей нельзя? — сорвалось у него, но мама незаметным толчком локтя, глазами под опущенными ресницами и шевелением губ запретила: «Не вмешивайся!»

Но было уже поздно. Вознесенская в упор смотрела на него. Ее взгляд наполнялся нараставшим возмущением, и Дима не выдержал, отвел глаза. Впервые она смотрела на него так непримиримо. Она вообще не собиралась как-либо считаться с ним.

Но разве это было неожиданно для него? Разве все в ней нравилось ему? Когда Вознесенская находилась у них, она почти не вставала с дивана в большой комнате и не позволяла себе пройти по квартире. В ее присутствии ничего не обсуждалось и не осуждалось. Она не оставляла без внимания ни одного необычного звука или движения, настораживалась и, лишь убедившись, что ничего дурного не произошло, успокаивалась. Она и Диму, когда тот появлялся, оглядывала так, будто он, забывшись или увлекшись, мог поступить опрометчиво. Внимательно следила она за дочерью, все время тихо одергивала ее. Дима недоумевал, что могла сделать предосудительного такая послушная девочка. Как-то, причесывая ей волосы, Вознесенская вдруг поспешно, как бы оправдываясь за дочь, как бы и себя выдавая этим, оглянулась, заметил ли кто, что ее дочь проявила недовольство. Сам того не замечая, Дима уже не испытывал при Вознесенской желания быть лучше.

— Ты почему все время убираешься перед ее приходом? — раза два спрашивал он маму, поспешно наводившую порядок в квартире.

Мама отмахивалась от него.

Дочь Вознесенской тоже уже не привлекала Диму. В отличие от его сестер она ни разу не предложила им во что-нибудь поиграть или куда-нибудь пойти, но всегда, если мать позволяла ей, принималась играть с ними. Однажды он удивился, девочка вдруг улыбнулась,  с а м а  улыбнулась и посмотрела на него. Только миг  с а м а  смотрела, но тут же стала прежней.

«Так вот почему она такая», — догадался Дима.

Увенчанная бантом головка девочки, ее округлая фигурка, внешнее сходство с матерью — все было хорошо, но как бы вовсе не ее. Аккуратность, ухоженность, внятный голос и ровное поведение — все шло от матери, самой же девочки как бы не было.

Увидев перед собой карту, всего одну вместо трех (это все-таки позволила ей мать), девочка обрадовалась, но так тихо, что Диме стало еще обиднее за нее. Если бы так поступили с ним, он вообще не стал бы играть. Сейчас он решительно не соглашался с Вознесенской. Почему, в самом деле, нельзя было девочке играть в лото, пусть даже на копейки, которые все равно возвращались родителям? Значит, и он вел себя плохо, если играл в лото? И если открыто радовался и открыто огорчался? Почему Вознесенская вообще боялась плохого? Почему считала, что дурное будто пряталось где-то совсем рядом и только ждало случая проявить себя, а хорошее все время должно быть настороже?

Вознесенские пригласили их в гости. Уже забылся испорченный вечер, когда и у них в гостях находились Вознесенские. Тогда Дима впервые увидел Вознесенского в привычной обстановке. Он был весел и общителен. Такими же были все гости. Все произошло в конце вечера. Отец на что-то обиделся и возбудился, а Вознесенский его успокаивал. Как был прост и все понимал Вознесенский и как потерял себя и ничего не хотел понимать отец. Впервые Дима видел человека, который какими-то главными человеческими качествами несомненно превосходил отца.

Вознесенский встретил их в дверях. Дима еще не видел его таким приветливым. Но еще больше обрадовало Диму то, что тот совсем не походил на жену, не беспокоился, что могли подумать о нем. Когда все выпили, когда вечер уже набрал силу, он вдруг взял слово и сказал что-то такое непозволительное, что его жена тут же вскинула на него сразу потяжелевшие медлительные глаза и даже за локоть слегка потянула к себе. Предостережение не остановило Вознесенского. Непозволительное (если бы не беспокойство жены Вознесенского, Дима и не подумал бы, что говорить такое нельзя) состояло в том, что Вознесенский всем мужчинам по очереди расхваливал их жен. Жены были довольны и рдели, а мужья, получая дружеский выговор, невольно притихли. Он и о своей жене сказал что-то почти запретное, отчего она тоже медленно зарделась и уже не пыталась останавливать мужа. Решительность и легкость, с какими пренебрег он всякими запретами, восхитили Диму.

«Да Вознесенский лучше всех!» — подумал он.

Вознесенского Дима видел редко, но с этого вечера, встречая его, всякий раз радовался, что снова видел его. Хотелось узнать, что чувствовали, на что обращали внимание Вознесенский и такие, как он, люди. Кто, как не он, и такие, как он, люди, направлявшие жизнь других людей, лучше знали, что было хороню и плохо и как следовало вести себя. Диме представлялась какая-то недоступная ему высота жизни, откуда было видно все самое важное. Как хорошо, как интересно можно жить!

Глава шестнадцатая

Какая красная земля! Весеннее солнце сыпало искрами, и все вокруг сверкало как вода. Они подошли к ряду длинных домов с маленькими окнами на уровне колен. Пол в доме, куда они вошли, оказался, к удивлению Димы, не деревянный, а земляной, но гладкий и без единого комочка и сора. Человек, встретивший отца у входа, улыбался.

С коротко подстриженной головой на такой же ширины шее, голый до пояса, с массивными, будто надутыми пальцами босых ног, человек был неправдоподобно тугой и сильный. Он тут же натянул белую ношеную рубашку, всунул ее в тесные штаны, выступавшие не только на коленях, но на всех его выпуклостях, и засучил рукава на широких жилистых руках. Удивили Диму его странно беспокойные глаза, смотревшие одновременно и снисходительно, и неловко.

Вход в длинную, с неполными перегородками комнату располагался выше земляного пола. Стол, вбитый ножками в землю, кровати у стен из неоструганных досок, самодельная мебель — все было как в настоящей квартире. Были и двое нестеснительного вида мальчишек, в одном Дима узнал крепыша со стадиона, и тоненькая подвижная женщина с ускользающе внимательными глазами. Женщине тоже было будто неловко за кого-то, может быть, даже за пришедшего взглянуть, как они жили, отца Димы.

— Здесь еще можно жить, — сказал отец. — А у Сомовых, у Кошевого… Вы были там? Сходите.

— Знаю, — сказал человек. — А кто виноват?

Названные фамилии не убедили его. Еще меньше они убедили его жену, следившую за отцом. И Сомовы, и Кошевой могли, как понял Дима, жить лучше, если бы приложили руки, а не рассчитывали только на помощь.

Отец заговорил об огородах. К огородам претензий не оказалось. Не было претензий и насчет воды, дров, отхожих мест. Не было претензий ни к чему, что человек мог сделать своими руками. Он даже электричество, когда дали провод, провел себе сам. Человек все время улыбался своей сложной улыбкой, иногда не соглашался, иногда ничем не мог возразить отцу и едва ли надеялся, что когда-нибудь будет жить в настоящей квартире.

А Диму возбуждало все: и весеннее сверкание вокруг, и странный дом с земляным полом, и люди, жившие здесь как в самой земле. Все вызывало в нем чувство какой-то первобытной близости к земле, желание хоть немного побыть в этой близости с нею.

Только когда зарывшиеся в землю бараки остались позади и как бы совсем в другом мире, неожиданно пришло недоумение: вот как, прямо на земле, почти как первобытные, еще жили люди в его время! А он чему-то там радовался, почти завидовал им. И стало жалко человека, хозяина половины барака, куда они заходили, жалко было особенно потому, что был тот такой сильный, снисходительный…

— Пап, а почему им не дадут хорошую квартиру? — спросил Дима.

— Ничего нет.

— А скоро будет?

— Неизвестно.

То, что увидел Дима и что еще не однажды он увидит, постепенно стало для него символом недопустимости жизни, какой в его время еще жили люди, символом-протестом против неизвестно кого и чего. И что бы ни говорило ему о жизни иное, что бы и как бы ни делалось для того, чтобы улучшить эту жизнь, кого бы и как бы ни награждали за всевозможные успехи, он всегда помнил, как в его время еще жили люди, и не верил, что ничего нельзя было сделать в ближайшее же время.

А тогда он впервые почувствовал бессилие, а отец сказал:

— Они тут еще хорошо живут.

Глава семнадцатая

Однажды Дима удивился. Оказалось, что он не просто выучил урок, а  з н а л  его. Небывалое чувство: вдруг прибавилось свету и он увидел новый порядок. Слушая учительницу, он теперь не просто понимал ее, а  з н а л  то, что она рассказывала. Он становился единомышленником учительницы и тех учеников, которые тоже  з н а л и.  Как на единомышленника смотрели на него учительница и эти ребята.

Дома тоже стало иначе. Мама была довольна им и не скрывала этого перед приятельницами. Отец вдруг останавливал на нем странно пристальный взгляд.

Жизнь приобрела прежде незнакомое Диме свойство: устойчивость и определенность течения воды в реке. Это как раз и требовалось ему. Он чувствовал себя включенным в обязательный для всех людей жизненный процесс. Поэтому, отправляясь в школу, он с таким достоинством укладывал в портфель свое ученическое хозяйство, поэтому не позволял себе оказаться неготовым к урокам. Он вдруг понял, что хотел бы жить в Широкой Балке все время. Все здесь стало ему своим. И стало своим потому, что он был с ребятами. Без них один он никогда не испытал бы того, что он испытал, не узнал бы того, что он узнал, один он и вообразить ничего подобного не мог бы. Это для них строился на холме новый кинотеатр, а на большой речке новый добротный мост. Для них поставили на стадионе длинный ряд лавок и повесили сетки на футбольные ворота. Для них тянули водопровод. Теперь он знал, что ожидало его и каким ему нужно быть. И поселок, и школа, и ребята еще крепче свяжут его с жизнью. Построят не только кинотеатр и мост, не только, об этом он узнал совсем недавно, железную дорогу, но будут строить все, что необходимо для интересной и счастливой жизни.

Он пошел к Вознесенским. Там давно сидел отец, и Дима был уверен, что назад его не отправят. По крайней мере, какое-то время ему удастся там побыть, послушать…

Еще ни разу он не был во второй комнате Вознесенских и сейчас удивился ее пустоте. Кроме освещенного солнцем небольшого стола, там находились диван и этажерка в углу. На столе стояли наполовину выпитая бутылка водки и две рюмки, лежали две вилки, и что-то находилось в блюдце. Без пиджака, без галстука, но как всегда в отдававшей свежестью белой рубашке, темноволосый, подстриженный и побритый, с алым лицом, Вознесенский был возбужден. Он еще больше возбудился, когда радио, передававшее песни, петь перестало и заговорило о нем. Кто-то расхваливал Вознесенского и призывал голосовать за него.

— Я здесь! — отозвался он и поднялся, очень яркий в белой рубашке, худой и беспокойный, заходил перед столом. — Я здесь, здесь! — восклицал он. — Я самый лучший, голосуйте за меня!

Он оглядывал отца весело и уверенно, и это только показалось Диме, что Вознесенский посмеивался. Он не посмеивался. Что-то серьезное занимало его.

Отец сидел непривычно смирный, смотрел на Вознесенского с заметной почтительностью и, высоко обнажая желтоватые зубы, улыбался.

Вознесенский сел, но не успокоился, заговорил о Широкой Балке, о крае, о каких-то неожиданных переменах. Дима не очень понимал, о чем он говорил, но ясно стало одно: то, что делалось в жизни, не так просто делалось.

— А когда построят большой кинотеатр за стадионом? — решился спросить Дима.

Вознесенский отвлекся, посмотрел пристально, ответил:

— Денег нет.

— А когда тем людям, что в бараках, там еще пол земляной, дадут квартиры? — снова спросил Дима.

— Ты подожди, не лезь, — сказал отец.

— Вот он тоже требует, — не Диме, а отцу, превратившемуся в почтительное внимание, ответил Вознесенский. — Недавно в крайкоме прошло совещание. Были…

Получалось, что кинотеатр больше строить не будут. Останутся и бараки. Кто-то на совещании дал какие-то разъяснения, кто-то сверху распорядился лично. Широкая Балка могла повременить и, может быть, вообще ничего не значила.

Вознесенский не замечал Диму, убежденно, как свою позицию, разъяснял отцу данный момент.

Известие, что поселок не станет районным центром, что нового кинотеатра не построят и люди, жившие в бараках, там и останутся, лишь поначалу расстроило Диму. Оказалось, что никаких личных надежд с этим он все же не связывал, как ни обидно было, что все теперь откладывалось на неопределенное время. Пожалуй, больше задело его то, что за Широкую Балку решали какие-то другие люди. Не понравился и Вознесенский. Так мало, оказывалось, значила для него Широкая Балка. Больше всего, однако, задели Диму почтительные улыбки отца…

Дима видел Вознесенского еще несколько раз, но встрече уже не радовался и чувствовал, что был дальше от пего, чем от других людей.

И все же жизнь по-прежнему продвигалась в необходимую сторону. Вожатая, молодая женщина с красным галстуком, красиво очерченным лицом и приятно волевым как у диктора из «Пионерской зорьки» голосом, не скрывала, что они могли стать пионерами. Приняли их в апреле. В белой рубашке было прохладно, галстук ало подсвечивал лицо, и появилось такое чувство, что им разрешили быть лучше. Смущенный своей заметностью, он шел домой. Хотелось снять галстук, аккуратно сложить его и держать в комоде среди самого чистого белья на дне ящика, чтобы никто нечаянно не мог взять его.

Глава восемнадцатая

И вдруг все кончилось.

— Какую путевку? — спросил он.

— В санаторий.

— Я лучше дома останусь, — сказал он.

— Не выдумывай! — сказал отец. — Тебе там понравится.

— Не хочу я никуда, — возразил он. — Что мне там делать?

— Это очень хороший санаторий. Не всем удается достать путевку, — настаивал отец.

Так вот почему его отправляли. Потому что не всем удается достать путевку, а отец достал.

— А ты отдай, — сказал Дима.

— Перестань! Никто от путевок не отказывается.

Дима продолжал препираться.

— Мы все равно скоро уедем отсюда, — сказал отец.

Как? Зачем? Ведь он только начал по-настоящему жить…

— Мадьяров отправляют домой, — объяснил отец. — Мой лагерь ликвидируется.

Все. Не нужно стало противиться санаторию. Ничему вообще противиться стало не нужно. И что это? Широкая Балка уже не казалась ему своей. Он и ребят, кроме Женьки и Веры Чайка, вдруг всех позабыл. Вот как все обернулось

Каждый день их водили по зеленому, заборчатому, жаркому городку. Шли пара за парой в майках, трусиках и ботинках Куда-то шли, даже если не хотелось. Он видел и как бы совсем не видел, не хотел видеть посыпанные желтым песочком дорожки, красными камешками обозначенную линейку, деревья и траву между дорожками, чувствовал и как бы совсем не чувствовал мреющий свет солнца и тепло нарождавшегося знойного дня…

На это обширное поле пришли засветло и развели костры. Но вот трава потеряла цвет, залегшая по окраинам темнота стала приближаться, небо пропало. Дима ходил по холодеющей земле от костра к костру, но всякий раз возвращался к своему отряду… Наблюдать, как гулял в костре огненный ветер, как ветки и сучки становились черными, а затем снова превращались в красные, малиновые и оранжевые угли, было интересно, но это не сближало его с ребятами. Вот так же отдельно, как бы только самому, становилось интересно ему, когда они, пройдя по лесу с дурно пахнущей куриной слепотой, от которой побаливало в голове, с кустами красных красивых ягод, которыми можно было отравиться, пришли к реке у скалы под названием Петух. Название скалы и прыгнувший с нее в лазурную глубину матрос, гибелью которого стала знаменита скала, пробуждали любопытство. Дима карабкался по скале, из ее недр почему-то сверху широкими тонкими лентами выливалась на скользкие мшистые выступы прозрачная вода. Он пил ее, прохладную, вяжущую рот, очень чистую и, представлялось, глубокую. Вожатый вернул его почти от вершины, действительно походившей на петушиный гребень.

Только однажды Диме стало по-настоящему интересно. Он как раз вернулся к своему костру, когда ребята дружно запели: «Это чей там смех веселый? Чьи глаза огнем горят?»

Показалось ему, что ребята пели о себе, потому что глаза у них и в самом деле блестели в темноте изменчивыми огоньками.

«Когда они успели уйти?» — забеспокоился он.

Только что на фоне костров всюду угадывалось движение и Дима слышал песню. Теперь поле зияло непроглядной пустотой и безмолвием.

Подобное уже было. Их повели тогда в горы, круто поднимавшиеся из равнины. Над кромками гор небо было светлее, будто наверху там все было другим. Поразили огромность гор, внезапность их появления: вдруг поднял голову и увидел их. Особенно поразила громада кирпичного здания у откоса горы. Малиновое, охряное, серое, снаружи оно выглядело целым, а внутри оказалось пустым и мертвым, стояли одни только стены с проемами окон. Ни до, ни после этого здания ничто не виделось Диме таким огромным и никогда не казались такими маленькими люди. Рядом на одна выше другой площадках, соединенных извилистой, каменистой дорожкой, находилось горское кладбище. Здесь Дима и потерялся. Он оказался словно в другой стране. И будто не он, а кто-то другой вместо него ходил и разыскивал отряд. Зачем так много людей собралось здесь? Что интересного находили они в этих могильниках, под которыми лежали покойники с нерусскими именами? Они тоже когда-то жили, а теперь лежали, и над ними ходили другие. Но что это? Теперь всюду находилось не множество разных людей, а везде, представилось Диме, ходил какой-то один и тот же человек, сам на себя смотрел, сам себе уступал дорогу. Дима чувствовал, как нарастала в нем паника. Но отряд нашелся. На площадке внизу.

Дима вышел на дорогу. По обе стороны ее было черно и глухо. Пошел крупными каплями дождь. Большая зеленовато-желтая луна освещала одно только небо рядом с собой. Такая же большая луна ярко светила из луж. Под верхней луной навстречу Диме летели раздерганные груды облаков. Когда луну наверху закрывало, лужи становились темными, а остальная дорога светлее. Было трудно разглядеть, куда ступать. То, что было светлым и даже блестело, вдруг оказывалось твердой дорогой, а он ступал на темное. Тогда он наступал на светлое и поблескивавшее, но теперь это было лужей. Он все время попадал в лужи. Он не хотел, чтобы его хватились, и спешил. Чтобы не ошибаться, куда ступать, и не ждать, пока луна отыскивала окно в летящих облаках, он приседал и щупал дорогу руками.

Дождь усилился. Куда идти? Не заблудился ли он? И от того, что он был один на дороге, что, казалось ему, опаздывал, что промок и выглядел, наверное, грязным, ему хотелось заплакать. Впереди всюду мерцали окна бесчисленных домов. Он узнал огни на возвышении и обрадовался, что шел правильно. Теперь дождь освежал, очищал, оправдывал. Дождь смыл слезы. Дима умыл руки и лицо дождем и вдруг почувствовал, что ему хорошо, что он счастлив. Он уже не обращал внимания на лужи.

В полдень вожатый сказал:

— Тебя там зовут.

На траве у ограды, подложив под голову руку и от солнца прикрыв лицо фуражкой, лежал отец. Он взял фуражку, открыл глаза, сказал:

— Поедем.

— Куда?

— На Сахалин.

Лицо у отца было желтое, нездоровое.

— Тебе очень плохо?

— Несколько дней малярия, — сказал он. — Ты возьми, что там у тебя есть.

Дима сходил.

— До свидания, — сказал он ребятам и вожатому.

Сейчас он впервые по-настоящему посмотрел на них. Ребята оглянулись, и он понял, что они уже забыли его.

Сквозь стекло кабины полуторки солнце обжигало руки. Жара и пыль лепились к лицу как мошка. Отец закрывал глаза, налитые вялой желтизной, и сваливал голову на плечо. Руки у него были горячие как угли. Ему было по-настоящему плохо. Это была не какая-то там головная боль от куриной слепоты. Это было не какое-то там одиночество.

Глава девятнадцатая

Дима и прежде знал, что людей было много, но не столпотворение на вокзалах, не теснота в поезде, не густо заселенные пространства за окнами теперь занимали его. Открылось другое:  л ю д и  ж и л и  в е з д е.  Он тоже мог жить, учиться, дружить с ребятами в любом из мест, мимо которых проезжал. Он ходил бы вот по этой тропинке, что поднималась на железнодорожную насыпь из глубокого зеленого оврага, купался бы в этой мутной речке, где под душно нагревшим землю солнцем плескались большие и совсем маленькие ребята. Их загоревшие тела казались обмазанными жидкой грязью. Кто-то там не стеснялся, был совсем голый.

Жили не только люди. Все вокруг радовалось свету и теплу. Всходили поля, зеленели деревья и трава. Всюду светило солнце, проливался дождь, шевелил траву и деревья ветер.

В Москве, однако, все будто смешалось. Людей в ней было как-то слишком много. От этого, чувствовал Дима, он тоже становился другим, один из тысяч и тысяч. Он не мог бы объяснить, что это означало, но  т а к и м  он быть не хотел.

«Вот тут все и было», — подумал он, когда подходил с отцом к Красной площади.

Он словно бы вспомнил обо всем, что знал о Москве, но, конечно, не вспомнил, а просто знал, что  т у т  в с е  и  б ы л о.

— А где Мавзолей? — было первое, о чем он спросил.

Отец показал. Он уже не болел и снова был самим собой.

— А где живет Сталин? — был второй вопрос Димы.

Оказалось, что в башнях Кремля ни Сталин, никто из главных людей не жили. Они жили в каких-то других домах и на дачах. Все на площади выглядело как на открытках и было неправдоподобно близко.

«И Сталин здесь ходит, как обыкновенный человек», — подумал он.

Было странно, что ко всему на площади можно было подойти и потрогать. Отец перечислял названия министерств, каких-то других важных учреждений, фамилии больших людей, что стояли во главе этих министерств и учреждений. Получалось, что этим большим людям как бы лично принадлежали монументальные здания, мимо которых отец вел его. В голосе отца слышалась почтительность.

— Пап, а где министерство ассенизаторов? — съерничал он.

Над монументальными зданиями пылало солнце. Оно пропекало вельветовый костюм Димы, стягивало лицо. Тени от людей, от фонарных столбов, от деревьев будто еще больше загромождали улицы, и без того переполненные машинами и нескончаемыми толпами.

— Тише! — сказал отец быстро и приглушенно. — Нельзя так говорить.

Говорить так было почему-то действительно нельзя.

— На этой улице?

— Что?

— Министерство ассенизаторов.

— Перестань-ко, перестань! — прорвалось в отце знакомое.

— Ты мне покажи.

— Перестань! — явно забеспокоился отец.

Москва была огромна и непривычно тесна.

«Что им всем тут надо? — думал он о заполнявших улицы людях. — Зачем они все собрались сюда?»

— Нравится? — спросил отец.

— Ничего тут такого нет, — чувствуя, что его заносит, ответил Дима.

— Не выдумывай-ко, не выдумывай! — недовольно сказал отец.

Дима не выдумывал. Ему не нравилось, что памятные всей стране места были так обыденно доступны. Конечно, все было необыкновенно, красиво и внушительно. Но почему он должен был восхищаться? И чем он должен был восхищаться? Тем, что ничего такого не было в других местах? Разве что-то одно должно было обязательно быть лучше, а другое хуже? И значит, люди, что жили в других местах, были хуже тех, что жили в Москве?

Он знал, что был несправедлив к отцу. Разве отец что-то сделал ему плохое? Разве вообще кто-то сделал ему плохое? Разве, что бы там ни было, Кремль не был Кремлем, Красная площадь Красной площадью, Минин и Пожарский Мининым и Пожарским?

Но именно такой значительной и обыденной, монументальной и тесной, красивой и обыкновенной Дима навсегда запомнил Москву. Для него она только тем отличалась от других мест, что была как бы в середине страны, как бы на перекрестке всех дорог, и тем, что тут все и было.

Когда они наконец снова сели в поезд, Дима почувствовал облегчение. Снова можно было быть самим собой, а не одним из тысяч и тысяч.

Глава двадцатая

День был большой, светлый и теплый. Издалека пространственно светило солнце. Среди зеленевших полей виднелась деревня с тополями и черемухами. Они слезли с попутной машины. По желтоватой проселочной дороге пошли к перелеску за деревней. Земля в первую минуту казалась странно твердой и как невидимый порог поднималась под одеревеневшими ногами.

Прошли деревню и перелесок. Вид новых полей, разбросанных всюду густых и темных других перелесков, еще одной деревни, как загон огороженной со всех сторон высокими жердевыми изгородями, а с обоих концов широкой единственной улицы еще более высокими жердевыми воротами, был привычно чужим. Только дорога, походившая на две параллельные пыльные тропинки, чужой не казалась. Такие дороги Дима помнил по прежним приездам в деревню, он узнавал их, когда смотрел из окна вагона.

Прошли еще один перелесок, и Дима почувствовал, что вступил в замкнутое, как поляна среди леса, пространство. Что-то за ним с отцом закрылось как двери. Сразу стало тихо и приятно тепло. Солнце светило теперь не где-то там далеко у себя, а прямо над ними. Стали чаще и будто приблизились перелески. Места вокруг уже не казались чужими. И хотя впереди снова развернулось большое поле, дальний край которого уходил в луговую низину, а за нею сплошной стеной поднимался лес, Дима уже с интересом поглядывал по сторонам. Что-то, даже это большое поле и лес за низиной, было знакомо ему.

«Да ведь мы почти пришли!» — догадался он.

Все вокруг было так же, как два года назад перед Широкой Балкой, когда он шел с отцом в деревню. Так же было тихо и тепло. Так же приходил в движение воздух, но, едва собравшись в ветер, рассеивался, и начинало припекать солнце.

Он не помнил, как выглядели его двоюродные сестры и брат, но тетю Настю, их мать, помнил. Бабушку же, мать отца, он сейчас видел совершенно отчетливо и даже как бы ощущал ее присутствие.

Чем ближе подходили к деревне, тем ощутимее становились воспоминания Димы. Он дышал тем же воздухом, жил теми же впечатлениями. Виделись изба с полатями, на которых он плакал, напуганный ожидаемым светопреставлением, за избой сени, за ними клеть, деревья черемухи, в огороде засыпанная землей и обросшая травой баня с маленьким квадратным оконцем и подвальным входом в тесный предбанник без дверей. За огородами тянулись поля. Целыми днями было тихо.

Сейчас они шли лесом с глубокими колеями, прорезанными колесами телег. Позади остались длинным клином вдававшаяся в лес деревня, речка в крутых оранжево-красных берегах, вода, медленно стекавшая по почерневшим мшистым бревнам плотины. Дорога тянулась высоким коридором. В одном месте будто вошли в пещеру, стало мало света, сухо и пыльно. Здесь все было как опилками усыпано хвоей, оплетено жилами обнаженных корней, широкие нижние лапы елей, сухие корявые веточки, пыльные стволы обметала паутина.

Отец свернул на мелькнувший просвет, в глубокий и узкий луг. Поднимаясь, луг расширялся, по сторонам его тянулся лес, сначала темный и плотный, потом реже и светлее, а дальше он почти кончился, стало широко. Удивила ощутимость воздуха. Дима срывал с густых кустов теплые темно-синие ягоды с вязким привкусом хвои.

— Это вереск, — сказал отец.

Было жарко, отец снял фуражку и расстегнул китель, а Дима снял пиджак. Неслышно проседала под ногами мягкая трава и рядом под солнцем блестела. Воздух колыхался. Кусты вереска отдавали духотой. Дима вдруг уменьшился, слился с землей, безвестным существом пробирался по широкому лугу и реденькому подлеску. Неожиданно набежал и затих вдали ветерок. На взгорье наконец показалась деревня.

Они поднялись. Дима сразу узнал здесь все. Как одиноко стало ему, когда отец уехал, а он остался с бабушкой. Сейчас он шел с отцом по упиравшемуся в ноги зеленому бугру улицы по-взрослому уверенно и твердо. По-взрослому прямо и твердо смотрел. Он внутренне окреп и готов был встретить не только какое-то там преставление света.

Бабушка длинным ухватом доставала из печи чугунок. Увидев их, она вытерла тонкие жилистые пальцы о фартук и, пришептывая: «Димушка!», подошла к нему и поцеловала легкими сморщенными губами. Он узнал ее сухую горячую руку, неловко почувствовал прикосновение ее лишенного выпуклостей тела. В простых, как рубашки, длинных платьях его двоюродные сестры не двигались с места. Он поймал любопытный взгляд аккуратной узенькой Анюты и мельком оглядел широкую Мотю. С ее плоского лица взгляд едва сочился.

Пока ждали тетю Настю, в избе потемнело. Мыча вошли в деревню коровы. Каждая останавливалась у своих ворот. Блеяли овцы и козы. Сорвалась с места и побежала Анюта. Мотя кинулась за ней. Плоско и быстро ступая, она вся наклонялась вперед, голова была наклонена еще больше. Бабушка пошла доить корову, принесла крынку парного молока, налила в кружку. Дима отпил, стер с губ пену.

В большом платке, в мужском пиджаке, в юбке, в сапогах, вошла и стала у порога низенькая рыжая тетя Настя. Улыбка растянула тонкие губы, лицо осветилось, стало нескладным, как у девчонки, она сказала:

— Здравствуйте! Митя-то вырос как, какой большой стал-то!

— Я не Митя, — возразил Дима.

— Это то же самое, что Дима, — объяснил отец.

— Это по-нашему, по-деревенски, — сказала тетя Настя. — Корову-то доила? Чем гостей кормить будешь? — без улыбки тут же спросила она бабушку, была недовольна, что корова, может быть, недоена.

— Справились. Тебя ждали, — примирительно ответила бабушка.

Еще не совсем довольная тетя Настя отворила двери, высоко поднимая ноги, переступила низкий порог. Под длинным пиджаком ворохнулся вокруг сапог широкий подол юбки.

В сенях кто-то бойко заговорил, и в избу весело и шумно вошел в выпущенной из штанов рубахе босой Никита. Явно радостно поздоровавшись с дядей, он оглядел Диму, какое-то мгновение изучал его, будто спрашивал, смогут ли они подружиться.

Тетя Настя вернулась без платка, в платье, с опрятно уменьшившейся головой, с стянутыми в комочек на затылке реденькими волосами, умытая, доброжелательная.

Ужинали деревянными ложками из большой миски, в которую бабушка вывалила из чугунка паренную на молоке картошку, схваченную темной корочкой. Бабушка первая облизала ложку. Потом она убирала со стола, ходила по избе тенью, а тетя Настя расспрашивала отца о жизни. Слушая отца, чему-то радовался и хохотал Никита. Анюта поглядывала на гостей остренькими заинтересованными глазками, а Мотя будто не видела их, хотя и смотрела.

— Совсем не работала? — восхищенно переспросила тетя Настя.

Ей не верилось, что ее невестка не работала, что можно было жить не работая.

Спать легли в клети. Необычно рано. Все пронизывал острый запах сушеных трав, муки в засеках, резко пахло паклей, натолканной между бревнами стен, тулупами и валенками. Помнилась баня перед ужином. При свете керосиновой лампы он не сразу разглядел раскаленные камни под печкой, котел с дымно блестевшей водой, черный ковш в кадке с холодной водой, добавляемой в котел. Отец и Никита обливали камни, и сухой мутный пар резал глаза, обжигал горло и легкие. Дима мылся над тазом на короткой низкой лавке, а потом в липкой прохладе тесного предбанника выпачкал о земляной пол ноги. Сейчас он долго не мог заснуть. Погруженная в тишину и тьму вселенной деревня уже спала. Странный интерес к самому себе овладел им. Что он такое? Что такое все вокруг? Как чувствует себя отец? Думает ли об  э т о м?

Когда Дима проснулся, в квадратном оконце клети снопом искрился солнечный луч. Он падал на привязанный к табуретке домашний ткацкий станок, похожий на лопату с узким черенком из старого потемневшего дерева, и освещал клеть. Везде стояли какие-то ящики. Кучами лежали зимняя одежда и подшитые валенки. На стенах как сабли висели косы.

Дима вышел в сени, прошел в разогретую солнцем избу, увидел сухие добела выскобленные лавки, сходившиеся в углу под образами, стол и пол, наряженный разноцветными тряпочными половиками, и не застал там ни отца, ни бабушки. За окном зеленым лаком блестела улица. В золотистой дымке жужжащих крыльев тяжело билась о жесткий свет оконного стекла большая муха. Мухи поменьше тихо позванивали.

Он вышел во двор, наполовину прикрытый плоским навесом из жердей и соломы. Здесь было прохладно. На досках, что были положены от крыльца к задним воротам двора и огороду, стояло ведро с водой, отражавшей солнце. В сапогах, в галифе, белой нательной рубахе с засученными рукавами, громко фыркая, отец умывал лицо и шею водой из ковша, который держала бабушка.

За завтраком ели блины, макая ими в смесь из яиц всмятку и растопленного масла. Бабушка суетилась. Вчера при тете Насте радоваться она не хотела. Анюта и Мотя принесли корзинку земляники. Запах ее заполнил избу. Он напомнил Диме лес, нагретые солнцем опушки. Он мысленно увидел себя там и захотел побегать, и побежал, остановился у стенки леса, перед его глубиной.

После завтрака вышли в деревню. Тишина охватила их. Все вокруг было неподвижно и как бы ощущало свой собственный вес. Прошли к тополям. Шума, простора здесь было больше, чем во всей деревне. Смотрели на погруженное в тень поле внизу, на темный плотный лес за ним, на открывавшиеся пространства, в которые, искрясь, беззвучно ввинчивалось солнце.

«Вот здесь я полз», — подумал Дима, вдруг почувствовав что-то отдаленно похожее на то, что тогда произошло с ним.

В полдень, выпив молока, отец уехал. В деревне стало будто еще тише, еще зеленее, еще неподвижнее. Плотнее были тени и ярче блеск травы. Но слышен был шелест черемух за избой.

Он вышел. От полутора десятков изб стали появляться ребята, кто его возраста, кто младше, кто совсем маленький, все одинаковые и рубашками, и брюками, которые, наверное, никогда не были новыми, и тем, что ни у кого не было обнаженных до плеч или хотя бы до локтей рук, и тем, что были босые. Он вглядывался в лица, искал в них знакомые выражения и не находил. Но ребята приближались, их широко открытые глаза явно были обращены к нему. Они уже были рядом, ближе некуда, и, глядя на него, терпеливо ждали чего-то.

Он предложил:

— Давайте играть в войну!

Они молчали и не мигая смотрели на него.

Он увидел под деревом палку, поднял ее, изобразил стрельбу из автомата:

— Тах-тах-тах-тра-та-тах!

Они смотрели на него без всякого выражения.

— Палки будут вместо автоматов и сабель, — стал объяснять он, отдал свою палку одному, а себе поднял другую. — Одни будут нападать, а другие обороняться.

Они стояли и по-прежнему не мигая смотрели на него. Он находил и совал им в руки палки. Руки были как неживые.

«Не умеют? — догадался он. — Никогда не играли в войну?»

— Теперь надо разделиться, — сказал он.

Никто не сдвинулся с места. Кто-то палку выронил.

«Не понимают! — стало ясно Диме. — Никогда не играли».

Это озадачило его.

Но вот кто-то, раскрыв ладонь, показал ему маленькие хрупкие яички. Он никогда не видел таких, но сообразил сразу.

— Где? — спросил он.

Гнезда были под козырьками окон.

— Пойдем, — позвал он.

За сухими теплыми перышками рука наткнулась на что-то кожистое, запотевшее и слабое, и стало противно. Потом всякий раз, когда рука лезла под козырек, было противно.

Стали сбивать гнезда с деревьев. Они хлопьями падали на землю. Одно гнездо лежало высоко в развилке, и нужно было залезть на тополь, чтобы скинуть его. Никто не полез.

«Никогда не лазили? — догадался он. — Не могут?»

В нем росло недоумение. Он почти все делал один, а ребята смотрели. Он полез, увидел широко, на все гнездо раздвинутые клюв и крылья, полуголое влажное тело, с отвращением сбросил гнездо. Почти взрослая галка упала камнем, длинными скачками шарахалась от ребят, а они кидали палки и не попадали в нее. Дима почти слетел с дерева, перелез через жердевую изгородь, за которую заскочила и, ударяя по траве крыльями, заковыляла галка, и только тогда заметил, что за ним никто не полез.

«Не полезли! — подумал он. — Через изгородь никогда не лазили? Да что они в самом деле!»

Недовольный, что все делать нужно было самому, что птица уходила, он побежал за нею, нагнал и занес над ней палку. Галка откинулась на крылья, ее блестящие глаза с ненавистью, погибающе и, показалось ему, сознательно смотрели на него и на палку. Этого он уже не мог вынести и, отбросив палку, пошел прочь.

Больше никаких игр он не пытался заводить.

— Приходи завтра ко мне, — говорил Никита. — Что делать-то будешь?

Приглашал Никита не в первый раз. Диме идти не хотелось. Зачем? Смотреть, как работал Никита? Но оставаться в деревне тоже становилось не лучше. Он ловил на себе странные взгляды старух, малышей и редких взрослых. Так смотрят на то, что непонятно, что видят впервые. Может быть, он и был здесь первый такой. И он решил пойти. Вдруг почувствовал, что ему нечем было занять себя и он как бы перестал быть. За деревней его встретил блеск открытых солнцу пространств и тишина, тени за комками пашни и трава по краям поля. Вдоль глухой стены леса лошадь тянула каток по ссохшимся бороздам. Никита увидел его и закричал.

Дима, спотыкаясь о комья, пошел напрямик. Он видел, как обрадовался ему Никита, и удивился этой радости. Так еще никогда не радовались ему. Он забрался под плоскую деревянную крышу катка. Мухи садились на круп обмахивавшейся хвостом лошади и вились вокруг ее косматой головы. Дима не заметил, как стал рассказывать об Урале и Кубани.

— Ого-хо! — восклицал Никита. — Вправду?

— На аэродроме воровали порох авиационный, такой продолговатый. Или разворачивали бикфордов шнур, а порох из него в гильзы. У донышка гильзы протирали отверстие и порох к нему дорожкой насыпали. Делали игрушечные танки, пушки, в ряд выстроим, подожгем порох, как начнет бабахать, громко, один раз всех напугали!

— Ого-хо! — восхищался Никита, показывая все свои неровные зубы. — Вправду?

— Один раз я пригоршню пороха бросил в печку, так мне огнем в лицо, порошинки впились, — рассказывал Дима. — А тол взрывают знаешь как?

Он помнил, как долго они ждали взрыва, и свое разочарование, что так ничего и не вышло.

— Пень вырвало с корнем, — впервые солгал Дима.

— Ого-хо! — гоготнул Никита. — Здорово!

Все больше удивлялся Дима тому, как интересны были Никите его рассказы. Он чуть было не рассказал о деньгах, что подарил ему отец в день рождения, но удержался, говорить об этом Никите было нельзя.

— Пойдем завтра со мной в школу? — приглашал Никита.

— А что там делать?

— Получать аттестат.

— Какой аттестат?

— За семь классов.

Что-то вдруг изменилось, стало на новые места. Когда Никита успел? Вот как, оказывалось, все было на самом деле. В Диме было сейчас и уважение к Никите, и ощущение какого-то неравенства между ними, и сознание того, как много должно было пройти времени прежде, чем он тоже закончит эти семь классов, как вообще долго было ждать настоящей взрослой жизни.

Село находилось километрах в четырех. Еще издали Дима увидел острый купол церкви и кресты. Перед селом церковь закрывал перелесок. Никита шел босиком. Блестящие черные хромовые сапоги он нес на плече и только в перелеске надел на голые вытертые о траву ноги.

Школа оказалась одноэтажной и деревянной. Трава у низеньких ворот ограды и у крыльца, с которого начинался длинный коридор, была протерта. Ребята выглядели много старше Димы, и ему было неловко, а небольшой среди них Никита, весело показывая зубы, что-то быстро говорил и каждому протягивал руку. В школе, где учился Дима, всегда было много шума и движений, а эти оказались медлительны, обстоятельны в своих белых и темных рубахах, в черных и серых пиджаках и брюках, в сапогах. Дима видел, как один побежал за другим и догнал, потому что тот не увертывался. Когда оба вернулись, все еще возбужденный догнавший довольно похлопывал товарища по плечу…

Как радовался Никита аттестату! Гогоча на всю реку, в сшитых дома узких длинных трусах он сразу полез в воду, а Дима долго не раздевался, стесняясь высокого оранжево-красного берега и села за ним… Он завидовал Никите. Без усилий вскакивал Никита на оживавшую под ним лошадь, торопил ее, заставлял звучно бить копытами по зеленому бугру улицы. А у Димы, когда он тоже напросился сесть на лошадь, захватило дух. На такой шаткой высоте он сразу потерял себя, своенравная кобыла, невпопад подкидывая его, шла не туда и не так, как ему хотелось, и в любую минуту могла сбросить его. Он и слетел с нее, когда спускались к речке по крутому склону луга, перелетев через ее голову, упал под мелькнувшие над ним ее большие ноги, а Никита потом ловил ее на своей лошади. В деревню Дима возвращался, подпрыгивая за спиной Никиты. Несколько дней больно лопалось схваченное твердой кровяной коркой растертое место.

Никита всегда был занят, косил траву на сенокосилке и вручную, боронил, возил. Мотя и Анюта ухаживали за скотиной, помогали матери в поле. Диме было стыдно ничего не делать. Он ел их хлеб, пил их молоко. Не потому ли так косо смотрела на него тетя Настя? Он не мог понять, как она относилась к нему. Неужели отец не оставил ей денег или мало оставил?

На работы поднимались рано. В длинной рубахе, сквозь которую проступали низенькое тело и вислые груди, тетя Настя сразу находила юбку, блузку, пиджак, обводила маленькую голову большим платком, подтыкала его у шеи. Диме нравилось, как она, укрывшись со всех сторон, уходила в глухие сумерки, когда казалось, что моросил дождик, а это выпадала роса.

Он тоже втянулся в работу. Сначала он открывал ворота корове, носил воду из колодца, делал все, что можно было подать, поднять, принести, что не требовало сноровки. Как мог помогал он сгребать сено в зароды. Каждый предмет, каждое движение имели свои названия. Он не знал их. Его непонятливость и неловкость вызывали скрытые улыбки мужиков и баб, а глухонемую Маню приводили в восторг. Ладная, ловкая, резиново-упругая, она тыкала пальцем в свой красный мясистый рот, в короткий язык, которому было тесно во рту, двигала руками, пальцами и губами, громко мычала и крякала. Он не мог ничего сообразить, она прижимала руки к животу и, корчась в потугах смеха, не могла ни держать вил, ни граблей, ни чего-то делать еще. Он еще больше недоумевал, она еще больше сгибалась, падала в сено на круглые крепкие колени, вся содрогалась там…

Дни запоминались привычным ощущением избы, из которой только что вышел, деревни, из которой шел в поле… Солнце поднялось уже высоко, слышна была перекличка невидимых птиц, в голубом удалении перемещалось небо, за деревней в поле люди на передках телег с навозом и лошади казались маленькими. Он тоже возил навоз. Он не понимал лошадь, а лошадь не понимала его, и они никак не могли выехать из коровника. Навоз накладывали бабы, ось задних колес зацепилась за стойку, а сзади кто-то въезжал еще. Он думал, что его будут ругать, но уже знакомый ему дядя Федор вывел лошадь под уздцы, и дальше они поехали сами.

Сначала Диме было неловко оттого, что он ничего не умел, но потом у него стало получаться, он смотрел на мир уже легко и, возвращаясь с работы, был доволен собой.

Ветер ворошил запахи деревни. Запах навозной трухи, коровьих лепешек, парного молока и животного тепла дрожал во дворах. Тек яд невычищенного курятника. Высыхающей щепой пахли новенькие лапти, что давала ему бабушка. От земли веяло теплом. Тепло шевелилось как тополиный пух. На гумне бабы трепали лен, пыль оклеивала нос. Мужики вили веревку. Сизая веревка пахла сосредоточенным запахом пакли.

«Вот откуда здесь веревки! Они сами их делают», — понял вдруг Дима и вспомнил все веревки, какие видел, старые, треснувшие, мягкие как вата, а эта была упругая и жесткая, длинно извивалась по темневшей в сумерках улице.

Диме нравилось, когда вся деревня собиралась вместе. Так было, когда жали, расстилали лен. Мужики, их было мало, уставали быстрее баб. Тетя Настя не отдыхала совсем, шла, склонившись к льну, впереди всех, выпрямлялась, откидывала жидкие волосы с закрасневшего лица.

— Дима, сбегай, принеси, там в клети брусок, — просила она.

Он только и ждал очередной просьбы, побежал, пошел. Ноги вязли в траве, ветер бередил поля, деревня встретила его сквозняком во дворе избы…

Каждый новый день представлялся Диме шире, вместительнее прежнего. Леса вокруг соединялись в близкий круг и тихим вниманием обводили поля и людей. И получалось, что это не просто шло время, а это что-то делали мужики и бабы, ребята и он, чем-то человеческим и потому важным заполнены были дни.

А вот и отец. Как обрадовался Дима два года назад, услышав его родной голос! Тогда он сразу решительно отделился от деревни и перестал замечать ее. Сейчас прежнего душевного движения навстречу отцу не возникло в нем. Обнимая его, отец улыбнулся неуверенно, будто был в чем-то виноват перед ним.

Глухо стучали двери. К окнам приникли сумерки. Бабушка подоила корову и выпустила ее в стадо.

— Пойдем. У нас нет времени, — сказал отец.

Светало быстро. Пока завтракали, поднялось солнце. Румяные побеги зари легли вдоль деревни.

Бабушка поцеловала Диму сморщенными легкими губами. Никита просил:

— Приезжай! Николай Николаевич, дядя Коля, пусть он приедет на следующий год!

Тетя Настя улыбалась и походила на взрослую девчонку. Из глаз широкой Моти сочился серенький едва ощутимый взгляд. Как на интересное событие будто издали смотрела на уезжающих узенькая Анюта. Такими и запомнились Диме все: стояли неловко, как у порога чужого дома.

Сейчас тетя Настя нравилась ему. Может быть, он ошибался, думая, что она была недовольна им. Но Мотя ему так и не понравилась. Она все время смотрела на него так, как если бы не видела его. А с Анютой ему было легко. Они оба, казалось ему, одинаково видели и понимали, будто были из одного класса.

Сели на телегу и свесили ноги. Съехали в длинную зубчатую тень леса. Оттопыривая узкий круп, лошадь упиралась задними ногами в твердую повлажневшую дорогу. В полукруге снижавшихся полей, наполовину прикрытых тенью леса, деревня на взгорье была так хороша, что Дима вдруг позавидовал Анюте, остававшейся там: так захотелось ощутить на себе низкий греющий свет молодого солнца, стоять возле избы, жмуриться и расти, как дерево.

Их вез дядя Федор. Он был старше отца, заметно ниже его ростом, в брюках, заправленных в сапоги, в пиджаке, в темной рубашке с глухим застегнутым воротом, в сплющенной фуражке. Все на нем и сам дядя Федор были какого-то одного с избами и землей цвета. Сколько помнил Дима, дядя Федор всегда был верхом на лошади или на телеге, с молотком, топором, варом, которым сучил толстые нитки и потом подшивал ими валенки, с косой, с серпом и никогда без чего-нибудь такого. Оп укладывал стог, вил длинную, от избы до избы, веревку, поил и кормил лошадей. Все, что делалось в деревне, делалось тетей Настей, глухонемой Маней, Никитой и, главным образом, дядей Федором.

В лесу было свежо и тихо. Верхушки елей грелись в лучах невидимого солнца. Дядя Федор держал на коленях вожжи и, как обычно, молчал. Глядя на него, Дима вдруг осознал, что уезжал насовсем. Но что это?! Чем дальше они отъезжали, тем меньше в нем оставалось желания жить в деревне. За лесом, за обмелевшей речкой в оранжево-красных берегах, за бугром поля и очередным перелеском Дима ясно увидел, какой бесконечно маленькой была деревня по сравнению с тем, что было еще, и уже твердо знал, что не мог бы все время жить в ней. Теперь ему стало жалко Анюту, которая, наверное, на всю жизнь оставалась в деревне. Так стало жалко, будто он сам оставался там. Потом ему стало жалко и Никиту, и тетю Настю, и бабушку, но как-то странно жалко, одним сознанием. Как и два года назад, деревня вдруг снова перестала существовать для него. Совсем другая, несравнимо более широкая, значительная и интересная жизнь представлялась ему впереди. Но сначала нужно было добраться до дороги, по которой ходили машины, потом доехать до железнодорожной станции сесть в поезд…

Глава двадцать первая

Не прошло и часа, а уже мнилось, что ехали давно, слились с движением поезда навстречу новым местам. За окнами теперь все выглядело иначе, чем до Москвы. Там проезжали как бы по разбросанным всюду окраинам одного большого города, здесь однообразно тянулись безлюдные места, немногочисленные люди жили далеко друг от друга. Кто они? Что заставило их жить так далеко от остальных людей?

Побуждаемый странной необходимостью что-то видеть, он смотрел в окно, бессознательно откладывая в бездонную копилку памяти впечатление за впечатлением: отдельное дерево, опушку леса, столбы с провисавшими между ними проводами, безвестную деревню у безымянной речушки, большую станцию, неожиданно большой разделенный холмами и оврагами город…

Калеки и нищие уже утомляли. Никогда Дима не видел их столько. Все просили милостыню. Просили сами и просили с детьми. Отрабатывали милостыню игрой на шарманке, на балалайке, на гармони, своим и детским пением, жалобным речитативом, улыбками и печалью детских лиц, схваченных тинкой забвения. Продавали свернутые в пакетики листки бумаги с предсказанием счастливой судьбы каждому, кто их покупал, и фотокарточки с изображением моря, курортов, пальм, цветов, голубков и червовых сердец, с надписями «Люби меня, как я тебя», «С приветом», «Не забывай» и даже со стихами.

Просили милостыню в нутро перевернутых фуражек и шапок, в расстеленные на земле тряпицы, в алюминиевые кружки, в жестяные банки из-под консервов, в открытые ладони протянутых рук…

Просили везде, где было больше людей: у магазинов, кинотеатров, на перекрестках улиц, на вокзалах, в поездах. Целыми днями перемещаясь из вагона в вагон, одни уходили, уползали, укатывались, на их место приходили, приползали, прикатывались другие.

Удивляли разнообразием одежды: донашивались довоенные тесные, будто подростковые, пальто, пиджаки и брюки, из солдатского шинельного сукна делались тужурки, зипуны, штаны, обмотки, шарфы и шапки, в дело шли мешки, много было фуфаек и брюк на вате, тонких, почти бумажных, штанов…

Были без одной руки или без одной ноги, совсем без рук или совсем без ног, с руками и ногами, но слепые… Ходили с культями, обмотанными тряпками, или ничем неприкрытым зажившим мясом, на двух костылях и с одним костылем, на слоновьих обрубках ног, завернутых в размочаленное тряпье или даже обшитых снизу кожей, случалось, и хромовой. Те, у кого ног не было, использовали вместо костылей деревянные опорки или ездили на самокатах с шарикоподшипниками. Вся их жизнь, представлялось Диме, проходила теперь на уровне колен и бедер нормальных людей. Неудобно, нельзя было смотреть на них внимательно. Как они забирались в высокие вагоны? Вопрос этот занимал Диму, пока он не увидел: где пассажиры, где сами проводники поднимали калек с земли в тамбур. Кого-то поднимали, кого-то не замечали, кого-то гнали прочь.

Настороженно смотрел Дима на увечных и нищих. Не хотелось быть рядом с ними, особенно с калеками, особенно с теми, у которых торчало зажившее мясо. Мнилось, что они своими оставшимися руками, ногами, частями их тянулись к нормальным целым людям, хотели и его вовлечь в их изувеченную невозможную жизнь. Трудно было вынести взгляды, что бросали они на пассажиров в спину, вслед, со стороны. Они уже знали свое новое место, знали, что с ними не хотели, не могли иметь ничего общего нормальные целые люди, и не смели теперь смотреть на них открыто и на равных.

Запомнился Диме один инвалид. Он стоял у перил широкой лестницы у оживленного рынка и ничего не просил. В поблекшем опрятном кителе, подтянутый, с жестким волевым тщательно побритым лицом, без правой руки и половины правой ноги, замененной коротким костылем, он смотрел на оглядывавших его прохожих непримиримо и, наверное, про себя говорил каждому: «На моем месте вы не такими бы стали». На перилах лежала фуражка с несколькими рублями и монетами. Отец взглянул на него как на прежде во всем превосходившего его товарища и виновато положил в фуражку десять рублей.

Но не это больше всего задевало Диму. Он видел, что только что, обращаясь за милостыней, калеки были смирными, добрыми и искренними, но, получив ее, они уже не испытывали к целым людям благодарности. А как они хитрили, лгали, ни во что не ставили честность, добрые чувства!

В Новосибирске он видел, как на углу главного здания вокзала дрались безногие. Дрались руками и короткими палками жестоко, остервенело, до ран и крови, покрывшей их темные, как у кочегаров, лица, разорванную рубашку на одном и расстегнутый на грязно-смуглой груди пиджак другого. Никогда не видел Дима так много и такой яркой крови. Оба были на самокатных тележках, оба широки и могучи, темны и жилисты. Прибежали милиционеры, медицинская сестра в распахнутом белом халате над голыми коленками, прибежали в тот самый момент, когда всклокоченная голова одного поникла, глаза на широком каменном лице затянулись сначала пленкой, потом веками, и он дал себя увести.

— Почему они дрались, пап? — спросил Дима.

Кто-то, удивив его тем, что такое могло быть, бесстрастно-убедительно объяснил:

— Они дрались за самое доходное на вокзале место.

Смутная догадка однажды вошла в сознание Димы, когда он смотрел на калек. Он вдруг вспомнил свои недобрые выходки и особенно недобрые мысли, вспомнил не сами эти выходки и мысли, а то, что они были у него, и как-то даже не очень удивился тому смутному, что вошло в него. Неужели, если бы он не был целым нормальным человеком и был бы уже взрослым, он тоже мог так одичать и ожесточиться? И лгал, обманывал, как кошка, таскал бы все, что лежало не так, или, дожидаясь подачки, как дворовая собака, вилял бы невидимым хвостом? Всего на миг, меньше чем на миг ощутил себя Дима в таком положении и понял: т а к э т о  и  б ы л о  б ы  у  н е г о.

Поезд все шел. Среди желтовато-зеленой равнины Дима еще издали заметил скульптуру из светлого камня высотой с четырехэтажный дом. Она походила на великана, ушедшего в землю по грудь. Это была скульптура вождя. Точь-в-точь таким выглядел Сталин в бюстах больших и малых, на портретах, на открытках.

Говорили, что скульптура эта была сделана из стоявшей здесь скалы двумя заключенными, что один заключенный упал с нее и разбился, а другой довел работу до конца и был освобожден. Впервые Дима узнал о заключенных. О ворах, бандитах, убийцах он знал. Эти были другие. Кто они? Почему эти двое, осужденные на двадцать лет за что-то, направленное против Сталина и страны, сами взялись возвести скульптуру вождя? Разве так могли себя вести настоящие враги? Или даже враги преклонялись перед Сталиным? И таких, как эти двое, понял Дима по замечаниям пассажиров, было много. Как о чем-то запретном, молчали о них взрослые. Что-то знал об этом и молчал отец. Оказалось, что сидел когда-то даже такой человек, как его любимый маршал.

— Об этом нельзя говорить, — сказал отец.

Что-то нельзя было делать в жизни. Что-то в жизни было запрещено для всех. Что-то те люди совершили против. Против кого? Против Сталина? Против всех? Против нас? Что можно вообще такое сделать, чтобы это было против нас? Но почему нельзя было даже спрашивать об этом?

— Помолчи, помолчи!.. — осаживал его отец.

…Поезд все шел. Страна за окном менялась. У Байкала она изменилась еще раз. В поезде носилось слово «омуль». Особенно нахваливали омуль с душком. Весь вагон ел эту рыбу и необычно много говорил. Купил и тоже нахваливал омуль отец. Мама ела внимательно и соглашалась с ним. Пассажиры закрывали окна от наполнявшего тоннели дыма. Потом окна открывали и смотрели на окруженное сопками великолепное озеро, на его прозрачную воду.

За Байкалом страна опять изменилась. Сопки были такими, что густой хвойный лес на них больше напоминал траву, чем деревья, поезд уменьшился до игрушечных размеров, а пространства вокруг замкнулись и сжались. Оглушенные вязкой тишиной пассажиры говорили тихо, как в мертвый час, или, борясь со сном, поминутно засыпали. В который раз проснувшись, Дима услышал глухой будто сквозь вату перестук колес, посмотрел на маму, спавшую на нижней полке под простыней. Вдруг что-то произошло, кончился мертвый час, разом зашевелились и заговорили пассажиры, проснулась и пришла в себя мама, проснулся и, как маленький, улыбнулся Диме отец, брат подался по коридору в знакомое место. Поезд выезжал из плена сопок, лес на них уже ничем не напоминал траву. Дима прыгнул с полки…

Выбрасывая из труб и трубок струи пара и дыма, паровоз впереди состава неутомимо крутил колесами. Привычной изгибающейся линией бежали за ним вагоны-дома. Дни заполнялись хождением по вагону, выходами на перрон на остановках, слезанием и залезанием на подножки тамбура, ожиданием сигналов отправления поезда.

— Почему ты не можешь посидеть на месте спокойно, Дима? — спрашивала мама.

Но как было усидеть! Напрасно мама беспокоилась, что он мог отстать от поезда. Только бы не увязывались за ним сестры и брат. Это из-за них ему приходилось все время возвращаться.

Как-то пробиваясь к выходу из вагона, он будто сам на себя посмотрел и удивился, куда это он так рвался. Будто кто-то в нем действовал независимо от него. Сойдя на перрон, он лицом, грудью, всем телом ощутил охвативший его поток тепловато-свежего воздуха, широко и стремительно летевшее над станцией облачное небо и уже сознательно удивился тому независимому и самостоятельному, что было в нем. Он шел по перрону и чувствовал свое место в двигавшемся навстречу ему огромном пространстве.

Никогда еще не ощущал себя Дима так необыкновенно. Он воспринимал все как бы дважды, сначала все видел, потом разглядывал то, что видел будто со стороны, будто откуда-то еще. Он и на людей сейчас смотрел иначе. Ему казалось, что он уже знал их, не лично каждого, а какого-то одного общего человека, что был в каждом.

— Тебе чего, мальчик?.. Ты кого-нибудь ищешь, мальчик?.. Проходи, мальчик! — слышал он.

Было странно, что люди не подозревали в себе этого общего человека, что находился в каждом, не догадывались, что видели, слышали, делали что-то одно и то же, одного и того же хотели. Дима не задумывался, было ли то, что представлялось ему, на самом деле. Так выходило само собой. Он и в себе чувствовал этого общего человека. Он вдруг представлял себя каким-нибудь пассажиром, все равно, был ли это мужчина или женщина. Самое трудное было признать своим новое тело, новый внешний вид. Запомнилась задержанная сознанием догадка: может быть, все равно, как выглядеть, кем быть, куда ехать?

Поезд все шел. Отец уже давно сменил не одних слушателей, всем сообщал, где он когда-либо был, куда ехал сейчас.

«Зачем он все это рассказывает? — недовольно думал Дима. — Кому это интересно?!»

Больше всего отец говорил о больших людях. Это был знакомый Диме мир. Сейчас, слушая отца, он вдруг увидел, что этот прежде единый мир состоял из множества больших и малых миров, каждый во главе с каким-нибудь большим человеком. Там были или одни шахтеры, или одни металлурги, или кто-то еще. Когда выполнялся план, там наступало процветание. Отпускались дополнительные средства на строительство домов, в избытке завозились товары, продукты в магазины и на базы, подчиненные выполнившему план министерству, главку, тресту, разнообразно поощрялись, хорошо зарабатывали рядовые и особенно начальствующие люди.

«Почему он все время говорит об этих людях?» — думал Дима.

Получалось, что смысл жизни людей, ее значимость состояли в том, кто, где и кем был, какими обладал правами и властью. Получалось, что только большие люди один что-то значили.

«Неужели им интересно слушать это?» — думал Дима о слушателях отца.

Кому-то, видел он, в самом деле было интересно. Кто-то, как и отец, восхищался характером больших людей, особенно же властью, какой они располагали. Кто-то слушал с недоверием и будто удивлялся отцу. Бывало и так, что отец, как на стену, натыкался на твердый взгляд возражавшего ему человека и внутренне настораживался, ему нужны были более доверчивые слушатели.

Больше всего вызывало у Димы недоумение отношение больших людей к простым людям. Что-то странное было в том, как, судя по рассказам отца, была устроена жизнь. Получалось, что простые люди должны были чувствовать себя обязанными только потому, что о них помнили и заботились. Как личную обиду вдруг принял Дима эту зависимость простых людей от людей больших. Выходило непонятное: чтобы все было хорошо, простым людям следовало обязательно благодарить больших людей.

Поезд все шел. Станции и разъезды стеной окружала природа. Ее было здесь несравнимо больше, чем людей, выносивших к поездам вареную картошку с луком, малосольные огурцы, кедровые орехи в ведрах и мешках.

Уже поговаривали об Уссурийском крае, Приморье, Сахалине и Камчатке. Отец весь превращался во внимание.

Хабаровск оказался большим. Огненно-рыжее солнце висело над его окраиной. Ветер ворошился в деревьях, листья блестели и все разом выплясывали на ветвях. По трамвайным проводам и рельсам скользили огненные блики. Раздавались лязг и шипение. Все вызывало впечатление непрерывности и слитности здешней жизни. Неожиданное многолюдство обрадовало Диму. Значит, они здесь будут не одни, их тут будет много. Может быть, думал он, видеть разные места ничуть не хуже, чем жить все время на одном?

Из Хабаровска выехали вечером. В вагоне долго не включали свет. Ночью Дима проснулся от толчка, всунул ноги в ботинки и, как был, в майке и трусах, вышел в тамбур. Моросящий холод мгновенно проник к телу. Желтый свет лампы под жестяным колпаком на столбе выделял проводника в черной шинели и фуражке, ближний вагон и станционный домик. Вокруг угадывался поселок. Как и в вагоне, в домах там тоже, наверное, было тепло и спали люди. Везде можно было жить. Поезд тронулся. Гудок паровоза один прозвучал в ночи. Дима замерз и вернулся в вагон.

По каменистой земле он сошел к берегу навстречу широким наплывам непривычного запаха. Вдоль светлой узкой полосы, захламленной выбросами приливов, плескалась вода. Присев на корточки, он протянул руку к ее отчужденно подвижному холодному телу и поднялся: не хотел бы он здесь купаться. Его взгляд охватил пространство вдоль берега, деревянный пирс и водный двор порта, забежал к горизонту. Море вдали было однообразно большим, в сизой дымке, подхватываемой ветром, но чем ближе, тем больше движения чувствовалось в нем. Интереснее всего было у берега. Не то привлекало, что воды было так много, а то, что каждым вздымавшимся и опадавшим холмиком она была как бы всей водой.

— А чем тут пахнет? — позже спросил он отца.

Оказалось, что пахло само море. Запах будто отделял его от суши, море дышало им и выдыхало его.

— Это от водорослей, — сказал отец. — Японцы их едят.

Берег поднимался откосом из перемешанных с землей камней. Такая земля, заметил Дима, была здесь везде. Такие же камни, но отдельно, всего два камня, лежали у самой воды. Как и вода, они являлись не просто камнями, каких много, а всеми камнями, из которых, представлялось Диме, был сложен Сахалин.

Сахалинскими стали для Димы и темновато-прозрачный воздух, и медленно рассеивавшийся туман неба, и солнце, неожиданно осветившее пирс и водный двор порта.

Дима пошел назад. Скучившийся город с освещенными солнцем передними домами весь стоял перед ним. Узкими дворами тянулись с близких сопок улицы. Дома воспринимались отдельно от земли, на которой стояли.

Все люди на Сахалине, такое чувство возникло у Димы в первые же дни, оказались как-то особенно сплочены и в то же время каждый являлся будто сам по себе. Называя остальную страну Большой землей, они как бы отделяли себя от прежней жизни и явно на что-то надеялись. Отец долго не мог найти работу, которая устроила бы его. Приходилось все время переезжать. Удивил поезд с маленьким паровозом и несколькими маленькими вагонами. Под знаменитым здесь Чертовым мостом в глубоком стометровом распадке ели выглядели реденькими кустиками. Запомнились приземистые прибрежные города и поселки, неожиданные в таких дальних краях, теплые солнечные дни с шелковым полотном затишных ветров и желтыми полями искрившегося моря, нашествия холодного моросящего воздуха и гряды островерхих, как шлемы, волн, затоплявших пустынные берега. Он видел полные рыбы трюмы и палубы рыбачьих катеров, и однажды блестящим, как витрина, солнечным днем море раскрыло перед ним глубины неведомой жизни. Он вдруг почувствовал всю Рыбу, еще дышавшую огненно-красными жабрами, еще трепыхавшуюся в обильной прозрачной слизи, бившуюся упругой плотью, не дававшуюся, коловшую, ранившую руки, но вот уже заживо распоротую, расчлененную, с настоящей кровью, что застывала на его руках как его собственная кровь. Недра моря поражали необычностью обитавших в нем скатов, трепангов, крабов, креветок, морских звезд, морских лисиц и каких-то устрашающего вида безобразных чудищ с щупальцами-змеями. Все это бугрилось, сжималось, расползалось, отвердевало. Запах свежих потрохов распространялся как дыхание моря.

Наконец остановились в Южно-Сахалинске. За городом виднелись сопки. Небо уходило в беспредельность. Маленькое яркое солнце представлялось где-то над самым краем.

Воображение рисовало за сопками водный холм океана.

«Вот где я еще побывал», — подумал Дима.

Может быть, то, что он видел и еще увидит на Сахалине, как раз и будет отличать его от сверстников, от многих других людей, кто этого не видел.

Как события личной жизни принимал Дима и перемены в необычной сахалинской природе. Всюду желтела, становилась оранжевой и жесткой листва. Потихоньку снимали одежду и оставались голыми деревья и кусты. На жухлой земле, обметанной инеем и покрытой льдинками крошившихся лужиц, дул устойчивый осенний ветер. Сохранившиеся на ветках листья стучали друг о друга как стеклянные. Небесный свод пустовал. Но вот клочьями необычно белой ваты густо повалил снег. Он шел полдня. Когда он кончился, всюду стало тихо и ярко. Но так продолжалось не долго. Мир на глазах становился бесцветным и скучнел. Скучнела мама. Очень заметно скучнел отец. Короткие дни разделялись длинными ночами. Ненастье накрывало город одной крышей. Иногда капризы природы возбуждали. Однажды город завалило почти до верха домов. Машины и люди двигались по высоким коридорам, прорытым в снегу. Все люди становились как бы соседями в одной коммунальной квартире. Потом был первый весенний ветер. Все больше становилось теплых солнечных минут и часов. Снег сочился и поблескивал. Сегодня его было меньше, чем вчера.

Глава двадцать вторая

Южно-Сахалинск не походил на города материка. Своих, русских построек здесь было мало. Русская жизнь заполняла японские дома с дощатыми стенами и тонкими раздвигающимися дверями. На всем еще хранились следы ни на что не похожей исчезнувшей жизни: на задворках и свалках валялась странная обувь без задников, с деревянными колодками, с отведенным для большого пальца местом в раздвоенном носке; на билетах в кино можно было прочесть прежнее наименование города; в городской бане в выложенном мелкой необыкновенно гладкой плиткой маленьком бассейне, в котором прежде любили сидеть в теплой воде и тесноте японцы, теперь, больше из любопытства, баловались русские; высокое деревянное здание непривычной архитектуры стало музеем. Больше всего поражало Диму то, что в исчезнувшей чужой жизни все было маленьким, будто иноземцы жили какой-то игрушечной, не вполне настоящей жизнью.

В доме, который отвели Покориным, жил японский писатель, страдавший туберкулезом. Писатель был худ, бесцветен как мокрица, в заношенном и потончавшем темном пиджаке и брюках, с голыми, чистыми, сухими ступнями ног в деревянных шлепанцах. Он оказался почти как русский: высок, совсем не узкоглаз, внимателен и прост. Только голые, не в носках, ступни вызывали у Димы неприятное чувство.

«Так одет, а писатель», — подумал он.

Когда отец привел его посмотреть дом, японская семья отъезжала. На заваленной скарбом тележке с двумя высокими колесами не было ни стола, ни стульев, ни другой знакомой мебели. Дима вошел в дом как хозяин.

Чужая жизнь еще теснилась в комнатах. Невыветрившийся запах ничего не напоминал. Дима ходил по покрывавшим пол циновкам без следов от кроватей и табуретки, заглядывал в пустые ниши с раздвинутыми дверцами, поднимал с пола брошенные хозяевами маленькие толстые книги на чужом языке в виде знаков, похожих на скелеты насекомых.

«Как они без стульев, без кроватей жили? — думал он. — Прямо на полу».

Поглощенный необычным видом своего будущего жилища, Дима не сразу заметил, что был не один. В комнату, где он рассматривал книги, вошел сам писатель-японец. Они столкнулись взглядами, взрослый человек и мальчик, и Дима устыдился, будто совершил что-то предосудительное: считал себя хозяином того, что не ему, а этому японцу принадлежало. Они поняли друг друга. Писатель тоже не ожидал встретить в еще своем доме радовавшегося русского мальчика. Окинув комнату последним взглядом, японец вышел так же неслышно, как вошел.

Радостное чувство явно убавилось в Диме. Не увидел он, чтобы и писатель был доволен. Может, эта японская семья вовсе не хотела уезжать. Не хотелось думать, что над ней и другими японскими семьями совершалась несправедливость. Не хотелось, чтобы вообще совершалось зло над кем бы то ни было.

«Может, у них в Японии и дома никакого нет, — подумал он о писателе. — Дадут ли им там квартиру?»

И все же несправедливость совершалась. Наверное, этот больной писатель не был виноват, как не были виноваты и они, русские, кому теперь переходил дом и кто как бы совершал эту несправедливость, но писатель все-таки уезжал, а они все-таки занимали его дом.

«Неужели это наши так сделали?» — подумал Дима, но тут же вспомнил, что японцы были заодно с немцами, все время угрожали и только ждали подходящего случая напасть на его страну.

«Они сами во всем виноваты», — решил он.

Пусть, как говорил отец, этот писатель не воевал и только писал книжки, но не мог же он писать против своих. Значит, он сам виноват в том, что теперь, когда Япония побеждена, вынужден был оставить свой дом.

«Что им всем нужно от нас? — думал Дима. — Мы же не лезем к ним!»

Он готов был забыть о писателе-японце. Не появись тот, он просто радовался бы своему новому дому и ни о чем не думал бы. Самое неприятное было то, что японец видел, как он радовался в чужом доме. Только это и было по-настоящему неприятно. Только это заставляло Диму теперь невольно как бы оглядываться, будто снова кто-то мог застать его за каким-нибудь предосудительным занятием.

— Пап, а почему мы захватили Сахалин? — спросил он.

— Раньше весь Сахалин тоже был нашим, — сказал отец.

— А почему его отдали?

— Его не отдали, его отняли, — объяснил отец.

— А они не нападут на нас снова?

— Не нападут, не нападут.

— А американцы?

Он надоел отцу с вопросами.

Глава двадцать третья

Маленькая тщательно прибранная учительница с подвижным сухим лицом и все замечавшими глазами требовала к себе всего внимания. Невыученный урок, отвлекающийся взгляд, постороннее движение воспринимались ею как личное оскорбление. Сначала Дима слегка побаивался ее. Но он старался все делать правильно и скоро был выделен ею. Она благоволила тем, кто хорошо учился, снисходила к тем, кто был прилежен, подозрительно смотрела на остальных. Диме нравилось, если она хвалила его, если вскидывала на него одобрительный взгляд.

Выделила Диму, назначив председателем совета отряда, и энергичная рослая пионервожатая с красным галстуком. Он носил на рукаве две красные нашивки. Три нашивки председателя совета дружины носил длинноногий сутулившийся переросток Леня Гликенфрейд. Дима отметил его в первые же дни: серьезный, в очках, под редкими поперечными волосинками бровей моргали внимательные глаза, крупно морщилась верхняя губа в черном пушке. Положение выделенных учеников сблизило их. Обоих ставили в пример классу. Леня таким примером был. Он на все давал исчерпывающие ответы. Его странное внимание к каждому абзацу и даже к букве удивляли Диму. С взрослой серьезностью относился Леня к пионерским обязанностям. Выслушав рапорты председателей советов отрядов, он в свою очередь рапортовал пионервожатой или директору школы и становился рядом с ними. Ему всегда поручали выступать перед школой, и его выступления звучали так же четко, как рапорт.

Дима сразу понял, что не мог быть под стать Лене. Тот явно во всем превосходил его. Не только тем, что каждую свободную минуту непременно читал какую-нибудь толстую книгу, это нравилось Диме, он решил тоже больше читать. Не только доскональным знанием учебного материала, это тоже можно было поправить. Главное превосходство Лени состояло в том, что он знал, что должен был делать председатель совета дружины, а Дима не знал, как ему поступать с отрядом. В самом деле, чем должен заниматься отряд? Понятно было, когда они всей школой, а не отрядом, убирали школьный двор, мели тротуары окружающих улиц, копали ямки для саженцев (Дима сам выкопал три ямки), но совсем непонятно было, когда они, выстроившись всеми отрядами, рапортовали, а потом кричали: «Всегда готовы!»

Получалось, что они за что-то расхваливали себя и были к чему-то готовы, на самом же деле, думал Дима, они ничего не совершали такого, за что их стоило хвалить, и ни к чему готовы не были. Но именно это с самым значительным видом проделывали пионервожатая и Леня, а у него вызывало чувство неловкости и требовало усилий. Все, казалось ему, было нужнее взрослым, чем им.

Неожиданно вожатая предложила написать заметку в стенгазету и выступить по радио. О чем писать? Дима так и спросил, а Леня все понял сразу. «Напиши, как ты учишься, как готовишься к урокам дома», — подсказала вожатая. Как он занимается дома? Да просто сидит за столом, пока не приготовит все уроки. «Вот об этом и напиши», — сказала вожатая. Об этом? Он написал. И прочитал заметку в стенгазете. Он будто хвалил там себя, на самом же деле ему просто нравилось учиться. Вожатая осталась довольна.

Даже учительница снисходительно похвалила его. А ему было не по себе. Но выступать по радио! «Расскажите, как вы собираетесь всем отрядом». — снова подсказала вожатая. Собирались они всего два раза. «Как помогаете отстающим», — подсказывала вожатая. Кто-то однажды ходил к двоечнику Вове. Раза три оставались в классе после уроков. «О дежурствах по классу тоже можно рассказать», — заметила вожатая. И об этом? О том, что они по очереди следили, чтобы в классе всегда был мел и чисто вытерта доска? Леня снова все понял сразу.

…Дима так и не написал выступления.

— Мы тебя сегодня набьем, — предупредил его одетый в заношенный костюмчик одноклассник и побледнел.

Бросились в глаза бедность костюмчика и взрослая решимость во взгляде. Дима сделал вид, что пренебрег угрозой. Он понял, что нечаянно кого-то обидел и его собирались проучить. В последнее время он позволял себе слишком многое. Перед звонком он забеспокоился. Сколько их будет? Он не заблуждался на свой счет, вовсе не был таким уверенным, каким, должно быть, казался.

Леня обещал ему книгу, и они вышли из школы вместе. Будет ли Леня драться? Дима вдруг понял: не будет. Вспомнилось, как однажды тот ходил вокруг драчунов и уговаривал ломающимся баском: «Перестаньте, перестаньте, что вы, маленькие?»

Впервые Диму смутила непрочность их отношений. Ничто не связывало его и с другими ребятами.

Драка не состоялась, но дружба с Леней кончилась. Дима еще не сознавал этого, когда шел с Леней, когда увидел в запущенных комнатах два шкафа книг, когда узнал, что все эти книги Леня прочитал, и почувствовал стеснение в груди, так обидно стало, что, наверное, никогда он не прочитает столько книг. Он не сознавал, что дружба с Леней кончилась, когда тут же усомнился, что все эти книги стоило читать, и раздумал брать, должно быть, интересный роман о Петре Первом.

С этого дня Дима невольно стал сторониться Лени и сблизился с ребятами, от которых, проводя время с Леней, отделился. Он слышал, как Леня выступал по радио, и вдруг обиделся, что не был приглашен. Но обида тут же прошла. Стало очевидно, что он не оправдал надежд вожатой и не мог оправдать их.

Леня выступил интересно. Получалось, что они жили увлекательно и целеустремленно. Нет, Леня ничего не придумал. Все было так и… не так. Разве они не следили бы за чистотой в классе, если бы не были пионерами? Разве он потому хорошо учился? И разве это не взрослые подсказывали им все? Если бы Диме снова предложили выступить по радио, он и после выступления Лени не знал бы, о чем он мог рассказать всем ребятам области.

Все стало на свои места, когда его сняли с председателя совета отряда. Дима не обиделся. Он даже почувствовал облегчение. В конце концов, это было не для него. И вообще непонятно для чего. Гораздо больше доставляла ему удовольствие дружба с Алексеем Кимом. Алексей ходил в резиновых сапогах, в зеленых хлопчатобумажных брюках и куртке, а зимой в ватнике и ватных брюках из такого же материала. Он был ровен со всеми и чуток, а когда следовало быть ловким, суетился и, часто передергивая телом и перебирая ногами, не мог занять удобную позицию. С ним было трудно. И легко обидеть. Всякий раз его обижали как бы дважды, как Алексея и как корейца. В нем и находилось как бы два человека. Один, как все, любил, если его хвалили, старался хорошо учиться и всегда быть с классом. Другой постоянно держался настороже. Дима чувствовал это, про себя жалел Алексея и думал: «Почему он все время помнит, что он кореец? Какая разница, кем быть?»

Дружба кончилась внезапно. Балуясь, Дима неожиданно сильно толкнул Алексея, и тот обиделся, будто толкнуть его так могли потому, что он нерусский. Дима извинился, обнял друга за плечи, но Алексей оттолкнул его руки и еще больше обиделся.

Потом были другие друзья и приятели. Кто-то сидел с ним за одной партой, кто-то ходил с ним по пути домой, кто-то бывал с ним в кино и восхищался наводившим страх на фашистов неуязвимым Зигмундом Колосовским.

Однажды невидимая прямая линия соединила его с девочкой, и что-то между ними вспыхнуло. Он отвел взгляд, но было поздно: девочка догадалась. Теперь всякий раз она встречала его взгляд понимающей улыбкой. После уроков он стал ждать ее на улице. Она приближалась неразличимой походкой, будто не двигала ни руками, ни ногами, и, ярко осветив его, прошла мимо. Не оглянулась. Он снова забежал вперед, заговорил, она снова, осветив его понимающей улыбкой, прошла мимо. Он долго смотрел ей вслед. Как пойдешь за нею, если там, где она жила, никто не знал его?

На следующий день невидимая линия снова соединила их. Но что-то стало иначе: он смотрел на открытое им чудо как бы издали. Через день чудо исчезло. В одном классе с ним посредственно училась обыкновенная девочка с косичками, с узеньким кукольным лицом и невнятным взглядом.

Иногда Диме казалось, что все, что происходило с ним, уже бывало с ним раньше и теперь повторялось. Он учился будто в той же школе, что была в Широкой Балке, проводил время с теми же ребятами. Все повторялось или, что было особенно огорчительно, обрывалось на самом интересном месте: на посадке саженцев, на уборке школьного двора, на дружбе с Леней и Алексеем, на увлечении девочкой и пятерке за подготовленный урок.

Глава двадцать четвертая

Что-то беспокоило. Не только сейчас беспокоило. Не только сегодня утром, когда, еще в постели, слушая прерывистое пение откуда-то налетевших к дому птиц, чувствуя, как широко и свободно нарождался новый весенне-летний день, Дима вдруг отчетливо ощутил разницу между тем,  ч т о  был он, и тем,  ч т о  было за окнами: все в мире происходило как бы без него.

Однажды, еще несколько месяцев назад, он понял, что был для постоянно хвалившей его учительницы всего лишь учеником, то есть чем-то зависимым и несамостоятельным. Он прочитал это в ее снисходительно-догадливом взгляде, каким она как бы просветила его, ожидавшего очередного поощрения. Тотчас, едва она так посмотрела на него, он тоже увидел ее другой, какой прежде не хотел замечать. Он увидел, что она не была ни доброй, ни отзывчивой, а была будто бы доброй, будто бы отзывчивой. А как нравилось ей становиться оскорбительно-вежливой и уличающе-справедливой! При появлении директора школы, завуча, других учителей и родителей она внутренне подтягивалась и, подчеркнуто внимательная, как бы опасаясь чего-то, не вполне доверяла им. И относилась она к ним по-разному: к одним уступчиво и на равных, к другим принципиально и сдержанно, к третьим свысока и даже пренебрежительно.

Он не обижался на учительницу. Он и тогда, когда она так посмотрела на него, невольно улыбнулся ей. Не одна она так по-разному относилась к людям. Так относились друг к другу все люди.

Удивил отец.

— Смотри, это генерал Шеренга! — сказал он почти шепотом.

Солнце светило, и бодрил утренний морозец. В реденьком тумане просвечивали обнаженные деревья. Дима увидел розово-сизую шинель, яркие, как вымытая морковка, лампасы на брюках цвета морской волны, белый шелковый шарф на шее, праздничную генеральскую фуражку. Генерал шел без видимой цели и так медленно, как никогда не ходили обычные люди.

Когда подошли совсем близко, Дима увидел Шеренгу крупным планом. Генерал был пожилой, но ухожен под молодого: на висках и затылке ровно подбриты начавшие светлеть волосы, сиреневой кожей лоснилось тщательно побритое и освеженное лицо. На лицо это, казавшееся уплотненным, как на землю по-осеннему светило весеннее солнце, на лице, как на улице, стоял легкий морозец, прозрачной сизой жидкостью налитые глаза ни на чем не задерживались. Глаза эти в одно и то же время видели всех и не видели никого. Когда генерал посмотрел на него и не увидел его, Дима успел заглянуть в них и понял, что туда, куда он заглянул, никого не пускали. Взглянув на генерала почему-то виноватыми и будто оборвавшимися глазами, отец заторопил Диму в сторону.

Сейчас Дима не помнил этого. Не помнил и чувства униженности, кольнувшего его, когда в другой раз он увидел, что отец внутренне пасовал и вкрадчиво улыбался каким-то совсем невидным собой начальникам. Непринужденные и естественные, признававшие друг друга, они, казалось Диме, не узнавали его. Конечно, Дима давно догадывался, что значил отец среди людей. Обидно было не то, что он, очевидно, не мог стать генералом, а то, что искал расположения людей, которые не желали замечать его.

Не было сейчас в Диме и чувства несправедливости, охватившего его, когда ему показалось, что люди были разделены на тех, кто пользовался какими-то преимуществами и вниманием, и тех, у кого не было этого. Иногда он ловил себя на том, что был даже доволен, что отец уже не представлялся ему значительным. Именно поэтому, намеренно не понимая отца, тянувшего его в сторону, он шел прямо на генерала. Если бы понадобилось, он тогда подошел бы к Шеренге и стал бы в упор разглядывать его.

— Молокосос! — по другому случаю и в другое время сказал ему отец.

Только поначалу Дима обиделся, отец никогда не называл его так. Обиделся, но понял, что это не должно было обижать. Разве не от родителей зависело его благополучие? Что бы он сам по себе значил без них? Представить это оказалось невозможно. Будто ничего тогда в нем не оставалось. Он был несправедлив к ним. Что могло быть ближе родных людей? И чем они были хуже других людей? Жизнь держалась на чем-то более важном, чем положение и звания. Отец был важнее. Мама была важнее. Ощущение себя и своей собственной жизни было важнее. Пусть у кого-то будет какое угодно положение, а у него и родителей остается только это. Диме казалось, что у всех начальников, перед которыми пасовал отец, вместо жизни было их положение. Еще неизвестно, что было лучше.

— Тебе будет трудно жить, — говорила мама.

Он не понимал ее.

Сейчас он не помнил ни этих ее слов, ни сына директора школы, женщины крупной и на всех в школе поглядывавшей сверху, Бори Соколова, с которым однажды сбежал с уроков от обязательных для всех уколов.

На улице Боря взглянул на него круглыми гладкими глазами и предложил совсем в этот день не возвращаться в школу. Дима не почувствовал его взгляда, будто Боря смотрел не на него, а на место, какое он занимал, зазывно улыбался тоже будто не ему, зачем-то поднял камень и кинул вдоль улицы.

— Пойдем! — сказал он, проследив за камнем.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Боря смотрел на него. Снова не почувствовав его взгляда, Дима присел, потом поднялся и обошел вокруг приятеля.

— Ты что? — спросил Боря.

— Так. Захотелось.

Дима пошел в школу. Бездумность и веселая безжалостность, почудившаяся ему в Боре, насторожили его. Иначе увиделась и все прощавшая сыну директор школы.

Нет, ничего этого Дима сейчас не помнил. Не помнил и первого в своей жизни парада и демонстрации, на которые он ходил с отцом.

Влажный ветер колыхал всюду развешанный красный материал. Солнце грело прибранные улицы города, но воздух оставался холодным. Люди собирались и смотрели друг на друга как гости. Все ждали и хотели, казалось Диме, чего-то одного, одинаково переглядывались, одинаково наклонялись к детям, будто во всех них находился и все делал какой-то один общий человек.

Парад и демонстрация прошли быстро. Люди шли мимо трибуны и покрикивали. Приветствовали великий советский народ. Великого Сталина. Рабочий класс. Советскую Армию. Трудящихся всего мира. Призывали идти под знаменем Ленина — Сталина вперед к коммунизму. А всему мешали поджигатели войны, бряцавшие оружием.

— Пап, а почему у нас нет атомной бомбы? — спросил Дима.

— Будет, будет, — отвечал отец.

— А скоро?

Он снова надоел отцу с вопросами.

Неужели мы не можем сделать то, что уже могут и делают они? Как же так, ведь  м ы  с а м ы е — с а м ы е?  Что-то странное совершалось в мире. Трудно было примириться с мыслью, что у нас чего-то могло не быть и враги, воспользовавшись этим, могли напасть. Но почему так спокойны и уверенны наши? Неужели не замечают опасности? Нет, замечают, иначе не предупреждали бы поджигателей войны. Это и было самое странное, что замечали и оставались спокойны. Чего-то Дима в который уже раз не понимал.

Нет, не помнил сейчас он прежних обид и недоумений. Но что же все-таки беспокоило его? Чем он недоволен? Разве его не кормили, не одевали, не учили в школе? Или его сверстники находились в лучшем положении? Разве он жил не в самой лучшей стране, не гордился ее героями, ее учеными, Сталиным? Разве он не хотел, чтобы его страна была самой сильной, самой богатой, самой красивой?

Все было так.

И все было не так. Достаточно взглянуть на пеструю от теней солнечную улицу, зеленые деревья и уходящее в голубую бесконечность небо, чтобы стало ясно, что жить можно интереснее, чем он жил. Достаточно почувствовать, что ему уже нравился город, в котором он жил, что он уже как-то гордился парком (таких больших парков, говорил отец, нигде не было), дальнобойным орудием на цементной площадке с поворотным кругом у самых сопок (это орудие, говорил отец, превосходило известную Царь-пушку) и даже оставленными японцами сооружениями странной архитектуры, чтобы догадаться, что жизнь могла стать еще интереснее. То, что говорилось по радио, показывалось в кино, случайно услышанные разговоры взрослых — все говорило Диме о большой организованной советской жизни. Помимо огромных пространств, городов, сел и деревень, железнодорожных станций, речных и морских портов существовало иное жизненное пространство, измерявшееся не метрами и километрами, не глубиной рек, озер и морей, не высотой гор и массивами лесов. Это иное пространство измерялось тем, что чувствовали, думали и делали взрослые. Там во главе со Сталиным находились главные люди страны. Там были Вознесенский, Шеренга и другие большие люди. Там собирались строить новые каналы и города, запруживать реки и создавать искусственные моря, прокладывать новые дороги и лесозащитные полосы. Там делали свое дело на что-то надеявшийся отец и довольная работой мама.

Далекой представлялась Диме эта великолепная жизнь.

Глава двадцать пятая

Отец не успел договорить, а Дима уже сказал:

— Хочу!

— Отсылаешь ребенка не знаешь куда! О себе только думаешь! Тебе лишь бы отделаться! Всю жизнь так! — возмутилась мама.

Отец не мог стерпеть:

— Это ты настраиваешь детей против меня! — Но чувствовал он себя виноватым и дальше говорил тише: — Что он все время у твоей юбки сидеть будет? Он сам хочет.

— Ты на самом деле хочешь в суворовское училище? — спросила мама, когда они остались одни. — Ты хорошо подумай, Димочка!

— Хочу.

— Ты подумай, Димочка. Я не хочу стоять на твоем пути, но ты подумай. Тебе всего двенадцать лет, как бы ты, когда станешь взрослым, не пожалел.

— Я на самом деле хочу, мама.

Он уезжал через месяц.

— Вот сына отдаю в суворовское училище, — со значением в голосе говорил отец знакомым и незнакомым, что собрались на обширном травяном поле у самолета; готов был, казалось Диме, сообщать об этом каждому, кто невольно задерживал на нем взгляд.

Мама поцеловала Диму мягкими губами и заплакала. Глаза, веки, под глазами все покраснело у нее.

— Не один едет-то, — сказал отец.

Он нетвердо посмотрел на Диму и поцеловал три раза.

Дима поднялся по трапу. Мама взмахнула платком и прижала его к носу. Отец улыбался нескладно, обнажив зубы. Из окошка самолета Дима видел их среди провожающих. Мама искала его глазами.

Самолет загудел, мелко затрясся. Диму прижало к спинке сиденья. В окошке с отдернутой шторкой блеснуло солнце. Земля отвалилась как огромный камень. Но вот самолет будто остановился. Как и на земле, солнце светило теперь с одной стороны. Тень от самолета терялась в желтизне близких сопок. Подлетели к морю. Оно было разного цвета и покрыто застывшей рябью.

Сейчас в самолете Дима чувствовал себя странно. Час назад он простился будто не столько с родителями, сестрами и братом, сколько с самим собой. Он начал прощаться с родными и с самим собой с самого первого дня, когда узнал о суворовском. То, что он тогда и позже испытывал, едва ли можно было назвать радостью.

Будто Дима мог передумать, отец успокаивал:

— Ты не думай, там готовят настоящих кадровых офицеров.

Восторженно улыбаясь, сестры говорили ему:

— Какой красивый, важный будешь, ты только представь!

Они радовались больше него.

Брат Ваня понимал одно: его старшего брата отправляли в какое-то очень хорошее место.

Нет, Дима не собирался стать именно военным, именно офицером. И красивый черный суворовский мундир и брюки с красными лампасами были тут ни при чем. Но он готов был забыть и дом, и школу, и всю свою прежнюю жизнь. Даже расставание с родителями не вызывало сожаления. Он не стал относиться к ним хуже. Просто в суворовском училище ему предстояло жить без них. Просто   в с е  б ы л о  у ж е  д а в н о  р е ш е н о.  Это можно было отложить на год, на два, на много лет, но это все равно должно было произойти. Неизбежно было, что ему предстояло вырасти и кем-то стать. Неизбежна была его отдельная от родителей с в о я  жизнь.

Часть вторая

ПРЕВРАЩЕНИЕ

Глава первая

Когда все, кого не приняли в училище, ушли, наступила тишина. Из-за высоких побеленных стен, как бы отгородивших Диму от прежней жизни, еще доносились разнообразные звуки города, но скоро и они перестали восприниматься. Над стадионом слепящим зеркалом стояло солнце, и было жарко. Дима вошел в тень под кленом. Какие-то ребята, все босиком, в майках и трусах, уже обшаривали свои новые владения. Выжидательно поглядывая друг на друга, остальные держались поближе к казарме, в которой жили, пока сдавали вступительные экзамены.

Дима заметил обращенные к нему большие бледно-голубые глаза. Смотрел на него очень, видимо, послушный, очень, видимо, примерный и домашний мальчик, чуть крупнее и полнее его лицом и телом, с пухлыми широкими пальцами рук и ног.  Дима  вдруг  понял,  что  сейчас  оба они хотели одного:  ч т о б ы  б ы с т р е е  в с е  н а ч а л о с ь.  Но почему никто не приходит? Когда же будут собирать их?

Уже несколько раз они заходили в казарму с окрашенными в густой зеленый цвет металлическими кроватями, с матрацами без простыней и подушками без наволочек, с как попало брошенными пиджаками, брюками и рубашками, чемоданами и сумками, когда в нее вошел и, оглядев помещение, будто удивился им какой-то старшина.

— Все выходи. Сейчас пойдем, — вдруг сказал он и пошел из казармы.

Дима и полный домашний мальчик вышли первые. Они остановились подле старшины и переглянулись: то, чего они ждали,  н а ч и н а л о с ь.

— Ты будешь старшим, — сказал старшина полному домашнему мальчику, назвавшему себя Тихвиным. — А ты будешь помогать ему, — сказал он Диме. — Зовите всех, кто тут еще есть.

Дима отправился туда, где видел ребят, обшаривавших свои новые владения. Из кустов сквера, что тянулся вдоль асфальтированной дороги от проходной, прямо на него вышел мальчишка с озабоченным хмурым лицом. Он куда-то страшно спешил.

— Пойдем, всех зовут, мы только остались, — сказал ему Дима.

Не обращая на него внимания, мальчишка прошел мимо. Он стал даже недоволен тем, что его позвали. За ним спешили еще двое.

«Куда это они?» — удивило Диму.

— Все собрались? — спросил старшина.

Он смотрел поверх голов, потом оглядел всех. Вслед за ним оглядели собравшихся Дима и Тихвин. Озабоченный хмурый мальчишка тоже был здесь.

— Все манатки забирайте с собой. Ничего не оставлять, — сказал старшина. — Пошли. Не отставать!

Направились через стадион к кирпичной бане с длинной и узкой черной трубой. Дыма не было видно, но где-то будто раскалили ржавый лист железа и тянуло угаром. Солнце просвечивало голову как дынную корку. Воздух дрожал как над углями. Несколько солдат охранного дивизиона, казарму которых они только что освободили, коричневые, как тараканы, сидели у душных палаток на краю стадиона. Старшина был высокий, прямой и смуглый. Он вышагивал впереди, вдруг останавливался, оглядывал растянувшуюся низенькую толпу и снова вышагивал.

«Что это они! — возмущался Дима. — Неужели нельзя потерпеть?»

Он не понимал отстававших и уже ссорившихся ребят. Как могло что-то отвлекать их в такой важный момент жизни? Ему казалось, что именно сейчас, когда из них собирались делать суворовцев, следовало быть особенно внимательными, угадывать каждое движение старшины и тут же выполнять его распоряжения.

Они не решались входить в открытые двери парикмахерской. Первый решительно вошел в нее Хватов, тот самый мальчишка, что недовольно встретил Диму у сквера.

— Все равно надо, — сказал он.

Выйдя из парикмахерской, он уже всем своим новым видом — голова уменьшилась и стала квадратной, оказалось, что у него, как у воробья, почти не было шеи, — показывал, что находился как бы по другую сторону от них. Дима не успел войти за Хватовым, кто-то опередил его. Теперь все смотрели на выходивших. Как и Хватов, они преображались. Удивляли торчащие и прижатые уши, странно продолговатые и странно круглые, странно маленькие и странно большие головы, всевозможные неровности на них. Становились беспокойными и будто выдавали себя глаза. Те, что выходили из парикмахерской, сразу отделялись от тех, кто еще не остригся, и как своих встречали очередных остриженных. Чем меньше ребят оставалось с челками и ежиками, тем заметнее убывал интерес к ним. Последние уже никого не интересовали.

На веревках между невысокими столбами всюду ярко белели простыни. У дверей парикмахерской стоял фургон с короткой дымившейся трубой. Открытое нутро его походило на огромную духовку и тоже дымилось.

— Все сдать! Остаться в трусах и майках! — распоряжался старшина. — Потом все сложите в чемоданы. Сдавайте, сдавайте!

— И брюки? — спросил Дима.

— Не знаешь? — удивился ему Хватов. — Сегодня нам форму выдадут.

Одежду вернули скомканной и горячей, как кипяток. От этого, казалось, стало еще жарче.

После знойного воздуха в бане было холодно. В раздевалке старшина разрезал на части два куска крошившегося хозяйственного мыла и раздал их. Гулко стучали жестяные тазы. Вода из тазов плашмя падала на холодный цементный пол, разбивалась с хлестом и стекала по канавкам между такими же холодными цементными лавками. Тело вздрагивало от брызг. Мыло не мылилось.

Хватов налил полный таз, опрокинул его на голову и сказал всем и никому:

— Голова мокрая, и ладно!

Дима и Тихвин не успели последовать его примеру, помешал заглянувший к ним старшина.

— Вы что! — предупредил он снова. — Мыться как следует!

Но Хватов уже находился в раздевалке. Дима дождался, когда старшина закрыл дверь. Вылив таз воды на себя и чуть подождав, он тоже вышел.

— Кто не вымылся? Всем мыться! Быстро, быстро! — подгонял старшина.

Он раздавал чистые и глаженые трусы и майки

— Я вымылся, — сказал Дима.

Старшина торопил их, кого-то хлопнул по заду, кому-то пригрозил сложенными для щелчка длинными жесткими пальцами.

— Идти за мной! — велел наконец он и зашагал.

Задники сапог старшины почти касались провисавших сзади галифе. Похожие друг на друга, как пальцы одной руки, с чемоданами и сумками все двинулись за ним. Шли по асфальтированной аллее между стадионом и главным зданием училища, свернули за угол, по гулкой лестнице прохладного подъезда поднялись на второй этаж, в коридор. Их привели в тускло освещенное помещение без окон, с рядами полок, и Хватов устремился в самый дальний и свободный угол.

— Не сюда! — крикнул старшина.

Но и на другое место, быстро и зорко оглядевшись, Хватов успел первый.

— Теперь всем в казарму! — распорядился старшина.

В светлом поле казармы с четырьмя рядами кроватей и широким проходом между голубыми колоннами уже находились те, кого привели сюда раньше. Старшина уходил. Всякий раз, когда он возвращался, Дима и Тихвин держались поближе к нему и ждали, когда им скажут, что делать. Им казалось, что все так и будет, но вышло иначе.

— Это моя! Я здесь буду! — объявил вдруг Хватов.

Он уже сидел на кровати у окна, ощупывал матрац и подушку, увидел на соседней кровати зеленое одеяло и, быстро схватив его, не понравившееся ему синее бросил на ту же кровать.

— Не баловаться! — крикнул старшина и снова вышел.

Но теперь каждый стремился захватить место подальше от прохода. Дима не предполагал, что одни места были лучше, а другие хуже, однако тоже облюбовал себе кровать во втором ряду.

— Куда! Занято! — вскочил навстречу ему и, как птица крылья, широко раскинул перед ним руки, всполошенно закричал смуглолицый мальчишка с странно продолговатой головой.

— Куда! Занято! — перелетев через кровать и уже перед другой кроватью раскинув руки, снова прокричал тот же мальчишка.

Так познакомился Дима с Высотиным. Но не то ошеломило, что один занимал столько кроватей, а то, с какой почти враждебной неприязнью, ничего не объясняя, защищал он кровати. Запомнились его широко раскинутые руки, птичья тревога в блестящих глазах и дикий голос, не столько уверенный и решительный, сколько крикливый и панический.

— Это тоже занято? — примирительно спросил Дима.

— Занято, — почти спокойно, но с странным превосходством в голосе ответил Высотин.

Он только теперь разглядел Диму, понял, что тот неопасен, и как бы уже пренебрегал им.

— Так сразу бы объяснил, — недовольно сказал Дима. — А то орешь!

— Куда! Занято! — кому-то другому навстречу кинулся Высотин.

Теперь Диме стало все равно. Не хотелось только, чтобы его кровать оказалась на самом краю, в стороне от ребят.

— Занимай эту, — предложил Тихвин.

«Хочет со мной», — подумал Дима и занял кровать.

С кем-то все равно нужно было быть, но что-то удерживало его от близости с Тихвиным. То и удерживало, понял он вдруг, что они были как бы одно и то же и придется теперь находиться как бы самому с собой. То и удерживало, что он будто сам отказывался от чего-то лучшего и более интересного.

За окнами шумели тополя. Солнце клонилось к закату. Всюду сталкивались и мелькали тени. Казарма ходила ходуном. Один смеялся и раскачивался на пружинах кровати, другой сучил тонкими ногами на соседнем матраце. Третьи бегали и кричали. Те, что пришли в казарму раньше, вдруг спохватились, что они тоже могли проявить себя. Только один там, высоковатый, худой парнишка, не кричал, не качался и не бегал. Он то поглядывал в коридор, где скрылся старшина, то серьезно и внимательно смотрел на возбудившихся ребят. Таким и запомнил Дима Брежнева. Запомнил, может быть, потому, что они вдруг переглянулись и оба поняли, что не одобряют странного возбуждения, оба ждут, когда начнется то, ради чего они поступали в училище, оба не пытаются никого унимать, зная, что это должны сделать старшие.

— Вы что! А ну перестать, — крикнул вернувшийся старшина.

Никто не испугался его, но возню и шум прекратили. Только двое продолжали вырывать друг у друга одеяло. Замерев, старшина подкрался к ним, поймал одного и, стянув губы в сторону, с видимым удовольствием раза три щелкнул длинным жестким пальцем по остриженной круглой голове. Голова обиделась, губы у нее утончились и что-то зло зашептали. Таким Дима впервые увидел Ястребкова.

— Получить обмундирование! — объявил старшина.

Тесной толпой все двинулись за ним в коридор. Пошла со всеми и наказанная голова.

В каптерке старшина сказал:

— Выбирайте.

Все знали, что временно им должны были выдать ношеную и, может оказаться, даже с заплатами повседневную форму цвета хаки. Ботинки же должны дать новые, со скрипом. Новыми должны быть и ремни с медными бляхами и звездой на них. Гимнастерку и брюки предстояло выбрать сейчас из высокого вороха на полу каптерки.

— Вот хорошие. Большие. Лучше эти, — говорил будто всем и никому Хватов, копаясь в куче, щупая, отбрасывая непригодное ему. Он уже примерил не одни брюки, не одну гимнастерку. Наконец он выбрал то, что хотел, но еще раз проверил всю кучу.

Оказывалось, понял Дима, было что-то поновее и пожестче, не слишком застиранное и протершееся.

— Быстрее, быстрее шевелитесь! — торопил старшина.

Получив ремни и ботинки, вернулись в казарму. Старшина принес старую простынь, разорвал ее на узенькие полоски для подворотничков. Хватову удалось получить две полоски пошире и две иголки.

— Это будут запасные, — никому и одновременно всем сказал он, когда старшина ушел.

Подшить подворотничок оказалось не просто. Иголка колола пальцы, проскакивала сквозь тонкий ворот.

— Вот так лучше, — вслух размышлял Хватов.

Все получалось у него. К нему подходили. Он держал гимнастерку перед собой и вместе со всеми рассматривал подворотничок.

Чувство, которое испытывал Дима, было чувством неопределенности и смущения. Следовало как бы забыть себя и стать другим. Но разве не этого он хотел? Форма преображала. Пусть гимнастерка и брюки были ношеные, пусть еще не выдали погонов, но ремни были настоящие, а новые черные ботинки поскрипывали и поблескивали. Как раз то и смущало, что, остриженные и узкоплечие, все стали странно похожими и действительно другими. Само собой получалось это у Хватова. Тот долго, как портной, изучал себя, все время что-то находил не так, как почему-то было нужно. Наконец, добившись своего, он будто всем показывал и вместе со всеми рассматривал себя. Естественно все выходило и у Тихвина. Он переглянулся с Димой, словно в форме они стали еще больше заодно. Забыв о щелчках старшины, ни на кого не обращал внимания Ястребков. Он оглядывал себя сначала с досадой, везде жало ему, но, подергав то одним, то другим плечом, поворочавшись и поизгибавшись, успокоился и, удовлетворенный формой, особенно же ботинками, стал расхаживать по проходу. Теперь он замечал ребят и был доволен, что выглядел таким же.

Нет, Дима так не мог. Он встретился взглядом с Высотиным и почувствовал еще большее неудобство. Превосходство, с каким тот смотрел, не понравилось ему. Он решил выйти. В коридоре он едва не столкнулся с Брежневым. В форме тот показался ему еще внимательнее и серьезнее. Они переглянулись как уже знакомые. Дима спустился по лестнице подъезда, открыл дверь. Навстречу ударил сухой горячий воздух, и стало душно. Он огляделся, не видел ли кто, как он рассматривал себя. Нигде никого не было. Но и одному разглядывать себя было неловко.

— Мыть руки! — велел старшина. — С мылом.

Он выдал и мыло.

Распоряжение старшины обрадовало. Никогда еще так тщательно не мыл Дима лицо и руки, никогда не было ему так приятно вытирать их своим полотенцем, никогда так не хотелось ему быть чистым и аккуратным.

— Становись! — скомандовал старшина.

Сбились в кучу в проходе, вытесняли друг друга. Нужно было становиться по росту, но все лезли в середину, и старшина сам растолкал их в две шеренги.

Вдруг тополя за окнами зашумели, в казарму ворвались клубы влаги и пыли. Бурный шелест листьев и поскрипывание раскачавшихся тополей сменились густым шорохом отвесного дождя. Он почти сразу прекратился. Лучи закатного солнца осветили казарму. С ветвей стекали крупные светлые капли.

Дождь примирил всех, но строй снова неожиданно пришел в движение. Это дергали за воротник гимнастерки, подталкивали в спину, в высокий, почти у самых лопаток, зад Млотковского, а тот, ничего не понимая, втягивал голову в плечи, вжимался в строй, пятился из первой шеренги во вторую, наступал там кому-то на ботинки. Подошел старшина. Он тоже потащил Млотковского за воротник, длинными жесткими пальцами полез ему в шею. Млотковский продолжал упираться, старался за всеми спрятаться, а вокруг подталкивали и посмеивались — воротник его гимнастерки был прошит белыми нитками насквозь. Старшина не вытерпел, выдернул подворотничок, к тому же едва державшийся на одной нитке, велел:

— Подшить как следует!

Это Млотковский понял. Он прошел к тумбочке, достал иголку и нитки, сел на краешек кровати, весь поджавшись к левому плечу, и подшил подворотничок точно так же, как это уже было у него. Он лишь тогда все понял, когда старшина снова полез пальцами ему в шею, вытащил его из строя и выдернул подворотничок.

Столовая, куда их привели и тесно усадили за длинные столы, находилась в подвальном этаже. В ней было пасмурно, почти темно. Но свет включили, все загалдели и завертели головами. Застучали вилки и чайные ложки.

«Что они, не могут посидеть спокойно?» — думал Дима.

Никогда не видел он столько сверстников вместе. Никто никого не хотел слушать.

— Тихо! — крикнул старшина.

Гвалт стих.

Хватов уже жевал кусок хлеба. Жевал смачно. Он даже посыпал хлеб солью. Глядя на него, посыпал солью кусок хлеба и Ястребков, но, попробовав, тут же недовольно стряхнул соль на пол и обтер хлеб ладонью. Тихвин положил свой кусок на стол перед собой и стал ждать.

— Это не наша столовая, — сказал Хватов. — Наша наверху. Там лучше.

— Здесь солдаты едят. Завтра начнутся занятия, будем ходить в свою столовую, — сказал Высотин и всех оглядел с превосходством.

В казарму возвращались в почти полной темноте. В воздухе висела поднятая дождем пыль и пахло прелым. В казарме горел свет. На матрацах лежали тонкие стопки простыней и наволочек. В который уже раз за день Дима обрадовался. Как он мог забыть? Не могли же они спать на голых матрацах. Первым заправил постель Высотин и смотрел, как это делали другие. Как бы уже собираясь спать, с чувством приводил в порядок постель Тихвин. С недовольным видом, будто кто-то заставлял его, а он не хотел, возился с кроватью Ястребков. Но самым заметным снова был Хватов. Глядя на него, казалось, что не существовало ничего важнее, чем подтыкать края простыни под матрац, и не просто подтыкать, а натягивать простынь так, чтобы не образовалось ни одной складки, то же самое сделать со второй простынью, с одеялом, и взбить подушку помягче, попушистее.

Дима открыл глаза, увидел все в солнечных бликах длинное поле казармы, и возбуждение охватило его: сейчас продолжится его необыкновенная суворовская жизнь. Где-то играла музыка или чудилось, что играла.

«Да это горнист! — догадался он. — Это он играет нам».

Он вскочил и заправил постель. Но тут подушка перевернулась, и рука старшины отбросила одеяло с простынями. То же самое сделалось с заправленной постелью Ястребкова. Дима недоуменно взглянул на старшину, а насупившийся Ястребков, что-то недовольно шепча, снова принялся приводить постель в порядок. Тихвин оказался догадливее их. Не дожидаясь старшины, он сам откинул одеяло и простынь на спинку кровати.

— Постели не заправлять! — распорядился старшина и похоже в шутку добавил: — Проветривать надо, закиснет.

Ястребков, однако, продолжал заправлять. Когда его постель еще раз, теперь уже совершенно безжалостно и варварски, была раскидана, он оглядел старшину с откровенной неприязнью. Не сразу понял Ястребков и то, зачем понадобилось снимать гимнастерку и брюки, которые он успел напялить.

Построением командовал командир второго взвода, низенький и широкогрудый лейтенант. Всюду что-то делалось праздничное. За открытыми окнами шумели тополя. Подавали голоса невидимые птицы. Солнце светило прямо в казарму. Воздух колыхался от сквозняков.

Их вывели на аллею. На нее падала прохладная тень от здания училища, а от розово освещенного стадиона веяло теплом.

— Левое плечо вперед! — скомандовал офицер.

Пошли налево.

— Вы к-куда? Левое плечо вперед! — забеспокоился офицер и на носках сапог побежал к передним.

Оказывалось, что следовало идти не в сквер налево, а на стадион.

— А сам сказал налево, — пробурчал Ястребков.

— Бегом!

Побежали вразнобой, поднимая пыль. Снисходительно поглядывая на новичков и дружно ударяя ногами в землю, когортой пробежали мимо них суворовцы на год старше.

— Стой!

Утро стояло непривычно знойное. Голову жарко просвечивало. Ноги и тело становились неуклюжими. Ботинки посерели от пыли. Они казались странно большими, и их было жалко.

Зато после зарядки в казарме было особенно хорошо, а в умывальнике даже свежо. Здесь за окном весь в солнечных блестках тоже шелестел свой тополь. Пахло фруктовым мылом, а у дверей сапожным кремом. Дима протягивал руки под острую струю и, глядя на Хватова, брызгал себе на грудь и плечи. И вдруг внутренне задрожал, так хорошо оказалось просто умываться. Он почистил ботинки, и они снова заблестели. Потом заправил постель и надел форму. Его и Тихвина кровати стояли нетронутыми, а постели Ястребкова и Млотковского старшина раскидал. Увидев это, быстро заправил постель Млотковский. Что-то похожее на растерянность появилось на его горбоносом лице, когда старшина снова раскидал ее. Принимаясь за постель в третий раз, Млотковский стал уже вроде догадываться, что повторять то, что он уже делал, было нельзя. Движения его стали медленными и неуверенными. Наконец постель была приведена в порядок, но сделал это уже сам старшина. Вернулся из умывальника Ястребков. Он был одет, так и ходил умываться, намочить лицо. Вид растерзанной постели насторожил его. Худое круглое лицо насупилось, глаза искали обидчика. Кто это сделал? На старшину Ястребков не подумал, пока тот уже при нем не раскидал очередную заправленную постель. Так вот кто это сделал! Оттого, что он узнал это, возмущение не исчезло. Что нужно от него старшине? Что тот все пристает к нему? Разве его постель заправлена хуже других?

— Товарищ старшина, посмотрите, у нас правильно? — спросил Высотин.

— Посмотрите у меня, товарищ старшина, — сказал Хватов.

— Посмотрите, товарищ старшина, — попросил Тихвин.

Высотин ходил за старшиной. Дожидаясь одобрения, не отходил от своей кровати Хватов.

— А у меня? — не выдержал Дима.

— Хорошо. Торчит. Подушка не так. Полотенце близко, — отвечал старшина.

Как нравилось им говорить: товарищ старшина! Чаще других обращался к старшине Высотин, вертел продолговатой головой и с превосходством оглядывал остальных. Даже Ястребков заставил себя спросить:

— А теперь… правильно, товарищ старшина?

— Хорошо, — сказал тот.

Ястребков успокоился, ходил и поглядывал на свою правильно заправленную постель.

Атмосферу почтительности и примерности нарушил Млотковский. Он от кого-то убегал. Бежал странно: чем больше наклонялся, выше поднимал коленки и быстрее частил тонкими ногами, тем медленнее бежал. Ничего не видя перед собой, он влетел в дожидавшегося его старшину головой под мышку. Получая звучные щелчки, он, вместо того чтобы вырываться, с закрытыми глазами продолжал лезть прямо в старшину, потом втянул остриженную голову в плечи и затих.

— Будешь выравнивать кровати, — сказал старшина Диме. — Чтобы спинки были в одну линию.

Дима радостно принялся за дело.

— Вы куда заехали? — вдруг подошел и выговорил ему офицер. — Куда вы смотрите?

Это был не тот офицер, что водил их на зарядку. Этот был худой, с острым как нож лицом и пристальным взглядом. Он был так рассержен, будто Дима нарочно сделал что-то нехорошее. Откуда ему было знать, что спинки кроватей его третьего взвода должны составлять одну линию со спинками кроватей первого взвода, которым командовал этот офицер. Равнять же, оказывалось, следовало не только спинки, но и подушки, и сложенные треугольниками полотенца.

Высотин и Хватов оказались правы. Завтракали они в своей столовой. Здесь было светло и солнечно как на улице. Кубики сливочного масла в тарелках с холодной водой и серебристыми как роса пузырьками воздуха радовали глаз. Десятки длинных столов были накрыты синими клеенками. Запах клеенок смешивался с нагревавшимся свежим воздухом.

В классе тоже было светло как на улице.

— Вы теперь воспитанники, — сказал старшина. — Когда будут вызывать, отвечайте: воспитанник Высотин, воспитанник Тихвин…

— Встать! Смирно! Товарищ преподаватель, воспитанники третьего взвода к занятиям готовы!

— Садитесь, — разрешали преподаватели. Они смотрели на воспитанников как на кого-то одного.

После занятий и обеда Дима лежал в постели и чувствовал свое место в казарме. Так же, представлялось ему, чувствовали свои места все ребята. Каждый день теперь им предстояло действовать как одному человеку. Этого он и хотел. Ему нравилось, что его форма на табуретке была сложена хорошо и старшина не заставлял перекладывать ее. Он сейчас не просто лежал, а таким вот приятным образом выполнял обязанности суворовца. Он сейчас не принадлежал себе и был рад, что не принадлежал, что какая-то значительная и необходимая жизнь наступала для него. Подушка и простыни были свежи и будто отдавали озоном. Он задохнулся этой свежестью и озоном. Проснулся он в огне. Щеки и тело пылали. Нужно было бежать в умывальник, заправлять постель…

Свободное время. Зачем оно? Что с ним делать?

Но как вдруг засобирался Хватов! Его озабоченное лицо, ускользающе внимательные глаза, остриженная голова, вертевшаяся прямо на туловище, его будто расшатанные ноги, привыкшие к самой жесткой земле, — все говорило, что он не намеревался задерживаться в казарме.

— Пойдем в бассейн скупнемся! — позвал он.

Мельком глянув на Тихвина, Диму и Ястребкова, он увидел, что Тихвин не решался куда-то сразу бежать, что Дима, хотя и был согласен, но медлил, что Ястребков еще не сообразил, что его тоже звали. Заметив, что кто-то направился к выходу, Хватов не стал ждать и заспешил. Заспешил наконец и сообразивший Ястребков.

Дима не пошел. Не пошел и Тихвин. Ребят в казарме становилось меньше. Мимо прошли Высотин с приятелями, прошли не спеша и переговариваясь, а Высотин, явно довольный тем, что у него была компания, еще и с превосходством поглядывал на тех, кто был один. Только когда все, кого Дима как-то уже знал, покинули казарму, он посмотрел на Тихвина.

— Пойдем?

Тихвин засобирался, но так медленно, что Дима пошел один. На аллее под горячим солнцем ему сразу стало жарко и захотелось в тень. Так будет теперь все время: то жарко, то слишком свежо.

Бассейн за сквером кишел. Вылезая, купающиеся отряхивались и, обдавая брызгами, невольно заставляли отступать тех, кто не купался. Отступил и Дима. Старшие суворовцы, сразу несколько гибких загорелых тел, с разбегу прыгали в бассейн и поднимали волны. За ними прыгали младшие и выбирались по вертикальным металлическим лесенкам. От кого-то отталкиваясь, карабкался по лесенке Хватов. Он вылез, отряхнулся, побежал на другую сторону бассейна и там прыгнул. Выбрался, пропуская энергичных старших, и Ястребков. Лоб его был нахмурен, тонкие губы шевелились, глаза недовольно косили на тех, кто мешал выбираться.

— Чего не купаешься? — спросил Хватов.

Он уже успел снова вылезти и, поджав голову к плечу, заскакал сначала на одной, потом на другой ноге.

Дима спустился по лесенке. Он не умел плавать. Конечно, он мог бы попытаться, но отовсюду лезли друг на друга и прыгали купающиеся. Кто-то черно загорелый и длинный с тумбочки летел прямо на него, обдал его волной и плеснул в лицо. Дима едва удержался за стенку. Длинный еще раз плеснул в него табачно-мутной струей, солнечно засмеялся и поплыл прочь, вспенивая воду. Бассейн бурлил, вспыхивал на солнце. Старшие ребята были особенно опасны. Они оттеснили Диму на мелкое место. Здесь у стенки Дима увидел Тихвина, погружавшего себя в воду по плечи. Дима вылез. Еще прежде его вылез Тихвин, сдернул трусы и, отжав их под деревом, снова надел. Так делали все. Так сделал и Дима.

Потом было твердое без единой травинки поле с футбольными воротами, с теплой, как остывающий пепел, желтоватой пылью и лавками под кленами. Дима и здесь увидел Тихвина. Тот уже надел ботинки и сидел на лавке. Предлагая сесть рядом, Тихвин отодвинулся. Не в первый раз за эти два дня Дима почувствовал, как что-то (они оба всегда первыми выполняли команды) снова объединило их, но не сел. Не хотел просто так сидеть и смотреть, как играли в футбол старшие суворовцы. Не хотел быть вдвоем таким, каким был один.

Радовал резкий канцелярский запах учебников, тетрадей и линеек. Старшина выдал бумагу обернуть учебники. Он щелкнул по лбу Млотковского, старавшегося захватить из-за спин скучившихся у стола ребят всего побольше. Но сейчас все было получено и все были заняты.

Демонстративно долго осматривал обернутую книгу и говорил Хватов:

— Все гладко. Не задирается. Раскрывается хорошо. Теперь можно другую.

Перышек у него оказалось четыре вместо положенных двух.

— Хорошо пишет. А это лучше. Не царапает. Мягкое, — как бы про себя говорил он. — Надолго хватит. И клякс не будет.

Одного учебника не хватило Ястребкову. Тот насупился и водил по полу рассерженными глазами.

— Кто взял лишний учебник? — спросил старшина.

Все молчали.

Но учебник нашелся. У Млотковского. Ястребков взял его, но еще больше насупился, недовольно сунул книгу в ящик.

— Отдай! — вдруг всполошился Млотковский. — Это мой. Вот твой.

И протягивал старый, пользованный, захватанный учебник.

— Как дам! — разозлился Ястребков, увидев, что предлагали ему.

Млотковский не успокоился, подошел к Ястребкову, полез в стол. Этого Ястребков не вынес. Возню прекратил старшина.

— Это мой, — размахивая руками, настаивал Млотковский. — Товарищ старшина, он взял мой новый учебник. Его — вот!

Так проходил первый день суворовской жизни Димы.

Запомнились тишина в классе, мерное шевеление листвы тополя за окном, оранжевые просветы в небе над стадионом. Из окна длинно тянуло душным теплом в еще более душный класс.

— Убрать все в столы! — велел старшина.

Запомнился топот сотен ног по гулким коридорам, по лестницам и площадкам подъездов, уже знакомый путь в столовую и обратно.

Запомнилась вечерняя прогулка по аллеям с редкими фонарями, закрываемыми деревьями. В гимнастерке, в брюках, в ботинках в строю было тесно. Кто-то сбивался с шага, и все за ним тоже сбивались. Издалека, будто где-то открыли невидимое окно, тянуло пылью, теплом и едва ощутимой свежестью.

После отбоя Дима лежал в постели и думал, что, если вот такими будут все другие дни, из его жизни выйдет что-то необыкновенное и значительное. И уже завтра что-то произойдет еще!

Глава вторая

Каждый день их ожидали просторные классы со столами вместо привычных школьных парт, длинная и на весь этаж широкая казарма с тополями у окон, два спортивных зала, один высокий и светлый, с баскетбольной площадкой и шведскими лестницами вдоль стен, другой узкий и темноватый, еще одна баскетбольная площадка среди зелени на дворе, площадка для волейбола рядом с футбольным полем. Столовая занимала половину первого подвального и второго этажей главного здания, в котором, кроме того, умещались еще пять казарм, несколько десятков классов, кабинетов и служебных помещений. Главное здание сверху походило на букву «Ш», внутренний корпус занимали фойе и клуб. В бесчисленных коридорах и лестницах сначала путались.

Офицеры, старшины и старшие суворовцы вызывали почтительность. Как в запретном месте оказывались в вестибюле с высокими окнами, робко оглядывались, старались побыстрее миновать его, но успевали заметить и паркетный пол с широкой лестницей на третий этаж, и старшего суворовца с карабином перед знаменем, и короткий полутемный коридор с красной ковровой дорожкой к кабинету начальника училища. Вестибюль смотрел на них строгим сквозным взором. Не встретить бы офицера — как объяснишь, зачем они тут очутились? А если появится сам начальник училища? Что он подумает? Что бы они стали делать? Замерли бы на месте? Поспешили бы исчезнуть, преодолевая странную оторопь? В самом деле, как выдержать явление начальника училища, если даже вахтеры в проходной выглядели строгими и важными?

Внушали уважение и почтительность само главное здание и обширная территория училища — городок в зелени и асфальте, окруженный белыми стенами и одноэтажными строениями всевозможных служб.

В первое время здесь нередко можно было увидеть группу новичков и среди них старшего суворовца. Старожил рассказывал, новые жители слушали и задавали вопросы. Им было приятно находиться рядом с умудренным необыкновенной суворовской жизнью старшим товарищем и сознавать себя причастными к этой жизни. Такой группой у перекрестка аллей и гипсового в рост изваяния Сталина держались Высотин, Тихвин и Хватов. Как леденец посасывая кончик розового языка, прилежно внимал рассказчику Тихвин. Со значением смотрел в точку перед собой Хватов. Но выделялся, как бы главным слушателем был Высотин. Он бросал горделивые взгляды на сверстников, что, не смея подойти к группе, наблюдали за нею издали, и как бы говорил им: «Смотрите, с нами уже разговаривают, нас уже принимают за своих старшие ребята!»

Новости расходились быстро. Скоро все знали, что услышала от старшего суворовца и эта группа ребят.

После зарядки, умывания и одевания, приведения в порядок кроватей и утреннего осмотра строем шли на завтрак, строем же отправлялись в классы. Занятия продолжались до обеда. Потом наступал мертвый час, затем полтора часа свободного времени, самоподготовка и снова столовая. Необыкновенно вкусны оказались узбекский и бухарский плов, утолял жажду всегда охлажденный компот из сухих и свежих фруктов. После ужина продолжалась самоподготовка. Весь день звучали команды: «Становись! Равняйсь! Смирно! Налево! Направо! Шагом марш!» Слышали: «Здравствуйте, товарищи воспитанники!» Отвечали: «Здравия желаем, товарищ преподаватель, лейтенант, старший лейтенант, майор!» День заканчивался вечерней поверкой и прогулкой. Последней звучала команда «Отбой!».

Так все шесть рот.

Так каждый день.

Командир первого взвода лейтенант Чуткий оказался бывшим суворовцем. Худощавый, прямой, ничего лишнего, невоенного, гимнастерка и брюки как бы натянуты, все металлические части и высокие узкие сапоги блестели. Его побаивались. Острое как нож лицо и пристальный взгляд Чуткого не сулили поблажек. Любопытные взгляды по сторонам решительно пресекались им. Никто там старался не отвлекаться. Взвод всегда как один человек смотрел на командира и возмущался теми, кто мешкался. Своим помощником Чуткий назначил Брежнева.

Командир второго взвода лейтенант Пупок был низкоросл, коротконог, но широк, кругл и крепок. Как и Чуткий, он был затянут в ремень и портупею, все металлические части на нем и развернутые носками в стороны сапоги блестели. Туловище его держалось неподвижно и напоминало бронзовый бюст. Крупная, с удлиненным затылком, коротко подстриженная голова была как бы запрокинута, подбородок поднят едва ли ни до уровня носа, а бронзовые, чуть навыкате глаза видели не только то, что находилось перед ним, но и собственное лицо.

Сверху вниз смотрел он на воспитанников взвода, смотрел не мигая, обещал суровые наказания:

— Будешь стоять здесь до обеда! И ночью, и завтра, сколько скажу! Кругом! Кругом! Стой и не шевелись!

Его сначала тоже побаивались. И недоумевали, как можно стоять весь день и даже ночью. Никто, однако, за редким исключением, не простаивал и нескольких минут.

Своим помощником Пупок назначил Светланова. Даже остриженный, тот был черен, особенно черны были брови, черными же казались и синие глаза, смотревшие на каждого открыто и заинтересованно как на единомышленника. Дима запомнил его еще в первый день. Запомнил потому, что тот как ни в чем не бывало приходил в чужой взвод учиться правильно подшивать подворотничок, внимательно рассматривал подворотничок Хватова, а затем, подшив свой, приходил показывать его. Потом он смотрел на подворотнички ребят своего взвода и что-то все объяснял им и показывал.

В третьем и четвертом взводах офицеров не было. Сначала свой офицер появился в четвертом. Капитан Федоренко был красив, но красив странно, одной головой, рамкой вьющихся ухоженных волос и красными пухлыми губами. Ходил он приземисто и ватно, но это замечалось сбоку или со спины, спереди же его приземистость и ватность не показывались, не замечались они и тогда, когда он демонстрировал воспитанникам строевой шаг. Голову командир держал прямо, но видно было, что именно держал, всегда помнил, что выглядел привлекательно, если на него смотрели спереди. Таким он нравился себе и потому всегда поворачивался лицом к смотревшим. Иногда что-то во рту мешало ему. Смыкая и выпячивая красные напухлости, он, как женщина, красящая губы, несколько раз открывал рот, потом складывал еще больше напухавшие и красневшие губы в приятное ему положение.

Как довольны были воспитанники! У них был с в о й офицер. Да еще капитан. Обычно дольше всех шумевший и собиравшийся взвод теперь старательно выполнял команды своего командира. Искательные взгляды откровенно спрашивали: «Скажи, кто ты, расскажи нам о себе, куда ты поведешь нас, в какую свою интересную страну?»

Красивый и ухоженный вид офицера вовсе не говорил о слабости характера. Человека безвольного они бы почувствовали сразу.

Так было в первые дни. Но все чаще в глазах воспитанников возникали недоумение и растерянность. Они искали внимания к себе и не находили. Все очевиднее становилось, что Федоренко никуда не собирался вести их.

— Ну как там у вас поживает Ишь Ты? — однажды остановил и спросил Диму рослый суворовец выпускной роты.

Дима не понял, настороженно посмотрел на старшего: не подвох ли какой? Подвоха не было. Старший смотрел на младшего как ровня.

— А что такое Ишь Ты?

— Мы так вашего Федоренко прозвали, — объяснил старший, провел рукой по стриженой голове тут же увернувшегося младшего. — Еще салага! Скоро узнаете.

Удивило Диму, что можно было думать об офицерах так неуважительно.

Голос у Федоренко оказался необычно зычным. На третий день красивый капитан вдруг закричал. Голос зазвенел, как туго надутый мяч от сильнейшего удара, в считанные секунды загремел на всю казарму. Чуткий и Пупок с их командными голосами были посрамлены. Они взглянули на Федоренко с не меньшим изумлением, чем воспитанники. Федоренко кричал:

— Безобразничаете, а еще погоны захотели носить! Все будут носить, а вы нет. Вы этого хотите? Я с вами миндальничать не буду! Мы еще посмотрим, кто кого! И что за шаг? И почему не чистите задники ботинок, а носки вместо крема слюнями чистите, да потом об штаны? Вы думаете, я ничего не вижу? Ишь ты!

Голос командира сначала обрадовал взвод. Но чему радоваться? Федоренко, даже находясь в настроении, все замечал за ними. Проходило время, и он говорил:

— Ты это уже не в первый раз. Ишь ты, какой хитрый! Вот дам два наряда вне очереди, будешь знать.

Так он понимал их и не только не собирался куда-то вести взвод, но ставил всех на место. Ему сразу не понравился помощник командира взвода переросток Солнцев. Особенно раздражала медаль «За отвагу» на груди бывшего сына полка. Еще больше невзлюбил Федоренко большеголового, слишком крупного для подростка рыжего Бушина. Невзлюбил не за его диковато-торжествующий крик, однажды возбудивший взвод (подобные крики испускали и другие), но невзлюбил как существо иного рода, независимое и потому враждебное. Бушин терпел, но не покорялся, его зеленоватые, пестрые и крупные, как ягоды крыжовника, глаза делались рысьими, холодными и следящими. Это еще больше подогревало Федоренко.

Своим помощником командир взвода назначил Винокурова, при появлении офицеров превращавшегося в столбик. С длинной, как огурец, головой тот и в самом деле походил на столбик. Когда Федоренко отчитывал его, тот краснел почему-то одними глазами, стоял и мучился. В первое время он не понимал, чем был виноват, но потом догадался, что таким образом командир поддерживал его перед взводом. За две-три недели Винокуров странно повзрослел. Он один, казалось, переживал за взвод и, стараясь ладить с Бушиным, покрикивал на других. Командиром отделения Федоренко назначил щуплого, но цепкого, как репей, Загоскина. Помогая Винокурову, тот недовольно оглядывал ребят, а при Федоренко его взгляд становился как бы вторым взглядом командира. Даже несколько «темных» не исправили Загоскина. За две-три недели он тоже странно повзрослел.

Но приходилось принимать командира взвода таким, каким он был. И, принимая, воспитанники переставали замечать его, как не замечали коридоров, по которым ходили, как не замечали строя, к которому привыкали, как к одежде.

Скоро, однако, четвертый взвод снова остался без командира. Федоренко перевели начальником дивизиона, солдаты которого несли службу в училище. Теперь лишь иногда доводилось слышать воспитанникам, как, распекая кого-то из солдат, Федоренко непременно добавлял: «Ишь ты!»

А в третьем взводе по-свойски распоряжался старшина Иваненко. Докладывал же за взвод назначенный помощником командира взвода Годовалов. Белолицый, с палевыми волосами и догадливыми коричневыми глазами, узкотелый, почти без плеч, с длинными вялыми руками, в школе он скорее всего был председателем совета отряда или даже председателем совета дружины и тоже рапортовал и докладывал. И конечно, являлся отличником. Когда раздавался звонок, но дверь еще не открывалась, он предупреждающе оглядывал класс, уже зная, от кого и чего следовало ожидать. Кому-то хватало одного взгляда, на кого-то приходилось смотреть подольше или называть по фамилии.

О достоинствах офицеров судили по их воинскому званию, должности, голосу и тому, какое отношение они имели непосредственно к воспитанникам. Само собой разумелось, что подполковник был более заслуженным человеком, чем майор, майор был более заслуженным человеком, чем капитан и другие младшие офицеры. Предполагалось, что за званиями и должностями значились определенные заслуги и достоинства, оцениваемые еще более достойными и знающими людьми.

От Высотина воспитанники слышали, что командир роты капитан Крепчалов скоро должен был стать майором. Это означало, что те, кто оценивал людей, признавали не только Крепчалова, но и важность порученного ему дела. Все в командире роты: и лысая до глянца голова, и почти безбровое желтоватое лицо, и едва заметные на нем губы и нос, и увесистая коренастая фигура, и облегавшие икры ног блестящие сапоги с низкими голенищами и гармошкой у подъема — говорило о человеке с характером, явно тверже, чем другие офицеры роты, стоявшем на ногах, увереннее их смотревшем на казарму почти бесцветными, но неотступными глазами. Едва завидев Крепчалова, воспитанники невольно подтягивались. Им казалось, что командир роты мог найти у них изъяны или иначе оценить то, что было нормально для них и командиров взводов, но с высокой точки зрения командира роты могло оказаться недостаточным.

Скоро они еще больше зауважали его. Из-за голоса. Когда училище выстраивалось на центральной аллее, воспитанники всегда ждали команд Крепчалова. Голос взвивался, облетал стадион, сквер, залетал ко всем окнам и этажам и, везде побывав, возвращался.

Был еще один голос, который узнавали в училище все. Нет, это не был голос взводного Ваньки капитана Федоренко, а стареющий, но по-прежнему далеко залетавший мелодично вибрирующий голос начальника училища.

Начальника училища воспитанники старших рот прозывали Моржом. У него не было длинных реденьких усов, но представлялось, что были, голова не переходила сразу в тело, но представлялось, что переходила, глаза не были вопрошающе-бдительными и простовато-осторожными, но представлялось, что были. И все же он в самом деле напоминал моржа круглыми кисельно-ясными глазами, рыжевато-седым мхом реденьких волос и бровей, дряблеющим, но еще тугим розоватым лицом.

Самое замечательное оказалось то, что он еще до революции был кадетом, то есть таким же воспитанником, как суворовцы. Кто, как не он, мог понять их! Кто мог лучше знать, как делать из суворовцев-кадетов настоящих офицеров! Неужели кто-нибудь из них тоже когда-нибудь станет начальником суворовского училища?

Глава третья

Так шли дни. Каждый день видели себя то в бассейне, то на стадионе, то на плацу. Видели себя в фас и в профиль, в форме, в майке и трусах и совсем голыми. Каждый день бессознательно рассматривали себя, узнавали свой стол в классе, тумбочку и кровать в казарме и физически ощущали свое место в строю. Видели, кто всегда был впереди, кто сбоку, кто сзади.

По-прежнему особенно заметен был Хватов. Он первый узнал, как сделать, чтобы бляха ремня блестела как зеркало. Раздобыв наждачную бумагу, он натер ею бляху, запасной иголкой удалил с нее натертости, запасной тряпкой от простыни протер ее зеленкой, а зеленку отчистил щеткой. Он так тщательно начищал ботинки, так обильно намыливал руки и лицо, что своего крема и мыла ему не хватало и приходилось пользоваться чужим. Всем видом своим Хватов, казалось, объявлял: «Все здесь, в училище, наше!»

Окончательно стал понятен Тихвин, частенько посасывавший кончик розового языка. Он старался делать все правильно: никогда не забывал откидывать одеяло и верхнюю простынь, после зарядки с чувством заправлял постель, по команде «Смирно!» замирал в строю, а по команде «Равняйсь!» смотрел на носки ботинок, грудь четвертого человека и дежурного офицера. Но больше всего заметен был Тихвин порядком в тумбочке и ящике стола. Учебники, тетради, карандаши, мыльница, зубной порошок, коробочки с десятком других предметов, которые когда-либо могли понадобиться ему, — все у него знало свои места и неизменно возвращалось на них.

Удивлял Ястребков. Не одного его выводили из строя, не одному ему делали замечания, но он один всякий раз, когда это происходило, насупливаясь и шепотом ругая обидчика, откровенно выражал недовольство. Он злился, когда его подталкивали, если он уже стоял на своем месте в строю, а кто-то стать не успел, и шеренга, принимая запоздавшего, раздвигалась. Он только тем, кто его подталкивал, и бывал недоволен, не сразу догадываясь, что того тоже подталкивали. Злился он и на того, кто, шагая впереди него, вынужденно менял ногу, и на того, кто наступал на него сзади, когда менял ногу он.

Но больше всех прямо-таки лез в глаза Млотковский. Он постоянно что-то у кого-то брал и не отдавал, на кого-то угрожающе наскакивал, от кого-то откровенно спасался бегством. Почти каждый день, гоняясь за вертким и смешливым Дорогиным или убегая от него, он натыкался на щелчки старшины. Казалось, что он не сознавал, что происходило, и всякий раз все начинал сначала. Однажды в его ящике стола обнаружили три линейки. Он божился, что не знал, как они там очутились. Чтобы никто не присвоил его линейку, Хватов тут же надписал ее, объявляя об этом вслух. Догадавшись, в чем было дело, Дорогин незаметно прятал линейку, карандаши или резинку приятеля и дожидался, когда тот хватится их. Млотковский долго рылся в своем захламленном столе, потом смотрел на другие столы и то, что было нужно ему, находил. Скоро на многих линейках красовалась его фамилия. Дорогин возвращал спрятанное и смеялся.

Так они жили. Каждый день находились вместе всем взводом, всей ротой. Каждый день смотрели друг на друга и кого-то еще замечали. Каждый день неожиданно узнавали себя в других, более решительных и смелых, уверенных и твердых или, наоборот, более доверчивых и опрометчивых, беспокойных и обидчивых, узнавали в других себя известных и еще больше себя неизвестных.

Недели через три во взводе появился новичок в белой рубашке с короткими рукавами, с красным пионерским галстуком, в коричневых вельветовых штанишках, застегнутых под крупными коленками на пуговицы, в белых носках и коричневых туфлях с дырочками. Вид новичка показался обступившим его воспитанникам настолько неожиданным, так противоречил их новому представлению о себе, что сначала они смотрели на него с явным недоумением, потом кто-то как диковинку потрогал рубашку и штанишки незнакомца, подергал за них. Затем уже нарочно стали трогать и дергать новичка не только за штаны и рубашку, но даже за галстук и за челку на суженной в висках голове с твердыми ямочками на выпуклых щеках. Новичок не понимал, что от него хотели, невольно защищал штаны, рубашку, галстук и челку, оборачивался туда, откуда дергали, потом вдруг понял, что означали эти дергания, забеспокоился, насторожился и, уже сознательно оберегая свою аккуратную пионерскую одежду, готов был ответить более решительно. Все заметили, что он был не робок.

— Что вы дергаете его? Дайте поговорить! — Сказано было так, что настроение воспитанников переменилось.

Теперь новичка расспрашивали. Больше других расспрашивал по-взрослому сдержанный Уткин, чье заступничество изменило общее настроение. Перемена настроения почему-то удивила Диму. Особенно удивило то, что всем стало интересно, откуда приехал новичок, почему так поздно прибыл в училище, имел ли родителей, кто они. К его удивлению, мало кого признававший Высотин явно расположился к новичку. Но еще больше удивило то, что сам новичок рассказал о себе. Отец его погиб на войне смертью храбрых, а воспитала его мама, работавшая не то уборщицей, не то няней в каком-то московском госпитале или больнице. Все, что они видели на нем, мама купила ему перед самым отъездом, чтобы не стыдно было появиться в училище. Так он и ехал в поезде, взяв с собой еще старую курточку, что лежала свернутой в белом мешочке в сетке. Приехал же в училище он так поздно потому, что только за день до отъезда (он уже ходил в школу) мама получила ответ на ее ходатайства. Новичок не только не скрывал места работы матери и происхождения одежды, не только не видел в своем положении ничего роняющего его в глазах ребят, но что-то в нем, казалось, говорило: «Я такой, ничуть не хуже других и иным быть не собираюсь».

В самом деле, это никак не роняло новичка.

Пришел старшина.

— Пойдем, — позвал он.

Новичок пошел, держа в руках сетку с мешочком, но скоро вернулся на то же место, где стоял прежде. Диму поразило, как быстро, лишь надев форму, можно превратиться в суворовца. Но нет, в гимнастерке без подворотничка, с нечищеными пуговицами и бляхой, весь какой-то неодернутый, да еще с челкой, тот выглядел странно. Не выручали и новые ботинки. Наверное, он так и простоял бы неизвестно сколько, если бы ребята снова не подошли к нему. Кто-то уже показывал, как подшить подворотничок, сначала показывал, а потом новичок продолжал сам. Кто-то объяснял, как чистить пуговицы, продев их в прорезь специальной дощечки; новичок сначала смотрел, как это делалось, а потом чистил сам. Показывали, как правильно надеть ремень, расправить под ним и одернуть гимнастерку. Новичок терпеливо, весь внимание, выслушивал, говорил: «Я сам».

— Это тебе еще дадут, — сообщали ему об иголке, нитках, дощечке…

Вернулся старшина, позвал:

— Пойдем за кроватью.

Пошли помочь. Принесли матрац, постельные принадлежности. Объяснили, как заправлять постель. Новичок слушал как на уроке, потом заправлял.

— Это твоя тумбочка, — сказал Уткин. — Вместе со мной.

Новичок заглянул в тумбочку. Складывать туда ему было нечего.

Так появился в роте Попенченко. Через час, остриженный, он уже стоял в строю. Одни продолжали объяснять ему, что и как нужно делать, другие обменивались понимающими взглядами. Лишь Хватов смотрел мимо новичка.

Нет, надеть форму, подшить подворотничок, вычистить пуговицы н бляху еще не означало стать как они. Странно было видеть, как внимательно следил новичок, что делали другие, и, старательно копируя каждое движение, то и дело запаздывал.

Не один день привлекал внимание новичок своей неловкостью. Но он уже понимал, что от него требовалось, и не позволял учить себя. Скоро он как все получал замечания, выводился из строя, дежурил по взводу и роте. Вместе со всеми — наконец-то! — получил погоны. Вместе со всеми получил и надел новые гимнастерку и брюки цвета хаки. И никто уже не видел в Попенченко новичка.

Чем больше они ходили строем, бегали на зарядку, поднимались при появлении офицеров и преподавателей, тем заметнее становились суворовцами. Они еще больше стали суворовцами, когда в начале октября, готовясь к параду, вышагивали по центральной аллее парадной коробкой, восемью шеренгами по восемь человек в каждой. Но чтобы окончательно стать суворовцами, следовало еще получить все, что уже имели суворовцы старших рот: черную суконную шинель с вшитыми в плечи погонами (шинель стояла корпусом, жала под мышками, стягивала плечи и спину), мягкого сукна черный парадный мундир со стоячим воротником (мундир тоже был тесен, нужно брать, говорил Хватов, на размер или два больше; как улитка с раковиной слился с новой формой и смотрел как бы изнутри ее Тихвин; воюя с шинелью и мундиром, весь изворачивался Ястребков) и зимнюю черную шапку-ушанку.

Предчувствие не обмануло их. Получив еще и черную суконную гимнастерку, и черные парадные брюки с лампасами, и белые перчатки, они в самом деле ощутили себя полноценными суворовцами. Теперь у них было все. Теперь они могли сфотографироваться и послать фотокарточку домой. Пусть дома увидят, какими они стали.

Глава четвертая

Наконец-то! Они ничего не имели против старшины Иваненко, но разве мог тот знать то, что знали только офицеры, и на равных держаться с Чутким и Пупком? Нет, без своего офицера настоящего взвода не получалось!

Когда в сопровождении командира роты в класс вошел длинный, худой, большеротый Голубев, взгляды воспитанников устремились к нему.

— Всего только младший лейтенант, — разочарованно отметили они.

А скуластое лицо младшего лейтенанта вдруг по-мальчишески растянулось в улыбке, распластались крылья крупного носа, запавшие глаза доверчиво осветились. Он тут же перестал улыбаться, покраснел всем лицом, шеей, ушами и кожей под зачесанными назад русыми волосами.

— И краснеет, — снова разочарованно отметили воспитанники.

— Прошу любить и жаловать, — сказал командир роты и знакомой развалкой пошел из класса.

Какое-то время воспитанники смотрели на младшего лейтенанта, а младший лейтенант смотрел на них.

— Занимайтесь, — сказал он и сел за стол.

Не выдерживая вопрошающих взглядов, он тут же поднялся, заложил руки за спину и, сутулясь в шее, подошел к окну. Сапоги у него были почти до колен. Гимнастерка, галифе, ремень с портупеей — все было по росту и на месте, но без особой подтянутости, как обычная одежда. Подшит был и подворотничок, но тоже как к обычной одежде. Он простоял так недолго и вернулся к столу.

Раздался звонок, но воспитанники оставались на местах.

— Что, перерыв? — спросил младший лейтенант и поднялся.

Стали подниматься и воспитанники. Чтобы не стеснять их, Голубев отошел к углу у двери. Но воспитанники не покидали класса, а стали, поглядывая на него, приближаться. Вертел продолговатой головой Высотин, его коричневые глаза уважительно поблескивали, он подходил к командиру все ближе и, уверенный в том, что ответ Голубева будет интересен всем, спросил первый:

— Скажите, пожалуйста, что вы окончили?

Ответ обрадовал Высотина. Вот видите, сказал его взгляд, к нам не могли прислать случайного человека. Никто из них не знал, что такое военно-политическое училище, которое окончил Голубев, но название прозвучало как нечто важное и значительное, и вслед за Высотиным воспитанники со значением посмотрели друг на друга. Теперь им хотелось знать о командире еще больше.

— Скажите, пожалуйста, — снова за всех спросил Высотин, — а вас из училища прямо к нам направили?

— Скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?

— А когда вам присвоят звание лейтенанта?

— Скажите, пожалуйста, вы к нам на все время?

Так они спрашивали. После каждого ответа все переглядывались и какое-то время молчали, как бы давая всем возможность по достоинству оценить услышанное. Заметно доволен командиром оказался Уткин. И не просто доволен: он не хотел, чтобы Голубев подумал о них плохо, и осуждающе-твердо смотрел на тех, кто задавал, казалось ему, смущавшие командира вопросы о звании, семье и детях.

Через час свой офицер впервые сопровождал взвод в казарму и столовую. Каждый раз он ждал, когда воспитанники сами станут в строй, подтянутся и можно будет вести их.

— И голос слабый, — снова невольно разочарованно отметили воспитанники. — И стесняется.

Первые дни взвод больше сам подчинялся Голубеву, чем тот командовал им. Спешил на помощь командиру Годовалов. Искательно поглядывал на своего офицера Высотин. Одергивал несознательных Уткин. А Голубев находился в затруднении, не хотел повышать голоса, иногда все-таки повышал, всякий раз при этом будто переступал что-то в себе.

И все же у них был свой офицер. На все теперь спрашивали разрешения у него. Ничего теперь без него не происходило.

Никогда еще Дима не переживал столько событий кряду. Ежедневно что-нибудь читал из газет Голубев. Навсегда запомнились кинофильмы «Тринадцать», «Кутузов», «Нахимов», «Ушаков», «Чапаев», «Секретарь райкома». В восторг привел Суворов. Маленький, узенький, с косичками и завитками светлых волос, чрезвычайно подвижный, сумасбродный, он знал и умел одно: побеждать. За это и за любовь к солдатам ему можно было простить все. Но всякие бездарности и самодуры ему не прощали. К нему обращались в крайнем случае, когда приходилось спасать честь русского оружия и достоинство отчизны.

Нравились фильмы о шахтерах, моряках, врачах, учителях, даже о кубанских казаках. Страна представлялась в труде, в борьбе за лучшую жизнь.

Особенно запомнилось одно мероприятие. Всей ротой они сидели в суворовской комнате по два человека на стуле и поглядывали на незнакомого офицера. Пока они успокаивались, большие глаза офицера были обращены к окну. Изредка он косил на собравшихся, но взглядов воспитанников избегал.

— Капитан Царьков, — объявил Чуткий и, дождавшись полной тишины, кивнул капитану и вышел.

Теперь воспитанники разглядывали офицера: крупная голова, темные волнистые волосы, крупный, но уместный нос. Он был подтянут, но непривычно ухожен, излишне упитан, низковат и непропорционален.

То, что вдруг произошло, оказалось совершенно неожиданным. Голос капитана Царькова вдруг наполнился восторгом и запел протяжным речитативом:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

Сначала Диме и другим, видел он, тоже показались странными и вещающий голос, в котором слышались не по-мужски слащавые нотки, и высоко раскрывавшийся рот с толстоватыми губами, и весь вид офицера, как бы предлагавшего слушателям посмотреть вокруг, но уже через минуту его охватило ощущение простора, перед глазами стали возникать леса новостроек, искусственные каналы, шеренги и колонны комбайнов на желтых полях, дымы из труб заводов. Что-то строилось грандиозное. Труд каждого вливался в труд страны. Государство набирало небывалую силу. Жизнь становилась легкой и радостной. Голос Царькова ни разу не понизился, летел на одной высоте, которую все двадцать или тридцать минут Дима ощущал так, будто облетал свою великую страну. Царьков кончил так же внезапно, как начал, и теми же словами.

Его окружили.

— Спасибо, — говорил сдержанный Уткин.

— Нам было очень интересно, — говорил Брежнев.

— Приходите к нам еще, — признательно говорил Высотин и празднично оглядывал ребят.

Царьков кивал. Улыбался его красиво очерченный рот. Большие глаза казались мармеладными. Он прощался с воспитанниками как со взрослыми, заглядывал им в глаза, пожал чью-то нечаянно протянутую руку, обещал приходить. Его проводили до лестничной площадки. Вернулся Высотин, говорил и одному, и другому:

— Нам хорошо. Вот какие интересные беседы проводят с нами.

Страна готовилась к юбилею Сталина. Кто-то ткал для него ковры. Кто-то изготовлял модели паровозов, самолетов и судов. Кто-то изловчился поместить на пшеничном зерне страницу текста, что было потруднее, чем подковать известную блоху. Кто-то добывал дополнительные тонны угля, выплавлял сверхплановые тонны металла, посылал в Москву только что обнаруженный крупный алмаз. Страна готовила своему вождю подарки.

Готовилось к юбилею и училище. Изучали биографию. Сочиняли благодарственное письмо. Рисовали портреты. Делали физические приборы и всевозможные макеты. Все пятерки тоже шли в дар вождю.

Интересовала судьба подарков.

«Куда ему столько? — недоумевал Дима, — Куда он все денет?»

Конечно, не сам Сталин все это принимал и куда-то в одно место складывал. Подарков было так много, что собирались, узнал Высотин, организовать выставку их для всего народа.

Если в первое время вызывало недоумение само всеобщее изготовление подарков, было непонятно, как можно дарить, например, ткацкий станок, то скоро это все больше стало приводить в восторг: вот как все любили Сталина! Наступало, представлялось Диме, время победного шествия под знаменем Ленина — Сталина, под знаком будущей счастливой жизни. Перекраивалась карта мира. Удивляло, как могли столько везде нахапать не только англичане, французы и испанцы, но даже совсем крохотные датчане и бельгийцы. Теперь они не могли удержать захваченного. Где-то борьба лишь начиналась, где-то уже шла вовсю, завоевала независимость Индия, на нашей стороне находились страны народной демократии. Больше всего радовало, что вместе с СССР был теперь Великий Китай, возглавляемый самым умным после Сталина человеком — Мао Цзедуном. С победой Китая они и вовсе становились непобедимы. Когда они шли в строю роты или училища, особенно если пели песни, Диме представлялось, что так единым строем вышагивали все советские люди, все борющиеся и побеждающие народы.

В декабре свет включали рано, он казался тусклым, а казарма выглядела тесной и неуютной.

— Выходи строиться! — командовали офицеры. — Налево! В клуб шагом марш!

Повернулись вразнобой, еще не успокоились, еще кому-то было что-то нужно друг от друга. В иное время офицеры заставили бы роту повернуться еще раз или два, пока не получился бы слитный поворот, от которого пол проседал и сразу оглушала тишина.

Заполняя коридоры топотом и гулом, шли мимо классов.

— Тихо! — прикрикивали офицеры.

Голоса смолкали, делалось тише, но топот, хотя и приглушенный, оставался. На лестницах движение ускорялось и что-то как будто обрушивалось. Офицеры сдерживали:

— Направляющие, медленнее! Не шуметь!

Команды действовали, слышались однообразные шорохи, но замедлившееся было движение снова убыстрялось. В фойе направляющих остановили. Остальные подтягивались. В зал вошли тихо.

Клуб был почти полон. Свободными оставались места третьей роты, но и та уже входила. Зал наполнился хлопанием сидений, и ничего не стало слышно. Потом нарастал, долго не прекращался шум и грохот наверху. Это занимала балкон четвертая рота.

При свете горевших в полнакала люстры и настенных ламп в зале казалось сумрачно, но все видно. Сидевшие переговаривались, вертели головами. Гул перемещался по рядам, как сполохи ветра по травяному полю.

— Пересядь, — сказал суворовец выпускной роты с длинным белым лицом.

Тихвин не понял его. Не понимал его и Дима.

— Давай, давай, пересядь, — повторил выпускник и взял Тихвина за плечо.

Тихвин полиловел, поднялся, заискал глазами по задним рядам, а длинное белое лицо село на его место.

Несколькими рядами впереди так же, как Тихвин, снялся с места Уткин и с бордовой шеей напряженной походкой пошел по проходу. Кто-то крикнул ему. Он направился на крик, сел там и ни на кого не смотрел.

«Что им нужно? — думал Дима. — Сидели бы в своих ротах».

Он забыл о странном поведении старших, когда за ярко освещенным красным столом на сцене возник крупный полковник Ботвин. Затем на сцену поднялся обвешанный орденами и медалями начальник училища. Ордена и медали слышно стукались друг о друга. Дальше шел весь президиум: командиры рот, преподаватели, суворовцы. Воспитанников младшей роты представлял Солнцев с медалью на узеньком прямоугольнике мундира. Первым сел начальник училища.

Не все расслышали, что сказал продолжавший стоять Ботвин, но догадались и вместе с президиумом стали подниматься. Заиграл гимн. Невольно вытягивая руки по швам и выдвигая грудь, зал смотрел на президиум, президиум на зал. Впервые Дима так стоял, и ему было неловко чувствовать себя как бы наравне с начальником училища, командирами рот и старшими суворовцами. Гимн играть кончили. Дробно откинулись сиденья. Ботвин сказал:

— Предлагаю избрать почетный президиум во главе…

Раздались, усиливались, долго не смолкали аплодисменты.

Доклад начальника училища вызвал такие же аплодисменты, и на трибуну из второго ряда президиума быстро взошел, почти взбежал убористый суворовец-выпускник Бойко. Его поблескивавшие глаза устремились в зал.

Благодарственное письмо Сталину было длинное и трогательное. Но больше всего поразил Диму приятно волевой голос Бойко, его устремленный взгляд, его ладное и крепкое тело, угадывавшееся под ловко сидевшей на нем формой. Неужели и они через пять лет станут такими же? С последними словами письма раздались такие аплодисменты, каких еще не приходилось слышать Диме. Расти им, казалось, стало некуда, но неожиданный порыв снова охватил зал. Было так, будто кто-то противостоял им, а они не могли, не хотели уступить, будто кто-то считал, что они сделали все возможное, а они не соглашались, можно было сделать еще больше. Казалось, что они приветствовали уже самих себя, свое единство и свою сплоченность. Убористой походкой Бойко уходил во второй ряд президиума.

Едва они сели, как поднялся суворовец-выпускник с длинным белым лицом и на весь зал коротко и сильно прокричал:

— Великому Сталину ура!

За ним прокричали свои приветствия еще один старший суворовец и тот, что занял место Уткина.

Все поднялись и закричали, кричали все громче и решительнее, будто кто-то снова хотел помешать им. Сели. Снова начались было аплодисменты, но тут в середине зала поднялся еще один старший суворовец и странно медленно и четко завыговаривал слово за словом:

— С л а в а  в е л и к о м у  И о с и ф у…  — И пока он так медленно говорил, аплодисменты прекратились, те суворовцы, что уже успели подняться, снова сели, весь зал повернул головы к говорившему. Тот был невысок, круглогруд как голубь, очень чист и аккуратен лицом, волнистыми волосами и не умел говорить быстрее. —  В и с с а р и о н о в и ч у  С т а л и н у,  в д о х н о в и т е л ю  и  о р г а н и з а т о р у…  — Последние слова старшего суворовца звучали в полной тишине, и все ждали, когда он кончит, а он был абсолютно невозмутим, не замечал ни устремленных на него нетерпеливых взглядов, ни недоумения, которое уже появилось даже у спокойного полковника Ботвина. —  В с е х  н а ш и х  п о б е д!

«Это они специально сели в разных местах, — вдруг понял Дима. — Зачем? Мы бы и так кричали».

И снова они кричали, снова кому-то не хотели уступать. Голоса сливались в поток, поток увлекал:

— Уррурраарураа!

Потом показывали фильм. С тоской и страхом поглядывая на окна, на полыхавший за ними огромный разрушенный город, Гитлер говорил: «Сталин всех поставил на колени».

Они радовались, они были горды.

Глава пятая

Иногда Дима чувствовал, что был не один. Кто-то появлялся рядом с ним и  д у м а л  о б о  в с е м.  Конечно, это был тоже он, но  о н  странный. Что бы ни увлекало и ни огорчало Диму, этот странный он не радовался и даже не огорчался.  О н  видел и знал что-то еще. Но что  о н  знал? Что-то такое было. Что-то, чего Дима не мог осознать,  с т а в и л о  в с е  н а  с в о и  м е с т а.

Пришли первые письма. От мамы и сестры Тони. Потом всегда писала одна мама. Получив письмо, он всякий раз как бы ощущал ее присутствие и видел, как она доставала чернильницу с ручкой, садилась к столу и сосредоточивалась. Так писала она своим сестрам и матери. Теперь добавился он. Дима сразу почувствовал: мама не была уверена, что ему нравится в училище. А Тоне хотелось посмотреть на него в форме. Сколько помнил Дима, некрасивой и нескладной сестре всегда хотелось принарядиться, и ее настойчивые попытки обмануть себя задевали его. Он и сейчас не принял ее восторженности.

Нет, напрасно мама думала, что он хотел вернуться домой. Почему ему должно быть хуже, чем десяткам его сверстников? Он не мог бы объяснить, чего он ждал от училища. Ясно было одно: здесь он должен был кем-то стать. Все в училище оказалось так, как он ожидал. Но что-то настораживало.

Первая насторожила преподаватель русского языка и литературы, пожилая женщина с черными расстроенными глазами. Грузно и приземисто ступая, она вошла в класс и положила на стол тугой портфель.

— Здравствуйте, товарищи воспитанники! — отчетливо, но будто через какую-то боль в себе сказала она. — Садитесь.

Сейчас же по-домашнему оглядев их, она снова сделала над собой усилие и заговорила о том, что они, будущие советские офицеры, должны хорошо знать и любить родной язык и родную литературу. Она говорила это для них, а у самой что-то болело, и следовало скрывать эту боль и говорить о счастливом будущем воспитанников. То, что тревожило ее, так явно не соответствовало ее словам и счастливым переживаниям Димы, что он или кто-то другой в нем вдруг понял, что не одни радости ожидали его. Но говорила она интересно, и он, забыв обо всем, может быть, и не вспомнил о ее боли, если бы женщина, услышав звонок, сразу не потеряла интерес к ним. Она снова стала больной и расстроенной, сняла со стола тяжелый портфель и, отчужденно кивнув им, грузно заспешила к двери.

Еще больше насторожил напоминавший крякание голос преподавателя математики, его изрытое оспой мертвенно-бледное лицо с маленькими черствыми глазами, длинным узким носом и узелками желваков на широких скулах. Перед классом, представилось Диме, сидела большая худая крыса в кителе без погон и весь урок не могла выдавить из себя улыбку.

«Неужели я привыкну к нему?» — подумал Дима.

Но привыкать нужно было ко всему: и к душному скверу с тоненькими деревцами, реденькими кустиками и раскаленными скамейками, и к плацу, на котором они занимались строевой подготовкой, и к ледниковой прохладе подъездов и теней у стен. Странно ощущалось свободное время. Каждое мгновение существовало само по себе. Сами по себе всюду раздавались голоса и шевелилась листва деревьев. Все вокруг было распахнуто настежь, все принадлежало всем, но и к этому, то есть считать своим то, что принадлежало всем, тоже следовало привыкнуть. Он вдруг обнаруживал себя то в одном, то в другом месте: смотрел на купавшихся в бассейне и купался сам, смотрел на собравшихся в спортивном зале желающих научиться боксу ребят и стоял с ними в одной шеренге, мылся в бане, не всякий раз успевал стать под душ, быстро одевался, потому что в раздевалку уже решительно входили и занимали все жизненное пространство рослые энергичные суворовцы старшей роты. Он догадывался, что сквер, бассейн, плац, спортивный зал, баня, жара и ледниковая прохлада были не просто сквером, бассейном, плацем, спортивным залом, баней, жарой и ледниковой прохладой, но должны были стать его новым ощущением себя, его самочувствием…

Привыкать приходилось даже к собственной фамилии. Называя ее, имели в виду, казалось Диме, не лично его, а кого-то другого. Здесь он был не Димой, даже не Димой Покориным, а просто Покориным, как безликий Иванов, Петров или Сидоров. По маме он и был Ивановым.

— Покорин! — отдавал распоряжение старшина.

— Покорин, вас что же, это не касается? — останавливал его Чуткий и смотрел прямо в лицо.

Дима сразу переставал быть тем Покориным, каким знал себя.

— Покорин!

Он отзывался. Конечно, его могли называть только так. С какой-то точки зрения не имело значения, каким он был, что думал и чувствовал, какими были его родители, существовали они вообще или нет.

Он начинал письмо: «Здравствуйте, все!»

Но о чем писать?

Они съехались сюда со всей страны. Дима и небольшой, развалистый, весь какой-то выпуклый и на всех заглядывавшийся глазастый Гривнев были из самых дальних мест.

Ребята расхваливали свои города. Оказывалось, что жить было интересно везде. В каждом городе находился большой кинотеатр или даже театр, стадион и каток или даже цирк и зоопарк. А как много везде знаменитых и просто известных людей! Были заслуженные и народные артисты, лауреаты Сталинской премии. Кто-то дальше и выше всех прыгал, поднимал самый большой вес, какой-то баскетболист оказался выше двух метров двадцати сантиметров ростом. Были чемпионы по боксу и борьбе, по каким-то другим видам спорта.

— У нас самый большой парк, — утверждал Дима.

Этому не верили. Разве могло быть что-то самое большое где-то на окраине страны!

— У нас есть дальнобойное орудие с поворотным кругом на цементной площадке, — утверждал он. — Больше Царь-пушки в Москве.

Как ни смущал поворотный круг, этому не верили еще больше.

— У нас есть Чертов мост, — говорил он.

Это тоже походило на неправду. Попенченко смотрел на него нехорошо, будто стыдился за него. Явно не верил и многозначительно переглядывался с приятелями Высотин.

Не верили, что Дима был с отцом на фронте и видел пленных немцев. Не верили, что далеко за Новосибирском у железной дороги в степи находилась статуя-скала Сталина высотой с четырехэтажный дом. Это было все, чем мог похвалиться Дима. Но и это оспаривал у него Гривнев, видимо проезжавший мимо статуи Сталина ночью.

А Высотину верили. Он хвалил прямые и зеленые улицы своего города. В ясные дни там видны были снежные вершины сиреневых гор, казавшиеся совсем близкими, будто они все время приближались и росли. Зимой там соревновались лучшие конькобежцы страны. Баскетбольная команда побеждала ведущие московские команды, ее игроки и тот, что был необыкновенно большого роста, входили в сборную Союза. А сколько выдающихся людей жило там и приезжало туда! А какой там замечательный театр! Получалось, что только столицы республик да немногие крупные города заслуживали внимания. Не хвалили только Москву. Там было все.

Раскрывшаяся перед Димой жизнь страны как будто противостояла тому, что до сих пор составляло его жизнь. Оказалось, что многие ребята в чем-то превосходили его. И все же никто — Дима сознавал, что тоже был таким, — никому не хотел уступать. Все хотели что-то значить.

Нет, Дима никому не завидовал. Невольно отыскивая в себе то, что было по-настоящему дорого ему, он неожиданно вспомнил своих сахалинских друзей — Леню Гликенфрейда и Алексея Кима. Он даже удивился, что вспомнил их, но удивление тут же сменила догадка: может быть, то, что он знал о Лене и Алексее, и то, как сложится их жизнь дальше, было важнее, чем всякие города с их достопримечательностями, спортивными командами, известными людьми?

Нет, он не жалел, что поступил в училище. Все равно нужно было где-то быть и стараться чувствовать себя хорошо. И дома ему не стало бы лучше. Но меньше всего он хотел, чтобы мама видела, как он старался поднимать ногу выше и откидывать руку назад до отказа, как ему делали замечания и он тут же исправлялся. Конечно, Тоне это понравилось бы. Наверное, понравилось бы и маме.

Он заполнял едва полстранички. О чем писать еще? Не описывать же все подряд. Писать нужно не о чем-то вообще, а о себе. Но что можно написать о себе? Здесь постоянно нужно куда-то бежать, строиться, наводить порядок. Все время нужно было кем-то быть. За этим следили офицеры и старшина, преподаватели и сами воспитанники. Еще больше следил за этим сам Дима. Часто он забывался. Потом приходил в себя и видел, что показывал офицеру начищенный до серебряного блеска задник ботинка, подшитый подворотничок, смотрел на грудь четвертого человека, шел в парадной коробке по центральной аллее… Он будто был не он, а кто-то другой. И снова забывался. Пока он старался кем-то быть, он будто ни о чем не думал. Однажды показалось: о н  ч у т ь  б ы л о  с о в с е м  н е з а б ы л  с е б я. Потом это показалось еще раз. Потом еще и еще.

В казарме уже выключили свет. По проходу, заложив руки за спину, ходил Голубев. В углу на кроватях переговаривались Высотин с приятелями. Уткин крикнул, чтобы не мешали спать, и укрылся с головой. Потом все затихли, и Голубев ушел. Сначала Дима не понял, почему пошли слезы, но вдруг стало ясно: ему было жалко себя. По-детски искривились губы. От этого стало еще жальче себя, и слезы хлынули. Он закрылся одеялом. Стало еще хуже. Он был один во всей вселенной. Плакала душа. Его душа. Выплакавшись, он, как в детстве, уже готов был успокоенно уснуть, но ужас того, что он только что испытал, дошел до него.

Утром он был необычно тих. Поглядывал на соседей по кровати Тихвина и Гривнева, не заметили ли они, что он плакал. Поглядывал и на других, заметили ли те какие-нибудь перемены в нем. Никто ничего не заметил.

Вечером после отбоя Дима уже засыпал, когда на него нашло. Он лежал в гробу. Мама вытирала напухшее красное лицо маленьким платком. Отрешенно переживал отец. Но чем родители могли помочь ему? Будь они сейчас с ним, он все равно не успокоился бы. Конечно, умри он на самом деле, горевали бы только они.

— Ты что? — спросил Тихвин.

— Насморк, — ответил Дима.

Не хватало еще, чтобы ребята услышали его плач. Не хватало еще, чтобы это услышал Гривнев. Оба они были дальневосточниками. Оба расхваливали свои края. Не сошлись их мнения о статуе-скале Сталина и о треске.

— Это очень вкусная рыба, — утверждал Гривнев.

— Жесткая, чем то противным пахнет, — возражал Дима.

— Значит, ты ее не ел, — утверждал Гривнев.

— Ел. Никто дома не стал ее есть. Мама выкинула, — говорил Дима.

Ребята поверили Гривневу. Высотин посмотрел на Диму с откровенным предубеждением и пошел с приятелями. Довольный Гривнев, переваливаясь с ноги на ногу небольшим выпуклым телом, направился за ними.

Гривнев все-таки услышал его.

— Ты плачешь? — неожиданно участливо спросил он.

— Насморк, — объяснил Дима.

А днем они снова поспорили.

— Козявка, — обозвал Гривнев.

Нос у Димы после ночного плача был заложен.

— Подхалим, — ответил он.

Гривнев подхалимом не был, но мог подойти к любой компании и держал себя там как свой.

Иногда Дима просыпался среди ночи. Мысль, что он непременно умрет, овладевала им, и не было выхода. Он помнил, что и прежде думал о смерти, но потом перестал. Значит, надо просто не думать об этом. А еще лучше помнить об этом и не мучиться. Ведь не плачут же ребята. Что он, слабее?

Доводы действовали, пожалуй, только днем. Он уже понимал, что боялся не смерти. Конечно, он когда-нибудь умрет. Не только он, умрут все. Глядя на Тихвина, он принимался чинить карандаши, проводил поля во всех тетрадях, но чувствовал, что не мог быть доволен этим. И ждал вечера. На этот раз он постарается не переживать.

«В общем, у меня все хорошо. Целую. Дима», — заканчивал он письмо.

Глава шестая

Все кончилось вдруг. Он понял, отчего ему становилось хорошо или плохо. Облегчение наступало, если восстанавливалась его дружба с Гривневым, если и Высотин смотрел на него без предубеждения, словом, если его, Диму,  п р и з н а в а л и.  И такими были все. Переглядываясь с ребятами, он как в зеркале встречал, казалось ему, свой собственный взгляд.

И вот что еще заметил Дима:  с а м  о н  н и ч е г о  н е  х о т е л,  о д и н  о н  н и к у д а  н е  п о ш е л  б ы,  о н  в о о б щ е  м н о г о е  б ы  н е  д е л а л, е с л и   б ы   э т о г о   н е   д е л а л и   д р у г и е,  н а   м н о г о е   н е   о б р а т и л   б ы   в н и м а н и я,  е с л и  б ы  п р е ж д е  н а  э т о  н е  о б р а т и л и  в н и м а н и е  д р у г и е.  Тянуло за Хватовым. Даже непонятно было, чего тот добивался. Быть там, где находился Хватов, делать то, что делал он, значило тоже чего-то хотеть и делать. Невольно завладевал вниманием Гера Уткин. Ни у кого не было такой трудной судьбы. В его десять лет, оставив троих детей, внезапно умерла мать, в одиннадцать — отец, офицер-конвойник, женился на другой женщине, которую они называли теткой, а в двенадцать — погиб от финки бандита. Дети, и прежде всего старший Гера, понимали, что женщина, на которую они смотрели с явной надеждой, могла отдать их в детский дом, но она не сделала этого, и они были признательны ей больше, чем родной. Года на два старше многих, крепкий, поджарый, с заостренным к носу лицом и вытянутым затылком, Гера Уткин не поддавался внезапному возбуждению, охватывавшему ребят, и был справедлив. При нем никто не признавался лучше или хуже других. О чем он думал? Что скрывалось за его уверенностью? Такое же странное внимание однажды вызвал у Димы камень-монолит в деревне, среди зеленой равнины, вдали от гор, где только и могли находиться такие камни. Как он здесь очутился? Кто доставил его сюда?

Дима обрадовался, что пробежал сорок, а затем и шестьдесят метров вторым во взводе после Уткина. Вторым после него оказался Дима и в прыжках в длину.

— Хочет обогнать, — говорил Высотин и показывал на него.

Не обогнал. Снова оказался вторым, хотя напросился бежать в четверке с Уткиным. Затылок соперника почти уходил в плечи, подбородок вытягивался вперед, ноги мелькали стремительными линиями.

Но обнаружилось еще одно. Сознательно Дима прежде не считал себя самым умным или каким-нибудь другим самым, но все-таки он, оказывается, выделял себя. Теперь же он видел, что достоинства, которые он считал своими, вовсе не принадлежали исключительно ему. Это было у всех. Э т о  н и к о м у л и ч н о  н е п р и н а д л е ж а л о.

Уже давно по субботам и воскресеньям отпускали в город старших воспитанников. Ждали увольнении и в третьем взводе. Не однажды подходил к Голубеву и заговаривал с ним Высотин. Узнав, что об этом уже шел разговор у командира роты, он довольно оглядывал ребят. Услышав про увольнения, подходил к командиру взвода и Хватов. Его квадратное лицо становилось необычно серьезным, а взгляд уходил в сторону и замирал.

Он уже готовился, чуть ли не каждый день приносил из каптерки брюки с лампасами и мундир, осматривал их и гладил. Ходить с узкими брючинами было некрасиво. Для красоты требовались клеши. Так ходили суворовцы старших рот. Чтобы сделать клеши, Хватов выпросил в столярной мастерской лист фанеры и вырезал из него клинья, отшлифовал их края, намочил брючины и, продолжая смачивать их, сантиметр за сантиметром осторожно натягивал их на клинья, оставляя просыхать. Просохшие один раз брюки, чтобы они не сели, следовало, утверждал он, натянуть на клинья еще раз или два и снова дать им просохнуть. Клеши должны свободно закрывать ботинки и колыхаться вокруг ног. Красивее, оказывалось, можно было сделать и погоны. Для этого в них следовало вдеть тоненькие дощечки. Тогда погоны не прогибались и плечи становились прямыми. Белой змейкой видневшийся из ворота свежий подворотничок, блестящие пуговицы, отражавшая свет бляха, начищенные до серебряного сияния ботинки завершали дело. Так должен был выглядеть готовый к выходу в город суворовец. За клиньями Хватова занимали очередь. Занял и Дима. Тихвин же никак не мог решить, портить ли ему брюки — вдруг порвутся, вдруг лопнут по швам, а потом зашивай. Свои клинья и дощечки в погонах появились у Высотина с приятелями. За ними тоже занимали очередь. Глядя на всех, стал готовиться к увольнению и Ястребков. К удивлению Димы, Млотковский тоже где-то раздобыл клинья и дощечки.

Высотин снова подошел к командиру взвода.

— Скоро, скоро, — ответил Голубев. — В эту субботу.

— Ура! — крикнул Хватов.

— Ура! — крикнул Гривнев, для которого всякое событие имело значение.

Его выпуклые глаза смотрели на каждого дружески и как бы приблизившись.

Но значительнее всех выглядел Высотин, будто только один он понимал настоящий смысл предстоящих увольнений. Вот видите, всем видом своим говорил он, нам уже доверяют, но вы еще не знаете всего, все у нас только начинается, самое интересное впереди.

Известие что-то осложнило для Димы. Получалось, что теперь следовало обязательно ходить и в город.

— Ты пойдешь? — спросил он Тихвина.

Тот смотрел выжидательно. Может быть, ждал предложения пойти вместе. Дима не предложил. Он вдруг почувствовал разницу между ними. Сам он не находил в себе каких-либо привязанностей к вещам и неизменному порядку, а Тихвин как-то легко мог обойтись порядком в ящике стола и тумбочке, уроками, самоподготовкой и письмами родных, мог и один пойти в город, и непременно пойдет.

Сначала решили отпустить в город всех, но желающих оказалось так много, что это насторожило офицеров, будто, пусти всех разом, воспитанники заполнили бы весь город. Поэтому поступили иначе: сегодня идти должны были одни, завтра другие, а чем-либо провинившиеся оставались в училище.

Оставался Млотковский. Дорогин посмеивался, будто это не командир взвода наказал его приятеля, а он, Дорогин, так удачно подшутил над ним.

— А что я сделал? Я ничего не сделал! — не соглашался Млотковский.

Его блестящие в крупных веках глаза под широкими реденькими бровями моргали, но смотрели на командира честно и решительно.

Не отпускали в город и Ястребкова, но тот все равно приготовился, не мог поверить, что причиной наказания могли стать однажды невычищенные ботинки или случайное опоздание в строй. Нет, такого наказания быть не могло. Он не нарушал дисциплину нарочно. Он надел фуражку.

— А почему его отпускают? — возмутился Млотковский.

Этого Ястребков не ожидал.

— Вы куда собрались? — спросил Голубев. — Вы никуда не идете.

— А что я вам сделал? — обиделся Ястребков. — Я ничего вам не сделал.

— Если будете хорошо вести, в следующий раз отпущу обоих, — сказал Голубев и объявил: — Через десять минут построение.

Млотковский не успокоился, пошел за командиром взвода и, заступая ему под ноги, доказывал свою невиновность. Ястребков остался. Он успел сказать неприятелю:

— Тебе какое дело? Банный лист на…

Какое-то время Ястребков не знал, что делать. Никогда еще так тщательно не приводил он себя в порядок, но все выходило против него.

— Тебя же не пускают, — удивился ему Тихвин.

— Заткнись! — сказал Ястребков, занимая место рядом с ним.

Тихвин обиделся и засосал кончик языка. Ястребков покосился на него откровенно враждебно: и этот лезет, сначала Млотковский, потом этот, им-то какое дело, это из-за них у него может ничего не получиться.

Нет, командир взвода не забыл его.

— Вы почему здесь? — спросил он. — Вы не идете.

Ястребков нахмурился, будто говорили не ему.

— Вы не идете, — повторил Голубев.

Ястребков еще больше нахмурился, сводил к переносице неподдающиеся светленькие брови и смотрел на командира взвода как на обидчика.

— А почему он идет? — увидев Ястребкова в строю, снова возмутился вернувшийся в казарму Млотковский. — Я тоже пойду.

И он, как был без фуражки, стал в строй.

— Выйти из строя! — рассердился Голубев. — Я что вам сказал?

Ястребков переминался и все больше раскачивался. Вытянувшись по стойке «смирно», до последней возможности держался Млотковский. Первый вышел Ястребков. Глядя исподлобья в сторону командира, он что-то шептал. Теперь он мог не притворяться. Затем вышел Млотковский.

— Почему их отпускают, а меня нет? — быстро заговорил он. — Что я сделал? Они тоже бегали.

Вдруг он вздрогнул и крупно моргнул. Это Ястребков замахнулся на него, но не ударил. Потом Ястребков замахнулся уже всерьез. Млотковский снова вздрогнул, загородился руками и поднял к груди коленку, закрыл глаза и тут же открыл их. Теперь оба совали друг в друга руками, совал больше Ястребков, а Млотковский напирал на него коленкой.

— Что вы, что вы, немедленно прекратите! — растерялся Голубев.

Прекратили. Недовольный Ястребков ни на кого не хотел смотреть. Часто моргал и на всех прямо смотрел Млотковский.

Они еще до осмотра осмотрели друг друга. Что-то смутило Попенченко, когда он переглянулся с Димой: не ожидал увидеть как бы самого себя в другом. Удовлетворенно оглядел себя и Диму Гривнев: такими можно было отправляться в город. Они чувствовали, что были лучше и значительнее самих себя. Чувствовали, что не были отдельными Годоваловыми и Хватовыми, Высотиными и Тихвиными, а все были  с у в о р о в ц а м и.

В других взводах тоже готовились к осмотру. Скорым шагом отправился за своим командиром чернявый Светланов. Он вернулся один, стал в строй и вытянулся. Строй тоже подтянулся, но продержался недолго. Пока Пупок не приходил, Светланов выходил из строя, кого-то успокаивал, потом снова становился в строй и вытягивался. Ходил за Чутким и Брежнев. Успокаивать ему никого не приходилось. Все во взводе выглядели подтянутыми и странно одинаковыми. А в четвертом взводе уже получали увольнительные, улыбались и заглядывали, что было написано в них.

Не один раз ходил Дима в увольнение, но первый выход в город запомнился ему особенно. В новеньком тесном мундире он выглядел мальчиком с нежным лицом и голубенькими глазами. В его распоряжении оказалось целых четыре часа. Зеленый город встретил его парковым шелестом листвы и неожиданным простором. Иди, куда хочешь, и делай, что хочешь. Но куда? Зачем? Не все равно оказывалось только одно: в любую минуту мог встретиться офицер и нужно было успеть поднять руку в уставном приветствии. И так теперь будет все время? Тягостная растерянность охватила его. Вернуться в училище? Нет, позволить себе это он не мог.

На людной и пестрой от теней центральной улице он вдруг увидел знакомое. Навстречу ему шел  с у в о р о в е ц.  Потом показался еще один. Глаза невольно стали искать знакомые фуражки, мундиры и лампасы.  О н  б ы л  н е  о д и н.  Некоторые были старше его всего на год, но держались без оглядки. Уважение вызывали самые старшие: высокие, красивые, с взрослыми лицами, в них чувствовалась какая-то порода, что-то трудно уловимое, чего явно недоставало тем, что были младше. Старшие смотрели на младших иногда снисходительно и с усмешкой, но чаще спокойно и понимающе. «Сразу видно, что ты впервые вышел в увольнение, стеснителен и неловок», — говорили взгляды одних. «Не дрейфь», — поддерживали другие. Такие разные были суворовцы, что, глядя на них, Дима видел будто не их, а себя, каким он станет через год, два, три, четыре и пять лет.

Встречались и свои, из его взвода, из его роты. Смотрели друг на друга напряженно и, как бы не узнавая, проходили мимо. Прошел и как бы не узнал его всегда очень серьезный и внимательный Брежнев. Показался Хватов. Шел устремленно и тоже не замечал своих, будто он один в городе был суворовцем. Встретился Высотин с приятелями. Шли медленно. С пристрастием оглядели его. Дима вдруг понял, что все время видел в городе только суворовцев. Не похожей на других показалась стоявшая у перекрестка группа ребят второго взвода. Кого-то там горячо убеждал, куда-то всех звал чернявый Светланов, и группа дружно направилась за угол. Удивил и Гривнев. Он не прошел мимо, а, чуть переваливаясь с ноги на ногу небольшим увесистым телом, подошел и как свой пошел рядом: выпуклый лоб, выпуклые глаза, толстые губы, довольный собой, довольный увольнением, довольный и Димой.

Что-то подобное тому, что Дима испытывал тогда в городе, стало повторяться с ним и в последующие увольнения. Город разделял его с ребятами. Не обманывала его и суворовская форма Он стал суворовцем как-то лишь внешне. Чем ближе к концу подходил учебный год, тем очевиднее становилось, что он оставался прежним, домашним. Приближавшиеся каникулы представлялись, однако, очередным, но необычно продолжительным увольнением, еще больше отделявшим его от ребят. А те уже ждали разъезда по домам. Ждали с нетерпением.

— Ура! — крикнул Хватов, вытаскивая из стола учебники. — Пошел сдавать.

И оглядел класс.

— Ура! — снова крикнул он.

И снова оглядел класс.

— Это же первые наши каникулы, первый год позади, ребята, ура! — поддержал его Гривнев.

— Ура! — подхватил Ястребков.

Он прокричал «ура» трижды, сначала тихо, одними губами, потом громче, как бы прислушиваясь к звучанию голоса, и, наконец, во всю силу, уже поддерживая самого себя, уже не желая никому уступать.

Они давно готовились к этому дню. Нельзя, оказывалось, ехать домой без подарков. Одним из первых купил их Тихвин. Это никого не удивило. Каждую неделю тот писал письма домой и часто получал посылки, маленькие аккуратные ящички, коробки и свертки, обшитые тонкой белой материей.

Черный в оранжевых цветах большой платок купил Уткин. Это тоже никого не удивило. Понимали, что воспитавшая его тетка заслуживала всего.

— Им будет приятно получить подарок, — говорил Гривнев обо всех родителях, тетках, сестрах и братьях.

Дима настораживался. Сам он никогда не догадался бы купить подарки. И кроме того, его не тянуло домой. Неужели он любил родителей меньше?

Покупки рассматривали с самым серьезным видом. Приходил смотреть платок Уткина Хватов, смотрел долго, со значением и одобрил. Он и свои покупки, платок для матери и две тюбетейки для себя, рассматривал со значением и ждал, когда другие тоже рассмотрят их. Никого не замечая, один рассматривал подарок-косынку Ястребков. Не понимая, что общего между ним и этой красивой материей, он держал ее за углы, потом складывал, но, что-то забыв разглядеть, снова раскладывал. Окончательно сложив косынку и закрыв ее в тумбочке, он какое-то время невидяще смотрел сквозь дверцу, потом поднял голову и забыл о подарке. Еще больше удивил Диму Брежнев. Не то удивило, что тот, как все, купил подарки и показывал их в своем взводе, а то, что интересовался, что купили себе другие, и одобрял все, что бы кто ни купил.

Нет, хотя Дима тоже купил подарки, его не тянуло домой. И родители тут были ни при чем. Как ни была неизбежна его отдельная от них своя жизнь, как раз этой своей жизни еще не было у него. Он вернется домой ни с чем, таким же, каким уезжал.

— Нам выдадут паек, — сообщил Хватов. — Сгущенное молоко, баранки, сахар, мясную тушенку…

— Поедем в одном вагоне с ребятами из четвертой роты, — сказал Высотин.

Они уже считали себя второй ротой.

Все теперь происходило как год назад, когда они поступали в училище, только в обратном порядке.

— Всем получить шмутки! — объявлял старшина.

Получали доучилищные брюки, пиджаки, рубашки. Примеряя их, казались себе смешными и показывали друг на друга. Уложив чемоданы, проверяли их на вес и прохаживались.

— Кто сегодня уезжает, все сдать! — кричал старшина.

Казарма пустела, становилась голой и неопрятной. Всюду гуляли сквозняки. На кроватях оставались только матрацы. Потом их тоже складывали в каптерке один на один до самого потолка.

Глава седьмая

Здесь следует сделать отступление. Жизнь Димы в училище складывалась не только из собственных впечатлений, но и из еще не осознанных им представлений о том, чем жили некоторые его сверстники, прежде всего Саша Хватов и Игорь Брежнев. Дима не мог бы объяснить, почему связывал себя именно с ними, но как сразу обеднела бы его жизнь без этих ребят. В нем и вокруг него образовалась бы ничем незаполнимая пустота. Заменить их другими ребятами оказалось бы не просто. Пришлось бы начинать суворовскую жизнь как бы заново.

Саша Хватов помнил себя в маленькой сумеречной комнате, в длинном пасмурном коридоре с полосой света из общей кухни, с умывальниками и ведрами, шкафами и ящиками, с одеждой на стенах. Он еще не обращал внимания на людей, что жили с ним в коммунальной квартире и отовсюду шли через двор. Первыми, кого он увидел, были мальчики его возраста. Видел, конечно, он и девочек, но не удивлялся им. Удивили мальчики. Они, как и он, стояли во дворе, озирались и будто все видели впервые. Один мальчик вдруг подошел и толкнул его. Он вцепился в обидчика. Мальчик заплакал. Откуда-то появилась охваченная паникой женщина. Появилась и мать, виновато посмотрела на женщину и увела Сашу домой. Потом он снова увидел мальчиков. Он показал им железку, что нашел за сараями, а они показали ему мячик и ножик. Особенно интересен был ножик.

Однажды Саша увидел мужчину. Крупный, с большим белым лицом, пропитанным свежим воздухом, он шел широко и размашисто. Человек взглянул на Сашу со своей великаньей и все же обыкновенной, просто большой высоты, взглянул мимоходом, но так, будто  у в и д е л  е г о  в с е г о  и  з н а л  о  н е м  в с е.  Это ошеломило Сашу. Он увидел в мужчине себя. Будто это он, Саша, мог так вырасти и ходить. Он смотрел вслед энергично отмерявшему пространство мужчине и еще не понимал, что произошло. Будто кто-то поднял его и всего раскрыл настежь. Уже скрылся мужчина, а Саше еще виделось его большое, пропитанное воздухом белое лицо, крупное тело в расстегнутой темно-серой одежде, огромные сапоги и, главное, этот все знавший о нем взгляд.

Не в первый раз Саша видел мужчин, догадываясь, что тоже был мужчиной, только маленьким. Но лишь сейчас он понял, что вот такой большой человек, что прошел мимо, мог быть у него, если бы отца не убили на войне, что вот такого большого и все знавшего о нем человека ему не хватало.

Потом Саша стал понимать, как жили люди. Он с матерью жил, наверное, хуже всех. Оказывалось, что многие дети были чище, новее его. У них всегда появлялись настоящие игрушки, а у него не появлялось ничего. За многими детьми все время ухаживали, их оберегали бабушки и дедушки, отцы и старшие братья, кто-то еще, а с ним была одна мать. Того поразившего его мужчину он скоро забыл и ни разу не вспомнил. Не вспомнил потому что знал: ни один мужчина не мог быть его отцом. Ему Саше, предстояло жить одному. Он не думал об этом.  О н  з н а л  э т о.

А ведь другие дети, видел он, были ничуть не лучше его. На двор, на улицу, в незнакомые места многие из них выходили с опаской. Они даже бегать, лазить на деревья, купаться в реке редко отваживались. И учились они не лучше.

С того времени, как он понял это, он будто узнал о себе все. Было обидно. Разве он виноват?

Он учился хорошо. Мать ничем не могла помочь ему. Она не понимала того, что понимал он. И он не собирался мириться с тем, с чем смирилась мать. У него должна была получиться несравнимо лучшая жизнь.

А пока он играл в перышки. Чтобы выиграть, нужно перевернуть перышко соперника навзничь, надавив острием своего перышка на пятку чужого, а потом, скользнув по нему своим, возвратить его в прежнее положение. Саша выигрывал. Впервые у него было чего-то больше, чем у его сверстников. Мнимое богатство. Но отдать просто так кому-то хотя бы одно перышко он не согласился бы.

В училище Саша поступал дважды. В первый раз его не приняли. Неудача не обескуражила его. Он ухватился за мысль: приняли только детей родителей с положением и влиятельными родственниками и знакомыми. Даже отличные отметки едва ли помогли бы ему. Не помогло и то, что он был сыном погибшего. Даже если бы отец, простой рабочий и рядовой солдат, остался жив, думал Саша, это ничего не изменило бы в его жизни. Кроме матери, никто не знал отца. Мать говорила, что он был хороший, но ничего не могла рассказать о нем. Что же это был за человек, если о нем нечего рассказать? Все представлялось Саше несправедливым. Разве он виноват в том, что родился у такой матери? Получалось, что он во всем зависел от нее, остальным до него не было дела и ничто не могло изменить его положение.

Он все же надеялся. Разве не говорилось везде, что в его стране все люди равны и каждый может стать ученым, инженером, офицером? Он не давал матери покоя. Пусть пошлют его в суворовское училище еще раз. Мать хлопотала. Он требовал от нее определенного ответа: точно ли написала запрос, точно ли будет разнарядка, точно ли отправят именно его. Он выдерживал недолго и снова посылал мать. Чтобы ничего не забыть, он учился в пятом классе и одновременно готовился к экзаменам за четвертый. Он будто сам себя выучил наизусть. Пусть теперь не примут его. Тогда станет ясно все.

Его приняли. Помогло, наверное, то, что он поступал во второй раз. И то, что его отец погиб, на этот раз тоже, видимо, помогло. Но теперь, когда его приняли, быть благодарным за это представлялось странным. За что благодарить? За то, что с ним поступили справедливо? За то, что, приняв его, никто при этом лично о нем не думал? За то, что ему пришлось потерять целый год? Он как бы добровольно снова учился в пятом классе, а мог бы уже находиться во второй роте. Все равно было обидно. Из всех ребят он один был такой. У других все получалось сразу.

Конечно, об этом следовало забыть. И он забыл. Впервые он имел все, что имели другие. Но скоро он понял, что и в училище он один оставался как бы сам по себе, а у других было то, что они любили, чем гордились, о чем могли рассказать. Он не мог забыть, как однажды, узнав, кем работала его мать, посмотрели на него ребята. По тому, как они вдруг все замолчали, будто ничего не слышали, он понял, что они не забудут о его матери-уборщице. Взгляды были мимолетны, но он не мог ошибиться. Вот так же мимолетно, будто сразу узнавая о нем все, взглядывали на него приличные взрослые люди, когда видели его с матерью.

Саша вернулся в училище первый. Последние недели он не находил себе места дома. Если бы можно было, он вообще не приезжал бы домой. Бедность обстановки, мать, встретившая его заискивающими взглядами и даже в лучшем платье выглядевшая неприметно, праздничный стол на двоих в прибранной по случаю его приезда особенно тщательно комнате — все унизило его. Он был рад сейчас, что никто в роте не знал и, конечно, не мог представить, как и где он жил на самом деле, как скромно и жалко выглядела мать. Разница между ним и этой обстановкой оказалась столь очевидной, что ему невольно подумалось: не такая мать и не такой дом должен бы быть у суворовца в красивой форме.

Мать тут же накинула на голову платок, его подарок. Она сделала это неожиданно ловко, по-женски красиво, как девушка взглянула на себя в зеркало на столе, признательно взглянула и на него, и это не понравилось ему. Он не позволил ей погладить себя по плечу, отстранился.

Она поняла это по-своему. Каким красивым и строгим он стал! Неужели всего за год могли так хорошо воспитать ее сына? Ни о чем подобном она не смела мечтать. Сейчас она гордилась им: сколько раз он посылал ее просить, чтобы его послали в училище, и добился своего — такой настойчивый!

Оглядевшись, он тут же приступил к делу. Свободных вешалок в узком с одной дверцей шкафу не оказалось, и он попросил освободить две вешалки.

— Одна для повседневной, другая для парадной формы, — сказал он. — Ты ничего у меня не трогай.

Он достал из чемодана полотенце, зубной порошок, зубную щетку и мыло, снял гимнастерку и пошел в коридор умываться. Потом он обедал, а мать смотрела на него.

— Вкусно, — похвалил он, не глядя на мать. — Это пусть на ужин останется.

Он поднялся и принялся приводить форму в порядок. Он все делал, будто находился в комнате один. Иногда он ловил на себе искательные взгляды матери, но не замечал их.

— А где у нас утюг? — спросил он. — Марля у меня есть.

Но и обращаясь к матери, он смотрел на нее не прямо, а как-то боком и мимо.

Он был один такой во всем городе. Мальчишки не спускали с него откровенно заинтересованных взглядов. Он видел: они вдруг останавливались, смотрели ему вслед, удивлялись, откуда у них такой нарядный военный. Он физически ощущал, как сливался со своей красивой суворовской формой, превращаясь во что-то совершенно необыкновенное. Он ходил в кино, в парк, бывал в самых людных местах, отдавал честь офицерам. В такие часы, а они были каждый день, он жил странной, как бы несуществующей жизнью, но все же чувствовал, что представлял собой вполне возможных людей и необыкновенная жизнь все-таки существовала.

Встречал он и ребят, с которыми учился в школе, не первый узнавал их, не первый подходил к ним. Они рассматривали его форму, и он тоже вместе с ними рассматривал себя. Он ни о чем не рассказывал, форма сама все рассказывала о нем. Часто бывал он с ребятами на реке. Приходил туда в хаки, раздевался и все аккуратно складывал. Но и на реке он ни на минуту не забывал, что был другим и ни с кем не смешивал себя. Он загорал, с разбегу бросался в воду, никогда за кем-нибудь, а всегда первый, заплывал далеко. Иногда он увлекал ребят на остров метрах в ста от берега, потом первый плыл назад. Он был решителен и смел и знал, что именно таким видели его ребята. Кто-то из них, что боялись заплывать далеко, караулили его форму. Потом он одевался, и все наблюдали, как на глазах у них он превращался в суворовца.

Так провел он больше месяца и однажды заскучал. Внимание бывших и новых приятелей не приносило отрады. Он все реже смотрел на себя со стороны, уже ничего не воображал, и это усиливало его тоску. Только в училище могла по-настоящему продолжаться его жизнь.

Итак, Саша Хватов вернулся первый. Он осмотрел бассейн, сквер, побывал в мастерских, заглядывал даже в классы и казармы старших рот. Он имел на это право. Но это было, бессознательно чувствовал он, не его личное право, и потому куда-то ходить, что-то делать нужно было не одному, а с кем-то. Хорошо ходить вдвоем, еще лучше втроем или вчетвером, но не всем взводом, не всей ротой, всех он сторонился. Конечно, он мог пойти куда-нибудь и один. В бассейн, если там кто-то купался. В посыпанную хлоркой, но давно выветрившуюся круглую уборную, где тайком от начальства покуривали суворовцы. Но сейчас нигде не было даже суворовцев других рот. Без воды стоял бассейн. Баня и клуб не работали. В городе, куда он ходил раза два, ничто не привлекало. Курить одному не хотелось, хотя пачку папирос он купил давно и спрятал, решив, когда потребуется, доставать по одной. Но прежде всего приходилось думать о еде. Столовая работала пока только для солдат, и никто не собирался кормить его. Он ходил в столовую за хлебом.

— Что так рано приехал? — спрашивали его официантки и кормили.

Но регулярных завтраков, обедов и ужинов все же не было. Он воспрянул, когда стали приезжать ребята. У приезжающих удавалось перехватить поесть. Он безошибочно угадывал, у кого именно. Что-то могло найтись у Тихвина, Покорина или Гривнева, может быть, у Годовалова и Ястребкова, но вряд ли у Дорогина, Попенченко или Уткина. Рассчитывать поживиться у Высотина или Млотковского не приходилось.

Чем больше приезжало ребят, тем становилось интереснее.

— Ребята, это же здорово, что мы снова вместе! — говорил Гривнев.

Этого Хватов не испытывал. Вообще не чувствовал сколь-либо ясной близости к сверстникам. Ему нужен был не кто-то, а само училище и сам он среди всех. Он предпочитал тех ребят, что могли ходить с ним.

Лишь одному во взводе Хватов был рад по-настоящему. Рад по-своему, никак себя не связывая с ним. Это был Уткин, может быть, один из всех, кто не умел и не хотел хитрить, всегда был справедлив и мог постоять за правду. При нем переставало иметь значение, была ли чья-то мать уборщицей или артисткой, чей-то отец полковником или вахтером.

И все же Саша был доволен, что ребята возвращались. Теперь он мог действовать.

— Пойдем за сухарями, — позвал он, как обычно ни к кому не обращаясь.

Пошли. Залезли в закрытую столовую через окно, в полутьме прошли по сухим теплым помещениям в зал. Там, у раздаточного окна на столе на подносе под тряпицей, работники столовой всегда держали их для солдат, для суворовцев. Потом они сидели на кроватях у окна, грызли сухари и обменивались новостями. Вечером сухари были особенно вкусны.

Ночи тоже принадлежали Хватову с компанией. Ночью они чувствовали себя еще большими хозяевами. Тайными хозяевами. При луне всюду было просторно и высоко, а без луны деревья и кусты едва различались, знакомые места узнавались с задержкой, все выглядело переодетым. Стояла тишина. Теплый, чуть пыльный воздух напоминал о прошедшем дне. Что могло быть лучше купания в бассейне в такое время? Великолепные ночи! Больше угадываешь, чем видишь. Больше ощущаешь, чем сознаешь. Весь внимание. Кто ты? Что ждет тебя? Но вперед, только вперед!

Игорь Брежнев возвращался в училище как в свой дом. Здесь находилось его место, как у отца была его бригадирская работа, а у матери ее домашние дела. Еще год назад, когда он впервые ехал на поезде, он понял, что существовало нечто большее, чем поселок, где он жил, чем просто дом, просто семья. Страна была больше. Жизнь всех людей тоже была больше. Он убедился в этом и в училище: вместе с ним там находились шестьсот молодых людей и все они, будущие офицеры, были нужны Родине. Все говорило Игорю, что здесь начиналось его будущее. Начиналось хорошо.

Первые воспоминания Игоря были разрозненны и случайны. Что-то все время откуда-то появлялось, исчезало одно, возникало другое. Ни о чем не думалось. Все происходило помимо его воли. Да и самой воли не было. Не было и того, что разумеется под словом «понимать». Позже, когда эти воспоминания сами возникали перед ним, он невольно старался забыть о них, они не укладывались в его представления о себе. Зато он отчетливо помнил, когда все вокруг стало устойчиво и понятно. Помнил утро, занималась заря, отец уже был в спецовке, мать провожала его у порога. Игорю не было тогда и пяти лет. Он любил провожать отца на работу. Быстро одевался и, не поев, бежал за ним. Если отец брал его за руку, он гордо оглядывался: вот какой вырос большой, уже шел со взрослыми на работу. Ему нравилось шагать вместе с рабочими. Он уже понимал, что жил в рабочей семье, в большом шахтерском поселке.

Они жили дружно, часто принимали гостей, пели песни, вели беседы до полуночи. Сдержанный строгий отец не так веселился сам, как был доволен приподнятым настроением гостей. У него были тонкие черты лица, хорошие внимательные глаза. Мать тоже следила за тем, чтобы никто не заскучал, не был забыт. Она всех старалась накормить. Игорь чувствовал, что и благодаря ему всем становилось хорошо.

Их дом стоял на окраине, позади был зеленый дворик, цвели акации, утро начиналось с пения птиц. За окраинными постройками медленным течением проходила довольно широкая река. В ней купались. В ней водилась и рыба.

С каждым годом Игорь становился больше, заметнее в семье и поселке. Он гордился собой, когда пошел в школу, когда стал октябренком, когда его приняли в пионеры. Каждый раз, когда происходила такая перемена, он невольно оглядывался: смотрите, какой стал большой и самостоятельный.

Учился он хорошо. Во-первых, потому, что отец следил за его занятиями. Во-вторых, потому, что, как и отцу, ему было важно, чтобы жизнь семьи оставалась размеренной и надежной. В-третьих, нравилось узнавать новое.

Обычно он сидел на одной из первых парт. Поближе к учительнице, поближе к пионервожатой, поближе к тому, где  в с е  д е л а л о с ь.  Иногда оглядываясь, он видел, что не всех занимало то, ради чего они ходили в школу. Однажды это удивило его. Потом еще раз удивило. Потом уже не понравилось: какие несознательные, сколько можно говорить им. Как-то он подумал о них вполне определенно: ну и зря, только еще больше отстанут, ведь все равно придется и учить уроки, и участвовать в мероприятиях. С этого времени он бессознательно разделял своих сверстников на тех, кто был ближе к тому, где в с е  д е л а л о с ь, и тех, кто держался в стороне, будто их главное занятие было не учеба и главное место не школа, а что-то помимо учебы, за пределами школы.

Жизнь становилась все определеннее. Игоря окружал мир самостоятельных людей, мир людей, знающих свое место, свои обязанности.

Примером самостоятельности являлся отец. Высокий, худощавый, он был сдержан, но тверд, его уважали товарищи. Он любил одеться во все свежее, выглаженное, был чисто побрит, любил аккуратность во всем. И его товарищи, что приходили к ним в гости, тоже были одеты во все чистое и опрятное. Отец никого не баловал, но и не наказывал. В этом не было нужды. Для всех в семье правила были одни.

Бывало, отец ходил на рыбалку. Он не был заядлым рыболовом, но посидеть у реки любил. Брал с собой Игоря. Шли молча. Солнце уже поднималось над ровной и казавшейся голой землей, и все вокруг до самого неба охватывало оранжево-розовым светом. Состояние, в котором находился отец и которое передавалось Игорю, было особое: возникало ощущение значимости мира, где они жили. Радовали и наполнялись значением открытая, без кустов и травы, река, насквозь просвеченная у низких берегов, тени от неприметных в обычное время неровностей земли и дна реки, утренняя тишина, они сами, отец и он, Игорь, все это видевшие и ощущавшие. Они приготавливались и садились. Занимал внимание поплавок, вдруг уходивший вглубь, круги на спокойно рябившей воде. Хорошо было сознавать, что рыба тоже жила, что в реке с такой прозрачной водой и рыжим от солнца дном было, оказывалось, не пусто. Там находились свои пространства, свои знакомые рыбам места и пути, свое время клева. Игорь будто ощущал эту реку пространство, реку-время, так все там походило на то, что было на земле у людей. Ему казалось, что он чувствовал рыбу по другую сторону удочки, видел, как она подходила к крючку, проверяла наживку, хватала ее. Ему нравилось, что все в жизни было так определенно, одномерно и однозначно. На земле, в небе, под водой все можно было увидеть и измерить.

Примером самостоятельности был и дядя, брат матери, чекист. Он и походил на мать. Такой же широкий, невысокий лоб, такие же русые чрезвычайно мягкие волосы, такое же широкое скуластое лицо. Он приходил к ним запросто и, как человек, который, где бы он ни был, чувствовал себя на своем месте, располагался в их тесной комнате за столом.

Дядя и отец дружили. Общительность дяди подчеркивали достоинства сдержанного отца. Может быть, физически отец превосходил дядю, но как невозможно было предположить, что отец мог изменить себе, так еще труднее представлялось, чтобы это сделал дядя. В нем чувствовалось какое-то иное преимущество. Казалось, что он знал и умел что-то такое, против чего даже такой сильный и уверенный в себе, в своей бригаде, в положении дел на шахте отец мог оказаться беззащитным.

Увидев Игоря в парадной форме суворовца, мать всплакнула.

— Ты чего, мама? — спросил он.

— Вот ты и пристроен, вот ты и пристроен, учись хорошо, Игорь, — сказала мать. — Спасибо дяде, помог.

Упоминание о дяде не понравилось Игорю. Но мать можно было простить. Она гордилась им, своим первенцем.

Отец пришел с работы. Сначала он умылся и переоделся, сообщил матери новости о бригаде, о шахте, потом как взрослому пожал руку сыну.

— Пройдись-ка, — сказал он.

Игорь прошелся.

— Хорошо, — сказал отец. — Худ только. Вы что там, спортом не занимаетесь?

— Занимаемся, — возразил Игорь. — Каждый день.

— Это хорошо, — сказал отец. — Ничего, были бы кости, мясо нарастет.

Невольно смерив себя с отцом, Игорь удивился, что оказался меньше, чем представлялось ему, такой высокий и сильный был отец.

Легкий запах угля, сопровождавший Игоря, пока он шел по поселку домой, приготовил его к встрече с родными. Раньше Игорь тоже любил этот запах. Аромат угля и теперь был приятен ему.

По тому, как откуда-то издалека смотрел на него отец, Игорь почувствовал, что тот видел в нем что-то уже самостоятельное, серьезное и заслуживающее внимания. Это нравилось. Он и сам как бы уже отделял себя от отца, но сознавал, что корень у них был общий. Вообще-то дома все шло по однажды установленным правилам, но сестра, она была на три года младше Игоря, подросла, поглядывала на него как на взрослого. Он раздал подарки, не раздавал их раньше, ждал отца. Их долго рассматривали, благодарили. Потом приходили знакомые и родственники. Они еще с порога смотрели на него в форме, узнавали его, улыбались.

Так было теперь каждый день. Когда он был в форме, на него смотрели. Дома. На улице. Как бы умноженный обращенными на него взглядами, Игорь нравился и сам себе. Но теперь его уже не подмывало оглянуться: вот какой вырос большой, какой стал самостоятельный! Теперь ему представлялось, что он в самом деле стал самостоятельным и заслуживал внимания.

Нет, он не кичился, в его семье это было не принято. Но он гордился, что первый в роду становился на неизведанный жизненный путь.

В старом, купленном на вырост, но уже тесном костюме Игорь чувствовал себя прежним и простым. Как на прежнего по-простому смотрели на него домашние. Раза два он ходил с отцом на рыбалку. Отец всю дорогу молчал. Молчал он и на реке. Спросил только, не разучился ли Игорь наживлять. Но для Игоря молчание отца не было молчанием. В молчании чувствовался весь отец, его спокойная уверенность в себе, в положении дел в бригаде и на шахте. Молчал и Игорь. Но это тоже не было молчанием. Как и отец, он теперь имел право на молчание.

Игорь вернулся в училище один из первых. Было много пересадок, и он не хотел опаздывать. Не хотелось приезжать и среди последних. Как многим воспитанникам, ближе ему были ребята своего взвода. Не отдельно кто-то, а весь взвод, во всяком случае те, что всегда старались делать все правильно. Он ждал, когда взвод снова будет в сборе и возобновится его жизнь суворовца и помощника командира взвода.

Да, как ни отличались от Димы Брежнев и Хватов, лучше было разочароваться в них, чем вовсе не встретиться с ними. Пожалуй, это даже хорошо, что они немного разочаровали его. Как они в нем, так теперь он не очень нуждался в них.

Глава восьмая

Когда Дима Покорил возвращался в училище, он еще не знал, будет ли там хорошо ему.

— Давай, я подошью тебе, — сказала мама, увидев, что он сел на стул к окну подшивать подворотничок.

— Я сам, — не согласился он.

Мама пристально посмотрела на него. Брат тоже стал смотреть. Посмотрели и пришли в восхищение сестры.

Сначала дома решили, что он изменился. Так изменился, будто только и мечтал что о красивой суворовской форме и теперь его мечты осуществились. Получалось, что он только и хотел ходить на парады, маршировать, отдавать честь офицерам (однажды сестры увидели это и снова восхитились). Получалось, что из него можно было сделать кого угодно.

Мама и сестры смотрели, как он держал иголку. Держал правильно. Нет, не ради этого он поступал в училище.

— Какой был, такой и остался, — возразил он.

— Это ты нарочно так говоришь, — сказала Тоня.

Его встретили с радостным любопытством. Удивили восторженность Тони и странный проникающий взгляд Оли. Самой Оли как бы не было, были одни глаза, темные, узнающие, спрашивающие. Запомнился и первый взгляд мамы. Она тоже что-то хотела узнать о нем. Откровенно доволен был его формой отец.

Они занимали почти весь вагон. Пока ехали вместе по плоской обширной казахстанской земле с жесткой, как колючая проволока, растительностью, Дима и в окно смотрел как бы не один, а вместе со всеми, ни о чем не думал, не замечал времени. Целыми днями пили горячий чай со сгущенным молоком, не переставая грызли баранки, на остановках спрыгивали на желтовато-серый, хрустевший под ногами крупный песок.

От Новосибирска ехали вдвоем. Геннадий из четвертой роты сошел в Красноярске.

«Что они сейчас делают?» — вдруг подумал Дима о ребятах.

Первым представился посасывающий кончик розового языка Тихвин. Он так готовился к встрече с родными, будто сам был подарком. Конечно, дома с интересом рассматривали его форму и все, что он привез. Примерный сын и суворовец. Довольные чадом родители. Таким бы надо чувствовать себя дома и Диме, но он не может. А как радовался отъезду Хватов! Чему радовался? Наверное, уже везде, где мог, побывал и показался. Попенченко тоже, наверное, уже приехал. Этот матери не стесняется, но замечает, как смотрят на него, хорошо ли смотрят. Как и при появлении в роте в своей аккуратной пионерской одежде, так и теперь он готов защитить свою суворовскую форму и настораживается, если в обращенных к нему взглядах соседей и прохожих что-то не нравится ему. Представились и другие ребята. Когда проезжал мимо знакомой скалы-бюста Сталина, ел в вагоне-ресторане жареную треску, вспомнился Гривнев. Скала-бюст все-таки существовала, а треска чем-то пахла.

Сменявшиеся за окнами виды все больше казались знакомыми. Показался Байкал. В сторону огненно-оранжевого зарева ветер гнал иссиня-седые пласты волн, высоко поднимал крупные брызги и рассеивал их в сизую муть. Над северной стороной и на востоке нависли тучи, по берегам все закрывали рыхлые чернильно-фиолетовые завесы. К западу Байкал светлел, блестел все ярче, а ближе к поезду, облитому ржаво-палевым лаком, лучи зарева, ослабевая, подсвечивали все пространство под грозовым небом. Пассажиры смотрели на шторм, на лодку, вытащенную на светлую узкую полосу каменистого берега, и пели «Славное море». Что видели они в этом озере-море? Почему так дружно всем вагоном запели о нем? Что-то такое, казалось Диме, действительно было. В грозовом небе? В рыхлых чернильно-фиолетовых завесах? В иссиня-седых пластах волн? Или просто в сопках и большой воде среди них? Или в безлюдности и суровом виде? Или в том, что было это озеро-море таким бесстрастным, таким отчужденно подвижным? Диме мнилось, что он физически ощущал размеры страны и свое изменяющееся место в протянувшемся от Новосибирска до Сахалина пространстве. Вот так же два года назад приближался, все явственнее становился Дальний Восток. Среди нагромождения сопок-великанов, покрытых шкурой лесов, поезд шел, казалось, по одному и тому же месту, а колеса паровоза и шатуны крутились как игрушечные. Иногда на станциях и разъездах давние впечатления повторялись без видимых изменений: так же высоко и ярко светило солнце, так же подступала к вагонам тень от близкого леса, доносившая таежную тишину, прохладу и неподвижность. Дима будто возвращался в того себя, каким был до училища.

Все были возбуждены. Высоко обнажая в улыбке зубы, отец будто не знал, как вести себя. Отчужденно и недоверчиво смотрела на форму мама. Только Тоня поглядывала на него так, как если бы он никуда не уезжал и оставался привычно своим, лишь нарядился суворовцем. Дима улыбался. Всем по-разному. Маме, чтобы видела, что она по-прежнему близка ему, ближе кого-либо другого. Отцу, чтобы тоже видел, что по-своему любим и понимаем, что между ними протянулось что-то неизвестное другим и только их связывающее. Голенастой Тоне с острыми локтями и плечиками в обвисавшем на них платье с короткими рукавчиками, не желавшей и слышать, что суворовская форма вовсе не вызывала у него гордости. Тоненькой, как стрекоза, Оле, молчаливо радовавшейся его приезду как событию, что-то изменявшему в ее жизни. Ване, захваченному врасплох вниманием, центром которого оказался его старший брат.

С каждым днем улыбок и взглядов, предназначенных Диме, становилось меньше. Он тоже реже улыбался. Но улыбка всегда держалась наготове.

Чего-то все время хотели сестры, особенно Тоня, чего-то им нужно было купить, а денег не хватало или без того, чего они требовали, можно было, считала мама, обойтись. Неприятны были не желания сестер, а то, что они так непримиримо, так откровенно заявляли о каких-то своих правах. Дима и прежде знал об этой стороне жизни, но на этот раз, увидев ее в таком обнаженно понятном виде, был не то чтобы поражен или удивлен, а уязвлен ею.  П р о и с х о д и л о   ч т о — т о н е х о р о ш е е,  о б и ж а ю щ е е,  с т ы д н о е  и  п о т о м у  п р е д о с у д и т е л ь н о е.

И потому становилось жалко сестер, которым не могли купить платье или туфли, и брата, что был как бы не на своем месте, и обо всем думавшую и заботившуюся маму, и отца, не находившего себя дома. И потому было стыдно за них, особенно за сестер, что могли тут же, первая Тоня, невзлюбить родителей, за маму, что вдруг деланно-искренне обижалась и сама старалась уязвить, и неловко за отца. Поднималось недовольство неизвестно кем или чем, заставлявшим их так вести себя.  Х о т е л о с ь  у й т и  о т  э т о г о,  н е  п р и з н а в а т ь  э т о  и  ч т о — т о  д е л а т ь  п р о т и в  э т о г о.

Всякий раз, когда так было, Диму забывали. Потом они приходили в себя и замечали его. Хотели, чтобы он отдыхал. Он не соглашался. Следовало что-то обязательно делать. Без этого, чувствовал он, его как бы не было дома. И он делал все, что прежде, делал не ради мамы, не для того, чтобы показать, каким хорошим воспитали его в училище. Все требовалось делать ради себя.

— Ты надень форму, — говорил отец. — Не эту, парадную.

— Зачем?

— Надень, надень, погуляем.

Они шли в город. Отец ловил обращенные к ним взгляды.

А мама однажды спросила:

— Может быть, ты не поедешь больше в суворовское училище, Дима?

— Мне там хорошо, — сказал он. — Ты почему подумала?

Он мог бы не спрашивать. Мама заметила, что он ничему особенно не радовался.

— А то, если плохо, не езди, — сказала она.

Нет, если бы ему пришлось выбирать, он предпочел бы училище. Не хотелось до окончания школы быть обузой не только для себя, но и для родителей, двойной обузой. И отец, гордившийся сыном-суворовцем, вконец расстроился бы.

Возвращаясь в училище, Дима сознавал, что на этот раз  с в о я  жизнь, которую он так хотел, началась для него. Теперь он воспринимал все как бы только сам для себя. Он и себя чувствовал необычно, как бы в чистом виде себя. Он не радовался, что начал жить своей жизнью, потому что никакой другой жизни у него просто не было. И все-таки он был доволен. Но не жизнью суворовца, суворовцем он мог и не стать, а тем, что был сейчас  с а м.  С а м  ехал,  с а м  смотрел в окна,  с а м  лежал, когда хотел, на своей средней полке положенного ему плацкартного вагона,  с а м  ухаживал за собой. Он был сейчас такой же  с а м,  как проводник вагона и взрослые пассажиры, как лес или поле за окном, как сопки и небо над ними и поездом. Он сознавал, что теперь, когда он стал  с а м,  и потому, что стал  с а м,  ему следовало ко всему относиться иначе. Впервые и свою страну он воспринимал не как нечто разрозненное и неопределенное, а как целое и единое. Страной было и отдельное дерево, и опушка, и болотце в низинке, и даже мокрый веник проводника и грязный пол в тамбуре. В гимнастерке с погонами и брюках цвета хаки, в ремне и ботинках, подтянутый тринадцатилетний военный с чистеньким миловидным лицом и голубенькими глазами — Дима тоже был страной.

В Новосибирске он долго и неуверенно простоял в очереди к билетной кассе. Несколько часов бродил по перенаселенному вокзалу. Утром перед ним открылись знакомые казахстанские просторы. Над степью нависало солнце. Жара и духота, пыль и песок пробивались во все поры вагона. Не один день шел поезд, а небо над ним оставалось одно, без высоты, без края и больше равнины, что простиралась под ним. На песчаных перронах маленьких станций, подобрав ноги, сидели в темных одеждах и штанах казашки, помешивали в огромных пиалах синевато-белый кумыс и отгоняли мух. Одна из казашек, широкая, пожилая, с открытой седеющей, но еще черной головой, с большим платком на плечах, с морщинистым круглым лицом, привлекла внимание Димы. Кумыс бурлил в пиале у скрещенных ног старой женщины, мухи не хотели улетать, садились на темные одежды, на темные руки казашки, отгонявшей их.

«И она тоже?» — вдруг подумал он о казашке как о своей стране.

Вопроса не было. Было затруднение.

Джамбул вдали походил на слившиеся с землей камешки. Дальше в пепельно-желтой дымке угадывались горы. Но вот показались низенькие улицы с темными одиночными деревьями. Изредка проезжали машины. Пыль от них расходилась широкой полосой, перемещалась поверх домов и между домами на другие улицы. Но и на таких улицах можно было увидеть мальчишек, то быстрых как ящерицы, то терпеливо выжидающих чего-то. Они тоже были его страной.

Он сразу узнал проходную в конце тихого солнечного переулка-тупика. Вахтер в проходной встретил его ожидающей улыбкой (значит, кто-то уже приехал) и как своего, ни о чем не спросив, пропустил его.

Первый, кого он увидел, как и год назад, был Леня Тихвин. Он стоял у беседки в трусах и босиком и приветливо-выжидательно улыбался. Протянув руку и поздоровавшись, Тихвин пошел проводить его.

— Много приехало?

— Нет еще, — ответил Тихвин и взялся за чемодан.

— Я сам, — сказал Дима.

Он видел, что Тихвин был рад ему, и это почему-то сдержало его.

— Не туда, — сказал Тихвин. — Мы теперь на третьем этаже.

За дверями казармы Дима увидел рослого и худого Игоря Брежнева. В майке, трусах и ботинках, тот смотрел на заправлявших постели двух ребят своего взвода. Брежнев тоже увидел вошедших, взглянул на вновь прибывшего. Они переглянулись, будто вспомнили все, что знали друг о друге.

— С приездом! — сказал Брежнев и улыбнулся, оставаясь серьезным.

В казарму быстро вошел и протянул Диме руку чернявый Светланов.

— Приходи на баскетбольную площадку, сыграем в футбол. Там уже ждут. Вот мяч достал, — глядя на Диму до черноты синими призывными глазами, тут же предложил он, будто никуда не уезжал и ни с кем не расставался.

— Пойдем, Игорь? — пригласил он и Брежнева.

На Тихвина он не взглянул, знал, что тот не пойдет.

— Кто хочет играть в футбол? — крикнул он, оглядывая казарму.

Светланов ушел. Брежнев же явно не хотел уходить от своих только что приехавших ребят. Он и вообще не любил играть во всякие футболы, больше смотрел, как играли другие, иногда стоял в защите. У него как-то не получалось двигаться быстро и складно.

…— Это наша тумбочка, — сказал Тихвин.

Его кровать была заправлена.

Хотя Тихвин встретил его, как своего и явно необходимого, входя в казарму, Дима невольно взглянул в сторону взвода. Хотелось узнать, кто приехал. Он застал троих. Как и Тихвин, это были не те, кого он ждал. Он мало что знал о них. Об этом длинном и тонком с доверчивыми глазами он помнил только, что тот оказался настырным в футболе и однажды запинал ему ноги до колен. Другой, тоже высокий и худощавый, но крупный, отличался тем, что смотрел на всех вопрошающим взглядом и старался понять, что и почему именно так, а не иначе делал каждый. Третьего, смуглого и узкого, он прежде — едва замечал и теперь видел, что тот не решался подойти к нему.

— Здорово! — приветствовали они друг друга и жали руки.

— А Меншиков приехал? — вдруг спросил Дима.

Так, да еще Алексашкой, да еще Шереметевым называли Сашу Хватова.

— Приехал, — сказал не отходивший от него Тихвин.

Вот, оказывается, кого хотел Дима увидеть прежде всех! Все в нем осветилось, когда он понял это. Какой обыденной была бы жизнь без Саши Хватова!

…Вспомнилась речка Боз-су. В ее долину выехали перед каникулами и сразу принялись разбивать лагерь. Палатки окапывались, прорывались узенькие канавки для стока дождевой воды. На каждого приходилось чуть больше половины матраца, по одеялу и подушке. Когда устроились, первым по-ребячески быстро заспешил купаться на реку Хватов.

— Далеко не расходиться! — объявлял Голубев.

Река у лагеря наполовину заросла камышом и была мелка. Пошли выше. Там река текла мутным, как белый квас, потоком. Течение заносило водоросли. Шли босиком по сухой траве и колючкам. Было еще светло, но воздух тускнел. Теплый ветер приятно обводил грудь и ноги. Хватов и Попенченко полезли в воду и оказались на другом берегу. Сполз в маленькую заводь и по-собачьи поплыл Тихвин. Цепляясь за траву берега, Дима ступил на уходящее слизистое дно.

— Что, не умеешь? — крикнул Хватов.

Дима отчаянно заработал руками и ногами, по телу проползли мерзкие, как пиявки, водоросли, на другом берегу спасительно схватился за траву.

— Бей! — вдруг закричали ребята и побежали берегом.

Змея плыла против течения, ребята стали кидать комками в ее маленькую голову, поднимавшуюся над водой.

— Они в воде не кусаются, — сказал Хватов.

Темнело. Пора было возвращаться в лагерь.

— Успеем, — сказал Хватов.

Но темнеть стало совсем быстро, и ребята повернули назад. Хватов шел последним. Дима оглядывался на него.

Нет, ни с кем не было так интересно. Тогда на реке Дима впервые поплыл. Он переплыл речку туда и назад несколько раз.

Приехал Гривнев. Те же выпуклые глаза, выпуклый лоб, переваливался с ноги на ногу. Он явно был доволен встречей, улыбался, приникал низким телом, долго не выпускал руку из своей цепкой руки. Так, радуясь и чего-то будто дожидаясь от каждого, встречал Гривнев и других ребят.

Наконец появился Саша Хватов, спросил:

— Жрать есть?

Получив свое, он тут же ушел. Равнодушие товарища задело Диму. Все вдруг стало на свои места. Не все ребята, видел он, радовались ему, как не всем радовался и он. Удивило, что ничто не тронулось в нем при виде Уткина.

Но еще не приехали Годовалов и Попенченко. Они были последними, кого он ждал, кто как бы участвовал в его жизни.

Но вот они приехали.

— Хват здесь? — сразу спросил Попенченко.

— Алексашка приехал? — тоже сразу спросил Годовалов.

С Хватовым они становились особенно радостно-приветливы, а тот, пожав им руки, будто не замечал, что ему были рады, и со значением смотрел в сторону замершим взглядом.

Их узнавали официантки в столовой, уборщицы в коридорах, офицеры и преподаватели. Все, казалось, радовались им, будто они стали лучше. От этого становилось приятно и сначала чуть-чуть неловко.

Их ждали. За ними признавали право на этот их второй дом. Прежних невольно озирающихся мальчишек не стало, приехали  с в о и.

Они даже места стали занимать в училище больше и снисходительно поглядывали на новичков. Те не спускали с них глаз, особенно когда видели их в форме. И сейчас, издали наблюдая за ними, новички не смели подойти близко и послушать, о чем так занятно переговаривались настоящие суворовцы.

— Вон еще ведут, — сказал Высотин. — Это последние.

— В баню повели, — сказал Ястребков.

— Скоро научат ходить, — сказал Гривнев.

— Что, старшины у нас не будет? — спросил Покорин.

— Это он с ними пока, — сказал Высотин.

Последние новички, как маленькие пленники, семенили за старшиной.

— Пойдем в бассейн, — предложил Хватов.

— Там воды сейчас нет, — недовольно сказал Ястребков. — Жалко им.

— Уже заполняют, — сказал Высотин.

В бассейне глухо бурлило. От воды тянуло прохладой. Солнечные блики дрожали на стволах и на земле в тени деревьев. Купаться не разрешали. По случаю нового учебного года собирались проводить соревнования по плаванию и воду хотели сохранить чистой.

— По-над-за бассейном не ходить! — кричал преподаватель в синем спортивном костюме.

— Толкни, когда он отвернется, — попросил Покорин.

Он мог бы и не просить. Достаточно стать у бортика, чтобы очутиться в воде. Хватов уже кого-то сталкивал, сам побывал в бассейне.

— Что такое? Предупреждал я, так? Как фамилия? — кричал преподаватель.

Смотрел на почти заполненный бассейн Тихвин. Если к нему приближались, он отходил от бортика подальше.

Теперь их стало много. Еще не все успели увидеть друг друга. Здоровались, доверительно переглядывались, улыбались. Покорин вдруг почувствовал, что хорошо жить рядом с таким крупным, сильным и спокойным сверстником, как Кедров. На какой-то миг Покорин даже почувствовал в Кедрове себя. Почувствовал себя и в простодушно-непосредственном Кротове, и в вспыльчивом, но быстро отходившем и готовом обниматься Рубашкине, и в других ребятах. Почувствовал себя затем совсем уж странно, будто он был в них, а они были в нем, будто они все  н а х о д и л и с ь  д р у г  в  д р у г е.

Ребята продолжали прибывать, однако ждать, казалось, было уже некого. Но что это? Приехал маленький, белый как очищенная картошка, большеголовый Андрей Витус. Вот кого Покорин совсем забыл. Он вдруг с изумлением понял, что испытывал к Витусу нечто большее, чем уважение.

…Это произошло, когда старшина Иваненко по-свойски наказывал воспитанников щелчками. Сопротивляясь, сопел и становился лиловым Тихвин. Кружил, резко выдергивался схваченный за руку Попенченко. Издали чувствовал опасность Хватов. Отклячив широкую низенькую поясницу, с напряжением в лице и бледной пеленой на голубоватых глазах вырывался из рук старшины Витус. Он так вырывался, что старшина попадал пальцем то в плечо, то в шею, то в спину. Наконец, наказав, старшина отпустил Витуса. Неожиданно тот сам напал на обидчика, стал бить его в грудь, куда мог достать. Он бил по растерявшемуся старшине, пока тот не пришел в себя и, стараясь зажать напавшего, снова пустил в ход излюбленное оружие. Отпущенный вырывавшийся Витус присел едва ли не до земли, но вдруг схватил подвернувшийся камень и со всей своей небольшой, но возмущенной силой запустил в старшину, попал в плечо. Старшина пошел было на взбунтовавшегося воспитанника, но другой камень, потом еще один (у бани их хватало) просвистели у самого лица ненавистника. Витус собирался биться насмерть.

Этого Дима не ожидал. Не нужно стало заставлять себя быть довольным, делать вид, что ему не хуже других. Теперь ему в самом деле было хорошо. Вдруг возникло чувство, что жизнь получалась.

Он узнавал деревья, кусты, блеск листвы и пятна теней на аллеях. На этой лавке под кленом он сидел. Сидел на всех других лавках у стадиона. Чем больше мест он узнавал, тем очевиднее становилось, что он помнил не просто скамейку или дорожку в душном сквере, а помнил везде себя. Он как бы наблюдал собственную жизнь, что проходила в этих местах. В каждом месте следовало побывать не однажды, чтобы оно стало своим. Несколько раз следовало и смотреть на все, чтобы оно тоже стало своим. И нужно было что-то обязательно делать и куда-нибудь идти даже против желания. А самое странное оказывалось то, что почти все, что бы он ни делал и где бы он ни был, начинало приносить удовлетворение не сразу, а только  п о т о м.

Но как ни поздно все начинало нравиться, это  п о т о м  всегда приходило.  Тогда становилось ясно, что следовало делать и как вести себя, чтобы  ж и з н ь п о л у ч а л а с ь.

Так почувствовал себя Дима суворовцем. Он не знал, что в нем жили и действовали как бы два разных человека. Один привык видеть, ощущать и сознавать себя, а другой видел, ощущал и иногда сознавал не лично себя, а всех суворовцев в себе. Один постоянно помнил о себе, другой едва ли помнил себя и жил бессознательно. Этот другой  о н  сотрясал зал клуба топотом тысяч ног, взрывался аплодисментами и ревом, когда в ярко-белом квадрате ринга на сцене побеждал суворовец. И  о н  же замирал, если суворовец проигрывал.  О н  вдруг становился и боксером Войковым, и известным всему училищу гимнастом с мускулистыми руками и кубической грудью, и футболистом из пятой роты, который ударом через себя дважды забивал голы городским соперникам.  О н  бегал кроссы и совершал марш-броски.  О н  пробегал сто метров за одиннадцать секунд, прыгал за шесть метров и выше роста среднего человека. В парадной форме о н стоял в вестибюле у знамени училища.

Часть третья

ПЕРВАЯ ВЕРШИНА

Глава первая

В низком зале с окнами в решетках едко, как дымом, пахло потом. На гимнастических брусьях висели боксерские перчатки.

— Молодцы! Теперь остались самые надежные, — приветствовал их недлинную шеренгу тренер.

В прошлом году они прибежали сюда почти всей ротой.

Был Брежнев. Был Высотин. Обведенные влажной и терпкой прохладой, стояли вдоль всех стен. Пробегая мимо перчаток, старались непременно задеть их и виновато оглядывались.

— Еще не все, еще уйдут, — сказал тренер, когда их стало вдвое меньше.

— Надеть перчатки! — разрешил он.

Перчатки были старые и внутри сопрели.

— Не драться! — осаживал их тренер, если получивший неприятный удар воспитанник старался отомстить сопернику.

Одна шеренга нападала, другая защищалась.

— Легче, легче, — говорил тренер.

Перестали ходить Хватов и Ястребков, надоело сшибаться, таранить и тузить друг друга.

— Может быть, двое-трое еще уйдут, — сказал тренер.

Все привлекало в нем: и высокий рост, и фигура не очень сильного, но подтянутого человека, и особенно стремительные движения рук, четко наносивших крюки и аперкоты, кроссы и прямые удары в подбородок, в солнечное сплетение, в печень воображаемого противника. Тренер сам иногда заглядывался на себя.

Сейчас терпкая прохлада зала была приятна им. Но еще больше обрадовали и взволновали их слова тренера. Оказывалось, что с окончанием училища Войковым только из них теперь могли выйти настоящие боксеры.

Дима был уверен, что победит в первом же поединке. Увидев соперника, маленького корейца с мерцающим блеском в темных глазах, он еще больше уверился в этом. Он едва ощущал прикосновения перчаток Кима, а сам попадал в него так, что тот пятился и чуть не садился на ноги.

Но Дима проиграл. В раздевалке он снова увидел Кима. Оживленный и радостный победитель походил на другого Кима, с которым Дима дружил на Сахалине. Те же вкрадчивые взгляды, та же привычка к улыбке, та же доверчивость, готовая смениться неприязнью и долгой обидой.

Было стыдно возвращаться в училище.

Следующий соперник оказался сильнее, но Дима выиграл.

А его третий соперник выглядел как на картинке. В новенькой майке и шелковых с золотистыми полосками черных трусах, ладный и собранный, с самым серьезным видом поглядывая на Диму, он терся тапочками в ящике с магнезией, вертел задом и подпрыгивал. Дима начал первый и видел, что Третий этого не ожидал. Но и остановленный точным ударом, тот всякий раз твердо шел вперед, а глаза его как бы свертывались в ожесточении. Так продолжалось почти весь раунд, как вдруг Диму оглушило, он перестал видеть, в темноте что-то продолжало бить его по голове. Потом наступила тишина, такая же глухая, как удары до нее. Он запутался в канатах.

— В общем-то, молодец, — сказал тренер в сторону.

— У тебя хорошие прямые удары, — как знаток похвалил его Третий в раздевалке, и Диме показалось, что поражением был оскорблен не столько он, сколько парадная суворовская форма, что он надевал.

Он не остался смотреть поединки товарищей. Что-то, на чем все в нем держалось, было будто вынуто из него. Только в самом раннем детстве чувствовал он себя таким маленьким и уязвимым.

Он вышел на улицу. Воздух вдруг наполнился пылью, стало глухо и тесно, потом всюду зашумело, люди и ветви деревьев на улице заметались и все бросились в одну сторону. Короткий ливень промочил его, по дороге потекли грязные потоки, но деревья как-то все разом помолодели, воздух очистился, и улица оранжево осветилась.

А что, собственно, произошло? Ну, проиграл, даже больше, чем просто проиграл. Но ребята… Он уже чувствовал, как проходил сквозь их взгляды. В любом случае он едва ли мог теперь держаться с прежней уверенностью.

Четвертый противник сопротивления не оказал. Пятого Дима едва угадывал в желтом тумане, но знал, что нужно поднимать руки и посылать их вперед. И победил. Шестой оказался слабым. Так Дима стал разрядником и чемпионом среди подростков. Как и досрочно одерживавшего победу за победой Третьего, его знали другие тренеры. Только в шестнадцать лет постоянно сгонявший вес и превратившийся в сгусток мышц Третий встретил неожиданный отпор в вертком, как мангуст, Дорогине.

— Покорин думает, — сказала преподавательница.

Жар опалил виски и лоб Димы. Впервые его похвалили за русский письменный. Ничего труднее не существовало для него. Мысли были, но они, выстраиваясь в странные образования, не признававшие ни знаков препинания, ни деепричастных оборотов, ни всяких там поэтому и потому, только в таком странном виде и были понятны.

Дима сразу понял, за что его похвалили. Одну только мысль, связавшуюся в небольшую фразу, он вставил в сочинение и не был уверен, что сделал правильно. Оказалось же, что писать следовало то, что думалось. Только так, оказывалось, можно успевать в литературе.

Но сколько раз приходившие Диме мысли неожиданно приобретали значение тайны, и о них лучше было молчать. Выскажи он их — и все посмотрели бы на него так, будто он совершил оплошность и нарушил дисциплину. Раза три так оно и выходило. Нет, нельзя было поддаваться находившим на него чувствам и мыслям. Они обособляли его, заводили в незнакомую местность. Он оказывался где-то на самом краю, за самим этим краем и чувствовал, что еще немного — и он заблудится.

Он вошел робко. Тишина и торжественность стояли такие, словно все в библиотеке было не для него. За столиками сидело несколько суворовцев старших рот. Он подошел к женщине за перегородкой.

— Хочешь что-нибудь почитать? — спросила она.

Он кивнул.

— А что ты хочешь почитать?

Он не знал. Но чтобы было интересно. Чтобы узнать, как жили люди и что происходило с ними. О войне? Можно и о войне. О партизанах? Можно и о партизанах. Сказки? Нет, сказок он не хотел. О полководцах? Нет, в полководцах он не нуждался. Лучше что-нибудь о его сверстниках, наподобие «Дорогих моих мальчишек» и «Тимура и его команды». О Павлике Морозове? Нет, этот пионер был неинтересен ему. О ком-нибудь другом. Вообще не о героях. Что-нибудь о жизни. О том, на чем все держится.

Всякий раз было трудно выбрать книгу. Любая книга могла оказаться скучной или неожиданно интересной. Книг на стеллажах за спиной женщины было много. Взять какую-нибудь из потрепанных? Женщина заждалась его.

— Дайте мне «Войну и мир», — попросил он.

— Тебе еще рано это читать, — сказала женщина.

— Почему?

— Это очень сложная книга.

— Ну и что?

— Ты ее совсем не поймешь.

— Мне хочется.

Почему он не поймет эту книгу? Что в ней такого? Разве может быть что-то, чего нельзя понять?

Он все-таки взял эту книгу. Книга была толстая и тяжелая как буханка хлеба. Она вызывала уважение. Никогда еще таких книг он не держал. Что-то он прочтет в ней?

Он почтительно раскрыл книгу. Стал читать. Первое, что он почувствовал, было почти физическое ощущение множества людей. Их было даже слишком много. От этого становилось тесно. Но тесно становилось больше от того, что все эти люди настойчиво требовали внимания к себе. Каждый непременно хотел показать себя, и все были странно заняты собой. Самым странным оказался Пьер. Он тоже требовал внимания и занимал много места. Находиться рядом с ним не хотелось. Тем более не хотелось, что он вел себя глупо и всем мешал. Но глупым он не был. Потом вдруг появилась девочка. Дима сразу забыл, что она была черноглазая, с большим ртом, некрасивая, худая, так она понравилась ему. Вместе с Борисом Друбецким он целовался с нею, вместе с нею следил за Николаем Ростовым и Соней. Переживания молодых людей захватили его. Но мешали взрослые. Он все явственнее ощущал, как взрослая жизнь разрушала его надежды и ожидания. «Гад!» — подумал он о Борисе, отказавшемся от Наташи. Особенно невзлюбил он мать Бориса. Потом и Наташа стала не лучше. Она тоже забыла Бориса. Чем дальше он читал, тем больше не любил то, что происходило в книге. Не понравилась зависимость Кутузова от императора Александра. Не понравилось, что русские терпели поражение. Не понравилось, что батарея Тушина была забыта. И что так много оказалось плохих людей.

Нет, он не мог читать дальше, хотя и понимал, что книга, которую он на этот раз взял, была настоящая. В ней все происходило как в жизни. Не только в той жизни, что была более века назад, но и в этой, что была сейчас. И люди тогда были такими же, что и сейчас. Он где-то уже видел их. Не самих этих людей, а то, как они улыбались, завидовали, что-то скрывали, хитрили, были самоуверенны и высокомерны, зависимы и унижаемы. В книге было как-то чрезмерно много жизни, чтобы ее вынести. Вся книга состояла из жизни, будто существовало особое вещество жизни, которое все оказалось собранным в одно место. Нет, такой жизни он не хотел. И не хотел думать, хотя кто-то в нем все-таки думал об этом, что ему тоже придется пройти через что-то подобное.

— Ну как, прочитал? — спросила библиотекарь. — Все было понятно?

— Прочитал. Там все понятно.

— Что-нибудь возьмешь еще?

— Нет.

Когда он вышел на центральную аллею, сухой теплый воздух, шевеление листвы желтеющих кленов обрадовали его. Солнце клонилось, но небо оставалось высоким. На стадионе бегали, кричали, сталкивались, недовольно смотрели друг на друга, кидались за футбольным мячом человек по двадцать с каждой стороны.

Дима вдруг почувствовал облегчение. Лучше было жить просто. Лучше было играть в футбол.

Глава вторая

— Темную ему! Темную!

Пора было, наконец, проучить Млотковского. Нельзя сносить его новые выходки: входя в столовую, тот спешил к столу, опускал черновато-грязный палец в стакан с компотом, где находилось больше косточек, и, шмыгая часто простужавшимся оплывавшим носом в дырочках пор, объявлял:

— Мой компот!

Последний раз палец побывал сразу в трех стаканах. Во втором и третьем косточек показалось Млотковскому больше.

На виновника накинули одеяло, повалили на кровать и, следя, чтобы оно не соскакивало, торопливо и неловко били сверху, тыкали в бока. Ястребков ходил вокруг сбившейся кучи, косился на сворачивавшуюся в клубок дрыгавшуюся фигуру и вдруг со всей силы ударил ногой в показавшийся из-под одеяла зад. Затем все разошлись.

Это не образумило Млотковского. Темную повторили.

Млотковскому, которого называли не иначе как Костей, вообще доставалось больше других. На какое-то время он утихомиривался, но затем снова принимался за свое. Длинные назидательные письма матери, рослой, энергичной, похожей на цыганку, украинки, и приписки отца, на которые, как бы отвечая на каждое слово, Костя заполнял почти такие же длинные ответные послания, по-видимому, никак не влияли на любимого сына. Они и не могли влиять. В них никогда не упоминалось о его училищных товарищах, все страницы занимали домашние дела и сам Костенька, или Котик. Да и как они могли повлиять, если в училище тот вел себя почти так же, как дома, и хотел того же, чего, знал он, хотели для него родители, от которых, как они себя от него, он не отделял себя. Так, сколько он помнил, было всегда. Все дома делалось для родителей, для его старшей сестры, для него, Кости, словом, для всей семьи как для кого-то одного. Как и дома, в училище Костя хотел всего, что было у всех других, вместе взятых. Когда отцу, начальствовавшему над военным торгом, привозили домой для отбора всевозможные продукты и вещи, Костя первый все рассматривал, щупал, пробовал и всегда жалел, что не все, что привозили, оставалось дома. Одно время он любил играть в магазин. На самом же деле это больше походило на игру в склад, потому что ничего продавать Костя не собирался. Как же он любил все, что бывало в их квартире-складе! Но еще больше любил то, чего еще не было, и когда оно появлялось, он не мог отвести зачарованных глаз. Каких только вещей он не видел! Появлялись вещи, предназначенные только для него. Он помнил волейбольный мяч, деревянный и оловянный наганы, двухколесный велосипед. Мяч взбудоражил всех. Костя выходил во двор и гонялся за пинавшими круглое чудо ребятами, пока не схватывал его, и больше уже никому не давал. Не то чтобы ему было жалко мяч, но такая необыкновенная вещь могла лопнуть от ударов, превратиться в обыкновенную или вообще пропасть. С наганом он тоже не играл, ни в кого не стрелял, только показывал и никому не давал в руки. Велосипед и вовсе занимал его какой-то день или час, езда не увлекала, давать кататься другим означало на какое-то время лишиться своих законных прав, вообразить же себя на месте других он просто не умел. Нет, он не был привязан к вещам, часто забывал о них, но без них, как без вчерашнего дня, обойтись не мог. Пожалуй, не меньше, чем его личные вещи, занимало его все, что принадлежало семье. Новый костюм отца, пальто матери, нарядное платье сестры как бы дополняли его собственный гардероб. Словом, он жил от вещи к вещи, от одного неожиданного впечатления до другого, которые вызывали вещи, независимо от того, принадлежали они лично ему или семье. Учился сначала неважно, едва вылазил из двоек, может быть, потому, что ничего из того, чему его учили, нельзя было присвоить. В самом деле, как присвоить слово или задачку, где их держать, что с ними делать? Вот с таким багажом он и поступил в училище. В училище он сначала растерялся и просидел в первой роте два года. Трудно оказалось присвоить не только знания. Как присвоить то, что раздается поровну? Как занять самое лучшее и самое новое место, если не знаешь, какое оно? Он узнал это, лишь оставшись на второй год. Теперь он мог выбирать. В тот первый день среди новых товарищей он облюбовал себе сразу три кровати. Одна была замечательна тем, что на этом месте раньше спал самый заметный во взводе воспитанник. Другая привлекла тем, что кто-то собирался занять ее. Третья вдруг оказалась занята нахальным новичком Ястребковым. Не обошлось без драки…

Драки начались давно, еще в первой роте, когда их свели вместе. Злее других дрался Хватов. Дрался с теми, кто был слабее. Дрался и с теми, кто был сильнее. Уже через несколько дней, не поладив с Ястребковым, он, как всегда потом, первый стал бить его прямо в лицо. Из носа Ястребкова пошла кровь. Сначала тот не понял, откуда она появилась, но, поняв, уже как бы не за себя, а за свою кровь еще больше обиделся. Их пришлось разнимать.

Нельзя было понять, почему ожесточался Хватов. Дорогин засмеялся было и, как обычно подначивая приятелей, отскочил, готов был бежать от Хватова, но тому, оказалось, было не до шуток, и Дорогин не побежал. Старшина Иваненко незаметно подошел к ним и стал раздавать щелчки. Бил с хрустом, будто давил жуков. Первый отскочил верткий бдительный Дорогин. Вывернулся и, озлобленно оглядываясь, пошел прочь Хватов.

Потом он дрался с Попенченко. Они решали задачки на классной доске и мешали друг другу. И снова первые полетели кулаки Хватова. Подняв плечо и напрягшись подбородком, Попенченко стал отвечать, как учил его тренер, и Хватов перестал попадать в него и отлетал, пока так и не остался стоять с ненавидящим взглядом. Ожидая нового нападения, Попенченко смотрел на драчуна напряженно и недоверчиво.

Не миновали стычки и Диму. Он не собирался драться, не хотел этого, видел он, и нечаянно толкнувший его товарищ, но Дима уже принял стойку, и оба закружились один вокруг другого. У Димы получалось лучше, но драться им не дали. Дима сам опустил руки, потому что видевшие все Высотин и Попенченко остановились и Высотин сказал:

— Научили, теперь показывает.

Говорилось это о нем, о Диме, хотя противник его был крупнее и тоже ходил заниматься боксом. Будто обо всем догадывался и стыдился, смотрел на Диму и Попенченко.

Так Дима и не подрался. Всякий раз, когда он только собирался сделать это, на него смотрели осуждающе. А другие дрались. Другим было можно. Тот же Попенченко никому не уступал. Он оказался еще сильнее, чем представлялся им, когда приехал в училище в своей аккуратной пионерской одежде.

И все же без настоящей драки у Димы не обошлось. Уже через год отчисленный из училища переросток с узкой костистой головой, сын героя-пограничника и бывший беспризорник из детской трудовой колонии, бил всегда ни с того ни с сего. Однажды он стал избивать Витуса. Избивал с видимым удовольствием. Витус тоже пытался достать его, но получал удар ногой в живот и сгибался. Получал расчетливый удар рукой в лицо и поворачивался спиной…

Дима видел, как это началось. Видел, как, поняв все, ушел из казармы в коридор Брежнев. Видел, как прошел к выходу, будто ничего не заметил, Хватов. Увидел Попенченко, очень внимательного, вдруг забеспокоившегося, виновато поглядывавшего на занемогших ребят. И когда это уже нельзя было вынести — избитый Витус сидел на полу, а Попенченко дрался, — полез и Дима. В ушах зазвенело, на лице что-то порвалось. Он тоже попал во что-то твердое и кожистое, отлетел. Кто-то, оказалось, что Ястребков, помогал им. Повалили, возились на полу, попадали не туда, куда следовало.

— Прекратить! — услышали резкий голос.

Поднялись оглушенные, с вздувшимися лицами. Увидели Чуткого и Брежнева. Следили и за тем, кто поднимался последний. Тот поднялся, не обращая внимания на офицера, метнулся к Попенченко, но вдруг скорчился. Это оправившийся Витус ударил его ногой в пах.

Драки почти всегда возникали внезапно, как короткие замыкания. Обычно дрались один с другим не больше раза, все сразу становилось на свои места. Лишь Тихвин, Высотин и Гривнев не дрались ни разу. При малейшей угрозе заполошно кричал Высотин. Вращая выпуклыми глазами и упираясь руками в груди, решительно расталкивал драчунов Гривнев.

Нет, никто из них не искал противоборства. Так они пытались сохранить то, без чего им невозможно было представить себя. С каждым днем они бессознательно все больше признавали друг друга. Признавали такими, какими были, какими хотели стать, и наказывали тех, кто пренебрегал этим.

Нет, они не могли позволить, чтобы с ними обращались как с новичками.

— Чут-кий! Чу-ма! — кричали всей ротой.

В первом взводе сначала тоже закричали, но потом один общий нерв дрогнул в лицах. Насторожился и не узнавал своих ребят Брежнев. Никто во взводе не ожидал такого оборота. Оказалось, что они выступали против своего командира.

Но остальные взводы кричали.

— Чут-кий! Чу-ма! — выходило дружно, одной глоткой.

Чуткий стремительно вышел из офицерского зальчика столовой.

— Встать!

— Сесть!

Вставали, садились.

Чуткого недолюбливали. Его пронзительный взгляд, его резкий неуважительный голос, его острое как нож лицо ничего доброго не предвещали.

Чуткий ушел. Снова заорали. Чуткий вернулся. Снова вставали, садились. Дождались, когда он вышел, и заорали еще дружнее.

Из столовой вышли на плац. Чуткий не повел их в казарму, а весь мертвый час заставил промаршировать. Маршировали повзводно.

— Ха! — одной глоткой громко сказал четвертый взвод.

— Ха! — одной глоткой повторил третий взвод.

— Ха! — дружно выдохнул второй взвод.

В водяной пыли фонтана в центре плаца повисла короткая радуга. Слышался шорох. Это вода падала в круглую миску фонтана ледяными крошками.

— Напра-во!

Не понравилось Чуткому, как они повернулись.

— Нале-во!

Звуки от одновременного удара ног по асфальту разносились по плацу, отдавались в стенах вокруг. Теперь воспитанники действовали как автоматы. Руки отекали. От солнца, как от плиты, несло жаром. Но возникало чувство товарищества. Шли будто одним общим телом.

В следующий раз кричали:

— Пу-пок! Пу-пок!

Кричал и первый взвод. Так же дружно, как остальные. И переглядывались, довольные своей отвагой. Кричал и Брежнев. Сначала тише других. Потом как все. Замолчал, когда появился Пупок.

Снова ходили по плацу, неожиданно выдыхали:

— Ха!

То же произошло и при дежурстве Голубева.

Скандировали:

— Крас-ный! Крас-ный!

Кричал и поглядывал на дверь зальчика Высотин. Кричал, ни на ком не задерживая взгляда, Хватов. Довольный возможностью неизвестно кому и за что досадить, кричал Ястребков. Переглядываясь с каждым и как бы каждым восторгаясь, кричал Гривнев. Кричали Дорогин и Млотковский, но вдруг перестали. Это Дорогин, сидевший напротив приятеля, пнул того под столом, а теперь Млотковский, опускаясь ногами и телом все глубже под стол, пытался дотянуться до зачинщика.

Высокий, с бледностями и красными пятнами на крупном скуластом лице, Голубев наконец появился.

Снова маршировали. Теперь каждый офицер занимался своим взводом. После мертвого часа еще раз вывели на плац и промаршировали все свободное время. Вывели и после ужина.

Тогда рота впервые узнала, каким мог быть ее командир. Он был взбешен, стоял перед строем в немом негодовании, но не закричал, не повысил голоса. В другой раз он говорил уже повышенным тоном, но сдержанно. Иногда он обращался к воспитанникам как к единомышленникам, которые, конечно же, не могли не понимать, как можно и как нельзя вести себя. Случалось, он будто и вовсе становился на их сторону, разделял их стремление найти выход молодым силам и желаниям. В такие минуты он, казалось, полностью доверял воспитанникам, но просил и их осознать требования, которые предъявлялись им как военным людям. Бывало трудно решить, оправдывал он их или ругал, но в конце концов выяснялось, что не оправдывал, не мог оставить без внимания нарушения дисциплины и призывал не преступать пределов допустимого. Но после последней бучи он уже не предлагал воспитанникам своего товарищества, а резко и недвусмысленно отделял себя от них. Намеренно неспешной, явно недоброй сутуловатой походкой выходил он к ним, к двум длинным шеренгам в проходе между рядами прибранных, пригнанных одна к другой и как бы выстроившихся кроватей, останавливался перед вторым взводом и тягостным взглядом обводил роту. И офицеры, и воспитанники ждали грозы. Спокойно и строго рассматривал свой одинаково подтянутый взвод Чуткий. Вытянувшись, будто тоже находился в строю, стоял и едва ли кого отчетливо видел весь напрягшийся Пупок. Боковым зрением следил за командиром роты, но все замечал и во взводе Голубев, становившийся непреклонным, как Крепчалов, или, наоборот, как бы поддерживая воспитанников. Какое-то время командир роты только медлительно водил тяжелым взглядом, затем, когда между ним и ротой устанавливалась тягостная тишина, начинал говорить совсем тихо. Но вот хлещущий как бич голос обвивал строй. И офицеры, и кровати, и шумевшие у открытых окон в солнечных блестках тополя, и сквозняки, доносившие из умывальника запахи разбухшего фруктового мыла и сапожного крема, — все переставало восприниматься. Бушевал один Крепчалов. Он не употреблял ни одного матерного слова, но те несколько минут, пока, ни на миг не ослабевая, бился в казарме его голос, казалось, что он матерился самыми последними словами. Стихал Крепчалов внезапно. Обведя строй медлительным взглядом, сутуловатой, но уже облегченной походкой он направлялся в коридор, на ходу распоряжался тихим голосом:

— Ведите роту.

И снова отчетливо становилась видна казарма, слышны шумевшие у окон тополя, ясно происхождение запахов.

Нет, ни один взвод не стал бы кричать против своего командира. Все вышло из-за Чуткого. Оказалось, что не один Дима не любил этого бывшего кадета. А потом они уже не могли остановиться. Нельзя было. Потому что получилось бы, что строевые занятия смирили их. А прокричав против своего командира, несправедливо было пощадить других. И кроме того, их задело, что офицеры вдруг объединились против них. А ведь они ощущали себя не просто первым, вторым или третьим взводом, а взводом Чуткого, взводом Пупка, взводом Голубева… Да и свои офицеры стали больше требовать, чем давать.

— Вы дорого обходитесь государству, — не однажды слышали они.

Никто не возражал. Конечно, они чего-то стоили. Но двадцать две тысячи? За один год?

— Ого! — воскликнул Млотковский. — Дали бы их мне!

— Что-то много, — не поверил Гривнев.

— Столько и тратят, — сказал Уткин.

Что-то стояло за его словами, и, невольно взглянув на него, выросшего у тетки в селе, воспитанники догадались, что значили эти деньги.

— А форма дорогая. И еда. А учебники. И стирают нам все. Мастерские, — перечисляли они. — Офицеры за нас тоже деньги получают.

— А кусты кто подстригает? — сообразил Ястребков.

Но уже в следующую минуту мысль, что они дорого обходятся государству, повернулась к ним неожиданной стороной: не может быть, чтобы столько денег на них тратили зря, значит, на них, будущих офицеров, рассчитывали. Теперь они были горды и этими тысячами, что расходовало на каждого из них государство.

Так проходил второй год суворовской жизни Димы. Каждый день были вместе. Всем взводом. Всей ротой. Всем училищем. Жили в какую-то одну общую сторону. Лишь уход в отставку Моржа несколько омрачил это движение.

— Сразу видно, что был кадет, — говорил Высотин.

— У него одного такие сапоги были, — говорил Светланов.

— Нас понимал, — говорил Гривнев.

Они жалели Моржа и обижались, что новым начальником училища опять назначили полковника. Генерала, видно, не могли найти.

Если Морж был понятен воспитанникам уже тем, что, дослужившись до начальника училища, являл им пример того, чего мог достигнуть каждый суворовец, то новый начальник училища вызывал недоумение. У него будто не было своего лица. Виделось ординарное лицо сорокапятилетнего офицера в повседневной форме. Никто из воспитанников ничего не знал о нем: ни подвигов, которые он совершил, ни заслуг, о которых можно было говорить. Спрашивали командиров взводов. Те знали только последнее место его службы, ничего не сказавшее воспитанникам. Хотелось гордиться им, но не знали, чем именно гордиться. Не гордиться же обычным человеком, пусть и полковником, пусть и начальником училища.

Открывал и вел собрания и митинги все тот же начальник политотдела полковник Ботвин. Его роль, не совсем ясная, прежде все же была объяснима: он выполнял приказы и распоряжения Моржа. Теперь же за красным столом президиума сидели два обыкновенных военных. Ботвин выглядел предпочтительней. Но самое странное оказывалось другое: новый начальник сторонился воспитанников, не ходил в голове колонны училища на парад, его голоса не слышали, училище ходило будто без головы.

Глава третья

Теперь, в третьей роте, они являлись уже настоящими суворовцами. Их подпирали не только неоперившиеся новички, какими они едва ли вспоминали себя, но и воспитанники второй роты, занимавшие их прежнюю казарму и их прежние места в столовой и на кухне. К воспитанникам четвертой роты они относились как к равным. Смотрели на пятую и в основном на шестую выпускную роты. Офицеры, даже Чуткий с его острым как нож лицом и резким неуважительным взглядом, не стесняли и как бы поменялись с ними местами. Теперь не они находились при офицерах, а те находились при них. Но больше всего они радовались сами себе. После каникул они вернулись не просто в свой второй дом, а сами были этим домом. По утрам теперь не их поднимали и вели на зарядку офицеры, а поднимались и шли на зарядку они сами.

После свободного времени всех собрали в казарме. Рота уже не могла поместиться в ленинской комнате. Перед ними стоял и дожидался тишины капитан Царьков. Он будто только что вышел из пошивочной мастерской и парикмахерской. Ни у кого из офицеров рот китель и брюки навыпуск не были сшиты из такого дорогого материала. Крупные мармеладные глаза, большой, но уместный нос, широкий мясистый рот, тяжелый раздвоенный подбородок, короткая, явно непропорциональная фигура — все было как-то неприлично для настоящего офицера ухоженным и картинным.

Как и два года назад, Царьков запел вещающим речитативом. Но что это? Голос не увлек. Странно было видеть изображавшего полет взрослого человека. Ясно стало, что так восторженно он пел только для них. Перед взрослыми выступить так он не посмел бы. Воспитанники завертелись, зашумели. По-мальчишески откровенно улыбнулся, понимающе переглянулся с Чутким и Пупком, но спохватился Голубев. Никто не слушал Царькова.

Недели через две выехали на сбор хлопка. Одна сторона асфальтированных дорог на всем протяжении была завалена просушиваемым хлопком. Иногда они возвращались в училище в тот же день, но чаще оставались на одну и несколько ночевок. Спали в специально для них освобожденном помещении, занимавшем просторный глинобитный дом. Устраивались прямо на полу, положив под голову шапку, собственное плечо и руку. Вечером становилось душно, долго не могли заснуть. Ночью их кто-то будил, все время заходил в помещение, не закрывая за собой дверь. Кричали: «Закрывай дверь!» Дверь закрывали, но кто-то нахальный снова открывал ее. Снова кричали. Но их не слушали. Не сразу соображали, что это остужал помещение ночной холод. Теперь они спали будто одной половиной себя, а другая половина с кем-то боролась. Потом они, казалось, лишь делали вид, что спали. Перед утром боролись с кем-то уже обе их половины. Поднимались с почерневшими лицами, выходили в мучнистый ледниковый сумрак низких заиндевевших полей, начинавшихся сразу за домом. Зябко ежились, прятали руки в карманы шинелей, деревянно ступали по стылой земле.

Пошли. Каждый занял ряд. Пока шли, немного согрелись, но пальцы рук, особенно кончики, накалываясь на острия коробочек полученными накануне ранками, мерзли и ныли. Скоро незаметно открылось небо и воздух стал призрачным. Почернела земля. Отсырели и тоже почернели кусты. Над плоским полем появилось и засияло солнце. Пространства наполнились теплом, и руки перестали мерзнуть.

— Надо побольше набрать, пока хлопок сырой, — сказал Хватов.

Становилось жарко. Хватов сбегал и первый снял шинель. Потом по несколько шинелей сразу отнесли Дима и Гривнев. После завтрака стали снимать и гимнастерки. К обеду на поле виднелись только майки и трусы. Кто-то ушел далеко вперед. Кто-то отстал. Внимательно следил, чтобы никто не заходил на его ряд, Ястребков.

— Ты куда лезешь! — кричал он.

— Ты же не успеешь, — говорил Гривнев из соседнего ряда.

— Успею, а что он верхушки сшибает! — не согласился Ястребков. — Пусть на свободный ряд становится.

— Всем хватит, — сказал проходивший мимо Хватов.

— Ты что свой ряд не убираешь? — спросил его Уткин.

— Я уже убрал.

— Ты посмотри, сколько после себя оставляешь, — теперь Уткин говорил Млотковскому.

— Это не мой.

— Иди, иди на свой ряд, — сказал Ястребков.

Млотковский давно потерял свой ряд и сейчас где-нибудь сидел или стоял, поглядывая на рассыпавшуюся по обширному полю роту, на офицеров, на кучнее всех державшийся первый взвод. Никто не поверил, что Млотковский мог собрать хлопка больше других. Он был разоблачен. Из его мешка вывалился камень. Теперь, сдавая хлопок, Млотковский предупреждал:

— Сейчас ничего нет.

И смотрел открыто и честно. Но это еще ничего не значило. Его хлопок вываливали не в общую кучу, а на землю рядом. Он возмущался. Это тоже еще ничего не значило. В его мешке снова мог оказаться посторонний груз. Когда так и произошло, приехавший с обедом старшина Иваненко побежал за виновником, догнал его и отпустил несколько щелчков и «макаронов» ребром ладони по шее.

— А что я сделал? — оправдывался Млотковский и показывал на Ястребкова. — Это он мне подсунул.

Ястребков задохнулся, а Млотковский пустился наутек от старшины.

Походило, что возвращались жаркие дни. Бегали за водой. Отдыхая, подолгу стояли неподвижно. Уткин с Высотиным взялись грузить собранный ротой хлопок в кузов прицепа заехавшего на середину убранного поля трактора на резиновых колесах.

— Первый взвод опять обогнал нас, — сообщил Годовалов.

— Ты что все ходишь, собирай лучше, — пробурчал Ястребков.

Он был явно недоволен, что все, казалось ему, забросили свои ряды и образовали занятые разговорами группки.

— Надо догнать, — сказал Уткин.

Это было и так ясно всем. Скоро Уткин и сибиряк Кедров уже шли с полными мешками. Не хотели кому-либо уступать Высотин и Попенченко. Соревновались не только взводы, но и воспитанники. Сразу с двумя мешками каждый — где-то раздобыли по второму мешку, чтобы не бегать лишний раз к сборному пункту, — пришли Хватов и Тихвин. Они снова обошли первый взвод.

Но что это? Оказывается, пока они собирали хлопок, произошло странное, непонятное воспитанникам событие: Царьков стал майором. За что? За какие заслуги? За пение? Как мог стать майором человек, который не командовал даже взводом? Млотковский и Ястребков показывали на Царькова пальцем. Явно не хотел смотреть в его сторону Хватов. Поглядывая на странного майора, мысленно представляя себя с ним и повторяя каждое его движение, Дима чувствовал себя тоже странно, будто сам каким-то образом стал майором и не понимал, как это могло произойти. В новом звании тот выглядел еще ухоженнее и картиннее.

А между тем начинали подготовку к параду младшие роты. Площадка перед вестибюлем заменяла правительственную трибуну. Из старших рот на них смотрели завсегдатаи, сидевшие на лавках под кленами как знатоки. Среди них можно было увидеть Высотина. На перекрестке у беседки играл училищный оркестр. Наверное, самым непритязательным в училище был его капельмейстер, старый человек с бурым морщинистым лицом, с худой спиной и шеей, и старый капитан в кителе с почти стершимися погонами и низко сидевшей выцветшей фуражке. Он знал, что суворовцам нравилось маршировать под «Славянку», любил и догадливо улыбался, когда его просили играть этот марш. Его свободные в рукавах руки вскидывались в одно мгновение, а уже в следующее мгновение оркестр начинал играть.

Одна за другой приступали к тренировкам и роты постарше. Становились по ранжиру в колонну по одному, чтобы затем разделиться на шеренги и образовать парадную коробку. Не желая уступать место впереди Тихвину, Ястребков зло прокричал:

— Не видишь, что здесь уже стоят, точка жирная!

— Ты же ниже его, — сказал удивленный Дима.

— В каждой бочке затычка! — озлился и на него Ястребков.

Но не только Тихвин, а еще десятка три ребят скоро стояли впереди. Чем дальше к концу отодвигали Ястребкова — с Чутким не поспоришь, — тем труднее выносил он каждого, кто обходил его.

Дегтярные татарские глаза заместителя начальника училища блестели, он расслабленно улыбался, ходил вихляющей походкой, вдруг забегал перед парадной коробкой, кричал:

— Выше, выше ногу!

Присев на корточки, отчего было видно, какие у него длинные и худые ноги, он выкрикивал:

— В четвертой шеренге третий и седьмой руку назад до отказа! В шестой шеренге…

— Вот видите, — удовлетворенно говорил он. — Хорошо сделали, что половину первой шеренги убрали. Они длинные и ходят как слоны, не могут поднимать ног, особенно этот Зигзагов.

— Теперь лучше, — соглашался Крепчалов.

Показали фильмы о нахимовцах. Смутила догадка: фильм делали специально для кого-то, как бы для девочек, веривших всему. Но, может, у нахимовцев все так и есть? У них же, у суворовцев, иначе.

Но почему нет фильма о суворовцах? Кто вообще отвечает за фильмы? Может, фильм о суворовцах уже готовится?

Офицеры не знали и ничего не слышали. Преподаватели не знали и тоже ничего не слышали. Они не ожидали такой заинтересованности суворовцев. Как хотелось им увидеть в фильме себя!

Дима не подумал, что мог быть фильм о суворовцах. Это Высотин первый заговорил об этом с Голубевым. Заговорил с командиром взвода и Уткин. Сразу все понял Гривнев. Только тогда Дима почувствовал, что ему тоже стало интересно. В самом деле, какие они? Чем замечательна их жизнь?

— Интересно, покажут, как мы воевали подушками? — спрашивал Зигзагов.

— Ходят ли они в самоволку? — спрашивал Хватов.

— А темные покажут? — вдруг спросил Млотковский.

— Тебе еще мало, — сказал Высотин.

— Если просит, можно еще, — сказал Гривнев. — А что, ребята, сделаем?

Он обнял Млотковского за плечи и чуть прижал к себе.

Они уже верили, что фильм о них непременно будет. Там, где все планировалось, не могли не думать о суворовцах.

О них и в самом деле не забыли. Фильм о суворовцах показали. Офицеры в фильме говорили мужественно и возвышенно, смотрели строго и назидательно, а суворовцы все время о чем-нибудь спрашивали их. Кто-то из воспитанников совершил проступок, и все переживали за него. Потом он пересилил себя, и все воспитанники стали хорошими и дружно маршировали.

— Интересно, занимаются ли они боксом? — спросил Годовалов.

— Мы бы им дали! — сказал Дима. Он понял, что имел в виду Годовалов, недавно одержавший на ринге две победы.

— Наш пончик нокаутировал бы, — сказал Высотин и потянулся к тугой щеке Попенченко.

— А почему, фильм хороший, — сказал Уткин.

— Ничего там такого нет, — возразил Дима.

Конечно, хорошо, что их считали такими воспитанными и дисциплинированными. Но в фильме не было ни одного суворовца, с которым хотелось бы проводить время. И дисциплина, и порядок там тоже не удивляли. Только в одном имели преимущество суворовцы фильма: там во главе училища стоял генерал.

…Никогда еще, казалось Диме, они не жили так слаженно. И ничуть не хуже, чем их сверстники из фильмов. Скорее всего, даже лучше. Однажды они вдруг заговорили о родине. В самом деле, что это такое? Диме невольно вспомнилось, что рассказывали об этом офицеры, Царьков и преподаватели, что сам он знал из книг, газет и кинофильмов. Конечно, он не мог вспомнить всего.

Уткин вспомнил о своем селе, где для всей страны выращивали пшеницу и кукурузу, а взамен получали трактора и комбайны. Брежнев рассказал об отце, добывавшем уголь, то есть топливо для паровозов, свет и тепло для городов. С каждым рассказом здание родины, в котором они жили, выглядело интереснее и красивее. О дальневосточном городе, где люди жили не хуже, чем в Москве, рассказал Гривнев. Погибшего за родину отца вспомнил Попенченко. Кто-то напомнил всем о бесплатном обучении и бесплатных больницах. Другие тоже добавили каждый свое. Получилась родина, не гордиться которой оказывалось просто невозможно.

И они гордились ею, потому что еще она была первой страной, в которой делалось все, чтобы весь народ, а не отдельные люди жили лучше. Страна строилась, продвигалась к счастливому будущему. Они подтверждали это многочисленными примерами. Лучшим же примером являлось само существование суворовских училищ.

— Лет до ста расти нам без старости. Год от года расти нашей бодрости. Славьте молот и стих — землю молодости! — пел чужими словами Царьков.

Они соглашались с ним и не любили его. Им не требовались посредники. Они и без Царькова знали, что любить и чем возмущаться, чтобы родина считала их своими.

«Мы тоже народ», — думал Дима или кто-то другой в нем, потому что не могло не быть народом так много людей, сколько было суворовцев, которые жили одной со всей страной жизнью и каждым своим днем, особенно же своим будущим были связаны с нею.

«Мы тоже народ», — думал он или кто-то другой в нем, потому что (это тоже каждый день ощущали они) за них думало и все решало государство, потому что все, что бы они ни делали, особенно если делали хорошо — получали четверки или пятерки, успешно выступали на ринге, участвовали в художественной самодеятельности, — каким-то образом приближало их к цели, какой бы неопределенной она ни казалась.

Диме нравилось, когда все училище приходило в движение и все шесть рот с офицерами в почти ночной темноте выходили на гарнизонную репетицию. Всякий раз при этом он как бы переставал быть именно Покориным. Переставали, казалось ему, что-то свое значить и взводы. Даже роты едва сохраняли самостоятельность. Это чувство росло и усиливалось в нем, когда они, объединенные своей множественностью, одной на всех парадной формой и протянувшейся почти на два квартала колонной, шли по пустынным улицам к главной площади республики. Представлялось: они одни в городе не спали и у ж е д е й с т в о в а л и. Но нет, они были не одни. Такая же длинная направляющаяся к площади воинская колонна преградила им путь, такой же длинной направляющейся к площади колонне преградили дорогу и они. Чем ближе к площади подходило училище, тем больше колонн встречали они. Становилось тесно. Вокруг площади уже стояли войска. Подходили новые части, их оркестры перед площадью начинали играть марши. Заиграл и оркестр училища, но перестал, училище заняло свое место. Теперь они и вовсе не были какими-то отдельными суворовцами, взводами и ротами. Они даже училищем являлись не вполне, а становились вместе солдатами и офицерами, всеми войсками. Что-то лично значить оказывалось неуместно.

Только возвращаясь с площади по прозрачным и еще безлюдным улицам, они снова начинали ощущать себя сначала только училищем, потом ротой, затем почувствовали и самих себя, свои онемевшие шеи, плечи и спины, свои отекшие кисти рук, свои будто обрезавшиеся глаза.

Глава четвертая

Сидели в клубе. Все шесть рот. Все в черных гимнастерках, брюках с лампасами, ремнях и ботинках. Предпочитали сидеть с теми, к кому испытывали приязнь. Иногда несколько человек держали место для одного, например для Хватова, каждый по месту. Вдруг головы сидевших на нескольких рядах повернулись в одну сторону. Это принес почту Витус.

— Тебе письмо, — обрадовался за Диму Гривнев, всегда радовавшийся письмам из дома.

Обычно письма приносили в класс. Читали сразу, кто тут же, подходи и читай любой, кто отойдя в сторону, а кто совсем уединившись. Уединялся Тихвин. Следил, чтобы никто не подходил к нему, и с сумрачным видом читал Ястребков. Потом он засовывал письмо в карман и уже доброжелательно поглядывал на товарищей. Лишь Хватов, вскрыв конверт, бесстрастно пробегал холодными прозрачными глазами исписанный тетрадный листок, убирал его в ящик и продолжал свои занятия. Отвечали на письма тоже по-разному. Как быстро прочитывал, так иногда сразу же в считанные минуты заполнял листок Хватов. Заклеив конверт, прихлопнув его короткопалой рукой, он говорил:

— Все. Теперь тригонометрия.

Все училищные новости сообщал домой Гривнев. Еще подробнее все описывал Высотин. Одну или даже две самоподготовки тратил на ответ Тихвин. Еще дольше отписывался Млотковский.

Письмо было от отца. Это озадачило Диму. Письма от имени всех всегда писала мама. Почему отец вдруг решил написать ему? Что-нибудь случилось? С мамой? Но еще вчера он получил от нее письмо. С сестрами и братом? Но тогда об этом написала бы мама.

После фильма, когда возвращались в казарму по освещенным коридорам, он достал было письмо, но тут же, увидев рядом Зудова, вернул в карман. Письмо лучше было прочитать в классе. То, что писал отец, оказалось неожиданным. Ничего подобного отец никогда не говорил ему. Нет, не мог такое письмо отец написать ему. Письмо могло быть кому угодно: командиру взвода, командиру роты, даже самому начальнику училища, — но только не ему.

Совсем другое говорил ему отец последним летом. Они шли в деревню к бабушке. Все предвещало полосу длительных обложных дождей — то моросящих, то усиливающихся, то снова моросящих. Шли по замершему лесу, отец в болотно-сером плаще-дождевике, а Дима в шинели. Дождя ждали еще вчера. Еще вчера притихли и потемнели поля, перелески, избы. Надвигавшееся ненастье настраивало на какой-то иной жизненный лад. Этого иного лада, этой перемены Диме даже хотелось.

В лесу было тепло, сухо и сумрачно. С дороги, тянувшейся высоким коридором, они свернули в узкий прогал, вышли на дно глубокого луга, в его будто надышанное пространство, и стали подниматься навстречу колыхавшемуся туману. Лес по сторонам луга сначала тянулся темными отвесами, потом кончился, пошли кусты вереска и крепкий молоденький ельник. Идти в шинели было обременительно, но, давившая на плечи и связывавшая движения, она ощущалась уже как ноша, которую он, повзрослевший, должен был теперь постоянно нести на себе.

Отец шел крупными шагами. Он так хорошо знал всю округу, что не чувствовал себя, представлялось Диме, отдельно от леса, от утратившей цвет травы расширявшегося луга, от низеньких крепких елочек и сумеречного неба. Диме казалось, что в эти минуты отец думал о чем-то необходимом и важном, что, может быть, одно имело значение в жизни. В фуражке, открывавшей высокий лоб, в распахнутом дождевике, в кителе без погон, крупный и сосредоточенный, отец сейчас был особенно близок Диме. Вот тогда-то, взглянув на него как на взрослого, отец сказал:

— У  н а с  с е й ч а с  в о ж д и з м…

— Как вождизм? — не понял Дима.

— Ну, Сталин…

— Сталин? А что Сталин?

— Он будто один все делает. На него молятся.

Неужели отец против Сталина? Да как он смеет! Ведь против Сталина могут быть только враги. Что-то в Диме запротестовало и уже готово было вырваться, как отец, невольно опередив его, попросил:

— Ты только это там никому…

И все. Враг в отце исчез. И что-то кончилось. Обеднело. Увиделись большие сапоги отца. Из-под густых бровей маленькие глаза его смотрели как из норок. Может, в стране в самом деле что-то делалось не так? Конечно, он никому не скажет об этом. Да и что он мог сказать? Он узнал нечто странное, чего нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Но что-то все-таки было. Он и сам не однажды недоумевал, почему для того, чтобы все было нормально, простым людям обязательно следовало хвалить больших людей? Почему в его лучшей стране не могли сделать того, что уже давно умели делать в капиталистических странах? И почему, думал он, мы хвалим сами себя?

Да, письмо предназначалось не ему. Иначе зачем отец на целых двух страницах наказывал ему отлично учиться, слушаться офицеров-воспитателей и старших начальников, быть преданным делу Ленина — Сталина и готовым к защите родины. И ни слова о маме, сестрах и брате.

«Это он ради меня, — догадался Дима. — Чтобы обо мне думали хорошо».

«Знает», — думал он, когда Голубев, явно отыскивая кого-то, остановил на нем узнающий взгляд и больше уже ничего не искал.

Голубев хорошо относился к нему. Особенно после его победы нокаутом на ринге в клубе училища. В голосе Голубева проступило удивление, когда он говорил:

— Я не думал, что вы так умеете драться.

«Не знает», — решил Дима, поднимаясь из-за столика дневального перед прохаживавшимся по коридору командиром взвода, как и он, дежурившим по роте.

— Сидите, — разрешил Голубев.

Дима сидеть не стал. Чтобы не подниматься, он стоял.

«Знает!» — понял он вдруг, так переменился в лице Голубев, остановившийся в конце коридора у окна, и длительно, даже будто приблизившись, посмотрел на него стесненным взглядом.

— Ваш отец прислал мне письмо, — сказал он. — У вас очень хороший отец. Берите с него пример.

Глава пятая

— Внимание! — объявил командир взвода.

Еще не до всех дошел смысл объявления, а всегда ко всему готовый рослый, статный Руднев уже стоял на своем месте правофлангового. К нему тут же присоединились Высотин и Тихвин. Поглядывая на наметившийся строй, забеспокоился Попенченко. Он еще выжидал, когда Хватов, как всегда всем и никому в отдельности, сказал:

— А что, пригодится. — И стал в строй со значительным лицом.

— Надо, — сказал и Уткин.

Теперь Попенченко не сомневался, но держался напряженно и бдительно. Он всегда становился таким и даже немного пунцовел, если предстояло заниматься чем-то неизвестным, но необходимым и как-то показать себя.

Их собирались учить танцам. Помнились фильмы о нахимовцах, об офицерах, вообще о блестящих молодых людях, та непринужденность и легкость, какую придавало молодым людям умение танцевать. Перед ними тоже откроются двери в неведомый мир красивых девушек. В любом обществе им будет не стыдно появиться. Это было здорово. И смущало, что все они, больше половины взвода, оказалось, хотели нравиться, всем хотелось стать необыкновенными людьми.

В фойе у высоких окон их уже ждали Солнцев с гвардейским значком и медалью «За отвагу» и еще двое из четвертого взвода. Из первого взвода тоже было трое, очевидно самые достойные, во главе с неизменно серьезным Брежневым. Тот узнающе кивнул Уткину и Диме, многих же едва обвел взглядом. Последним подошел Зудов и сразу панибратски заулыбался смуглым, грязноватым на вид лицом. Как он и ожидал, учиться танцам собрались все самые видные в роте ребята.

— Будете докладывать, — сказал Голубев Солнцеву и предупредил всех: — Ведите себя как следует. Постройтесь.

Он оставил их и долго не возвращался. Солнцев уже дважды выглядывал в коридор, что вел в вестибюль. Другие тоже выглядывали.

— Идут! — сказал Хватов и быстро вернулся в строй.

— Тише, тише, — обращался к строю Солнцев, но его не слушали.

— Вы что! — возмутился Уткин. — Что они подумают о нас?

— Надо показать себя, — поддержал его Руднев, расправил плечи и вытянулся.

— А что, ребята, покажем! — подхватил Гривнев.

Плечо к плечу выравнялись и стали смотреть в сторону двери. Даже Зудов внутренне подобрался.

Те, кого они ждали, уже входили. На каждом шагу задерживаясь, кланяясь и оглядываясь на Голубева, впереди шел маленький, как подросток, чрезвычайно галантный человек в лосково-черном костюмчике и белой рубашке с узеньким галстуком. За ним, ступая твердо, как мужчина, с огромным черным портфелем вышагивала крупная женщина с всклокоченными волосами, в расстегнутой рыжей шерстяной кофте и короткой, будто обрубленной, юбке. Увидев строй, человек снова вопросительно оглянулся на Голубева, но вдруг догадался, что вытянувшийся перед ним суворовец докладывал именно ему.

Им удалось-таки показать себя. Прежде всего неожиданными для пришедших оказались рапорт и сам гвардеец Солнцев, две шеренги одинаково подтянутых, одинаково внимательных и одинаково заинтересованных суворовцев. Даже Голубев был удивлен внезапным превращением. И хотя учитель танцев сам оказался чрезвычайно необычным — его красноватые волосы были коротко подстрижены и влажно расчесаны, тщательно побритое и надушенное узенькое лицо цвета свежей моркови оказалось лицом человека за сорок, — все же впечатление, какое они произвели на него и его мужеподобную помощницу, было сильное. Диме даже стало жалко учителя, тот явно не привык к торжественно-уважительным встречам и не скрывал восхищения и неожиданно праздничного чувства. В считанные секунды ребята перекатили пианино из дальнего темного угла фойе к окнам и развернули его к свету. В считанные секунды разделились на пары и приготовились слушать. В считанные секунды стали повторять за учителем легкие, почти воздушные движения его лакированных туфелек. Даже женщина-аккомпаниатор, с выражением недоверчивого любопытства на мятом лице наблюдавшая за необычными учениками, едва те удобно для нее устроили пианино, подобрела и растрогалась.

Нет, они еще не задумывались о девочках.

Накануне, дождавшись ухода дежурного офицера, Хватов позвал:

— Пойдем!

Училище окружала высокая стена, сверху утыканная битым стеклом. Только в одном месте, сразу за бассейном, верх ее был отшлифован. Туда и направилась компания. Они залезли на дерево, по его толстой ветви спустились на стену, чтобы затем по низенькому и корявому деревцу с другой стороны спуститься на Стрелковую улицу. Но сначала они лежали на стене. В темноте пятнами виднелись кусты, едва угадывались тоненькие деревца-дички. Улица походила на пустырь. Земляная дорога проходила по нему, приближаясь то к стенам училища, то к одноэтажным домам на другой стороне.

— Узбек, — сказал Хватов.

— И узбечка, — сказал Зигзагов.

Парочка остановилась у ближнего деревца. Слышались нерусские слова. Мужчина, казалось, что-то доказывал, а женщина возражала быстро и горячо. Они долго так спорили. Потом замолчали.

— Ты смотри, что они делают! — сказал похоже обескураженный Попенченко.

Деревце шаталось.

В конце улицы, где светились огни города, замигал фонарик.

— Милиционер, — шепнул все видевший Хватов.

Луч фонарика приближался. Парочка ушла, мужчина обнимал притихшую женщину. Вдруг луч заметался, нашел за кустами другую пару. Что-то там заговорили по-русски.

— Прогоняет, — сказал Хватов.

Луч фонарика стал удаляться. Мужчина и женщина пошли следом.

— Смотрите, вон там! — шепнул Хватов.

Этих милиционер не заметил.

— Пойдем спугнем, — сказал Хватов.

Они слезли со стены. Нагнувшись, окружили.

— Ты длинный, ты сразу вставай, а мы за тобой, — предложил Ястребков Зигзагову. — Не нагибайся.

Поднялись все вдруг. Что-то в кустах шевелилось. Что-то чуть серело. Часто и не по-русски заговорила женщина, показывая на молчаливые фигуры. Мужчина сел. Фигуры постояли и пошли. Дружно шли вдоль стены и, будто прибавилось свету, все теперь видели хорошо. Один за другим перелезли через стену.

«Нам было интересно», — подумал Дима.

Он переглянулся с Попенченко, но глаза у того оказались стыдными и нехорошими. Он явно не желал (и это вдруг обидело Диму), чтобы то, что они увидели, как-то сближало их. Он не хотел быть плохим, каким неожиданно оказался, увидев то, что происходило на Стрелковой улице.

Нет, то, что они знали о мужчинах и женщинах, они никак не связывали с собой и своими сверстницами. Те воспринимались ими как представительницы особого племени, жившего по своим правилам, на своей территории. Лишь иногда, в поезде, на улице или дома во время каникул, вдруг оказавшись с девочкой как бы наедине, они чувствовали, что между ними возникала странная смущавшая их зависимость.

Глава шестая

Новость сообщил Высотин и смотрел то на одного, то на другого, всякий раз как бы заново переживая ее с каждым, на кого смотрел. В самом деле, кто бы мог подумать, что за какие-нибудь три-четыре года из деревенского парня, каким был их командир взвода, мог выйти настоящий офицер! Только в восемнадцать лет Голубев впервые увидел паровоз. Тридцать километров от деревни до станции он прошел босиком, а черные хромовые сапоги всю дорогу нес на плече. Но он — это же надо так! — не успокоился на достигнутом и вот уже второй год учится на самом, может быть, трудном физико-математическом факультете университета.

На самоподготовке Высотин вновь заговорил с Голубевым. Все подтвердилось. Но еще важнее представлялось теперь воспитанникам то, что происходило за три года между ними и их командиром.

Однажды тот был захвачен врасплох, покраснел и тут же побледнел: взвод увидел его жену с ребенком. В расстегнутой у груди белой кофточке с вышивкой, совсем по-домашнему вышла она на низенькое крыльцо дома на территории училища, и воспитанники увидели молочно-голубые глаза, белую, как свернувшееся молоко, кожу ее лица, шеи, груди кормящей матери, ее чуть раздавшиеся ноги. Заметив мужа, женщина тотчас стала выражать недовольство условиями, в которых оказалась единственно по его вине, протягивала ему ребенка в раскрывшихся пеленках. Положение спас наблюдавший за занятиями Крепчалов. Он подошел к женщине и, что-то обещая, успокаивал ее. Голубеву было неприятно, что воспитанники узнали о его неустроенной жизни и могли думать о нем без прежней уважительности.

Он вообще всего стеснялся — никогда не ходил с воспитанниками в баню, будто те, увидев его длинное, худое, неспортивное тело, могли проникнуть в какую-то оберегаемую им тайну, стеснялся, что был взрослым, то есть как бы достигшим совершенства окончательным человеком, стеснялся даже того, что был командиром и, заставляя воспитанников подчиняться, должен был что-то переступать в себе.

В свой первый день в училище Голубев был поражен доверием, с каким воспитанники встретили его. По их глазам он видел: он представлял перед ними их будущее, которого достиг прежде их и которое — иначе зачем оно? — не могло не быть интересным.

Конечно, он ожидал от взвода большей дисциплинированности, но воспитанники, догадываясь о его затруднениях, вольно или невольно пользовались ими.

— Что ты с ними возишься? — говорил Чуткий, и Голубев с красным лицом и ушами шел во взвод и повышал голос.

— Что это, в конце концов, такое? — говорил твердым голосом Крепчалов, и Голубев возвращался во взвод с явным намерением никому не давать спуску.

— Ты их поставь по стойке «смирно». Стой и не шевелись! — советовал Пупок, и Голубев, бросив «Не учи!», в который раз шел к воспитанникам и в самом деле поднимал их и держал по стойке «смирно».

Успокоенный молчанием и безответностью взвода, он отходил быстро. Иногда он чувствовал, что тоже был виноват, и тогда успокаивался еще быстрее.

Теперь все это было позади. Никто из воспитанников, оказалось, уже давно не считал, что их командир в чем-то уступал другим офицерам. Краснея, бледнея, впадая в крайности, он все-таки добился своего, он и к ним нашел подход!

— Ура!!!

Кричали воспитанники второго взвода. Кричали в честь своего командира. Кто-то, готовясь подбрасывать, уже держал его за короткую крепкую ногу, кто-то пытался обхватить его повыше и пониже негнущейся поясницы. Пупок не давался.

— Что, что, что? — повторял он, темнея бронзовым лицом.

Теперь воспитанники один за другим говорили:

— Поздравляем вас с сыном, товарищ старший лейтенант!

— Хорош, хорош, хорош, — отвечал Пупок.

Воспитанники были возбуждены. Оказалось, что у их командира мог быть сын. Оказалось, что их командир мог взять на себя такую ответственность!

Как Пупок среди офицеров, так второй взвод был самый низкорослый в роте. Иногда все там расстраивалось и ходило ходуном, и воспитанники едва замечали своего командира. Однажды, гоняясь друг за другом, двое налетели на него. От неожиданности тот чуть не упал, но этими же двумя был удержан.

— Что, что, что? — говорил он.

Наверное, минуту он стоял между ними, а они, уворачиваясь друг от друга, хватались за него. Отпустили. Кружили в стороне.

— Стой! — кричал он и ходил за увлекшимися воспитанниками. — Стой и не шевелись!

Пупок любил командовать. Сильным, ему самому нравящимся командным голосом он объявлял после мертвого часа:

— Воспитанник Светланов, строй взвод! Потом позови меня. Чтобы все были, все до один!

Однажды Светланов направился в офицерскую комнату, но вошел не сразу, кого-то там за дверью Пупок распекал:

— Чтоб больше так не был! Стой и не шевелись! Стой до ужин! И после стой!

Светланов постучал. Голос командира взвода смолк, потом разрешил:

— Что стоишь, входь!

Светланов вошел. В комнате, кроме Пупка, никого не было.

С запрокинутой головой тот сразу же решительно пошел впереди Светланова, остановился перед взводом, скомандовал:

— Разойдись!

Потом он стоял под кленом и смотрел, как его второй взвод играл против четвертого. Всякий раз, когда кто-нибудь прорывался к воротам четвертого и бил по мячу, бил по этому мячу и Пупок. Один раз он со всего маху ударил по лавке, схватился за ногу. В другой раз у него слетела фуражка. Он поднял ее и огляделся, не видел ли кто. Многие видели.

Нет, обычно грозный и решительный вид командира не вводил их в заблуждение. Пупок был трусоват. Это чувство вызывали в нем и подчеркнутое неудовольствие Крепчалова, и ожидание этого неудовольствия, и появление начальства как раз в тот момент, когда взвод возбуждался. Беспокойство постоянно находило на него во время дежурств по училищу. Оно усиливалось, когда он направлялся в казармы старших рот, особенно выпускной. Рослые суворовцы казались взрослыми. Они могли лежать и сидеть на кроватях в полной форме, после отбоя долго не выключали свет, читали и бродили. Кто-то останавливал на нем невидящий взгляд, кто-то проходил мимо, едва не задевая его плечом. Он не показывал виду. Бронзовым памятником становился у входа в казарму, становился так, чтобы нельзя было не заметить красную нарукавную повязку помощника дежурного по училищу.

— Выключите свет, — советовал он, делал даже несколько шагов вперед и удовлетворялся бесстрастным: «Сейчас».

Свет, конечно, выключали не сейчас.

Но каким бы ни был их командир, воспитанники знали, что без него они тоже не состоялись бы как взвод, и потому не могли позволить, чтобы их взвод оказался хуже других. Точно так же, как недавно они не помышляли о какой-то дисциплине, они в одну минуту умели навести порядок, стать в строй, как один человек, четко и слаженно повернуться и пройти строевым шагом. Теперь же, при известии о рождении у их командира сына, в них появились и удивление, и сомнение, и уважительность к командиру. Новая человеческая жизнь, та самая жизнь, что была у каждого из них, не могла быть шуткой.

— Ура!!!

Наконец-то доволен был и четвертый взвод. К ним вернулся капитан Траат. Худой, с морщинистым лицом, с кадыком на будто ощипанной куриной шее, явно староватый, он впервые появился у них сразу после Федоренко. Ничего на нем не блестело. Блеск был, но сухой и тусклый. Что можно было ждать от такого командира? И все же изменения были. Никто не ловил их на промашках. Не кричал. Воспитанники для нового командира отличались друг от друга как бы только временем, какое требовалось ему на каждого. Винокурова и Загоскина заменили. Своим помощником Траат назначил Бушина. Но вскоре Траат пришел прощаться. Его обступили. Куда он теперь? Почему уходил из взвода? Из-за них? Нет, не из-за них. Сначала в отпуск. Потом на другую службу.

Только тогда воспитанники поняли, что у них был  с в о й  офицер. Он находился с ними чаще, чем другие офицеры со своими взводами. С ними он бегал на зарядку, с ними играл в футбол и баскетбол. Конечно, ему пришлось уйти из-за них. Но они не хотели этого. В конце концов, они всегда подчинялись ему. И делали все, что требовалось. И он тоже делал все, что положено. Приходил и скрипучим голосом командовал. Скрипучим голосом проводил занятия. Он и наказывал.

Теперь они признали его. И почувствовали облегчение, будто прежде несли груз, который взял сейчас на себя Траат.

А первый взвод держался особняком, будто находился в другой роте, годом старше или годом младше. Никто там никуда не отлучался. Замешкавшийся воспитанник тут же привлекал внимание встревоженных товарищей. Если кто-то там получал двойку, он обязан был исправить ее на тройку. Тройку следовало исправлять на четверку. Все во взводе боролись за четверки и пятерки. Если что-то у воспитанников не ладилось, Чуткий выводил их на строевые занятия. Но напрасно воспитанники роты думали, что взводу доставалось. Им уже давно нравилось ощущать себя как бы телом взвода. Но еще больше нравилось им, когда все оставалось позади и они могли оценить то, через что прошли.

Помнились летние лагеря, зеленоватая долина речки Боз-су с деревьями тутовника, камышовыми и тростниковыми зарослями, легкий пространный воздух и прихваченное окалиной заходящее солнце. Вдруг очутившись на приволье, они разбрелись кто куда, и Чуткий это заметил. Он собрал их, заставил маршировать и бегать, загнал в реку, и они долго ходили и бегали по колено и по пояс в мутной воде. Намокшая форма связывала движения, вода наполнила ботинки, но только минуту длилась досада на непреклонного командира, а потом стало приятно ощущать себя мокрыми. Приятно было, маршируя уже на берегу, бить брызгавшимися ботинками по травяному насту и просыхать. Нет, не зря Чуткий занимался с ними. Он научил-таки их действовать в строю как один человек, а каждого в отдельности — как строй. Всякие переглядывания исчезли. И учились они хорошо. Они могли быть довольны тем, какими стали. Странным представлялся любой беспорядок. Вызывало недоумение, как мог этот второй, этот третий или этот четвертый взвод задерживать всю роту.

Глава седьмая

Этот день особенно запомнился Диме. В училище пришли девочки из подшефной школы. И хотя еще недели две назад в школе побывала представительная группа воспитанников и художественная самодеятельность, появление девочек оказалось событием, что-то менявшим в жизни роты. Гостьям показали классы, учебные кабинеты, а затем повели в фойе. С затвердевшими на щеках ямочками напряженно разглядывал девочек Попенченко. Необычно присмирел и завороженно смотрел Млотковский. Как на инопланетянок, косился на пришелиц Ястребков. Чего это их привели сюда? Кому они нужны!

«Вот и мы стали встречаться с девочками», — подумал Дима, не чувствуя, однако, ничего, что как-то связывало бы его с гостьями.

Вокруг свободного пространства у окон образовался как бы центр. Здесь находились все обычно представлявшие роту воспитанники. Незаметно посасывал кончик языка Тихвин. Побурел и даже чуть вспотел вытянутым к носу лицом Уткин. Со значением устремил взгляд в точку перед собой Хватов. Время от времени его голова, как у филина, меняла положение, взгляд находил другую точку и вновь замирал. Но заметнее всех держались Руднев и Солнцев. Руднев и в самом деле больше других походил на образцового суворовца. Непринужденно оглядывая собравшихся, он и вел себя так, будто не столько гостьи, сколько он сам заслуживал внимания. Явно выдвигал себя Солнцев. Взгляды девочек невольно задерживались на единственном гвардейце и обладателе боевой медали.

Гостьи стеснялись. Внимание Димы привлекла худенькая, но уверенная в себе девочка со светлым лицом и ясным взглядом. В простой белой кофточке с короткими рукавами, в простой узкой юбке и разношенных туфлях, она, подавая пример подругам, то и дело обращалась к старательно отвечавшему ей Брежневу, которого, видимо, запомнила по встрече в школе. Простота, разумность, какая-то пионерская или, скорее всего, комсомольская открытость девочки-активистки удивили Диму. Удивили странно, не сами по себе, а тем, что за ними ничего другого не значилось, что можно было вести себя так просто и так примерно.

Наконец раздались знакомые по урокам танцев мелодии и такты. Танцевать, однако, никто не шел.

— Мальчики, приглашайте девочек! — заговорила женщина, что пришла со школьницами. — Девочки, танцуйте!

Вышел с девочкой Руднев. Пригласил девочку Солнцев.

— Не стоять. Не стоять. Что вы стоите? — ходил от суворовца к суворовцу и шепотом говорил старший лейтенант Голубев.

Направился к девочкам Уткин. Направился Хватов. Двинулся было Попенченко. Но что это? Девочки не умели танцевать тех танцев, каким учили суворовцев.

— Мальчики, покажите девочкам. Станцуйте сами. Пусть девочки сначала посмотрят, — обращалась к суворовцам женщина.

— Идите, идите, — подходя то к одному, то к другому, шепотом настаивал Голубев.

Взялись за руки Уткин и Тихвин, Попенченко и Хватов. Пар десять двинулись по кругу нога в ногу, рука в руку, а остальные смотрели, как четко и слаженно действовал строй танцующих. Впереди стремительно и красиво передвигались с девочками Руднев и Солнцев.

Так начались танцы. Подавая пример подругам, пошла танцевать с Брежневым простая и понятливая девочка. Через минуту она танцевала лучше кавалера. Девочки вообще учились быстро. Скоро многие из них танцевали друг с дружкой, так как смелых суворовцев не хватало. Да и самых отважных сковывала близость с необычными существами. Еще больше побурел Уткин. Никого вокруг не замечая, как заводной, двигался Хватов. Напряженно-бдительно поглядывал на партнершу Попенченко. Лишь Руднев чувствовал себя на знакомой высоте, да все больше входил в роль выдающегося суворовца некрасивый, черноватый, с маленьким оттопыренным носом на вогнутом лице Солнцев. Картинно выпрямленный, он подходил к девочке, четким наклоном головы приглашал и, пропуская ее впереди себя, выводил. Потом он отводил девочку на место, снова, уже благодарственно, склонял голову и становился рядом. На следующий танец все повторялось, но приглашал Солнцев уже другую гостью. Иногда приглашаемая отказывалась, говорила, что не умеет танцевать вальс или танго, он обещал тут же научить ее.

«Как в кино!» — подумал Дима.

После танцев девочек проводили до проходной. Простую и разумную девочку провожал Брежнев. Что-то говорил сразу нескольким гостьям Солнцев. Ни на миг не отставал от девочки обязательный Уткин. По-прежнему напряженно-бдительно поглядывал на недавнюю партнершу Попенченко. И на себя, и на девочку, и в какую-то точку перед собой смотрел Хватов.

Уже давно что-то происходило с Димой и возбуждало его. Вдруг он понял: это наливалось энергией  е г о  т е л о.  Если прежде оно, бывало, не только не желало совершать какие-либо усилия, но всячески противилось им, то теперь оно действовало само. Оно толкало правой рукой пятьдесят килограммов, десятки раз подтягивалось к горизонтальной ветви клена над лавкой. Оно стало его преимуществом перед теми, у кого такого тела не было. Дрожала земля, колебались в такт небо и деревья, стены домов, когда они бежали. Он не чувствовал напряжения. Сколько раз бежал он с Уткиным грудь в грудь, нога в ногу, и только что-то еще не знающее выхода не позволяло ему обойти соперника. Он замечал удивление, почти изумление на непреклонном лице теперь постоянно отстававшего от него Попенченко. Все время как бы приглядывался к нему, как бы невольно уважал его Высотин. Всегда старавшийся держаться с самыми заметными ребятами Годовалов сейчас постоянно искал его общества.

Никогда еще не было Диме так хорошо. Он стоял и ждал:  с е й ч а с  о н  п о л е т и т.  Собственный вес исчез. Грудь полна и не дышит. Он лег на уплотнившийся воздух и сначала лежал на нем, потом поднялся чуть выше и полетел. Раньше он тоже летал, но это почти всегда было бегство от неведомых преследователей, теперь он летел  с о з н а т е л ь н о.  Он облетел все училище, видел освещенную фонарями центральную аллею и уходящий в надвигающуюся темноту стадион, огонь в окне проходной и непроглядный безмолвный сквер, блеснувший дробной серебряной россыпью бассейн и глухую, как окраина, погруженную во тьму Стрелковую улицу за стеной училища. Он подлетел к черному, едва узнаваемому пятну гаража, хотел было лететь дальше, но там нигде не было света, и он вернулся к казарме, сел на подоконник. Перед ним был тополь, косо освещенный фонарем у подъезда. Верхушку дерева можно было потрогать.

Так начался новый полет. Он проходил на уровне окон третьего этажа. Отсюда нельзя было по-настоящему разбиться, если бы высота перестала держать его. Лететь выше было небезопасно, а ниже приходилось быть осторожным, чтобы не налететь на деревья, фонари и столбы с электрическими проводами. Чтобы опуститься на землю, нужно было замедлить движение, прыгать вниз, как в стог сена. Он прыгнул и падал, пока у окон первого этажа не почувствовал, что воздух держит его. Теперь лететь можно было смело.

Он не знал, где жил начальник политотдела полковник Ботвин, но летел прямо к нему. Подлетев, он заглянул в окно. Жена полковника (эту немолодую довольно высокую женщину в темном домашнем платье с глухим воротом он никогда не видел) внесла в это время в комнату, где в белой рубашке и подтяжках, в галифе и сапогах сидел Ботвин, тарелку дымящегося борща и молча поставила перед мужем. В комнате стояла тишина, будто здесь никогда не разговаривали. Полковник на жену не взглянул, читал развернутую газету. Потом он поднялся, посмотрел на окно. Из освещенной комнаты он ничего за окном не увидел, но Дима не выдержал и улетел. Он так и не понял, зачем летал к начальнику политотдела. Прежде он видел Ботвина всегда за красным столом президиума на сцене клуба, и каждый раз было странно, что общие собрания и митинги проводил не начальник училища, а этот широкий полковник с большим лицом.

В ту ночь Дима больше не летал. Время было позднее, и нужно было спать. Так во сне он и уснул.

Весь следующий день он ждал отбоя. Может быть, удастся залететь куда-нибудь еще, где он никогда не бывал? Хотелось и просто повторить полет. Удастся ли ему это еще раз?

Он шевельнул руками и сразу почувствовал, что удалось. Он повис чуть выше стула. Вновь шевельнув руками, он поднялся до потолка и стал летать, почти касаясь его спиной. Приятно было ощущать под собой все пространство класса.

В классе никого не было, и, толкнув дверь, он вылетел в коридор. Разогнавшись в коридорах, влетел в казарму. Он летал как-то странно, почти как птица, неожиданно оказавшаяся в помещении: выше окон, вдоль углов стен у потолка, изредка пересекая казарму под потолком наискось.

Он стал летать каждую ночь, а днем ждал следующего сна, чтобы снова пережить все подробности полета. Так реально все происходило во сне, что он уже думал о пробуждении, чтобы попытаться взлететь наяву. Особенно волнующе это выходило в подъездах, по лестницам которых они сбегали по несколько раз в день. На каждом лестничном марше было по двенадцать ступенек. Перебирая руками по перилам, он преодолевал марш одним движением. Полет получался затяжной. Иногда явь и сон менялись местами, и он все больше удивлялся своему умению летать. Когда же было ясно, что все происходило наяву, он и тогда не вполне верил, что не сможет взлететь, ведь и во сне полеты тоже не всегда сразу удавались ему. Оставаясь во время дежурства в казарме, он подпрыгивал, стараясь подольше продержаться в воздухе. Он проделывал это и во время зарядки, спрыгивая с лавки, с которой подтягивался к ветви клена. Иногда он был настолько уверен, что может летать, что поглядывал на ребят, думая: «Они еще этого не знают».

Нет, взлететь было не просто. Следовало создать в себе знакомое, но всякий раз неожиданное состояние, как бы полностью уйти в себя. И он ждал этого состояния.

Наконец он решился.

— Хотите, я полечу, — сказал он ребятам.

Они шли по аллее, шли растянутым строем, как всегда было сначала, когда они выбегали из подъезда. Услышав его, остановились и стали ждать Тихвин и Гривнев. За чьей-то спиной уже шагал Ястребков, но вдруг споткнулся, налетел на остановившуюся спину, не понял, почему остановились, раздражился и только тогда увидел Диму. Смотрел на него и Высотин. Что-то сейчас этот Покорин выкинет? Что-то сделает не к месту? Попенченко тоже смотрел выжидающе и неловко, будто Дима что-то делал неправильно, будто так, как он поступал, поступать было нельзя. Взглянул на него, но не остановился Хватов. Недоволен был задержкой в движении Брежнев, но, увидев, кто задерживал, успокоился и стал торопить своих.

А Дима уже взмахнул руками и полетел. Его видели то на дереве, то на крыше здания, то на третьем этаже на подоконнике. Он чувствовал на себе взгляды ребят: взгляды странные, без удивления, без названия, взгляды прохожих на улице. Только Годовалов, догадываясь о чем-то, смотрел на него с интересом.

Он все еще летал с крыши на дерево с дерева на подоконник, снова на дерево, залетал вперед, летел над строем, но на него уже не смотрели. Как же так? Почему? Он видел сверху аллею, весь обширный угол училища со сквером, с проходной, с частью стадиона и инстинктивно старался не налететь на деревья, столбы и провода. Он видел сверху ребят — шли строем. Видел офицеров — шли рядом со строем.

«Куда это они все пошли?» — вдруг забеспокоился он.

Он стал догонять.

Он уже не летал.

Глава восьмая

Как легко поверил письму Голубев! Дима превратился в сына достойнейшего отца, а потому и сам заслуживал всяческого внимания. Впрочем, Дима таким и был. Состояние, в котором на четвертом году в училище он находился почти всегда, нравилось ему. Приятно было ощущать свое тело, свои руки, свои ноги, всего себя, обитавшего в них и связанного с ними. Он как никогда был в ладу с собой, с ребятами, со всеми своими суворовскими обязанностями. Он был так доволен, что однажды едва поверил тому, что услышал о Высотине.

— Докладывает, — сказал Гривнев.

— Ябеда, — сказал Ястребков.

— Сексот, — сказал Витус.

Соглашаясь с ними, как обычно, когда что-то не нравилось ему, отчужденно молчал Хватов.

А в следующий раз Дима и вовсе был поражен. Такими недовольными он еще не видел ребят.

— Выслуживается, — сказал Витус.

— Хочет показать себя, — сказал Гривнев.

— В каждой бочке затычка, — сказал Ястребков.

— У него нет нокаутирующего удара, только тыкает, — говорил Попенченко.

Почему-то удовлетворен был этим обстоятельством и Высотин.

Дима не сразу вспомнил, что и прежде ребята проявляли недовольство Рудневым. Вспомнил, что и сам бывал недоволен, но не лично недоволен, а каким-то общим с ребятами тотчас забывавшимся возмущением. Нет, он не находил в поведении Руднева ничего предосудительного. Больше помнилось, как горело его красивое сухощавое лицо, как будто полое, трещало под мощными ударами настырных соперников его великолепное тело. Странно, однако, оказалось и то, что какой-либо близости к Рудневу он не испытывал. Даже на каникулах, когда в памяти возникали чуть ли не все ребята взвода, Руднев не вспоминался никогда. Их связывали только тренировки и выступления за сборную. В остальное время рядом с ним находился кто-то рослый, выглаженный и начищенный, с дощечками в погонах на прямых плечах, со спортивными значками на просторной груди. Кто-то все время четко и красиво поворачивался, ходил строевым шагом, выплясывал на сцене клуба с девочками из подшефной школы.

Нет, Руднев не выслуживался. И выскочкой не был. Просто он один занимал всяких первых мест больше, чем добрая половина роты. Это-то и раздражало ребят, но совсем не задевало Диму. Пожалуй, он предпочел бы находиться на одной стороне с Рудневым.

«А ведь он такой же, как я, — подумал вдруг Дима. — Только не знает этого».

Не важно, что внешне они совсем непохожи, что кое в чем Руднев превосходил его, что даже родители Руднева, особенно отец, строгий капитан первого ранга, были виднее родителей Димы. Сходство было в существе, в том, что относились они к своим обязанностям как к какому-то одному общему делу, ради которого только и следовало жить. Они и на ребят смотрели будто одними глазами. Обоим одно время представлялось неоправданным уважительное отношение ребят к Кедрову, сибиряку со странно тонким голосом. Не был тот ни таким сильным, ни таким покладистым, каким больше хотели, чем в самом деле видели его ребята. Не мог середняк в учебе, середняк в спорте, середняк в повседневной жизни являться примером. Оба как-то одновременно разочаровались в Уткине, упрямо следовавшем каким-то привезенным из села правилам. Оба подозрительно оглядывались на бывших второгодников, которые жили будто на задворках, все время норовили, особенно носатый, сутулый, весь какой-то прокопченный курильщик Блажко, вильнуть в сторону и отвлекали взвод от настоящей жизни. Оба, как один человек, невольно задерживали взгляд на Ястребкове.

— Ты что, здесь играешь? — сказал однажды Ястребкову Уткин, дожидавшийся прихода знакомой девочки на танцы.

— Не твое дело, — ответил, насупившись, Ястребков.

В лянгу или ошички он играл постоянно, где ни придется. Одно время этими играми увлеклась едва ли не вся рота, но потом перестали, а Ястребков — никого не было равных ему — продолжал.

А недавно Дима и Руднев, как по команде, остановились и стали смотреть, как тот, в черной гимнастерке и брюках с лампасами, в опущенном на самые бедра ремне, отчего подол гимнастерки почти весь оказался выше ремня, стоял перед Голубевым и сводил к переносице неподдающиеся светленькие брови.

— Не свои берете, — говорил он, выворачивая полный карман ошичек, стукавшихся одна о другую, как шашки в мешочке.

— Все, все выкладывайте, — говорил возвышавшийся над ним Голубев и чуть краснел.

— Чужие берете, — говорил Ястребков, выворачивая другой карман. — Что они вам, мешают?

Так они стояли: один принуждаемый и насупленный, другой принуждающий и несколько смущенный обвинениями воспитанника. Ни Голубев, ни другие офицеры не могли заставить Ястребкова отказаться от игр.

«Неужели ему не надоело?» — как-то подумал Дима.

Теперь он так не думал. Однажды он даже играл с Ястребковым, а потом видел, как с ним играл Руднев. Какой-то смысл в увлечении Ястребкова все-таки был.

«Такой же, как я. Только не знает этого», — на этот раз он так подумал о Годовалове.

Главное отличие Жени Годовалова от ребят состояло в том, что тот все понимал. Будь то задача, сочинение или новый материал, он еще ни о чем не должен бы успеть подумать, а все становилось ясно ему. Конечно, были ребята, которые тоже понимали, но всякий раз Дима убеждался, что это никогда не было больше того, что понимал Годовалов.

В школе Женю выделяли с первого класса. Выделяли не столько за отличную учебу, сколько за то, что он всегда знал, что от него, от всех школьников требовали учительница и пионервожатая, завуч и директор.

Как ни были энергичны и всячески заметны его новые товарищи, Женю не удивило, что в училище предпочтение тоже было отдано ему. Он и здесь оказался лучшим учеником и был назначен помощником командира взвода.

И все же многое в училище было иначе. Жизнь как бы разделилась. С одной стороны, была учеба, порядок и пирамида, на вершине которой среди самых выделенных он привык видеть себя, с другой стороны, каждый его сверстник был здесь не только необходимой составляющей общего порядка, но что-то значил и сам по себе.

Мало, оказалось, быть только отличником и помощником командира взвода, только выделенным и оцененным старшими. Жизнь оказалась не только такой, какой ее считали и поддерживали взрослые, но и такой, какой ее принимали и считали сами ребята. Если прежде жизнь как бы вся находилась в нем, то теперь этого уже не было. Может быть, еще интереснее жил Хватов. Какими-то важными для жизни особыми свойствами, каких явно не было у Годовалова, был наделен Уткин. Только он мог заступиться за самого пришибленного во взводе Левского: «Что вы к нему лезете! Что он, мешает вам?» Только он мог сказать: «Пойдем посмотрим, весь ли убрали хлопок». Сказал так, что Годовалов не мог не пойти с ним, присоединились к ним и другие ребята, осмотрели взводный участок поля и набрали два тугих мешка хлопка с оставшихся неубранными коробочек. Предпочтительнее казались и Высотин с компанией, и уважительно выглядевший крупный спокойный сибиряк Кедров, и всегда ко всему готовый рослый Руднев. Все внимание взвода держалось на этих ребятах. Жизнь, прежде вся сосредоточенная в Годовалове, теперь оказалась как бы разделенной этими ребятами между собой. У Хватова было одно, у Уткина другое, у Высотина, Кедрова и Руднева что-то еще. Мало того, с каждым днем жизнь как будто расширялась. Нужно было что-то значить в футболе и в баскетболе, в беге и прыжках, в плавании и боксе, где все решительнее заявляли о себе Руднев, Попенченко и даже невидный собой Витус.

Здесь узкогрудый, почти без плеч, с длинными вялыми руками Женя соперничать не мог. Здесь занимали все жизненное пространство другие. Никто не собирался уступать ему только потому, что он являлся отличником и помощником командира взвода. Из-за пустяка готов был сцепиться с ним Ястребков. В упор не видел его Высотин. Но самым непримиримым оказался Млотковский. Он один не только никак не признавал Годовалова, но видел в нем что-то такое порочное и разоблачительное, нетерпимое и недостойное существования, что готов был, казалось, заглотать его. Всякий раз, вдруг завидев его, Млотковский настораживался и смотрел выжидательно. Его удлиненное треугольное лицо с широким лбом, горбатым носом и острым подбородком, особенно же нацеленный взгляд больших моргающих глаз в такие минуты делали его похожим на козла. Было так, как если бы Женя должен был подальше обходить принадлежавшие Млотковскому владения, а владения эти находились повсюду. Обмануть, отвлечь, чем-нибудь расположить к себе воинственного недруга оказывалось невозможно. Так продолжалось до третьей роты, когда Млотковский, получив отпор, вынужден был сам дважды спасаться от Годовалова бегством. Но и после этого их жизненные пространства не могли совместиться. Изгнанный Млотковский, как бы выжидая своего часа, по-прежнему смотрел на противника непримиримо и разоблачительно.

За три года Годовалов вырос, потяжелел, как намокший песок. Ему, например, уже нравилось играть в футбол. Не ввязываясь в жесткое противоборство, он находил свободное место, получал пас, видел, кому можно было передать мяч с наибольшей пользой для команды, и почти всегда удачно делал это. Быстро, как с заданием на дом, разобрался он и в игре в баскетбол. Занимаясь боксом, он не преуспел, но на тренировки ходил. Он постоянно был с новичками, пока однажды, уже в третьей группе новичков, не почувствовал себя с ними на равных. Он даже показывал им всевозможные приемы и, поощряемый Романом, стал как бы вторым тренером. Тогда же наконец он решился выйти на ринг и одержал две победы. Хотя третьей победы добиться ему не удалось, его претензии были удовлетворены. Словом, он оказался не таким уж слабым, а разбирался во всем, может быть, лучше многих. Он и ребят стал видеть иначе. Утратил былую уважительность сибиряк Кедров. Груз, что он нес, оказался неожиданно легким для такого крупного человека. Не было прежней почтительности к Уткину. Быть все время уверенным и ни в чем не сомневаться оказалось не так уж хорошо и говорило о какой-то внутренней закрепощенности. Не так, как прежде, было интересно ему с Хватовым. Раньше было интересно все, что бы тот ни делал, теперь же с ним было интересно лишь ходить в город знакомиться с девчонками да во время летних лагерей забираться на тутовники есть черные и лиловые ягоды, купаться в речке подальше от лагеря, от глаз командиров. Женя понял, что все ребята были как-то излишне самими собой, а как раз такими, догадывался он, нельзя было быть, наоборот, нужно было быть как бы не вполне собой. Это-то и казалось привычным: видеть себя вместе со всеми и быть не только собой, видеть каждого лучше, чем он видел себя, видеть и себя глазами всех.

Так он дошел до четвертой роты. Но теперь он значил что-то не только как отличник и помощник командира взвода.

— Он у нас тренер, — сказал однажды Руднев.

Сказал серьезно, подтверждая право Годовалова считать себя боксером, подтверждая и полезность его помощи тренеру, по заданию которого Годовалов тренировал новичков.

— Он у нас судья, — сказал Зудов.

Его толстые губы раздвинулись в досужую улыбку, грязноватая на вид смуглая рука панибратски похлопала Годовалова по плечу, но в голосе слышалась уважительность.

Действительно, Годовалов часто судил. Судил, когда роты и взводы играли друг против друга в футбол или баскетбол. Особенно любил судить, имея третью категорию, поединки боксеров-новичков.

— Он у нас старший, — сказал Высотин.

И тоже был прав. Годовалов представлял на соревнованиях почти все команды.

Даже с Млотковским у него наконец установился мир.

Словом, как и в школе, Годовалов жил полной жизнью и всему соответствовал.

«И этот такой же», — неожиданно поразило Диму: так много сходного обнаружилось вдруг в Москвине.

Дегтярно-смуглый, скуластый, несколько приземистый и широкий в кости, Вова Москвин походил скорее на узбека или туркмена, чем на русского. Он сидел за первым столом перед преподавателем, был незаметен, никогда не оглядывался, не смотрел, что происходило за спиной. Еще меньше заметен он был в строю, на уроках физкультуры и особенно в свободное время.

Погибшего на войне отца Вова не помнил. На сохранившейся у мамы фотографии смуглый скуластый человек улыбался одними глазами. Если бы рядом не было мамы, смотревшей с ним как бы одним взглядом, Вове было бы труднее поверить, что это — его отец.

После первого класса они с мамой сфотографировались. По фотографии было видно, что они жили вдвоем и больше у них никого не было. Вове даже казалось странным, что у других мальчиков были живые отцы, что мальчики слушались их. Он не завидовал этим мальчикам, не мог вообразить себя на их месте, не представлял, чтобы кроме мамы кто-то еще мог руководить им и заботиться о нем.

Мама тоже смотрела на мужчин как на чужих и строго, как врач. Она и была врачом, всегда следила за Вовой, простукивая и прослушивая его гулкую грудь и спину, щупая его плечи и руки, заглядывая в уши, горло и нос, осматривая зубы и пальцы рук и ног. Все было в порядке, и она отпускала его гулять или играть.

Гулять или играть для Вовы означало остаться одному, чем-то занять себя и не скучать. Он сразу осматривался и искал, что могло бы заинтересовать его. Привлекали внимание обыкновенный арык, по которому что-то плыло, тротуар, на котором оказалась куча мусора, деревья, которые покачивали ветвями так, будто внутри них кто-то сидел и дергал. Привлекало любое движение и, конечно, прохожие. Замечал он и мальчишек. Он не играл с ними, но подходил к ним и принимался делать то же, что и они, только один, сам.

Маму он огорчил лишь однажды. Так тихо и солнечно было везде, так спокойно, что он заглядывался даже на асфальт, на заборы, на пыль. Внутри деревьев, выстроившихся вдоль улицы, все было в тени, а листья наверху блестели. Вот тут-то и появилась и медленно, как большой жук, стала подниматься вверх по улице низенькая кубастая машина. Он поднял камень и, сознавая, что делать этого не следовало, бросил камень вдогонку машине. Он видел, как камень летел, отскочил от ее заднего стекла и как в воду канул, потерялся на дороге. Пока все это происходило, он думал, что хорошо бы камень не долетел до машины, что жаль, что он все-таки долетел… Одетый в белую парусину высокий и широкий водитель остановил машину, вылез из нее, медленно подошел к хулигану, взял за плечо и повел к маме.

Вова не понимал, что толкнуло его на такой поступок. Может быть, он нагляделся на самовольство мальчишек, проказы которых были чужды ему? Во всяком случае всегда такая уверенная и строгая мама расстроилась и посмотрела на него так, будто вместо прежнего Вовы был у нее теперь другой сын, один из тех самовольных мальчишек. Он смотрел на маму большими коричневыми глазами, не знал, что теперь будет с ними, и молчал. Он никогда не плакал.

День, когда мама провожала его в первый класс, был значительный день в его жизни. В рубашке с короткими рукавами, в штанишках чуть выше загорелых чистых коленок, в носках и сандалиях он выглядел нарядным. В его портфеле находилось все, что было нужно для самостоятельной жизни. Он видел, что и для мамы это был важный день. Она явно надеялась на него. Он заметил, что среди женщин, которые сопровождали детей в школу, таких больших, строгих и красивых мам не было, и это еще больше настраивало его на необыкновенную жизнь. Все, что было с ним до школы, тут же забылось.

Мама подсказывала, каким ему следовало быть. Она хотела, чтобы одежда на нем была как новая, волосы расчесаны, тело чистым. Такими же новыми и чистыми должны быть учебники и тетради. Следовало хорошо учиться, то есть слушать учительницу и вовремя делать уроки. Сначала делать уроки, потом все остальное. Он скоро убедился, что быть таким было лучше всего. Всегда хвалили и поощряли самых успевающих, самых прилежных, самых внимательных. Мама тоже, видел он, ценила это в нем больше всего.

Пожалуй, только в училище Вова узнал, что такое были мужчины. Офицеры, преподаватели, старшина никого не уговаривали, их требования были просты и однозначны. Все должны были жить по правилам, как взрослые. Между офицерами и воспитанниками была лишь одна разница: одни уже были взрослые, другим это предстояло. Они уже сейчас должны были стараться быть взрослыми, а только потом детьми, сначала выполнять команды, а играть в свободное время. Это нравилось Вове.

Только в училище он узнал и то, что такое были настоящие мальчишки. Оказалось, что таких, как он, мальчиков почти не было. Он не только не умел (и не хотел) драться, но и телом своим, руками и ногами не владел как должно. Никогда прежде не играл он ни в футбол, ни в баскетбол, ни в другие игры. Напрасно бросался он к мячу — тот проскакивал мимо, натыкался на его выпрямленные пальцы и доставался другому. Словом, Вова мало что умел и как мальчишка ничего не значил.

Сначала у него было больше четверок. Их ставили уверенно, пятерки же с сомнением, как бы говоря: ну что ж, каждый, если заслужил, может получить пятерку. Однажды, поощряя его, так прямо и сказали. Вторая пятерка подряд по одному предмету уже вызывала удивление. Странно посмотрел преподаватель математики. Недоверчиво взглянула широкая и пожилая преподавательница русского языка и литературы и, показалось Вове, еще больше не поверила. Удивленно возвела на него иконные глаза историчка, пыталась что-то понять, не поняла, запомнила. Третья пятерка подряд уже сбивала с толку. Такой незаметный?! Полным отличником за первую четверть он не вышел, стал за вторую, но в глазах преподавателей и ребят таким отличником, как Годовалов, не стал.

Москвин вообще не привлекал внимания. Привлекали внимание другие. Например, Руднев. Сначала Вова и сам видел, что лучше других не был. Заметнее выглядел в математике тот же Руднев, в истории Высотин, в русском языке Гривнев. Хорошие пятерки получали Дорогин и Попенченко, Брежнев и Хватов. Москвин не сразу понял, что все эти ребята были заметнее его и успевали лучше его как бы сообща, а не по отдельности.

Так было два года. Пятерки ставили, но как бы только в порядке поощрения, как бы только желая показать всем, что они тоже могли стать отличниками, если бы старались, как Москвин.

Но уже в первые дни третьего года он почувствовал, что всякие сомнения на его счет исчезли. В который раз он убедился, как важно было быть внимательным на уроках и ничего не откладывать на завтра.

Но не одной учебой и не одними командами жили ребята. Даже не столько учебой и командами, сколько всем остальным. Не мог остаться в стороне и он. Не все его однокашники были такими уж быстрыми и умелыми. Его тело тоже кое-чему научилось. А играть так, как играл наскакивавший и всех цеплявший Млотковский или как Хватов, лишь бы настичь мяч и пнуть, снова настичь и снова пнуть, Вова тоже не мог. Однажды, вдруг загоревшись, он так и сделал. Хотя приходилось все время метаться, как метался мяч, он почувствовал, что играть даже так было хорошо. Однажды он даже играл за взвод. Его поставили в полузащиту. Получаться у него ничего не получалось, но мешал соперникам он, должно быть, больше других и был неутомим. Вот тогда-то он понял, что такое было быть настоящим мальчишкой.

Но как бы там ни было, по-настоящему он мог проявить себя только в учебе. Лишь она выявляла главные достоинства, от которых зависело будущее каждого. Здесь преимущества были на его стороне. Пока ребят отвлекали посторонние увлечения, он не терял времени даром. Однажды он был неожиданно и приятно удивлен, как мало ребят училось вровень с ним. Во всем взводе такими были Годовалов и Руднев. Не признаваясь в этом себе, Москвин едва допускал, чтобы кто-то еще был столь же упорен и настойчив. Так было и в роте. К тройке добавлялись Петров из четвертого взвода и Брежнев, по очереди с бывшим сыном полка Солнцевым представлявший роту в президиумах собраний и митингов. На большее, чем быть в такой компании, Москвин и не претендовал.

Ни с Рудневым, ни с Годоваловым, ни с Москвиным Дима так и не подружился. Хватало и того, что они жили как бы параллельной с ним жизнью. Иногда такие же чувства вызывали у него и ребята других взводов. Оказывалось, что и там кто-то другой жил какой-то его жизнью.

Так интересно и разнообразно он еще не жил. Он управлял своим самочувствием, всегда знал, с кем и когда ему хотелось проводить время.

Лишь один человек во взводе вызывал у Димы странное чувство. Это не было его личным чувством, а так непосредственно и устойчиво передавалось ему отношение взвода к вечно пригнутому, с необыкновенно подвижной, то убегающей за уши, то набегавшей на низенький лоб кожей головы, с беспокойно мечущимися взглядами Левскому. Пожалуй, это был единственный его однокашник, у которого за все время так и не появилось ни друзей, ни приятелей. Достаточно было взглянуть на его старавшуюся за всеми поспеть суетливую фигуру, на елозившие по голове серенькие волосы, на костлявые руки-лапки и невыпрямлявшиеся в коленках ноги, чтобы почувствовать досадливую неприязнь. Как на муху, как на какое-то насекомое, которое тем не менее являлось его товарищем, смотрел на него Руднев. И в самом деле, будто опасаясь выдать в себе что-то порочное и недостойное, Левский избегал смотреть прямо и открыто, даже обычный свет, казалось, резал ему глаза. Еще больше, чем возмутительных подхалимов, доносчиков и всяких самозванцев, в упор не признавал Левского приземистый большеголовый Витус. Немедленно взъярялся и как самого последнего презирал Левского Ястребков. Даже вступавшийся за многих Уткин старался не замечать, как иногда третировали общего нелюбимца ребята. Словом, Левский не вызывал обычного и привычного всем сопереживания и участия, и чем дальше, тем очевиднее приходилось лишь терпеть его. И не в том было дело, что он постоянно оказывался среди отстающих, не в том, что добивался чего-то незаслуженного, и не в том, что с кем-то чего-то не поделил, а в том, что он и не собирался ничего и ни с кем делить (даже краешек стула), что всегда поступал не по своей воле, а вынужденно, что, несмотря ни на что, оставался таким, каким нельзя было любить его.

В начале третьей роты училище посетил необычайно самодовольный офицер. Неопределенного роста, неопределенной комплекции, без каких-либо запоминающихся примет, он, однако, как будто не умещался сам в себе. «Чей-то отец», — подумали воспитанники. Странное самодовольство офицера не очень-то удивило их. Майор — не маленькое для них звание, и обладатель его, тем более чей-то отец, уже сам по себе значил немало. Удивило другое: посетитель оказался Левским. Приподнятое скуластое лицо, широко раздвинутый рот, незаметно выдвинутые глаза, каждую секунду успевавшие окинуть окружающую обстановку и все увидеть, — родитель явно знал себе цену. Поглядывая на встречавшихся ему одинаковых суворовцев, среди которых где-то должен был находиться его сын, он все время улыбался неубывающей улыбкой, но не суворовцам, товарищам его сына, не каким-то своим наблюдениям и мыслям, вообще не тому, что он видел, а от переполнявшего его чувства собственной значимости. Его было как-то трудно разглядеть, странное самодовольство засвечивало его. Увидев такого родителя, Голубев подобрался и весь превратился во внимание. Он еще больше насторожился, когда, уважительно рассказывая об усидчивости и старательности младшего Левского и своих надеждах на трудного воспитанника, почувствовал, что старший едва ли слушал его. То есть слушать-то тот слушал, но так, будто понимал о сыне и обо всем больше, чем какой-то старший лейтенант-воспитатель. Так они разговаривали, сначала по пути от проходной до казармы, потом в казарме, которую командир взвода показал приехавшему родителю, затем в офицерской комнате.

Почти все это время младший Левский находился с ними. Он посмелел, даже несколько выпрямился, смотрел вокруг прерывисто и зорко, ловя обращенные к отцу, а значит, и к нему явно изменившиеся взгляды сверстников. Даже Голубев при отце оказался как бы в подчиненном положении. Однако разговаривали они недолго. Отец не собирался вникать в ненужные ему подробности и поглядывал на сына как на свое продолжение.

Скоро отец и сын направились к проходной, и видно было, что шли родные люди. Сидевший с Гривневым в беседке у перекрестка Дима слышал, как Левский, поднимая на отца признательные глаза, спросил:

— Папа, а когда тебе звание «майор» присвоили?

— Месяц назад. Теперь мы тоже не лыком шиты, Вовик. У меня в подчинении даже один подполковник есть.

Первые дни после визита отца Левский держался необычно сосредоточенно. Если бы не пригнутость и привычка смотреть на всех откуда-то снизу, он выглядел бы вполне достойным воспитанником. Да и отношение взвода к нему на какое-то время изменилось. Ненадолго.

Запомнилась Диме последняя игра в чехарду. Согнувшись головой и руками к коленям, сначала стоял Тихвин, а другие прыгали, на лету отталкиваясь от его спины. Прыгали от черты, в полете делали ногой отметку на земле за ним и всякий раз отодвигали его все дальше от черты. Тот, кто заступал черту или не мог перепрыгнуть через стоявшего, сам становился к черте. Далеко прыгал длинный Зигзагов. Еще дальше прыгал Уткин. Летел ласточкой, звучно опускал руки ладонями на спину стоявшего. Разбежался Млотковский. Перед чертой он засеменил, понял, что не перепрыгнет, налетел на Тихвина грудью, вцепился в него и, подогнув ноги, стал карабкаться. Сил у него не хватило, он опустил ноги на землю, подпрыгнул, животом навалился на Тихвина и стал карабкаться дальше. Тихвин от натуги полиловел и не устоял. Остальные тут же образовали кучу малу: накрыли лежавших Зудов и Хватов, к ним привалились Гривнев и Ястребков, поверх всех, как на ворох одежды, бросился Зигзагов.

После Млотковского стоял Левский. Его костлявая спина прогибалась под прыгавшими, и многим, видел Дима, хотелось, чтобы она прогнулась еще больше. К нему так и не привыкли, а только терпели. Теперь можно было не терпеть, побольнее впечатать ладони в терпеливую спину.

Нет, и к Левскому Дима относился неплохо. Каким бы тот ни был, он, воображал Дима, чувствовал себя как все, но тайно как все, скрыто как все. Он шел по жизни как по длинному подземному ходу, что вел туда же, куда остальные шли верхом. Лишь во время каникул он внутренне выпрямлялся, становился выше ростом и смотрел на окружающих почти открыто. Он даже гордился тем, что учился с такими не признававшими его ребятами, как Руднев и Высотин, Попенченко и Хватов, что сам был одним из них.

Глава девятая

Рослые, уверенные, вступили они на центральную аллею. Как тесно и будто суетясь шли их младшие товарищи, так широко, свободно и раскованно шли они. Головы подняты. Плечи развернуты. Ноги ступали всей ступней. Такими же взрослыми и решительными представлялись им старшие суворовцы два-три года назад, когда вот так же шли по центральной аллее. Теперь смотрели на них. Да и как не смотреть, если шла  п я т а я  рота.

По утрам они совершали пробежки по городу. Бежали шаг в шаг, рука в руку. Удары ног по асфальту одновременно отдавались в застойной тишине. Чем дальше удалялись от ворот училища, тем явственнее ощущали, что город  с м о т р е л  на них. Деревья по обе стороны дороги поворачивались к ним как люди. Взгляд невольно искал редких прохожих, говорил: «В о т  м ы  к а к и е!»

Так уже было и… не было…

Так было, потому что всякий раз, возвратившись в училище, они изменялись и становились хозяевами раскрывавшихся перед ними новых жизненных пространств. Так было, потому что, возвратившись в училище и узнавая друг в друге себя известных и себя неизвестных, они обнаруживали в себе неожиданные достоинства. С каждым годом они все больше признавали друг друга, но признавали не столько один другого лично, сколько какого-то одного общего человека, что находился в каждом из них.

И все же на этот раз было иначе. Уже одно то, что они дошли до старшей роты, само по себе значило немало. Этого никто не мог сделать за них. Это совершили они сами. Они вдруг почувствовали, что им не с кого стало брать пример, не на кого равняться. Теперь равнялись на них.

Конечно, была еще самая старшая шестая рота. Она держалась степеннее. Но не равняться же на тех, кого они во многом превосходили. Может, в массе шестая рота была несколько крупнее, но прежде выпускники выглядели внушительнее, многих из них знало все училище. Этих не знали. Но кто не знал Руднева или Попенченко, Зигзагова или Стародворова? Кто не знал боксеров, баскетболистов, художественной самодеятельности пятой роты? Младшие роты явно предпочитали их шестой.

— Ребята, это же здорово! — восклицал Гривнев и вращал выпуклыми глазами.

Они были довольны и не скрывали этого. Не скрывал Хватов, ставший еще деятельнее, чем обычно. Красноречиво оглядывал ребят Высотин. Сдерживался Попенченко. Он видел, что являлся в глазах товарищей одним из тех, кто составлял достоинство роты и придавал ей вес. Это было приятно и смущало. Получалось, что он, радуясь перемене, радовался как бы самому себе. Получалось, что, радуясь самому себе, он не должен был находить ничего особенного в том, что стал старшим суворовцем. Меньше, однако, сдерживали себя те, за кем прежде не замечалось особых достоинств. То, что они стали старшими, теперь уравнивало их со всеми. Даже Левский не мог унять охватившего его возбуждения. Как ни пренебрегали им, он тоже вместе со всеми перешел в пятую роту. Что из того, что кто-то успевал лучше его, что из того! Но еще увереннее стал и без того уверенный Руднев. В пятой роте не годилось оставаться такими, какими они были в четвертой. Это он первый, когда рота вступила на центральную аллею, поднял голову, развернул плечи, пошел широко и раскованно.

…Брежнев впервые приехал в училище позже многих. Его ждали. Ждал даже командир взвода старший лейтенант Чуткий. Оказывалось, что без него взвод как бы еще оставался в четвертой роте, тогда как другие взводы уже находились в пятой. Ему представлялось, что он и немногие, самые успевающие и дисциплинированные, переходили в старшую роту первые, а за ними следовали остальные.

А второй взвод и без Светланова, как всегда дружно, направился играть в футбол, а затем купаться в бассейне. Все главные места в училище теперь принадлежали им. Когда Светланов приехал, он тоже присоединился к товарищам, но сначала он увидел Брежнева и поздоровался с ним, затем ходил здороваться с ребятами из третьего взвода. Эти ребята нравились ему, особенно боксеры, а баскетболисты являлись как бы вторым его взводом.

Непонятно встретил Светланова старший лейтенант Пупок. Знакомо расставив короткие ноги и запрокинув голову, он будто никого не видел. Светланов заглянул ему в глаза, во что-то налитое, просвеченное и бессознательное, и опешил. Прозрачное и бессознательное вдруг уставилось на него.

— Что смотришь? — спросил Пупок.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

— Здоров, здоров, — отвечал Пупок. — Строй взвод!

— Как строй?

Взвода в казарме не было.

— Ладно. Гуляй.

Годовалов тоже задержался. Его ждали не больше, чем других. По-настоящему ждал его, может быть, один Тихвин. Встреча со старшим лейтенантом Голубевым оказалась Годовалову особенно приятна. Здороваясь с командиром взвода, он поймал себя на мысли, что был ближе к Голубеву, чем кто-либо другой из ребят взвода.

Бушина в четвертом взводе тоже ждали не больше, чем других, но приезд его сразу почувствовали все: появился вожак.

Щеки многих покрыл и дожидался бритвы пушок. Первый стал бриться превратившийся в галантного мужчину самый старший в роте гвардеец Солнцев. Изредка брились Уткин и чернявый Светланов. Но зачинателем массового бритья оказался Хватов. Он намыливал щеки до густой пены, брился, натягивая тонкую кожу, умывался, одеколонился и подолгу разглядывал себя в зеркало.

— Дай бритву, — просил его Попенченко, проводил набухшим пальцем по тугому, гладкому лицу и тщетно искал на нем следы мужественности.

— У тебя же ничего нет, — говорил Хватов.

— Есть. Вот посмотри, — показывал Попенченко.

Хватов смотрел, но ничего разглядеть не мог.

— Ты какими лезвиями бреешься? — спрашивал его Брежнев, начинавший бритьевую кампанию в своем взводе.

Свои лезвия показал ему Тихвин, но Брежнев едва взглянул на него.

Глядя на брившихся, купил все необходимое Ястребков.

— А ну перестать! — кричал старшина Иваненко в бане. — Жеребцы!

Жеребцами они не были, но расправившийся в них один общий человек неожиданно предстал перед ними еще одной стороной. Из них явно выходили мужские особи. Оголтело носились друг за другом длинные Зигзагов и Рубашкин. Гордо носил свои мужские регалии Руднев. На всех поглядывал и был доволен, что не подкачал и в новом качестве, Попенченко. Удовлетворен был и Годовалов. Мужчина тоже получился из него одаренный. Уважительно поглядывал на себя Брежнев. Тянулся за лидерами Высотин. Не ведал стыда Зудов. Он и Хватов немного оплошали, но виду не подавали. Сконфузился сибиряк Кедров, а одетый в мягкий жир Тихвин походил на неестественно крупного ребенка. Но зато неожиданно вышел в лидеры и не знал, как распорядиться странным преимуществом, Ястребков. Ни на кого не обращая внимания, он откровенно и сосредоточенно рассматривал себя. Рассматривал долго, но ни к какому выводу так и не пришел.

Итак, они стали такими, какими, глядя на старших товарищей, особенно выпускников, стремились стать. На них смотрели. Ими восхищались младшие роты, когда сильные, ловкие, загорелые они играли в футбол и баскетбол, прыгали и бегали.

Н а  н и х  с м о т р е л и.  Все училище собралось у бассейна и, подбадривая соревнующихся, размахивало руками, кричало, свистело, наклонялось над бортами и едва не сваливалось в воду. На последнем этапе эстафеты первым плыл Блажко, плыл так, что, казалось, не только не погружался в воду, но всем своим смуглым, широким, как у краба, телом и крепкими, как клешни, руками и ногами чрезвычайно быстро перемещался по самой поверхности как по твердому. Вторая команда пятой роты, первая и вторая команды шестой безнадежно отставали.

Н а  н и х  с м о т р е л и.  Смотрела даже шестая рота. Зал сотрясался от топота тысяч ног, взрывался аплодисментами и ревом, когда в ярко-белом квадрате ринга на сцене клуба побеждал суворовец. Побеждал Дорогин. Побеждал Покорин. С нетерпением ожидали выхода на ринг Попенченко, обычно заканчивавшего поединки в первом раунде.

— Таких боксеров в училище еще не было, — говорил на тренировке Роман. — Попенченко стал лучше Войкова.

И это говорилось о недавнем их кумире!

Попенченко пунцовел, отводил глаза и еще больше старался.

Н а  н и х  с м о т р е л и,  когда они проходили перед правительственной трибуной. На гостевых местах все роилось и колыхалось как разогретый воздух, колебалось от флажков и платков, плясало как листва деревьев, освещенных солнцем. Сверкнув штыками, десятки карабинов одновременно ложились на плечи, а передняя шеренга несла их перед собой. Только суворовцы могли делать такое: нога к ноге, карабин к карабину, подбородок к подбородку, фуражка к фуражке. То, что не получилось у младших, конечно же, должны были поправить старшие. Они не могли пройти плохо, не смели подвести училище. Это было просто невозможно. Так, знали они, представлялось младшим. Так думали о себе они сами.

Н а  н и х  с м о т р е л и.  На них равнялись. И это не Попенченко стал лучшим боксером, не Руднев лидировал в плавании, в том же боксе и многом другом, не Высотин быстрее всех преодолевал полтора километра… Это какой-то общий в них человек, то есть каждый из них, все мог, все умел.

Все, что можно достигнуть, было, казалось Диме, достигнуто. Он уже давно не был тем постоянно оглядывавшимся мальчишкой, каким приехал в училище. Впервые он почувствовал это после вторых каникул. Он куда-то шел тогда, шел как бы никуда и вдруг увидел, что это шел суворовец третьей роты. Только что он прорывался к баскетбольному кольцу с мячом, но запутался в частоколе рук. Особенно досаждал Высотин, оказывавшийся перед ним везде, куда он ни пытался пробиться. Он пошел напролом сквозь чащу рук, сквозь Высотина, но был остановлен. Высотин смотрел на него с беспокойством, Попенченко напряженно и осуждающе.

Через год шагал уже энергичный суворовец четвертой роты. Тогда тренер впервые выпустил на него упорного Макишвили из пятой роты. Шутить Шота не любил, работал как в настоящем бою. Если попадал, от его тяжелых акцентированных ударов сжималось тело.

Как-то еще до этого спарринга Шота удивился:

— Не понимаю, как ты побеждаешь? Стоишь, хлопаешь глазами до самого гонга.

Теперь невысокий, но плотный Шота шел на него, а он не давался и опережал. Становилось даже неудобно все время не даваться и опережать.

— Ну и гад ты! — одобрительно сказал Шота в перерыве.

Дима пощупал внушительные руки соперника, сказал:

— Какое там! Вот сила! — и отскочил с нарочито испуганным лицом. Снова пощупал и снова отскочил. Большие черные глаза Шоты улыбались.

Обычно, если Шоте кто-нибудь нравился, он подходил и тихо бил приятеля под дых. Приятель отскакивал, а довольный Шота завязывал шутейный бой.

Второй раунд прошел, как и первый. Шота шел вперед, а Диме еще больше становилось неудобно все время не даваться и опережать. Особенно неудобно стало, когда ему надоело отступать, и он с трудом сдержал себя, чтобы не добить ошеломленного Шоту, дать ему возможность прийти в себя и начать новую атаку.

— Ты что, не видишь меня? — спросил Дима в перерыве.

Шота действительно плохо видел и обычно ходил в очках. Должно быть, это как-то мешало ему. Так однажды сказал тренер.

— Почему не вижу, вижу, — ответил Шота и тихо толкнул его под дых.

Иногда, как и прежде, Дима забывался, жил как бы бессознательно, но уже не жалел, что при этом будто терял себя. Больше того, тот он, что забывался и жил как бы бессознательно, отбивал атаки Шоты и напролом лез к баскетбольному кольцу, давно стал ближе ему.

Да, все было, казалось, достигнуто. Почти по всем предметам он получал пятерки. Только по письменному русскому они оставались недоступны ему. В самых лучших отношениях находился он и с ребятами.

— Пойдем, — напоминали ему о тренировках Попенченко или Руднев.

— Сыграем в баскет? — агитировал его и других Светланов.

— Сегодня танцы, глядя на него, напоминал всем Хватов.

Однажды Дима лицом к лицу столкнулся с Брежневым. Они встретились как после долгого перерыва. За четыре с лишним года ничто ни разу не сводило их.

«Ты все такой же», — первый сказал серьезный и внимательный взгляд Брежнева.

«Ты тоже такой же», — ответил серьезный взгляд Димы.

«Я сейчас иду по своим делам», — сказал взгляд Брежнева.

«Это хорошо».

«Я знаю, что ты живешь правильно, стал боксером», — сказал взгляд Брежнева.

«Я тоже знаю, как ты живешь», — ответил взгляд Димы.

Он видел Брежнева сегодня утром, проснувшись до подъема. В брюках, в ботинках, до пояса голый, тот возвращался из умывальника с бархоткой и сапожной щеткой, ботинки его рассветно блестели. Постель была заправлена, оставалось проследить за подъемом взвода, а после зарядки умыться, надеть гимнастерку со свежим подворотничком и ремень с блестящей бляхой.

«Так нам и нужно жить», — сказал взгляд Брежнева.

«Пока», — сказал Дима взглядом же.

Они не проронили ни слова.

Все было достигнуто. Нет, Дима не стал каким-то особенным. Ребята не уступали ему в самостоятельности. Удивила твердость и независимость Дорогина. За последний год тот покрупнел, стоял теперь в середине взвода. Почему-то невзлюбил его Чуткий.

— Что, Чума опять пристал к тебе? — спросил Млотковский и серьезно, каким Дима не привык видеть его, посмотрел на приятеля.

— Не Чума, — поправил Дорогин. — Грипп.

— Вы что там? — заметил Чуткий. — Выйти из строя!

Дорогин вышел. Веселость его исчезла. Глаза нагрелись.

— Отправляйтесь мыть туалет, — приказал Чуткий.

Дорогин пошел, нагревшимися глазами смотрел мимо строя, но вдруг повеселел и зашагал решительно.

Нет, Дима не стал каким-то особенным. Ребята подтянулись до какого-то общего уровня и явно не желали, чтобы кто-то действовал за них. Даже те, кого прежде не слышали и не видели, обнаружили, что ходить на собственных ногах лучше. Заметно осмелел, поднял голову и, с непривычки щурясь, смотрел на свет Левский. Осмелел, однако, ненадолго.

— Кыш! — пугнул его Руднев.

— И ты туда же! — возмутился Ястребков.

Трусоватый Высотин однажды замахнулся на Левского.

И тот снова пригнул голову. Волосы на ней заходили туда-сюда, но выдавали сверкнувшие неверным блеском серенькие глаза.

— Ты чего его? Пусть делает что хочет, — сказал Дима.

— Он же дурак, — не согласился Руднев.

Но если с Левским все, в общем-то, было ясно, то бывшие второгодники Блажко и Матийцев вызывали недоумение.

— Ты что бросаешь? Не можешь сразу в наволочку? Думаешь, приятно за тобой грязные трусы убирать? — вдруг с обидой говорил Ястребкову или Дорогину рослый, спортивный, загорелый Матийцев. Говорил так, будто до этого его уже много раз обижали. Лицо его удлинялось, а глаза становились вертикальными.

Было странно Диме, что бывшие второгодники всегда всем уступали, всех пропускали вперед: позади всех бегали на зарядке и на уроках физкультуры, последними входили в любые двери, куда направлялся взвод. Последние места не казались им худшими. Оба готовы были вынести любые неприятности, лишь бы все оставалось по-прежнему. Страшили экзамены. Пронесет ли на этот раз? Неужели даже на последние места нужно иметь право? Проносило. До очередных экзаменов можно было жить. Конечно, приходилось все время находиться вместе со взводом и даже выступать в соревнованиях, но это не беспокоило. Уже одно то, что они испытывали на своих последних местах, говорило им о каком-то благополучии в жизни. Что могло быть лучше, когда все их сверстники впереди, когда никто не отстает?

Как-то Дима оказался в каптерке старшины и понял, что еще нравилось им.

— Принимай, старшина! — говорил Матийцев или Блажко и закрывал за собой дверь.

— Сейчас, подожди, — отвечал Безуглов, отсчитывая свежие простыни розовощекому суворовцу четвертого взвода. — Простыни все.

Он разогнул длинное узкое тело и выпрямился. По обыкновению задержав руку на маленькой голове и пригладив короткие мышиного цвета слежавшиеся волосы, он посмотрел на прибывших как на приятелей. Те устроились на узлах с бельем и стали ждать. В каптерке пахло влажным чистым бельем, мылом, потом и мочой. Запахи не были неприятны, они даже нравились, но не сами по себе, а тем, что напоминали о необходимой стороне жизни. Розовощекий суворовец теперь сдавал грязные трусы, майки и пользованные полотенца. Он брал их тугими, будто надутыми воздухом, пальцами, встряхивал и по штуке бросал на расстеленную простынь.

— Все, — сказал старшина.

— Давай, — обратился он теперь к сидевшим, а розовощекий суворовец, прислонившись к полке с чистым бельем, стал ждать. Его глаза стали чужими, когда в каптерку вошел с узлом суворовец первого взвода.

— Здравия желаю, товарищ старшина! — бойко приветствовал он.

Блажко, Матийцев и розовощекий уставились в сторону.

Наконец суворовец первого взвода ушел, а они переглянулись. Теперь можно было посидеть, поговорить или, запершись, даже покурить. Широко расставив худые ноги, на один из узлов тут же присел старшина. Через полчаса вся группа, Безуглов впереди, шла в прачечную училища с узлами ротного белья.

И все же согласиться с тем, как вели себя бывшие второгодники, было трудно. Трудно было представить, что и он, Дима, тоже мог бы так жить и ощущать себя.

«Да что это он в самом деле!» — однажды не выдержал он.

Блажко дрался. Вернее, он только изображал драку, поднимая длинные руки и невпопад размахивая ими. Но даже изображать сопротивление, казалось, не хотелось ему. Потом он вытирал разбитый до крови нос на большом прокопченном лице.

— Ты чего на него смотришь? — подошел к нему и спросил его Дима. — Врезал бы как следует.

Он обиделся за Блажко больше, чем тот.

— Ты же сильнее его, — сказал Дима. — И он не прав.

Блажко стоял безучастный, вдруг виновато и признательно улыбнулся, но так вяло, что было видно, что он в самом деле не мог и не хотел совершать над собой какие-либо усилия.

— Ты соберись. Ты же здоровый, крепкий парень, — настаивал Дима, не веря, что можно было быть таким сильным и таким слабым. — Ты посмотри, какие у тебя руки, а грудь всем грудям грудь!

Блажко стоял и молчал, виновато улыбаясь, и ничего не мог поделать с собой.

Глава десятая

Из училища выехали рано, но в городе уже разворачивался воскресный день. С карабинами, в шинельных скатках сидели на машинах плотно друг к другу, смотрели на всюду поблескивавшую и искрившуюся зелень, на тени немноголюдных улиц. Быстро набиравший тепло свежий воздух охватывал их. За городом машины дружно помчались по прямой асфальтированной дороге, сразу зашумело, затрепетало в ушах, тугой воздушный поток сушил глаза и лица под фуражками с опущенными ремешками. Потом они свернули на земляную дорогу, медленно въехали в лес и остановились среди деревьев.

В лесу было просторно и тихо. Веявшее с ярко освещенной солнцем поляны тепло обещало жаркий день. Их уже ждало начальство во главе с крупным и внушительно спокойным полковником Ботвиным, красные полотнища старта и финиша, судейский столик, деятельные лица преподавателей физкультуры, врач и медицинская сестра в белом халате.

— Еще успеем устать, — сказал Высотин, скинул скатку наземь, а карабин прислонил к стволу высокого дерева.

— Давайте составим карабины, — предложил Хватов и тоже снял скатку.

Карабины с откинутыми штыками составили в пирамиды, в каждой по четыре карабина.

— Сядем, — сказал Высотин и всех оглядел.

Сели на траву, едва смягчавшую твердость земли. Руки держали на коленях. Смотрели друг на друга, на начальство неподалеку от судейского столика, на другие взводы, стоявшие у своих деревьев.

— Почему сели? — спросил вернувшийся Голубев.

— Отдыхаем, товарищ старший лейтенант, — за всех ответил Высотин.

— Когда пойдем? — спросил Руднев.

— Минут через двадцать, — ответил Голубев.

— Еще можно отдохнуть, — сказал Хватов.

Оттого, что его взвод сидел, а остальные стояли, Голубев чувствовал себя неуверенно.

— А куда спешить? — не понравился Уткину взгляд командира взвода.

Но теперь и Голубеву не понравился неодобрительный взгляд Уткина, его сходившееся к носу заостренное лицо.

— Вставайте, вставайте, — заторопил Голубев. — Почему расстегнули воротники? Всем застегнуть!

— На марш-бросках можно расстегивать гимнастерку на две верхние пуговицы, — сказал Хватов и уставился в сторону.

Он первый расстегнул воротник.

— Когда пойдете, тогда и расстегнете, — уже решительно сказал Голубев. — Вставайте. Всем встать!

Поднимались, застегивали воротники, стояли кто где. Неподалеку беспорядочно толпился второй взвод. Строй четвертого взвода тоже распался. А первый уже выстроился под красным полотнищем старта.

— Марш! — крикнул преподаватель физкультуры в синем спортивном костюме и резко опустил красный флажок. На его короткой широкой шее вздулись толстые, как веревки, вены.

Первый взвод побежал, а преподаватель, искательно улыбаясь мешковатым лицом и чрезвычайно подвижными глазами, направился к полковнику Ботвину, рядом с которым вытянувшимся полукругом в разрешенных позах стояли несколько офицеров.

— Подлизывается, — заметил Ястребков. — Без масла готов.

Ботвин благосклонно кивнул, а лица офицеров посветлели и стали заинтересованными. Потом Ботвин еще раз так же благосклонно кивнул, и небольшой плотный синий костюм вернулся на старт.

Второй взвод, как и первый, сразу побежал. Побежал еще быстрее и решительнее, а чернявый беспокойный Светланов бежал сбоку и уже в чем-то всех убеждал.

Они всегда начинали первые. Бежали, как на зарядке, мелким и частым шагом, поднимая низенькую пыль. Но бежать так было нельзя. Другие взводы наверняка побегут быстрее.

— Быстрее, — сказал Брежнев.

Дружно прибавили шагу, но получилось, пожалуй, слишком быстро.

— Чуть медленнее, — сказал Брежнев, прислушиваясь к тому, как чувствовало его тело.

Теперь, когда бег чуть замедлили, стало явно лучше.

Так было всегда. Если хорошо становилось телу, все остальное тоже было хорошо. Он не помнил, когда впервые ощутил себя как тело, но с тех пор, как он это ощутил, с заботы о нем начинался каждый день. Он ухаживал за ним, как за деревом. Поливал его, укреплял корни, берег кору и листву. Прежде всего должно быть тщательно промыто, побрито и пощипано одеколоном лицо. Тщательно, не наспех должны быть вычищены зубы и прополоскан рот. Хорошо было омыть водой из крана шею, грудь, спину и под мышками. Когда все это было сделано, вместе с внешней возникала внутренняя чистота и опрятность, приходили собранность и душевное благополучие. Так было и сегодня.

Надели скатки, перекинули за спину карабины, построились. Лес все больше наполнялся теплом. День в самом деле собирался быть жарким. В скатках было тесно, их расправляли, располагали поудобнее, чтобы нигде не давило и легче становилось дышать. Воротники снова были расстегнуты.

— Кру-гом! — скомандовал Голубев. — Так идти. Большие позади. Чтобы не затягивали шаг. И все время строем.

— Побежим сразу, — сказал Москвин.

— Сдохнем, — сказал Высотин и отчужденно взглянул на смуглое лицо уверенного в себе Москвина.

— Сначала разогреемся, — сказал Уткин.

— Пусть бегут, — сказал Руднев о первом и втором взводах. — Скоро устанут.

Преподаватель в синем спортивном костюме поднял флажок.

— Марш!

Пошли вразнобой, в сутолоке и уже торопясь. На лесной дороге было тесно и, добавляя тесноты и сутолоки, заступавшие на нее деревья будто тоже шли вместе с ними.

Но вот лес остановился, не пошел с ними дальше, можно было раздвинуться и идти свободнее. Увиделась опущенная чаша равнины, над нею высокое пространство — небо и уже знойное маленькое солнце. По краям и впереди равнина чуть поднималась, а они, небольшая толпа как будто уменьшившихся людей в скатках и с карабинами, шли по наезженной пыльной дороге, энергично шевеля плечами, руками и ногами. Но так казалось откуда-то сверху, а вблизи, в строю, сами по себе, они оставались обыкновенного роста обыкновенными суворовцами.

— Побежали, — снова сказал Москвин.

И снова это не понравилось Высотину.

— Еще рано, — сказал он.

— Надо хорошо разогреться, — сказал Уткин.

— Не люблю бегать утром, — сказал Высотин. — Грудь давит.

Остальные молчали, не хотели сбивать дыхание.

Дорога повела их влево навстречу солнцу, а второй взвод впереди вдруг повернул направо. Видно было, что они бежали, и сразу несколько голосов закричали:

— Побежали!

— В ногу! Раз-два! Раз-два! — считал Руднев.

Никто не возражал, чтобы он считал.

Шаги глухо вбивались в землю.

— Тише! — разозлился Высотин. — Сами же сдохнете.

Теперь уже несколько голосов закричали вразнобой:

— Тише!

Побежали тише.

— Хватит, — сказал Высотин.

Еще немного пробежали и перешли на шаг. Поднимая грудь и плечи, Высотин дышал резко и глубоко.

— Не расслабляться, — сказал Руднев.

Там, где повернул направо второй взвод, оказалось шоссе.

— Строем! Так же легче, — оглядывая взвод, выкрикивал Светланов.

Впереди копошились едва различимые фигурки первого взвода. Непонятно было, бежали они или шли. Показалось, что бежали.

— Бегом! — крикнул Светланов. — Отстаем же, ребята.

Побежали дружно. Кому-кому, а первому взводу уступать было нельзя. Шоссе сначала чуть понижалось, потом повышалось до первого взвода и тянулось еще выше. Высокое небо то поднималось, то опускалось на равнину и шоссе.

Брежнев еще ни о чем не успел подумать, а уже сказал:

— Шагом.

И понял, что сделал правильно. Его тело больше не хотело подчиняться ему. Оно не стало чужим, но требовало отдыха и внимания.

Взвод перешел на спортивный шаг. Строй и порядок в нем сохранялись. Все было как положено.

Они бежали тремя шеренгами во всю ширину асфальтированной дороги. В первой находились Витус, Гривнев, Ястребков и те, что были поменьше ростом и послабее. Там же трусцой бежал длинный Зигзагов. Само собой получилось, что в третьей шеренге оказались Высотин и Попенченко, Руднев и Рубашкин, Блажко и Матийцев. Среднюю группу назвать шеренгой было нельзя. Здесь находилась добрая половина взвода. Сразу за передними, низенько размахивая руками, сутуло бежал Левский, за ним Тихвин и Москвин, чуть в стороне Годовалов, Кедров и остальные.

Вдруг от последней шеренги отделились Руднев и Рубашкин. Они догнали передних, и каждый взял там по второму карабину.

«Началось», — подумал Покорин.

Потом от последней шеренги отделились Блажко и Матийцев. Они тоже взяли по карабину у тех, кто уже выбивался из сил.

Взвод снова шел.

— Давай сюда, — сказал Уткин.

Полное лицо Тихвина из розового стало бледным, синело снятым молоком, щеки будто отделились. Он заспотыкался, когда Уткин снимал с него карабин.

— Побежим, — сказал Годовалов, явно довольный, что мог бежать, как самые выносливые.

— Успеем еще, — возразил Высотин и недоверчиво взглянул на него.

— Так и надо бежать, — говорил Светланов то одним, то другим, одних догоняя, к другим отставая.

Первый взвод впереди бежал не быстрее их.

Третий взвод снова бежал. Теперь уже Высотин и Попенченко отделились от последней шеренги.

— Отдай карабин, — сказал Высотин.

— Я сам, — не давался Левский.

Лицо его посерело и заострилось, голова почти вся ушла в плечи и грудь, а согнутые в локтях руки болтались чуть ли не за спиной.

— Не духовись, что духовишься, дурак! Упадешь, а потом неси тебя! — всполошенно кричал Высотин, стаскивая с обессиленного, но сопротивлявшегося Левского карабин и скатку. — Кретин!

Попенченко взял карабин у неожиданно побелевшего и затихшего Годовалова.

Вдруг обмяк, ничего не мог поделать с длинными ногами и виновато смотрел Зигзагов. Он сам отдал карабин протянувшему руку Покорину.

Хватов принял карабин от Гривнева.

— Возьмите у меня, — сказал Млотковский.

— Ты еще можешь, — сказал Уткин.

— Сам добежит, — сказал Ястребков.

Но Млотковский, глядя на тех, у кого уже не было карабинов и скаток, уже не мог мочь, и Дорогин принял у него карабин.

— Шагом, — скомандовал Брежнев.

Если бы он немедленно не остановился, он не смог бы больше выдержать. Наверное, они бежали все-таки слишком быстро. Но совсем расслабиться он не позволил себе.

— Чуть быстрее, — сказал он, передохнув минуту.

Надо было двигаться так, чтобы усталость не увеличивалась.

Третий взвод шел уже долго. В мокрые спины тянуло освежающим ветерком. Карабины широко и удобно давили на плечи. Фигурки ребят из второго взвода стали совсем близко. Видно было, как бегал там от одного к другому и всех оглядывал Светланов. Заметно ближе находился и первый взвод.

— Бежим! — сказал Руднев.

— Бежим! — крикнул Высотин.

По тому, что побежали дружно и сразу в ногу, стало ясно, что все чувствовали себя лучше. Радовали звучные удары ног по асфальту. Тело почти высохло и казалось чистым.

Незадолго до финиша Брежневу стало необыкновенно легко. Теперь можно было увеличить темп. С красными, оранжевыми, розовыми, голубоватыми, бледными лицами они финишировали почти правильным строем.

— Не останавливаться, — говорили Чуткий, врач и медицинская сестра.

Говорили сочувственно.

Отдышавшись, взвод собрался, а Брежнев пошел к судейскому столику. Узнав время, которое они показали, он подошел к Чуткому и группе офицеров. Там смотрели, как финишировал второй взвод. Прибежавшие заполнили всю поляну. К ним вышел Пупок и тоже стал ходить.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — говорил он.

Следившая за ходившими медицинская сестра вдруг заспешила к кому-то остановившемуся и согнувшемуся.

— Что, устал? — увидев Брежнева, спросил полковник Ботвин.

Все офицеры тоже посмотрели на Брежнева.

— Было дело, — сказал Брежнев и улыбнулся, оставаясь серьезным.

— Молодцы, хорошо бежали! — одобрил Ботвин. — Никто не отстал.

— Все старались, — подтвердил Брежнев.

Он был доволен, что преодолел эти семь километров и теперь мог стоять и смотреть, как бежали другие. Минуты, когда было тяжело, сейчас не вспоминались ему. Он чувствовал себя как бы соединенным с офицерами, особенно с полковником Ботвиным, смотрел на финишировавший почти следом за вторым третий взвод и одобрял каждого, кто, как и он, проявив мужество и характер, успешно завершил марш-бросок.

А еще несколько минут назад в третьем взводе было так.

— Пройдем немного, — предложил Годовалов, когда они сбегали с шоссе к лесу.

Левский и Тихвин перешли было на шаг. Перешел на шаг и почти остановился Зигзагов.

— Бежать! — крикнул Уткин.

— Бежать! — крикнул Руднев.

— Не останавливаться! — крикнул Высотин. — Теперь нельзя.

— Бежать! — закричало сразу несколько голосов.

— Давай скатку, — сказал Покорил Годовалову.

На лесной дороге стало тесно и трудно. Впереди мелькнуло и пропало красное полотнище финиша. На последних метрах произошел надлом. Встречавший их Голубев кричал:

— Не растягиваться! Направляющие, не бегите так!

Направляющими теперь были Руднев и Рубашкин, подхватившие под руки Тихвина. Не бежал, не шел, а спотыкался Левский. Его подхватили Высотин и Попенченко. Плечом к плечу бежали с карабинами и в скатках Ястребков и Витус, два лица рядом, одно худое и алое, другое посиневшее, с большими глазами, отдававшими необычной голубизной. На последних метрах подхватили под плечи остолбеневшего Годовалова и втроем последними же пересекли финиш Блажко и Матийцев. Время засчитывалось по ним.

Высотин и Попенченко велели Левскому ходить. Тот было остановился, но Высотин всполошенно закричал на него. Как больного водили Тихвина Руднев и Рубашкин. Потом он пошел сам. Стошнило под дерево Годовалова. К нему заспешила медицинская сестра. Сердце Покорина стучало, лицо горело, воздух как марево будто отделился от глаз.

— Мы лучше всех, — сообщил Хватов, сходив к судейскому столику.

— Еще четвертый взвод, — сказал Уткин.

— Лучше не пройдут, — сказал Высотин.

Он дышал, высоко поднимая плечи и грудь.

— Отойдите, — освобождал финиш преподаватель в синем спортивном костюме.

Бежал четвертый взвод. Первый с жарким огненным лицом приближался обвешанный карабинами Бушин. Синими тенями покрылось розовощекое лицо приятеля Блажко и Матийцева. Кто-то споткнулся и упал. Остальные расходились по поляне.

Глядя на перемогавших себя и уже занятых друг другом довольных ребят, Дима вдруг понял, что бывал несправедлив к ним. Как выдержали они, какого уважения заслуживали, если даже выносливые Руднев и Высотин, Попенченко и Уткин устали по-настоящему! Насколько же большего напряжения потребовал марш-бросок от более слабых и не очень выносливых ребят, если даже он, Дима, на последних метрах готов был куда-нибудь провалиться и забыть все!

— Становись! — негромко и уважительно скомандовал Голубев.

В лесу было просторно и солнечно. Воздух прогрелся и колыхался. Все четыре взвода, неслышно ступая по сухой стелющейся траве, направились к машинам.

Глава одиннадцатая

Был финал командного первенства республики но боксу среди юношей. Впервые соревнования проводились в цирке. Все четыре товарища, выступавшие первыми, проиграли. А команда рассчитывала на победу. Они не сомневались в ней. Когда тренер соперников успел подготовить таких ребят?!

Еще не видел Покорин своего тренера Романа таким несправедливым. Чего только не наговорил он на тех, кто проиграл! Всегда все знавший Годовалов, помогавший тренеру в его боксерском хозяйстве, был прав, когда доверительно передавал им отзывы Романа о ком-нибудь из них. Сейчас Покорин сам убедился в этом.

— Трус! — говорил тренер об одном.

— Несерьезный человек, — говорил он о другом.

— Нытик, — говорил он о третьем.

— От тебя все зависит, — говорил он Покорину. — Чаще бей левой. Соблюдай дистанцию. Следи за защитой. Не увлекайся.

Не поднимая глаз от перчаток Покорина и машинально поправляя их, он говорил почти шепотом и избегал смотреть в противоположный угол ринга на тренера соперников.

По бледности красивого черноватого лица Романа, по вопрошающим и сочувственным взглядам притихших и явно разочарованных суворовцев, которых Покорин успел заметить среди зрителей, он видел, что неудача оказалась неожиданной для всех. Могли и должны были победить Попенченко и Руднев. Кто еще? С остальными было неясно.

При взвешивании, оглядев своих вероятных противников, Покорин успокоился. Никто не показался ему опасным. Он даже пожалел одного: симпатичный парень, по-видимому, не догадывался, что ожидало его. Оказалось, не Попенченко, а он, Покорин, должен был выступать против этого парня. Будь Покорин внимательнее, он сразу бы понял, что это был его Пятнадцатый. Теперь Покорину показалось, что Пятнадцатый чем-то даже походил на него: такое же округлое лицо, такой же обманчиво спокойный взгляд, но красивее фигура, шея, в меру покатые плечи, крепкие белые ноги. Даже короткая прическа была такой же. Сходство стало вдруг так очевидно Покорину, что получалось, будто ему предстояло мериться силами с своим двойником, с самим собой.

Оп готовился к поединку при свете электрической лампы в отведенной для команды маленькой комнате без окон. С помощью молчаливо сочувствовавшего ему Годовалова он натянул на обвязанные эластичным бинтом кисти рук боксерские перчатки, завязал их и спрятал концы шнурков.

— Ты завтра против кого выступаешь? У него второй или третий разряд? Не волнуешься? — спросил вчера Годовалов.

Ему всегда было интересно, как чувствовали себя те, кому предстояло трудное испытание.

— Роман говорит, что противник у тебя будет сильный. Он у них давно за команду выступает, — сказал Годовалов. — Я пойду смотреть.

Сегодня сочувственный взгляд Годовалова стал еще более сочувственным.

— На, побей, — предложил он, выставляя открытые ладони.

Покорин ударил по ним раз, другой, третий…

— Не хочу, — сказал он. — Такое ощущение, что заболел. Голова, щеки горят. И внутри, в руках, в ногах, все пусто.

Он не понял, зачем вдруг пожаловался. Но он в самом деле ощущал себя больным. Будто была температура.

— Пойду, — неуверенно сказал Годовалов.

Когда он ушел, Покорину показалось, что в комнате только что находился очень здоровый человек. Сейчас узкогрудый слабый Годовалов был сильнее его. Сейчас все были сильнее его.

Цирк гудел. Роман еще раз машинально пощупал его перчатки, подтянул ему трусы, ноги оголились неприятно выше, чем он привык. Подошел рефери и тоже пощупал перчатки, проверил, как завязаны шнурки. Покорин чувствовал себя как тяжелый, но бодрящийся больной на осмотре. Врачами были тренер и рефери. И все зрители. Сейчас только он один мог проиграть Брежнев, Светланов, Высотин (он знал, что в эту минуту они смотрели на него), все ребята, что пришли болеть, проиграть не могли. Его победа обрадовала бы их. Для них он был не столько Покориным, сколько их товарищем и представителем, и если что-то получалось у него, значит, что-то как бы получалось и у них. Может быть, лишь Высотин остался бы больше доволен его поражением, чем победой. Но и он сейчас, когда команда проигрывала, вряд ли желал ему неудачи.

Гонг прозвучал внезапно. Впереди было несколько секунд до центра ринга, чтобы собраться и забыть обо всем, что уже незримо стояло где-то в коридорах его памяти, как за дверью, и шесть долгих минут поединка.  О н  п о ш е л  н а в с т р е ч у  с в о е м у  П я т н а д ц а т о м у,   н а в с т р е ч у,  к а к  в п е р в ы е  т о г д а  п о к а з а л о с ь  е м у  н а  р и н г е,  с а м о м у  с е б е  и  п р о т и в  с а м о г о  с е б я.

Он сидел на стуле в той же самой комнате без окон и при свете электрической лампы снимал с рук бинты. По углам были навалены листы бумаги, какие-то рулоны, маски, тряпки, у стены стоял стол. Победил он или проиграл? Он не помнил, кто и где снял с него перчатки. Скорее всего, это сделал тренер. Он не помнил, каким образом оказался в этой комнате со своей суворовской формой на столе и ботинками на полу. Что сейчас происходило в цирке? Кто выступал на ринге? Неужели он проиграл?

Вошел Годовалов. Подходил как-то совсем медленно.

— Роман сразу повеселел, — сообщил он, вкрадчиво заглядывая в глаза. — Поздравляю.

Только Годовалов так подходил к нему и так смотрел на него.

— Ну, я пойду, — сказал он.

В дверях он оглянулся. Теперь его интересовали выступления остальных. Дверь за Годоваловым не закрылась. Неожиданно появились ребята. Первыми набежали Зудов и Светланов. Явно довольные, они поздравляли его. Поздравлял Уткин. Поздравлял Зигзагов. Долго и ухватисто жал руку и одобрительно поглядывал на него выпуклыми глазами Гривнев. Тянул свою руку Ястребков. Быстро поглядывал то на одного, то на другого Млотковский. Он был будто не в своей компании, но тоже протянул руку. Почему-то удивило, что оказался среди ребят и теперь, поздравляя его, неловко улыбался Хватов. Как бы отдельно от всех зашел Брежнев. Дожидаясь своей очереди, смотрел из-за спин собравшихся Тихвин. Потом ребята сразу все заспешили назад.

Лишь снова оставшись в пустой комнате, Покорин вспомнил, что было. Вспомнил, что ввязался в бой без подготовки. Перчатки будто сами находили противника, попадали, куда следовало, в глазах темнело от ответных ударов. Когда вспыхнул и уже не гас свет, такой яркий, словно весь собрался на ринге, Покорин не вдруг понял, что это упал Пятнадцатый. Ноги его казались неестественно длинными и крупными. Потом он поднялся. Ненадолго. Пожилая женщина-врач из училища испуганно подносила к его носу ватку, смоченную в нашатырном спирте. Роман за рингом вскочил со стула, что-то оживленно и радостно заговорил судьям.

Хорошо было, что он все-таки победил, не подвел команду, не приобрел в тренере недоброжелателя. Снова можно было быть самим собой. Снова можно было быть вместе со всеми.

Вспомнить, как рефери поднял его руку и он возвратился в комнату, Покорин так и не смог.

Часть четвертая

РАЗЛАД

Глава первая

«Я как выученный урок», — подумал Дима.

Мысль пришла сама, будто не он, а кто-то со стороны так оценил его. В самом деле, его знания о себе, по существу, сводились к решенной им в тот день контрольной задаче по математике, к сочинению по литературе, к тренировке по боксу…

Для сочинения следовало выбрать положительного героя, но в сознании вырисовывался не какой-то один наделенный всяческими превосходными качествами литературный персонаж, а некое множество. Оказывается, никакой литературный герой, никакой человек вообще сам по себе не являлся таким уж исключительно положительным. Имела значение и производила впечатление только совокупность всех или достаточно многих людей. Мысль дальше не пошла. Такого сочинения не приняли бы. Он предпочел Печорина. Ближе ему, пожалуй, был Лопатин Чернышевского, особенно отношения Лопатина с Верой Павловной, но о Печорине он знал больше всяких выводов.

Потом был урок математики.

После мертвого часа пошли на тренировку. Пот заливал уши, лез в глаза, крупными каплями выступал на плечах, стекал по спине и ребрам, волосы слиплись и торчали. Возвращались в казарму в мокрых трусах, в грязных потеках, проходили мимо занимавшихся на стадионе свежих и чистеньких легкоатлетов.

Вот таким Дима и был в этот день. Таким же, с небольшой разницей, он был и вчера, и позавчера. Он будто весь состоял из уроков и всевозможных занятий, из утренних зарядок и подтягиваний к ветви клена, из дежурств и утомительных стояний под знаменем училища в торжественно-тихом вестибюле парадного подъезда.

Что-то насторожило его. Нельзя всю жизнь походить на выученный урок. Но это относилось не столько к его настоящей суворовской жизни, сколько к будущему. Пока же ему нравилось быть просто выученным уроком, просто суворовцем. Может, все еще обойдется?

Не обошлось. Наоборот, стало происходить нечто странное. Он не сразу понял, в чем дело. В роте вдруг появился Идеальный. Это оказался суворовец с изменяющимся ростом, шириной плеч, посадкой головы, вообще всячески изменяющийся суворовец. Если бы все, кто видел его, рассказали о нем, то противоречивость впечатлений стала бы очевидной каждому. По ним не только нельзя было воссоздать облик одного человека, но даже десять человек едва ли могли совместить все впечатления. К тому же он часто находился сразу в нескольких местах одновременно. Никто не знал, когда именно и при каких обстоятельствах он появился. Никто не мог бы показать его кровать, его тумбочку, его стол в классе. Никто не видел, откуда он доставал зубной порошок, зубную щетку, мыло, полотенце, сапожный крем, но когда все чистили зубы, пуговицы и ботинки, умывались, приводили себя в порядок, все необходимое оказывалось при нем.

Его заметили, когда он уже был в первом взводе. Отменного роста и выправки, он стоял правофланговым и пришелся настолько к месту, что придавал взводу еще более строгий, подтянутый и наглядный вид. Так казалось со стороны. В самом же взводе новичок вызвал настороженно-ревнивое внимание. Если бы он был как все, это куда ни шло. Но как принять такого?! Оказалось, что не ему к ним, а им приходилось привыкать к нему. Заняв место направляющего, первого отличника и спортсмена, он будто демонстрировал перед ними, что то, что требовало от них многолетних усилий и упражнений, на самом деле ни в каких усилиях и упражнениях не нуждалось. И хотя вскоре взвод убедился, что с приходом новичка ничего у них, в общем-то, не изменилось, принять его за ровню они не смели. В новичке одном оказалось все, что было у всех у них вместе, все, чего они хотели, к чему стремились, какими старались стать.

Один Брежнев не замечал Идеального. Но так было, пока тот находился в строю. Случилось, однако, неожиданное. Однажды Идеальный не стал в строй, а остановился рядом с Брежневым. Боковым зрением тот заметил его, но не придал значения. Всегда мог задержаться кто-нибудь из проходивших мимо суворовцев других взводов. Но Идеальный не уходил, и это заставило Брежнева невольно взглянуть на постороннего. Сейчас же тот тоже взглянул на него и оказался незнакомцем. Теперь они оба смотрели друг на друга. Тот же вопрос, что занимал Брежнева, стоял и в глазах незнакомого суворовца. Этого Брежнев не ожидал.

«Откуда взялся?» — подумал он.

Следовало что-то предпринять. Он посмотрел было на незнакомца серьезнее и внимательнее, чем обычно. Прежде этого всегда доставало, чтобы объясниться. Однако на этот раз вышло иначе. Незнакомец вдруг на глазах увеличился и оказался значительно крупнее Брежнева. И не только ростом, не только шириной плеч и комплекцией, но даже взглядом. Вообще Брежнев как бы весь уместился в пришельце. Этого Брежнев ожидал еще меньше и растерялся. Но незнакомец вдруг улыбнулся ему. Улыбнулся доброжелательно, за что-то явно уважая его.

«Пришел перенять опыт, — наконец догадался Брежнев. — Пусть посмотрит».

В самом деле, незнакомец смотрел.

«Они там не умеют себя вести, — подумал Брежнев почему-то о втором взводе. — Вот соединить бы два взвода в один».

Они проходили рядом весь день. Видно было, что во взводе пришедшему нравилось. На следующий день тот снова стоял рядом. Впрочем, он и не уходил. Спал где-то во взводе, вместе с помощниками командиров взводов поднялся за десять минут до общего подъема и заправлял постель, которой Брежнев, однако, не увидел. Когда же Идеальный остался на третий и четвертый дни, это обеспокоило Брежнева. Больше всего беспокоило то, что Чуткий, по-видимому, считал это положение нормальным.

«Кто же из нас настоящий помощник командира взвода?» — спрашивал себя Брежнев, потому что он только лишь собирался командовать, еще ничего не успевал сказать, как эти же самые команды отдавал странный двойник.

Через неделю тот уже делал все сам, а Брежнев только думал. И Чуткий соглашался с этим. Он даже принимал рапорты нового помощника. Тот не только заменил Брежнева, но будто занял его физическое место в пространстве. Но это уже нравилось Брежневу. Особенно нравилось, как образцово вел себя его первый взвод.

Почти одновременно Идеальный объявился и во втором взводе. Возбужденный и деятельный Светланов чрезвычайно обрадовался новому товарищу. Наконец-то баскетбольная команда второго взвода могла на равных играть против баскетболистов третьего взвода! Наконец-то второй взвод мог показать себя!

Тогда же Годовалов обнаружил Идеального и в своем взводе, но не удивился.

— К нам? — спросил он и вкрадчиво, догадливо улыбнулся.

Идеальный кивнул и тоже улыбнулся.

Годовалов мог и не спрашивать. Конечно, только в их взвод могли направить такого суворовца. Новенький явно производил впечатление. Хотя все у него, не только тело, но движения, жесты и взгляд, было крупным, представлялось, что он мог действовать так же легко и умело, как самый маленький и сноровистый человек. Дима видел, как внутренне подтянулись Руднев и Попенченко, самый длинный во взводе Зигзагов показался совсем тонким, а уважительный сибиряк Кедров будто опал телом и превратился в невидного подростка. Что-то неуловимо изменилось. Возникла новая расстановка. Диме тоже стало не по себе. Таких крупных сверстников он еще не встречал. Но следующие впечатления уже не были столь разительными. Прошло еще немного времени, и оказалось уже возможным сравнивать новенького с Рудневым, Попенченко. Еще неизвестно, кто был кто. Как-то покажет себя новичок на деле?

Насторожился Ястребков.

— А почему его к нам? — подумал он вслух. — Еще один выскочка!

— Верно, родители у него шишки, — решил Гривнев.

Но держался новенький молодцом. Самое удивительное оказалось то, что он, очевидно, не догадывался, каким его видели. От него исходило странное обаяние равенства всех и каждого. У Гривнева даже возникла мысль, что если уж такой во всех отношениях видный сверстник находил интерес в их суворовской жизни, тем значительнее она должна быть для других. Думал, однако, Гривнев не столько в пользу Идеального, сколько в пользу суворовской жизни. Переваливаясь с ноги на ногу небольшим, но увесистым телом, удовлетворенно вращая выпуклыми глазами, он в первую же свободную минуту подошел к новому товарищу и протянул цепкую руку. Пожатие Идеального оказалось необычно внушительным, а улыбка широкой. Но произошла заминка. Гривнев еще цепко держал руку Идеального и, чего-то ожидая, улыбался, а Идеальный перестал было улыбаться, рука его ослабела до ватности, но затем пожатие снова стало внушительным, и сам он опять простовато заулыбался.

С первого взгляда новенький понравился Уткину. Тем особенно понравился, что был тверд, всех уважал и этим походил на него.

За своего принял Идеального и недоверчивый Хватов.

— Айда, — сказал он, — в столовую за сухарями.

Настороженность Ястребкова тоже скоро прошла.

— Объясни, как играть, — попросил Идеальный.

Ястребков показал. Раскрученную пальцами ошичку метали в лежавшую на асфальте ошичку соперника. Тот, кто промахивался, отдавал свою ошичку. Побеждал и тот, от чьей ошички ошичка соперника отлетала дальше. Расстояние измерялось ступнями.

Ястребков сводил его на подсобное хозяйство за баней, где в подвальном помещении сваливали кости.

Идеальный никого не задевал. С ним можно было посидеть на лавке под кленом или искупаться в бассейне, при этом, хотя он здорово плавал и весело брызгался, вода почему-то никому не попадала ни в рот, ни в нос, ни в глаза. Это особенно нравилось Тихвину. Они вместе вылезали из бассейна, сдергивали трусы, тщательно отжимали их и снова надевали. Тихвин угощал нового приятеля сладостями, которые присылали родители. Идеальный принимал угощения с благодарностью.

Появление Идеального поначалу никак не коснулось Левского. Явился еще один, кто, конечно, должен был учиться лучше и вообще всячески превосходить его. Но новенький смотрел на него дружелюбно и одобрительно. Так смотрел, что становилось ясно, что еще не знал его. Но не узнал сегодня, узнает завтра. Однако Левский ошибся. Идеальный и через неделю привечал его. Сначала это озадачило Левского. Он бросал на нежданного покровителя робкие, все более признательные взгляды. Однажды тот даже пригласил его в город, и хотя сердце стучало неуверенно, в этих толчках было и ощущение радости. Вот как, оказывается, можно чувствовать себя! Потом на одной неделе Левский получил три четверки подряд. Четверки как бы оправдывали его дружбу с Идеальным. Впервые удалось Левскому и подтянуться на руках к перекладине. Приятно стало и ходить в строю. Сутулость, правда, не проходила, ноги не могли выпрямиться в коленях, но чувства самозначимости прибавилось. Все возвращалось на прежние места, когда он видел Идеального с видными ребятами. Теперь-то уж тот не заметит его. Но Левский снова ошибался. Идеальный всегда отыскивал его глазами. Чувствуя поддержку товарища, Левский подтянулся. Но самое трудное оставалось все понимать. Часто он просто зубрил. Однако и зубрежка давалась нелегко. Но он старался и однажды вдруг понял, что все следовало располагать по старшинству: умножение и деление становились как бы капитанами, сложение и вычитание старшими лейтенантами, извлечение корня походило на майора. То, что находилось в скобках, особенно фигурных, оказывалось взводом, ротой или даже училищем. Случались задачи и посложнее училища. Труднее всего было с геометрией и тригонометрией. Что чему подчинялось? Что было старше: треугольник, квадрат, круг? Что здесь было взводом, ротой, училищем? Проще оказалось с литературой. Здесь главным был народ. Еще главнее был советский народ. Главные места занимали русские писатели. Но предпочитать следовало советских писателей. Русские писатели ошибались, особенно Лев Толстой. Советские писатели не ошибались, разве только Фадеев в своей «Молодой гвардии». Герои тоже разделялись на главных и второстепенных. Народ и положительных героев следовало хвалить. Еще больше требовалось хвалить советский народ и положительных героев советской литературы. Те, кто выступал против положительных героев, заслуживали самой резкой критики и осуждения. В истории тоже обнаружилась своя закономерность. Сначала люди понимали мало, а потом стали понимать больше. Вообще люди раньше мало что понимали. Он, Левский, сейчас понимал больше их. Идеальный тоже кое-чему научил его. Главное было стараться выполнять все, что требовалось. И не переживать. Левский чувствовал, что если бы не было во взводе досаждавших ему Руднева, Высотина и Млотковского, ему было бы лучше. Без Попенченко, Хватова и Ястребкова тоже стало бы немного спокойнее. Лучше всего ему было бы с Идеальным, Уткиным и Тихвиным. Вот это был бы взвод! Он, Левский, учился бы тогда лучше. И все бы успевал. Может, даже стал бы все понимать.

Так принимали Идеального. Он всегда находился там, где что-то делалось. Доволен был новым товарищем Руднев. Приближалось время праздничного концерта, у них как раз не хватало четвертого приличного танцора, и тут выяснилось, что Идеальный плясал. Кроме того, и бегал, и прыгал, и играл в баскетбол он тоже превосходно. Словом, товарищ пришелся ко двору. Стройные, подтянутые и красивые, в парадной форме, они даже ходили в город к девочкам. На улицах на них оборачивались, а девочки, едва завидев их, разволновались и стали еще симпатичнее.

Впервые Руднев почувствовал неладное, когда два раза подряд уступил Идеальному в плавании, совсем немного уступил, какие-то доли секунды. Не то было неладно, что Идеальный оказался хорошим пловцом и победил скорее всего случайно (он, Руднев, недооценил соперника), а то, что всем, чем бы ни занимался Руднев, оказывался занят Идеальный. И не просто был занят тем же, а будто все делал первый. Однажды, переглянувшись с новым приятелем, Руднев вдруг, как свое отражение в зеркале, увидел в нем себя. Конечно, это только показалось. Уже внимательно взглянув на Идеального, он никакого сходства не обнаружил и успокоился. В сущности, он ничего не имел против Идеального, но его, оказывается, давно настораживало, что тот ни с кем не сближался, ему как будто было все равно, с кем находиться.

Сначала Идеальный понравился и Попенченко. Успехи новичка не беспокоили, но когда Идеальный оказался еще и боксером и перчатки их встретились, Попенченко уже не был уверен, что тот нравился ему. Ни о какой дружбе теперь не могло быть и речи. Попенченко работал во всю силу, но в такую же точно силу действовал Идеальный. На следующей тренировке все повторилось. Попенченко вроде бы не проигрывал, но не было и преимущества. Особенно задевало то, что Роман никому не отдавал предпочтения.

Нечто подобное стало происходить с Уткиным, Хватовым и Ястребковым. Все трое считали, что Идеальный предпочитал проводить время с ними. Уткин сам хотел этого. Ему нравилось, что во взводе почти перестали заниматься посторонними делами. Но когда все стало особенно хорошо, то есть так, как хотелось этого Уткину, все переменилось. Идеальный вдруг стал повторять каждое его движение. Останавливался он, останавливался Идеальный. Поднимал ногу он, поднимал ногу Идеальный. Проводил бой с тенью он, проводил, стоя против него, бой с тенью Идеальный.

— Ты что? — спросил Уткин.

— Что? — не понял Идеальный.

— Ты почему все повторяешь за мной?

— Я не повторяю. Надо всегда все делать вместе.

Уткин отошел от Идеального. Тот тоже отошел от него, но отошел так, что снова оказался рядом. Уткин отвернулся, стал смотреть боковым взглядом. Идеальный тоже отвернулся и тоже стал видеть все боковым зрением. Все напоминало странный сон. Уткин едва не раздвоился. Он все видел, все понимал, но не мог собраться.

Ничего, однако, не казалось сном Ястребкову, когда он согласился играть с Идеальным в жоску-лянгу. Эта «большая дура», «эта дубина» только знала себе, что подкидывала лянгу и подкидывала. А он уже выдохся. Он уже перестал. Тогда перестала и «эта дура». Потом они снова начали. Подкидывали лянгу самым трудным способом. «Эта дубина» снова не знала устали. Играть в лянгу расхотелось. Теперь Ястребков играл в ошички и всех побеждал. Когда Идеальный подошел к нему, он уже забыл о поражении. Скоро половина ошичек перекочевала в карман соперника. Не говоря ни слова, Ястребков пошел прочь. Он стал играть за углом один. Но Идеальный нашел его и там, спросил:

— Ты больше не хочешь?

— Играй сам!

А Хватов сразу понял, что Идеальный готов составить ему компанию. Он даже уменьшился ростом, ровно настолько уменьшился, чтобы не выглядеть слишком заметным, и это устроило Хватова. Они побывали в сапожной и столярной мастерских, заглянули во все двери и углы. Хватов уже не приглашал, а только взглядывал на приятеля, и тот сам шел за ним. Постепенно Хватов стал замечать, что нигде не мог остаться один.

«Почему он все время ходит за мной?» — подумал он.

Дружеская улыбка Идеального раздражала. Незаметно уйти от навязчивого приятеля не удавалось, тот не отставал и только спрашивал:

— Куда мы сейчас идем?

— Ты что ко мне пристал? — не выдержал Хватов. — Что стоишь над душой?! Иди в другое место. Вон сколько мест везде.

Идеальный понял, чего хотели от него, но не понял, почему хотели. И тогда полетели кулаки Хватова. Они еще не успели долететь до ненавистного лица, как точно такие же кулаки полетели и долетели до ожесточившегося лица Хватова. Потом оба остановились. Хватов стоял взъерошенный как воробей и злой. Идеальный, напротив, совсем не обиделся.

Пожалуй, больше всех Идеальный пришелся по душе Высотину. С новым товарищем можно было обо всем поговорить. Он знал и знаменитых людей, и все, о чем писалось в газетах. И кроме того, он являлся по-настоящему образцовым суворовцем. Быть с ним означало находиться у всех на виду. Но кого предпочесть? Попенченко или Идеального? Как ни превосходно выглядел Идеальный, Попенченко не собирался смиряться. Идеального или Руднева? Как ни любил Руднева Высотин, он не мог не видеть, что среди побежденных тем соперников некоторые на вид не уступали Идеальному. Высотин решил не предпочитать. Воздержался он и потому, что разнообразные способности Идеального вызывали недоверие. В самом деле, что за человек Идеальный? Кем считал себя? Боксером? Пловцом? Отличником? Просто образцовым суворовцем?

Противоборство Руднева и Попенченко с Идеальным было очевидно не только Высотину. Со всеми державшийся запанибрата, зачастивший ходить смотреть на тренировки боксеров Зудов, ерничая, говорил Попенченко:

— Что, он тебе опять поддал?

— Он быстрее тебя плавает, — говорил Зудов и Рудневу. — И пляшет лучше.

Но сам Зудов невзлюбил Идеального как никто другой.

— Может, темную ему устроим? — предложил он.

Предложил в шутку, но все знали, поддержи его ребята, он первым стал бы ее исполнителем.

— За что? — спросил Уткин.

— Чтоб не лез во все дырки, — сказал Ястребков.

— Да вы что, ребята?! — завращал выпуклыми глазами Гривнев. — Он хороший парень.

Другие тоже возражали.

— А почему его нельзя? — не согласился Млотковский.

Хотел бы он посмотреть, как этот Идеальный стал отбиваться от десятка неожиданно насевших ребят. Млотковский не забыл, как обеспокоило его появление необычного новичка. Тогда, встретившись с ним взглядом, Млотковский откровенно струхнул. А что, если этот тип начнет перевоспитывать его? Но оказалось, что Идеальный не только не имел таких намерений, а готов был подружиться с ним. Еще не однажды Млотковский заставал на себе уважительные взгляды новичка. Однажды он даже почувствовал, что начинает жить странно возвышенно и рассеянно, ему стало нехорошо, будто его хотели провести как какого-нибудь октябренка. Он обрадовался, что оказался хитрее и умнее. Когда же ему стало не на чем писать, он ни минуты не сомневался, у кого взять новые тетради. Идеальный на него не подумал, а подумал на кого-то неизвестного. Нет, Млотковский не считал, что ворует. У Идеального оставалось много чистых тетрадей, а новые тетради могли выдать не скоро. Конечно, можно попросить, но раз попросишь, два попросишь, не просить же все время. Да и тетради эти принадлежали государству. Нет, никаких угрызений Млотковский не испытывал. Он даже равнялся на Идеального, когда шагал на параде перед правительственной трибуной. Совсем неплохо шагал.

И все же при Идеальном взвод не стал лучше. Два случая запомнились Диме. Первый лишь удивил. На спарринг с Идеальным тренер выставил Дорогина. Сначала они работали вяло, слишком большой была разница в весе, но потом разошлись. Идеального не узнавали. Преимущество оставалось за ним, но такое же незначительное, как если бы против него выступал Попенченко. Второй случай показался уже странным. Дима встретил Идеального в городе с Левским. Странно было не то, что они держались как друзья, а то, что рядом с преобразившимся Левским Идеальный едва ли выигрывал. С этой встречи Дима стал замечать: чем менее видные ребята находились с Идеальным, тем менее видным становился и тот. Странно оказалось еще одно. Все зная и понимая, Идеальный, казалось, ни о чем не думал.

«Да это не человек», — подумал вдруг Дима.

Он еще раз взглянул туда, где только что видел Идеального, видел почему-то в четвертом взводе и сразу в разных местах. Но тот пропал. Странно пропал. Все время чудилось, что он находится где-то рядом.

Глава вторая

Взглянув на Диму, Винокуров покраснел одними глазами.

— Ты извини, — сказал Дима. — Но ты тоже…

— Ничего, — сказал Винокуров.

Он все еще смотрел виновато, стоял и мучился.

Дима помнил его еще по первой роте. Винокуров и после, когда уже не был помощником командира взвода, переживал за порядок и дисциплину больше других. За четыре с лишним года он изменился. Его длинное лицо стало мускулистым, губы потолстели. Теперь он уже ничем не напоминал столбик, но глаза оставались те же и по-прежнему первые замечали появление начальства.

— Знаешь, Роман говорит, что Винокуров стал лучше тебя работать, — сообщил Годовалов. — Роман собирается вместо тебя поставить в команду его.

Этого Дима не ожидал. Он вдруг понял, почему последнее время тренер нахваливал Винокурова, а тот старался. Но одно дело стараться, а другое выступать за команду. Там наскоки Винокурова не пройдут. Неужели Роман не видел этого? Конечно, у тренера были основания. Дима и сам чувствовал, что стал вял и инертен, не желал напрягаться. Он и на тренировки ходил будто против воли. С последней тренировки он вообще ушел.

— Пойду я, — сказал он, сняв перчатки.

— Поработайте с мешком, — сказал тренер.

— Пойду, — сказал он. — Не могу.

Такого с ним еще не бывало. Собственное тело казалось обузой. Все время приходилось выполнять одну и ту же кем-то навязанную роль. Даже сообщение Годовалова лишь на миг вызвало в нем знакомый прилив энергии.

Зал был в движении. Звуки ударов по мешку, груше, лапам и телам разносились по помещению. Как всегда, старался Шота. Старался Попенченко. Старался Руднев. Но больше всех активничал явно довольный собой Винокуров. Видимо, он в самом деле думал, что будет выступать за училище. Но и на этот раз Дима так и не мог собраться.

— Смирно! — неожиданно скомандовал тренер. — Равнение на выход! Товарищ полковник, секция боксеров на тренировке. Проводит занятия капитан Романов.

С недоумением поглядывая на боксеров, начальник училища разрешил:

— Вольно. Вы что же, тут занимаетесь? — будто удивляясь тому, что во вверенном ему училище существовали какие-то боксеры, спросил начальник училища. — И чего же вы достигли?

Таким вытянувшимся Дима еще не видел Романа.

— В этом году команда училища заняла первое место в республике. У нас четыре из десяти чемпионов, — докладывал он. — Вот Дорогин…

Начальник училища взглянул на Дорогина и, видимо, с трудом поверил, что такой мог быть чемпионом. Во влажных вылинявших майках и трусах, с торчавшими, как иглы у ежей, мокрыми волосами, боксеры в сравнении с полковником выглядели небольшими и поджарыми.

— Вот Попенченко…

Начальник училища взглянул на Попенченко. В этом суворовце, пожалуй, что-то было.

— Вот Руднев…

Этот заинтересовал больше.

— Вот…

«Зачем он докладывает так подробно? — подумал Дима о тренере, показавшем на него. — Разве не видит, что начальнику училища неинтересно? Он и узнал о нас только сейчас».

— Хорошо, — согласилось начальство. — Занимайтесь.

— Почему стоите? Не стоять! Работайте! Винокуров и Покорин, на спарринг! — выкрикивал тренер. Ему явно хотелось, чтобы это тоже услышал и оценил начальник училища, уже закрывавший за собой дверь.

Все пришли в движение. Звуки ударов снова заполнили зал. Их стало даже больше. Визит начальника училища и доклад тренера возбудил занимающихся. Дима почувствовал прежнюю собранность. Но нет, Винокуров действовал решительнее.

— Хорошо, — говорил тренер. — Хорошо, Винокуров.

И тот старался еще больше. Передергивая плечами, он производил множество обманных движений, и иногда ему в самом деле удавалось обмануть.

— Хорошо, Винокуров! — громко похвалил тренер и даже голову воинственно наклонил, наблюдая за ними.

Это походило на Романа. Он всегда находился на стороне тех, у кого получалось лучше… Если бы у него не было Попенченко и Руднева, сейчас он делал бы все, чтобы что-то вышло из Винокурова.

— Хорошо, — одобрил тренер, не замечая того, что это не у Винокурова что-то там выходило, а это он, Покорин, не мог превозмочь себя.

— Хорошо! Молодец! — еще раз одобрил тренер Винокурова и отошел.

— У него получается лучше, — сказал в перерыве Годовалов.

Так проходил и второй раунд. Винокуров наседал еще решительнее. Один раз угодил в солнечное сплетение, в другой раз в голову прошел несильный, но оглушивший удар. Но неприятнее всего было чувство оголтелого превосходства, которое все больше овладевало Винокуровым.

— Ты что, очумел? — спросил Дима.

Какое-то время Винокуров лишь изображал поединок, но, заметив, что тренер наблюдал за ним, перестал сдерживаться, стал использовать каждое промедление Димы. Это было уж слишком. Но теперь Дима знал, что делать. Следовало показать, что он разозлился, но все равно ничего не может, и, давая сопернику упреждать его атаки, стараться не нарываться на удары самому. Он дождался-таки своего и, опустив руки, смотрел, как Винокуров боролся уже сам с собой. Раза два того качнуло, одна нога будто споткнулась, ослабла в колене, но тут же выпрямилась, снова ослабла и выпрямилась. Опустившиеся было перчатки поднялись к подбородку, к оранжево-набухшему лицу.

— Вы что! — подскочил тренер. — Уходите с тренировки немедленно!

Покидая зал, Дима видел, как Роман трогал подбородок, заглядывал в глаза и что-то говорил державшему стойку Винокурову.

Все было скверно.

Глава третья

Как никогда Дима ясно сознавал, что состояние, в котором он пребывал, не было случайным. Что-то тревожило его и раньше. Тревога возникала внезапно, когда, казалось, ему становилось особенно хорошо.

На втором году его жизни в училище вдруг началась война в Корее. Воспитанники насторожились. Потом стали ликовать. Войска Северной Кореи перешли в наступление. Капитан Царьков вывесил в вестибюле большую карту Кореи и каждый день переставлял маленькие красные флажки все дальше на юг. Передвижение флажков радовало. Наши, как стали называть северных корейцев, побеждали. Конечно, без помощи Советского Союза сделать это они не смогли бы.

Победы возбуждали. С нетерпением ждали известий, когда освободят Пусан и другие последние очаги сопротивления южных войск. Известия узнавали из газет, что читал Голубев или где-то доставал Высотин. Не дожидаясь их, Дима спускался в вестибюль смотреть на карту. Наши продвигались все дальше. Карту всегда кто-то рассматривал. Как хотелось Диме, чтобы со стороны Кореи нам никто не угрожал. Если бы Южная Корея стала освобожденной, американцы и их союзники не смогли неожиданно добраться до нас с той стороны. Пока бы они добирались, можно было приготовиться и проучить их как следует. Как было бы хорошо, если бы Советский Союз окружали дружественные государства, такие, как Китай, европейские страны народной демократии, если бы Греция, Турция, Иран и Афганистан тоже стали нашими друзьями.

Но что это? Американцы высадили десант. Куда смотрели, куда смотрят наши, настоящие наши, Советский Союз? Почему мы не пошлем туда войска, чтобы разбить американцев? Почему американцы могли вмешаться, а наши не смели? Ведь так враги доберутся до наших границ! Осталось совсем немного, чтобы выйти к ним.

— У них сверхзвуковые реактивные самолеты «летающие крепости», — объяснял Высотин. — У нас таких нет.

А почему так много у нас врагов в ООН? Почему там все время выступают против нас? Что мы сделали им?

Китай послал своих добровольцев. Наконец-то!

— Они могут послать миллионов десять, — говорил Высотин.

А почему ничего не предпринимают наши? Из-за сверхзвуковых реактивных самолетов? Из-за того, чтобы не возникла мировая война? Из-за того, что американцы тоже сильные? Почему всеми вооруженными силами СССР командуют не Жуков, не Рокоссовский? Разве кто-нибудь другой мог сравниться с ними?

Северная Корея лежала в развалинах. Китайцам тоже не все удавалось. Капитан Царьков снял карту, висевшую в вестибюле. От нее стали отворачиваться еще раньше. О войне как бы перестали думать. При известиях о ней никто не переглядывался.

Дима был разочарован. Все в мире обстояло не так, как представлялось ему прежде. Враги угрожали серьезно. От них нельзя так просто отмахнуться. Но что мог сделать он, тринадцатилетний суворовец, если не на все оказалась способна и его огромная страна? Оттого, что он понял это, он чувствовал, что угрожали и лично ему, что его жизнь стала уязвимой, потому что она была у него одна.

…Бывало, что он забывался на месяц-другой, но вдруг словно бы просыпался и обнаруживал: за границами его страны не стало спокойнее. Там усиленно готовились к войне. Повсюду в мире американцы создавали военные базы. Вся Западная Европа поддерживала их. Коммунистов, прогрессивных людей притесняли. Что-то, казалось, должно произойти.

Но не все выходило так плохо. Англичан выгнали из Ирана. Французов теснили во Вьетнаме. Не могли победить в Корее и американцы.

Потом жизнь в училище отвлекала Диму. Он снова забывался. Пробудившись однажды, он неожиданно для себя удивился:    с а м о е  х у д ш е е  е щ е  н е  н а с т у п и л о. Американцы по-прежнему угрожали, сколачивали военные блоки, окружали его страну, но пока не нападали. Не нападали только на Советский Союз, в остальном же мире везде лезли.

С этого времени, пробуждаясь от училищной жизни, Дима всякий раз погружался в атмосферу напряженности.    В с ю д у    п о г р о м ы х и в а л о.    Е щ е  н е м н о г о,  и  т е м н ы е  з а в а л ы  т у ч  п р о р е ж е т  м о л н и я,  з а т е м  п р я м о  н а д  г о л о в о й  г р о х н е т  о г л у ш и т е л ь н ы м  т р е с к о м. Т а к  б ы л о  в с е г д а.   Н о   с е й ч а с  в с е  о к а з ы в а л о с ь  и н а ч е.   Г р о з а  н а д в и г а л а с ь   н е п р и в ы ч н о   м е д л е н н о   и  н е  м о г л а  р а з р я д и т ь с я.

Он снова забывался.

Глава четвертая

«Неужели им интересно?» — думал он о ребятах, обступивших худого и темного, пожилого и морщинистого человека в заношенных пиджаке и брюках, узко вправленных в твердые голенища старых кирзовых сапог.

В воздухе накапливался зной. Солнце жарко пекло голову. От пыльных грядок, от запыленных растений, от ребят в майках и трусах, в серых от пыли ботинках тянулись тени.

«Еще расспрашивают! — удивило его. — Зачем?»

Разве непонятно было, как у них тут все растет? Разве непонятно, что впервые в стране здесь выращивали джут, произраставший раньше только в Индии?

И тогда он спросил:

— А что такое «цеть»?

Похожий на комковатую землю, что была вокруг, худой и темный человек прервал свой рассказ о достижениях опытной селекционной станции.

— Это не какой-нибудь термин. Это слово-паразит. Так я говорю «так сказать». Извините, если это помешало вам слушать, — сказал он.

— Ты что! — возмутился Уткин.

— Он это нарочно, — сказал Высотин. — Он все понимает.

— Вы извините нас, — сказал расстроившийся Гривнев.

Встрепенулся и заискал глазами Млотковский. Чего-то не понимая, встревоженно оглядывался Ястребков. Откуда-то со стороны безразлично смотрел Хватов. Осуждающие, недоумевающие, бесстрастные взгляды обратились к Покорину.

— Я что-то не так объясняю? — спросил человек, выжидательно оглядывая обеспокоенных суворовцев.

— Нам очень интересно, — заверял Уткин. — Мы все понимаем.

— Если ему неинтересно, пусть не слушает, — сказал Гривнев.

— Он всегда такой, — сказал Высотин.

— Нам очень интересно, — повторил Уткин. — Продолжайте, пожалуйста.

Человек смотрел на них без каких-либо признаков недовольства, внимательно и уважительно, как на взрослых:

— Я постараюсь больше не употреблять этого слова.

Конечно, лучше было бы ему не соваться. Он сказал так потому, что надоело ходить с просвеченной головой по знойному комковатому полю за неутомимым человеком, что непонятно было, зачем им было знать, что делалось на этой станции. Конечно, напрасно он обидел человека, с таким увлечением рассказывавшего о своей работе. Но перед ребятами он не чувствовал себя виноватым. Скорее, он был даже недоволен ими, их таким, казалось ему, демонстративным возмущением, их стараниями показать, какими любознательными, примерными и всячески достойными людьми были суворовцы, их неумеренным осуждением его неуместной выходки.

Теперь он слушал внимательно. И старался понять. Не то старался понять, что именно рассказывал человек, а будто самого человека. Отсутствие у него каких-либо претензий и его терпимость удивляли. Теперь зной уже не мучил Диму Покорина, он готов был ходить за человеком сколько угодно. Было жалко, что не все, чего хотели люди на опытной станции, получалось, что нужны были еще многие годы труда и размышлений, чтобы вышло то, на что они рассчитывали. Человек не скрывал этих трудностей. Позже Покорин не однажды встречал таких людей, особенно в небольших городах и в деревне, и ему всегда было немного жалко их — такими терпимыми и терпеливыми, такими, казалось ему, незаметными и незамеченными они были. Понадобились годы, чтобы понять их и возмутиться другими.

Потом были экскурсии на заводы и фабрики. Дима не любил таких экскурсий.

Сначала был завод. В огромном цехе с металлическим каркасом, высокими окнами и подметенным цементным полом что-то гудело, жужжало, стучало, клацало, вдруг издавало скрежет и визг. Звуки не заполняли всего пространства помещения, освещенного дневным светом из окон, и не нарушали рабочей тишины. Казавшийся полупустым и почти безлюдным (кто-то иногда куда-то проходил мимо, поглядывая на необычных экскурсантов, столпившихся у высокого металлического сооружения), цех работал, и, приглядевшись, можно было догадаться о происхождении каждого звука. Но зачем догадываться? Зачем глазеть на прессы, станки и тележки? Что из того, что они видели, как крутились, вращались большие и маленькие, зубчатые и гладкие колеса и валы, как что-то отодвигалось, поднималось, опускалось, снова двигалось медленно и быстро? Почему они должны были восхищаться, что этим высоким металлическим сооружением управлял всего один человек? Что это давало им, суворовцам? Если их научат, они тоже будут уметь это.

Непонятно было, зачем их повели на конфетно-шоколадную фабрику. Они сразу почувствовали знакомый запах, только пахло не одной конфетой, не кульком, даже не магазином конфет, а чем-то большим, все усиливавшимся и нараставшим. Шли по тесному ряду светлых помещений, и мимо них лентой тянулись конфеты, конфеты, конфеты… Девушки в белых халатах, аккуратные и простоволосые, с чистыми лицами, с чистыми шеями и чистыми руками разглядывали суворовцев с не меньшим интересом, чем те разглядывали бесконечно двигавшиеся ряды и россыпи трюфелей, драже в шоколаде, шоколадных прямоугольников с разнообразной начинкой, которую им показывали в жидкой, все более сгущавшейся, разделяемой на порции массе. Должно быть, такими были выражения лиц и взгляды суворовцев при виде такого количества лакомств, что девушки невольно переглядывались.

— Можете попробовать, — разрешила сопровождавшая гостей женщина.

Они пробовали. Потянулись сначала сразу все руки, потом рука за рукой. Осторожно и будто тайком пальцы захватывали одну, две, несколько штучек, становились смелее, решительнее.

— Вы что! — тихо возмутился Уткин.

Теперь пробовали без видимого смущения, на ходу, как семечки на базаре. Но кто-то совсем осмелел.

— Что так помногу берете, — снова тихо возмутился Уткин.

Офицеры забеспокоились.

— Пробуйте, пробуйте, — повторила разрешение женщина. — Берите, берите.

И снова брали. Поглядывали на самых решительных.

— А что, раз разрешили! — сказал Хватов.

Зачем их водили на эту фабрику? Разве они не знали, что конфеты не росли на деревьях? Или потому повели, что были уверены: это-то понравится им? И не ошиблись. Запомнились простоволосые девушки в белых халатах, разглядывавшие их сначала с любопытством, весело и уважительно, потом понимающе и снисходительно.

Нет, как ни радовало, что он жил какой-то общей со всей страной жизнью, как ни гордился он своей родиной, — ее заводы и фабрики, ее театры и музеи, куда их тоже водили, мало волновали его. Что могло быть интересного в том, что они ходили везде и все рассматривали? Разве оттого, что он видел это, что-то изменилось для него? Разве он стал лучше? Разве чему-то научился? Какой-то настоящий  о н,  на котором все в нем держалось, нередко не хотел, не любил и не был доволен тем, что, казалось ему, он должен был бы хотеть и любить, чем должен был бы быть доволен. Чем больше он узнавал, что и как делалось везде, тем больше убеждался, что гораздо интереснее было  ч т о — т о  д е л а т ь  с а м о м у,  а не пялить глаза на то, что делали другие.

Но было и настораживало еще одно. Как ни был он доволен своей суворовской жизнью и своими товарищами, он часто совсем не чувствовал себя с ними вместе. Чтобы чувствовать себя с ними вместе, например с Уткиным или Ястребковым, с Дорогиным или Млотковским, он должен был бы быть доволен тем, чем были довольны они, а он не мог быть довольным этим. Ему нравилось проводить время с Хватовым, но он догадывался, и это смущало его, что Хватов всегда был отдельно, как бы только сам по себе, и не стремился быть с кем бы то ни было вместе. Он мог бы подружиться с Брежневым, но тот, догадывался он, всегда был как бы вместе со всеми и не мог быть отдельно с кем бы то ни было. Как хорошо было быть вместе со всеми и как почему-то нельзя было быть только вместе со всеми! Но еще больше нельзя было быть отдельно, самому по себе.

Глава пятая

А между тем у него оказалось как бы две родины. Кроме той родины, о которой говорили газеты, радио, офицеры и преподаватели, о которой и они, воспитанники, так долго и интересно рассказывали, существовала родина отдельных людей, у каждого своя. Он задумывался об этом еще до училища, когда узнал, что, помимо родителей, сестер и брата, было много других родных ему Покориных и Ивановых. Что-то должно было, конечно, связывать его с ними. Что-то должна была, конечно, означать эта связь. От такого предположения ему делалось хорошо, будто он жил в разных людях, в разное время и в разных местах.

— Это Митя, — говорил отец, показывая на фотокарточку в альбоме, и Дима чувствовал, что отец видел сейчас своего самого младшего брата. — Ты любил ездить у него на шее.

Небольшие покоринские глаза восемнадцатилетнего солдата в гимнастерке и шапке со звездочкой смотрели с заметной выдержкой. Дима не узнал Митю. Помнилось другое: внутренняя озаренность в обращенных к нему Митиных глазах и руки, поднимавшие Диму почти к самому небу. Так иногда становился не похож на себя и весь озарялся отец.

— Это Аркаша, — говорила мама и тоже будто видела брата живым.

С зачесанными назад волосами, узколицый, с длинной открытой шеей, по-городскому одетый в костюм и белую рубашку без галстука, наклонившись к маме и сестрам, Аркадий держал длинные руки на их мягких плечиках. Его Дима тоже не узнал, но помнил, что высокий и веселый Аркадий был близок всем.

— Он же устал, Димочка, — говорила мама.

— Не устал, не устал, давай еще, — отвечал довольный Аркадий, и Дима снова усаживался верхом на его черный ботинок и широкую брючину.

— А это Вася, — сказала мама. — Мой старший брат.

Рядом с широколобым плотным Василием сидел отец и весело смотрел на приятеля. Оба в черных костюмах, белых рубашках с галстуками. В таком виде они считали достойным запечатлеть себя на память.

— А это Геня, мой брат, — сказал отец. — Ох и сильный был, сильнее Василия. Таких я больше не встречал. Разведчиком был.

Геня сильным не казался: маленькая фуражка, тесный костюмчик, короткие сутулые плечи. Но отцу можно было верить. Он чувствовал сильных людей. Когда рядом находился молчаливый Геня, отец становился особенно храбр и громкоголос.

Мамина сестра Лиза снялась с подругой. В гимнастерках с погонами сержантов они сидели в обнимку. Дима помнил приезд Лизы с фронта. Она любила детей. И очень любила сестер, особенно маму, что-то рассказывала ей, часто и коротко плакала. Любила она и того, кто оставил ее в положении. Что было с мамой, когда Лизу убили!

Дима рассматривал фотографии с отчужденным интересом. Ему казалось, что он узнал нечто важное не об этих людях, а о том, какой совсем иной стала бы жизнь, останься они в живых. Он вдруг понял, всего, может быть, один миг и понимал, что жизнь была не только то, что было, но и то, что могло быть.

Кто еще был у мамы, у отца? Ни мама, ни отец не помнили своих бабок и дедов и, что казалось странным Диме, не интересовались ими. С бабушкой, матерью отца, Диме было ясно все. Об умершем от тифа деде отец говорил:

— Мужик был здоровый, рыжий.

Бабушка не знала, что рассказать о нем, но всякий раз отвечала:

— Хороший, хороший был, обыкновенный.

Дима не мог бы объяснить, что именно хотел он узнать. Но что-то было. Не верилось, что люди просто так рождались и умирали. В жизни должен быть смысл. Его, конечно, знали те, кто ее прожил. Бывая наездами у родителей мамы в небольшом городке, Дима едва верил, что это были родные люди. Они смотрели на него откуда-то издали и как на чужого. Дед умер при нем. Зачем он жил? Что хотел сказать своей жизнью?

Чем дальше жил Дима, тем больше замечал, что жизнь оказывалась не такой, какой должна быть. Люди жили отдельно. Даже мама, даже отец.

Как-то еще до училища мама сказала:

— Если хоть один из вас, когда вырастет, меня не забудет и будет помогать, я буду счастлива.

Они дружно обиделись. Как могла она не верить в их любовь к ней!

— Я верю, верю, — говорила она. — Вы у меня хорошие мальчики и девочки.

— Я буду врачом и буду всех лечить, — говорил Дима.

— Я буду балериной, — говорила голенастая некрасивая Тоня и, как отец высоко обнажая зубы, радостно и доверчиво улыбалась.

— Я тоже буду врачом, как Дима, — говорила тоненькая Оля и становилась серьезной.

— Я буду машинистом, — заявлял Ваня.

Так они тогда решили. И решили, что будут помогать маме и всегда любить ее.

Но самое странное стало происходить потом с самим Димой. Он уже не испытывал желания кого-то лечить. Он тоже захотел жить какой-то отдельной своей жизнью.

На вторые каникулы он приехал домой уже заправским суворовцем. И потому, что ему было хорошо в училище, ему было хорошо и дома.

Отец заметно пополнел, плохо гнулся в спине, ноги в хромовых сапогах стояли вразворот, сдвинутая к затылку фуражка открывала высокий лоб. Он тут же обнял Диму и туго поцеловал в губы. Он хотел было взять чемодан, но Дима не дал, сам понес его к ожидавшей невдалеке машине.

Отовсюду тянуло густым теплом. Казалось, ехать можно было в любую сторону по жесткой стелющейся траве бесконечной степи без всякой дороги. Но дорога была. Двумя светлыми полосками она пересекала равнину и уходила за широкий бугор горизонта. Такой же бугор продолжался справа, а слева к горизонту садилось необычно крупное желто-оранжевое солнце.

Они ехали в открытом газике. Никогда прежде не видел Дима такого простора, такой монолитно огромной земли. Мир здесь явно делился на три составляющие: небо, солнце и землю.

Въехали в поселок. Степь входила в него со всех сторон и будто удивлялась жившим в нем людям. Побеленные домики казались макетами. Машина остановилась на дальней окраине у одного из них, с тремя окнами, открытой дверью и низким порогом, за которым показалась мама.

«Как они тут живут?» — подумал Дима.

По отцу он видел, что жили неплохо. Мама тоже была довольна.

В первые дни после завтрака или обеда, бывало и под вечер, он уходил в степь на три — пять километров. Он не знал, зачем он делал это. Может быть, хотелось освоиться в невиданной равнине, где уже в четыре часа утра появлялось солнце и сразу все прогревало. Перед ним открывались тайны каких-то иных условий существования и какого-то иного самоощущения. Он шел свободно и легко. Скоро он уже воображал себя одним на необозримой равнине и садился. Но сидеть долго он не мог, поднимался и шел дальше, пока не замечал, что чувство легкости и свободы покидало его. Он оглядывался. Проходил еще немного и снова оглядывался. Идти становилось труднее, приходилось что-то преодолевать в себе. Шел будто навстречу ветру то одним, то другим боком. Останавливался. Как могли когда-то люди жить на этой открытой равнине? Человек здесь был виден издалека, сильный становился сильнее, слабый слабее. Дима возвращался. Чем ближе подходил он к поселку, тем очевиднее становилось: чего-то он не смог увидеть, не почувствовал, не понял. Завтра он постарается пройти подальше.

Потом он учился ездить на скаковой лошади. Садиться нужно было с левой стороны от головы, вцепившись рукой в луку седла, вдев левую ногу в стремя и резко оттолкнувшись от земли правой ногой. Чтобы лошадь лучше чувствовала всадника, он держал уздечку коротко и накрест. Его учил, ничего не объясняя, лет тридцати небольшой казах в зеленой куртке, в зеленых солдатских галифе и в яловых сапогах с короткими голенищами. Он сидел на лошади невозмутимо, как на какой-нибудь табуретке или обыкновенной повозке. Если Дима, стараясь почувствовать себя устойчивее, задерживался, казах впереди останавливался и терпеливо ждал его.

— Правильно я делаю? — спрашивал Дима.

Казах сначала не понимал, что хотел от него этот сынок начальника, потом кивал. Его дегтярные глаза оставались непроницаемы.

Так они ездили.

— Давай со всех сил? — предложил Дима на второй день, вдруг почувствовав себя необыкновенно уверенно.

Казах взглянул на него привычно отчужденно, но, увидев в его лице азарт, все понял, оживился и сказал:

— Давай.

Лошади рванулись, шли грудь в грудь сначала частой энергичной рысью, потом дружно перешли в галоп. Летели низко над степью навстречу заходящему солнцу. Ветер шумел в ушах и за спиной. Небо разворачивалось в купол, а там, куда они скакали, колыхалась за горизонтом огромная высота невиданного мира.

— А-а-а! — в восторге закричал Дима.

Казах взглянул на него удивленно и жестко, одним резким движением вдруг оказался впереди и все удалялся. Какое-то время Дима старался догнать его. Земля под ним уносилась прочь, а степь по сторонам и небо, обгоняя его, расширялись и становились выше. Все мчалось куда-то. Уже не управляя лошадью, Дима летел сам по себе и вот-вот должен был разбиться. Восторг исчез.

— Стой! — закричал он. — Я так еще не могу, — сказал он, когда казах вернулся к нему.

Они повернули назад. Сдерживая лошадей, энергично потянувшихся к въезду на ипподром, они направили их к конюшням. Диме стало неприятно, что он не выдержал, а казах не счел нужным хоть немного снизойти к нему.

По воскресеньям жители поселка и служащие расположенных в округе лагерей заключенных собирались на ипподром смотреть заезды и скачки. Работал тотализатор. Казах назвал Диме несколько лошадей. Он ставил на них и проигрывал. Снова спрашивал. Казах называл тех же лошадей.

— Они так нарочно делают, — сказал он.

Так поступали вольноотпущенные, работавшие на конюшнях.

— Не играй. Обманут, — сказал он.

И было видно, как не любил он тех, кто так поступал.

— Я скажу, когда играть, — сказал он.

Давно Дима не жил так хорошо. Он просыпался от света, уже прогревшего домик, и, позавтракав, спешил на конюшню. Каких только статей, окрасок и норовов не было там лошадей! Они не признавали друг друга, соперничали и, казалось Диме, понимали и чувствовали все. Заходила на конюшню шестнадцатилетняя черноглазая Ада. Завидя ее, смуглую и стройную, в белой кофточке и тонких темных шароварах или в свободном желтом платье с короткими рукавами, не скрывавшем ее юную совсем не худую плоть, рослый оранжевый жеребец Азот, на котором она выступала в скачках, воспламенялся и с нетерпением ждал, когда девушка подойдет к нему. Она подходила. Ее похлопывания и поглаживания по лицу, шее и нервно подрагивавшему крупу успокаивали жеребца. Конюхи красноречиво переглядывались, а девушка принималась чистить смирившегося Азота щеткой.

— Вот завтра ставь на меня, — сказал казах. — Завтра буду на Иртыше. Деньги разделим. Пополам.

Иртыш всегда приходил последним, и Дима сказал об этом казаху.

— Он ленивый. Он быстрее всех. Никто не знает. Я знаю. Ставь на меня, — сказал казах.

— А почему ты сам не поставишь?

— Нам нельзя.

Иртыш выступал с сильнейшими. К окошку тотализатора было не пробиться. Никто не ставил на Иртыша. Почти всю дистанцию он шел последним. Метров за сто до финиша он был вторым. Казах нещадно бил его плеткой. Зрители возмущались:

— Что он делает! Что он делает!

Казах выиграл.

— Я говорил. Ставил на меня?

— Нет.

— Я говорил.

Диме было стыдно. Но как можно было верить этому безразличному к нему человеку?

На неделе казах бежал. Он загнал двух лучших лошадей, но его поймали на машинах. Зачем он сделал это? Ведь только год оставался ему до освобождения. Теперь сидеть ему за проволокой в лагере, может быть, еще несколько лет. Диме стало нестерпимо от того, что он не поверил казаху. В первый раз на него по-настоящему понадеялись, а он обманул.

На следующий год семья жила уже на новом месте. Какая-то неустроенность бывала дома и прежде, но такого еще не было.

Земля без единой травинки затвердела как камень. Деревья на улицах стояли в пыли, поднимаемой сполохами ветра. Вода в лимане была соленая и горькая. Однажды Дима попробовал ее и тут же выплюнул. Лиман лоснился и вспыхивал. До глубоких мест нужно было идти почти километр по острым, как ножи, камням дна. Противоположный берег мрел в дымных испарениях. Дима не знал, чем занять себя.

Вечером, когда воздух напоминал горячеватую, но уже терпимую воду, отец приходил пьяный, выгонял из дома брата, кричал ему:

— Оборванцем будешь, бестолковый!

Мама зло говорила:

— Как тебе не стыдно, бессовестный! Как с собачонкой обращаешься!

Ваня убегал в самом деле как собачонка, через каждые несколько шагов оглядывался, прятался за угол дома и оттуда выглядывал. Вытянутое лицо его было в слезах.

— Терпеть не могу! — говорил отец.

— Иди спать, — говорила мама.

Направляя отца к приготовленной кровати, Дима тоже говорил:

— Ложись.

— Сопляк еще! — отталкивал отец.

— Это твое мнение, — сказал Дима.

— Что ты можешь?

— Ничего. Пока ничего. Но таким, как ты, не буду.

Дима не обижался. Однажды на Сахалине он на велосипеде катался в парке по прямой длинной аллее, а отец смотрел. Какие-то мальчишки, тоже на велосипедах, увидев, как Дима старался, присоединились к нему и обогнали его. Обогнали дважды. Отец посмотрел на него как на слабого и извинительно улыбнулся. Раза два еще позже Дима ловил на себе такие взгляды. Отец и радовался ему, и связывал с ним какие-то надежды, но был, казалось, убежден, что придет время и не будет Дима так уверен и так доволен собой. Сейчас Дима был готов к отпору. Он не побежит, как брат.

— Умный больно стал, — сказал отец. — Все вы против меня.

— Никто не против. Зачем Ваню выгнал? Еще неизвестно, кем он будет.

— Конечно, будем против, — сказала мама. — Что он тебе, мешает? У-у, пьяница!..

— А что я сделал ему? Не хочу я спать.

Сестры стояли у окна, обращенного к лиману. Некрасивое лицо Тони поалело, взгляд непримиримо следил за отцом, она выглядела решительно взрослой. Тоненькая Оля с маленьким красивым лицом и большими непокоринскими глазами смотрела на отца пристально, будто что-то разгадывала в нем.

Отец успокоился было, разделся, но снова возбудился и, как ни удерживали его Дима и Оля, прямо в кальсонах пошел к берегу. За серым, как тина, лиманом с дробной малиновой дорожкой уходило в землю угольно-красное солнце. Отец зашел далеко, опускался в воду на четвереньки, брызгался, кричал:

— О-го-го-го-э-эй! О-го-о-эй!

Над лиманом быстро смыкалась непроглядная чернота. Отец вернулся с окровавленными ногами.

Через несколько дней семья переезжала. До нового места отец, как всегда, был трезв и деятелен. Что заставляло его переезжать и менять одну работу за другой? Кем отец только не был: и начальником лагеря военнопленных, и заместителем директора угольной шахты, и начальником городской торговли, заместителем директора рыболовецкого совхоза и начальником пожарной охраны области, заместителем начальника управления лагерей заключенных и начальником отдела кадров, работал в строительстве, сельском хозяйстве, золотодобывающей промышленности. А еще раньше четырнадцатилетним парнишкой он возил сельского попа, в восемнадцать стал первым председателем колхоза в родной деревне, затем со значительным видом сидел в одном из кабинетов Осоавиахима и военного комиссариата. Успел закончить торговый техникум и военные курсы связистов. Что гнало его?

— А ты мог бы быть генералом? — однажды спросил Дима.

— Мог бы, — ответил отец.

— А что ты делаешь на работе? — допытывался Дима.

— Разное, — отвечал отец.

Так он и разменивался всю жизнь. Его трудовая деятельность говорила, что он не мог быть никем иным, кроме как начальником. В самом деле, он производил впечатление, мог заговорить и заговаривал больших и малых руководителей, в чем-то явно превосходил их. Как было не поверить такому рослому, породистому, везде побывавшему и все видевшему человеку? Всегда находились какие-то справки, какие-то серьезные документы, оправдывавшие очередную смену места жительства и работы. Его сначала везде хвалили, не проходило и месяца, как семья въезжала в одну из лучших местных квартир. Однако скоро все наскучивало ему.

— Ничего нигде нельзя сделать, — говорил он.

— А что можно? — спрашивал Дима.

— Многое, — отвечал отец.

Он не любил высших руководителей.

— Подлец, — говорил он об одном, самом первом…

— Кастрат, — говорил о другом…

— Паразита кусок, — говорил о третьем…

— Болтун и позер, — называл четвертого.

Но многими большими руководителями он восхищался.

— А ты фанатик, — говорил он Диме.

Но все это было много позже, а пока, возвращаясь в училище, Дима был рад, что учился там. На какой-то миг вполне возможной показалась жизнь, при которой ничто уже не связывало его с родными. Только на миг представилось это, а он уже знал: ничего не может быть хуже. Он чувствовал, что жил одновременно как бы двумя жизнями — той, что проходила в училище, и той, что оказывалась дома. Он и сам состоял как бы из двух Покориных, странно совмещенных в одном человеке. Двойной, странно совмещенной, представлялась ему и родина. Одна родина была вся страна, чьим телом, руками, ногами он иногда ощущал себя, был счастлив, но настораживался, если враги угрожали ей. Другая родина была та, где находились родители, сестры, брат и другие такие же люди, среди которых он чувствовал себя только самим собой и никем больше. В одной родине, чьими просторами, растущим могуществом и богатством, чьими достижениями он гордился, все были равны и счастливы, все являлись хозяевами своей судьбы, и всех ожидало необыкновенное будущее. В другой родине жилось несравнимо труднее. В одной родине его товарищи и он были окружены заботой и вниманием, в другой родине люди сами заботились о себе и не рассчитывали на помощь со стороны. В одной родине ему принадлежали все города и села, заводы и фабрики, в другой родине у него не находилось ни своего города или поселка, пи своей реки или озера, даже столица страны, где жили Годоваловы, Попенченко и вернувшиеся с Дальнего Востока Гривневы, принадлежала будто только им и совсем не принадлежала ему.

Глава шестая

Где он? Дима ничего не узнавал. Пол и стены фойе вздрагивали. Медные тарелки духового оркестра оглушительно гремели над самой головой. Всюду в стремительной круговерти двигались манекены. Одни в черных мундирах при поясах с начищенными бляхами и вертикальными рядами блестящих пуговиц, в черных брюках клешах с лампасами и в черных ботинках. Волосы коротко подстрижены, затылки круты, молодые лица тверды и красивы. Другие — в платьях, кофточках и юбках, в туфлях на высоких каблуках. Подпрыгивали оформившиеся груди, стройно вырисовывались икры ног и крутые бедра, круглились ягодицы. Диме казалось, что он находится в каком-то незнакомом месте. А ведь только что он со всеми вместе шел по коридорам мимо классов и кабинетов, привычно ощущая в товарищах себе подобных.

Вот один манекен, галантно поднимая руку другого за кончики пальцев, повернулся и оказался некрасивым, черноватым Солнцевым с острым оттопыренным носиком на вогнутом лице. Прокружил мимо образцовый Руднев. Третий манекен был повернут к Диме затылком с белой полоской кожи под высоко и будто под линейку подбритыми волосами. По этому затылку и полоске кожи Дима узнал Брежнева. За ним появилась суженная в висках голова, тугие щеки с твердыми ямочками, напряженней подбородок и колонна шеи в вороте мундира — Попенченко. Быстро переступая крупными громоздкими ногами, он старательно вел свою пару. Мелькнул и тут же исчез Хватов. На миг дольше продержался Уткин. Еще дольше маячила возвышавшаяся как поплавок маленькая голова Зигзагова. Тут же танцевал и совсем непохожий на манекен сибиряк Кедров.

Но что это? Диме показалось, что танцевали все ребята. Догадка, однако, так и осталась неосознанной, оборвалась вместе с музыкой. Все смешалось. С возбужденными, искательными, сосредоточенными лицами манекены пробирались куда-то сквозь образовавшуюся толпу. Какое-то время Дима снова ничего не узнавал. Но вот мелькнуло знакомое. Скользивший по фойе взгляд вернулся к девушке со светлым понятливым лицом в простой белой кофточке, с простыми коротко спадавшими волосами. Заинтересованно поглядывая на собравшихся, она как своему что-то говорила… Брежневу. Отвечая ей, тот серьезно улыбался и поглядывал туда же.

«Так они с тех пор и встречаются», — понял Дима.

Мысль, что не только Брежнев, Руднев, Кедров, но все были с девушками, еще только витала где-то, но уже обеспокоила его.

«А вот и наши», — подумал он.

Группа ребят его взвода объединенно стояла рядом с рослой, худой девушкой с необычно ярким румянцем на длинных щеках. Он разглядел что-то похожее на жилет, чрезвычайной белизны оборчатую блузку и просвечивающий сквозь нее плоский лифчик. Девушка казалась стерильно чистой и вся светилась. Что-то там говорили и с превосходством поглядывали по сторонам Руднев и Высотин.

Когда звон медных тарелок снова оглушил Диму, привлек внимание Витус. Побледнев, он остановился перед стенкой девушек, кому-то, крупно кивнув, протянул руку. Девушка оказалась на голову выше его, но он уверенно обхватил ее за талию и повел. Последними, кого Дима увидел прежде, чем все завертелось, оказались те же Руднев и Высотин, приглашавшие девушку с румянцем на длинных щеках.

Только сейчас до него со всей очевидностью дошло, что танцевали не какие-то манекены, а его товарищи с его ровесницами. Все были с девушками, один он… Но ни с этой так задорно танцевавшей девушкой с откровенно возбужденным лицом, с чуть подпрыгивавшей грудью, со стройными удивительно подвижными ногами в туфлях на высоких каблуках, ни с другой, стоявшей рядом с ним девушкой с крупным, почти материнским телом, с крупными чертами полного лица, с приветливым взглядом, вообще ни с одной из девушек, с которыми танцевали ребята, он представить себя не мог. А он-то думал, что все у него шло нормально! Каким же наивным он оказался! Как же так получилось, что он отстал от ребят? Как вышло, что они незаметно ушли от него в уже начавшуюся для них взрослую жизнь? Неужели он такой неразвитый?

Оркестр гремел. Стены фойе дрожали. Долго стоять на одном месте и не танцевать становилось неудобно. Он переходил на другую сторону, но там его тоже замечали. И тогда он решился. Но что это? Девочки не видели его. Они воспринимали его рост, его фигуру, его лицо, его стройность и подтянутость, словом, видели в нем одного из суворовцев, но самого его не видели. Самое же странное оказалось то, что он тоже не мог разглядеть в них ничего, кроме роста, прически, фигуры и скрытого любопытства. Нет, никакого интереса к девушкам он не испытывал. Следовало как-то слишком, до неузнаваемости измениться, чтобы этот интерес возник.

Он снова прошел с ребятами в городской сквер. Одновременно всюду зажглись фонари, и длинные тени врассыпную бросились от деревьев. Фонари зажглись вовремя, через несколько минут темнота съела бы остатки дневного света.

На аллее светил единственный фонарь, главный же свет шел от ярко освещенных центральных аллей. Когда девочки разбежались в стороны, чтобы затем, как обычно, снова сойтись, он решил не отставать от той, что уходила от него. Его рука сама взяла девочку за локоть и стала удерживать. Косясь на него и не останавливаясь, девочка, однако, не возмущалась. Это удивило его. Еще больше удивило то, что она не вспомнила о подругах и осталась с ним. По тому, что она, зорко взглянув на него, не убрала руку, легшую ей на спину, он понял, что оба они хотели одного: она — гулять с каким-нибудь мальчиком, он — гулять с какой-нибудь девочкой. Теперь они шли медленно. Он наконец разглядел ее. И разочаровался. Разочаровала не сама девочка, сама она, хотя все в ней было по-девичьи приподнято и гибко, как-то вдруг стала ни при чем, разочаровали ее старенький приталенный темный пиджачок, не одной стирки белая рубашка-кофточка, темная узкая юбка, под которой виднелись высокие круглые коленки, узко и коротко ступавшие ноги без чулок в стареньких туфлях с косо стершимися каблучками. Все выглядело бедным, все казалось одетым на голое тело, все, даже необычно густые волосы, по-женски прибранные и заколотые, явно нуждалось в уходе. Она так отличалась от светлых и нарядных девочек, с какими ходили его товарищи, что он уже жалел о своем отважном знакомстве.

— Не надо к огню, увидят! — убрав его руку, переместившуюся на плечи, вдруг зашептала девушка и решительно повлекла его в сторону от людной аллеи сквера.

— Ну и что? — спросил он.

Они стали гулять где-то на границе между светом и тьмой. Девушка разрешала обнимать ее за плечи, но всякий раз, когда он уже нарочно подводил ее к освещенным местам, поспешно убирала его руку себе под локоть и решительно уводила его.

Он посмотрел на часы, подаренные ему летом родителями. До конца увольнения оставалось около часа. В таких случаях полагалось договариваться о встрече. Он не стал. И даже не спросил имени девушки.

— Мне пора, — сказал он. — До свидания.

Уже не касаясь друг друга, они шли к училищу, шли от фонаря к фонарю как по длинному коридору, когда он это сказал и оставил ее. Конечно, он мог бы на полчаса задержаться, но это уже требовало усилий. Никакой встречи состояться не могло. Что бы они стали делать? С какой стати ему избегать ребят, ходить по закоулкам и темным местам? И все же он мог поздравить себя. Знакомство оказалось не напрасным. Он убедился, что для знакомства с девушками не требовалось особой смелости. Пожалуй, и с другими девушками ему не стало бы лучше. И вообще сами по себе они были не нужны ему. Он знал теперь это твердо. Чувство вины перед оставленной девушкой ушло куда-то в глубину. Он как живых чувствовал в темноте деревья, ощущал их склоненные над головой ветки. После улицы, после глухой и темной территории училища казарма показалась ему необычно яркой. Многие ребята находились на месте. Остальные возвращались один за другим. Последний пришел Хватов. Оказалось, что он видел его девушку. Он сказал:

— Одеть бы ее, лучше всех стала бы.

Очень серьезно сказал и посмотрел не мимо, как обычно, а прямо в глаза.

Глава седьмая

Прибывших с поездом пассажиров никто, похоже, не встречал. Люди, проходившие мимо Димы, были одеты в какую-то позапрошлогоднюю одежду. Ни издалека всегда заметный отец, ни мама, которую он тоже, конечно, сразу бы узнал, не появлялись. Он не вдруг обратил внимание на остановившегося перед ним человека в потерявшем цвет пиджаке и брюках, в яловых сапогах. Высоко обнажив желтоватые зубы, человек, однако, улыбался ему по-отцовски нескладно, из-под кустистых бровей торчком глядели смущенные отцовские глаза. Наклонившись и поперек обняв Диму, отец уколол его небритыми щеками. За год отец как будто полинял и теперь ничем не отличался от людей на станции.

Окруженный низкими лесистыми горами город стоял на глине, и от этого представлялось, что земля здесь вышла на поверхность всей своей оранжево-бурой глубиной, ссохлась и покрылась пылью. По сторонам насыпных дорог выстроились длинные деревянные дома в один этаж и тянулись деревянные тротуары, у которых всегда где-нибудь оторвана доска и нельзя ступать на ее конец.

Мама встретила его оценивающим взглядом, подошла не сразу и, придерживая его за плечи, тронула щеку мягкими губами. Она тут же вернулась на кухню и заговорила оттуда:

— Ты хорошо доехал, Димочка? Ты не голоден? Может быть, ты хочешь отдохнуть?

В большой светлой комнате стало еще светлее, когда он увидел сестер. Как отец высоко обнажая зубы, вся восхищенно светилась долговязая Тоня. Худенькая, в легком голубеньком платье с короткими оборчатыми рукавчиками Оля тоже явно обрадовалась ему. Загоревший и крепкий, он, верно, показался ей лучше, чем она ожидала. Отец сел на стул у стола и, ловя взгляды сына-суворовца, улыбался ему. Ваня дожидался, когда старший брат обратит на него внимание, и, почувствовав это, Дима подошел к нему и протянул руку.

— Пойду скажу, что работать сегодня не буду, — сказал отец.

Он поднялся и вышел.

— Ты кажешься взрослым в форме, — сказала мама. — Ты стал совсем другим.

— Какой был, — не согласился он, — такой и остался.

— Нет, правда, Дима, — сказала Тоня. — Ты стал совсем взрослым. И симпатичным. Ты не смущайся.

— Я хочу пройти с тобой под ручку, — вдруг сказала Оля, обняла его за руку и неожиданно крепко прижала к себе. — Все девочки будут завидовать.

С большим носом, некрасивая, но уже оформившаяся Тоня держалась особенно уверенно. На год младше ее, с большими, как у стрекозы, глазами на маленьком красивом лице Оля, хотя все в ней только начиналось и подтягивалось, выглядела женственнее.

— А куда Ваня ушел? — спросил он.

— К ребятам побежал, — сказала мама. — Вы его совсем забыли. Он тут все ждал тебя.

— Пошел хвастаться, что ты приехал, — сказала Оля.

— А как он учится?

— Средненько. На троечки, — сказала мама. — Но лучше стал.

Дима представил себя на месте брата и пожалел его. Но помочь ему он не мог. Как ни доволен он был суворовской жизнью, ходить с братом и показывать себя перед мальчишками ему не хотелось. Он впервые чувствовал себя дома гостем. Мама, видел он, тоже не могла привыкнуть к нему, но каждым движением и взглядом была связана с сестрами и братом. Сразу приступили к приготовлению пельменей. Лепили все. Пельмени у Димы выходили круглыми и полновесными, как у мамы. Треугольными уродцами выглядели пельмени Тони, но они казались ей красивыми. Гордилась своими маленькими и тугими изделиями Оля. Ваня старался, но получалось что-то широкое и плоское, как у отца. Потом все сидели за праздничным столом в большой комнате.

— Кх-кх-кх!.. — поджав подбородок к груди и наливаясь кровью, засмеялся отец, когда Тоня, прикрыв опаленный рот ладошкой, стремглав бросилась на кухню к ведру выплюнуть начиненный перцем пельмень.

— Такой же противный остался, — сказала она Диме, вернувшись и все еще обмахивая выпрямленной ладошкой опаленный рот.

— Когда ты успел, никто не видел, — сказала мама.

Отец еще кхыкал, но, выпив очередную рюмку водки, сам закусил оказавшимся в пельмене углем.

Теперь смеялись все, кроме него.

После ужина играли в карты. Отец выигрывал и торжествовал.

Пришло время что-то делать. В конце концов, всем дома хватало своих забот. Оля отправилась к подруге. Тоня вдруг подняла на Диму глаза и улыбнулась какой-то своей тайне.

— Ко мне сейчас подружка придет, — сказала она и теперь уже больше ему, чем себе, снова улыбнулась. — Ты только не влюбись.

— Почему это я должен влюбиться? — удивился он.

— Она такая строгая девочка. Она такая симпатичная, носик тоненький, так смеется носиком, ты обязательно влюбишься! — уверенно говорила Тоня.

— А кто она?

— Она немка и татарочка одновременно, ты точно влюбишься, — окончательно решила сестра.

— Немка? Вот уж в кого не влюблюсь. Они все рыхлые, толстые, пористые…

— Перестань-ко, перестань выдумывать! — обиделась сестра. — Она не такая, она аккуратная. Всегда так говорят, когда влюбятся.

Тоня сейчас и слушать не хотела его.

Странная уверенность сестры задевала его. Это всегда невольно разделяло их. При всем том Тоня была доверчива.

— Ты до нас не допрыгнешь, — два года назад провоцировал он.

Прыгнуть требовалось всего метра на полтора, и, конечно, Тоня должна бы заподозрить неладное, но она не заподозрила, разбежалась и прыгнула. Они с Ваней расступились, и она угодила прямо в свежую коровью лепешку. Поскользнувшись, она проехала на лепешке по траве еще метра полтора и обиделась.

Теперь она тоже что-то путала. Ее подружка вряд ли могла понравиться ему, если нравилась ей.

Немного еще проулыбавшись с сестрой, он вышел во двор. У двухэтажного деревянного сарая стояли козлы для пиления дров и круглый толстый чурбан. Справа сколоченный из вертикальных досок темный забор отделял соседний двор и выходил к низенькому штакетнику, тянувшемуся вдоль тротуара улицы. Въезд и вход во двор находился слева.

«Вот где они теперь живут», — подумал Дима.

Он оглядел двор. Представилось, что уже жил здесь не временно, а годы. Какой-то смысл имелся и в такой жизни. Мелькнула догадка, что через десять, через двадцать лет и стариком он, наверное, вот так же будет все видеть и чувствовать. У козел он увидел ржавую металлическую шестеренку, и знакомое желание что-то поднимать, бросать, преодолевать пробудилось в нем. Шестеренка оказалась не легче спортивного ядра для мужчин, и он, проведя черту на площадке между домом и забором, стал как ядро толкать неудобную штуковину. День подходил к концу. Розовых, палевых, оранжевых тонов свет исходил, казалось, не от клонившегося к близкому лесу солнца, а так светился до самого неба сам воздух. Всюду разливалась тишина. Ядро-шестеренка звучно падало в мягкую землю и сотрясало стену дома. Все пространство вокруг тоже вздрагивало. Вдруг послышался и стал приближаться перестук каблуков по тротуару.

«Она!» — подумал он.

Оказывается, что он все же ждал подругу сестры. Едва она появилась, он тут же как ни в чем не бывало толкнул шестеренку. Земля и воздух снова звучно содрогнулись, а девочка мельком взглянула на него. Но почему он так заволновался? Лоб и виски опалило. Лишь мгновение, лишь краем глаза видел он небольшую крепкую фигурку, бордовое платье, и это крепкое, бордовое, женственное отозвалось в нем. Но она ли это? Если она… Раздававшийся на всю улицу перестук прекратился. Девочка сошла с тротуара. Подобрав шестеренку, он приготовился к толканию.

Домой он пошел не сразу. Пусть они там готовятся к экзаменам в техникум. Но ни двор, ни сгущавшееся в один оранжево-бурый тон свечение вокруг, ни толкание шестеренки уже не удерживали его. Неужели сестра права? Он с удивлением понял, что давно, оказывается, готов был влюбиться, не обязательно в эту подругу сестры, а вообще. И он уже надеялся. Ничего в девочке не оттолкнуло его, ничто не воспротивилось в нем. Шестеренка сорвалась с руки и угодила в стену. Стена отозвалась на все пространство вокруг.

Девочки сидели в большой комнате за столом и решали задачки.

— Здравствуйте, — сказал он гостье и прошел к дивану.

Девочка покосилась на него. Подол платья спадал с ее круглых сдвинутых коленок и почти касался бордовых, как платье, босоножек на нижней перекладине стола.

«Ну как, а ты говорил!» — всем видом своим откровенно торжествовала Тоня.

«Ничего особенного», — отвечал он ей глазами.

«Ты это нарочно говоришь», — не веря ему, тоже глазами отвечала сестра.

— Это Света, моя подруга, познакомься, — сказала она.

Он улыбнулся. И понял, что девочка тоже ждала его.

«Так вот он какой!» — подумал он о себе, встретившись взглядом с гостьей.

«Вот и попался! Я говорила!» — украдкой уличала его сестра.

«Девочка хорошая, но это еще ничего не значит», — мысленно отвечал он.

Но какой неожиданно удивительной виделась ему слитная наклоненная фигура, загоревшее лицо, каштановые волосы, свернутые на затылке двумя косами, особенно же большие, как бы выдвинутые глаза, незаметно для сестры вдруг улыбнувшиеся ему.

— Что, не получается? — спросил он.

Он поднялся, подошел к столу, быстро решил им несколько задач и, объясняя, невольно касался плеча девушки. Каждое прикосновение рождало что-то необыкновенное, и хотелось повторить и продлить его.

— Теперь мы сами, — сказала сестра. — Нам нужно самостоятельно решать.

— Иди, — сказала ему и Света.

Сказала, уже признавая его своим, сказала, уже уверенная в том, что он подчинится, и, нажимая ему крепкой ладошкой на плечо, отправила его.

Но заниматься они не могли. Он явно отвлекал их.

— Ну как? — проводив подругу, спросила сестра.

— Ничего, — ответил он.

— Ничего?! Да ты уже влюбился в нее! — возмутилась сестра. — Она очень хорошая девочка.

А ведь еще утром он ничего не ждал от каникул. Очередное место, где теперь жили родные, становилось привычно чужим. Он почти физически ощущал свою природную обособленность и отдельность. Близость к родным сама по себе не делала его таким уж счастливым, хотя и мама, и отец, и сестры считали, что как раз он больше, чем они, должен быть всем доволен.

Оля уговорила его. Пошли прогуляться все четверо. Оля шла с ним под ручку, Тоня чуть впереди, тротуар был узок, а брат уходил вперед и оглядывался. Солнце повсюду наводило яркий глянец. Деревянные тротуары сменились асфальтированными. Центр города оказался небольшим и почти безлюдным. Здесь находились длинная двухэтажная деревянная школа, в которой учились сестры и брат, за школой сквер, за сквером маленькая площадь, за площадью побеленное двухэтажное кирпичное здание с колоннами фронтона и деревцами по сторонам. Прогуляли около часа. Сестры были довольны, что их видели с необыкновенным кавалером. Он же был удивлен и тем, что они так довольны, и тем, что чувствовали себя в этом городке как дома, и тем, что считалось здесь центром.

Он еще ни о чем не подумал, не успел даже сообразить, что означал бордовый цвет и ладная фигурка, а сердце уже раскачалось. Чувство взошло яркое, цветное и свежее. Она!

Все в девушке, оставаясь на вчерашних местах, выглядело еще заметнее. Она оказалась чуть меньше ростом, чем запомнилась ему, как-то очень кстати меньше. Он разглядывал девушку снова и снова, но делать это открыто было нельзя, что-то наплывало, становилось все ярче и начинало кружить. Да и сестры сразу бы поняли все. Девушка тоже, видел он, никак не отмечала его. Может, вчера ему только привиделось? Но нет, вот и она взглянула на него. Взглянула сначала мельком, потом подольше, затем уже как вчера, не скрывая, что он по-прежнему интересен ей.

Никогда не ощущал он себя так замечательно и странно. Он разделился как бы на несколько вниманий. Не забывая уверенно улыбаться, то есть быть таким, каким, видимо, нравился сестрам и Свете, стараясь не выдать возбуждения, внутренне он был обращен к девушке. Ее прямой и ровненький нос с четко выраженными крылышками, ее выразительные глаза — все было ни хорошо, ни плохо. Но почему тó, что так обыкновенно у других, каким-то образом становилось необыкновенным у нее? Он не мог бы назвать ее красивой, но таких он еще не встречал. Ему оказывалось все равно, играть ли во дворе в волейбол или дома в лото, просто где-то быть и что-то делать или совсем ничего не делать и нигде не быть, лишь бы рядом находилась она. Он не видел, откуда вдруг появился волейбольный мяч, как оказалась в их компании какая-то смущавшаяся его девочка и какой-то Борис. Впрочем, Борис немного насторожил. Серьезный и обязательный, внешне чем-то походивший на Игоря Брежнева, он мог понравиться Свете больше. Несколько успокаивало, что в волейбол он играл похуже, а его рослому телу явно недоставало силы, шестеренка приземлялась у него почти в два раза ближе.

— Пойдем купаться? — предложила Тоня.

Но это не сестра, а Света решила сводить Диму на пруд.

— Надень что-нибудь, чтобы комары не искусали, — сказала Тоня.

Но это тоже подсказала ей Света.

Утреннее солнце светило горячо, искристо и чисто, но тени еще хранили ночную прохладу. Идти предстояло несколько километров по лесу. Шли тропой по просеке, заросшей кустами и высокой травой. Становилось жарко. Иногда с шумом набегал ветер, прижимая густые, как кусты, ветви деревьев. Всякий раз, однако, вокруг надолго стихало и нагревалось. Теснили запахи цветущего разнотравья. Пахло не укропом, не тмином, не земляникой, но так же резко, душно и сильно. Небо над ними оставалось высокое и тихое. Тихо было и на тропе, хотя лес по сторонам шумел непрерывно и слитно. Света сняла кофту. В стареньком без рукавов выцветшем платье она стала непривычно домашней. Сняли верхнюю одежду сестры и тоже оказались в коротких стареньких платьях без рукавов. Головка, шейка, тоненькие белые руки Оли были прелестны.

— Ты что не снимаешь, жарко же? — сказала Тоня.

Он снял. Борис без рубашки выглядел предпочтительнее.

Лес, теперь больше хвойный, чем смешанный, вдруг стал редеть и терять зелень. Тропа привела их к дороге, сложенной из поперечных, кое-где расщепленных, кое-где проломившихся, но по большей части еще целых тонких бревен. По ним и пошли. Зелень скоро совсем кончилась. Солнце теперь ослепляло, и среди обгорелых серо-пепельных стволов стало жарко, как у топки. Оказалось, что пруд, куда они шли, образовался на месте взрыва склада боеприпасов. От стволов и сейчас, через много лет после взрыва, несло легкой гарью.

Открывшийся перед ними пустырь казался перепаханным и захламленным. Пруд был метров тридцать в поперечнике, с развороченными оранжево-бурыми берегами. Кроме расщепленных, обломанных стволов и обнаженных корней и корчевника, ничего вокруг не осталось. Не очень-то хотелось купаться здесь.

Однако разделись. В купальнике Света оказалась неожиданно крупной, с развитым телом, грудью и бедрами, и это смутило Диму. Получалось, что он, во многом еще мальчишка, ухаживал за женщиной. Получалось, что все, что бывает между мужчиной и женщиной, уже начиналось между ними. Он вдруг почувствовал, что не мог бы обнять эту девушку-женщину, вообще не готов к тому, что как бы навсегда соединяет мужчину и женщину.

— Оль, тебе надо больше есть, — сказала Тоня.

— Не надо, — возразила Оля. — Что я буду с вашими сиськами делать?!

— Олька, бессовестная! — закричала, вся порыжев, Тоня.

Смутилась и Света, совсем немного смутилась и взглянула на Диму. Он отвел взгляд, но видел, как она тут же вступила в пруд, за нею, поднимая подбородок и опускаясь на воду грудью, скользнула Тоня, а Оля, резко присев и погрузившись в воду по плечи, крикнула:

— Дим, плывите к нам!

Потом они обсыхали на берегу. Снова полезли в пруд и снова обсыхали. Стали одеваться. Увидев Свету, уменьшившуюся и похорошевшую в платье, он почувствовал облегчение.

На следующий день Дима с удивлением обнаружил, что стал нравиться Свете больше. Оба понимали, что это ради нее он поддерживал компанию, что это больше к нему, чем к подруге, приходила она. Ему нравилось, когда она, подобрав ноги к груди и как бы невзначай поглядывая на него, сидела с сестрами на лестнице сарая, и подол бордового платья длинно спадал с ее сдвинутых колен. Ему нравилось, что она (Дима узнал это от Тони) любила отца и недолюбливала мать, что дома все держалось больше на ней, чем на матери, изменявшей мужу. Ему нравилось, что и в школе она была активна и принципиальна, выдавала лентяев, списывавших у товарищей домашние задания, ругала их на комсомольских собраниях. Ему нравилось, что она собиралась поступать в техникум. Только так, представлялось ему, и следовало жить: хорошо учиться, куда-то обязательно поступить, закончить и ни от кого не зависеть. Наверное, и он потому нравился ей, что не походил на тех, кого она ругала в школе, и являлся в ее глазах всячески примерным сверстником.

— Дим, ты не влюбись, — говорила Оля.

Он отсмеивался, сам не верил тому, как хорошо все складывалось у него. Играя в волейбол, он возбуждался. Ему доставляло удовольствие неожиданным пасом застать врасплох смирную смущавшуюся его девочку, заставить ее вздрогнуть, нелепо взмахнуть руками. Еще большее удовольствие, едва ли не наслаждение испытывал он, направляя мяч Свете. Он давал ей такой аккуратный и точный нас, что ей оставалось только красиво поднять руки.

— Ты все-таки не влюбляйся, Дим, — настаивала Оля. — Ты лучше ее.

Но поздно. Все давно всё заметили. Борис куда-то исчез. Перестала выходить к ним и смущавшаяся его девочка. Но что это! Света избегала его, становилась все неприступнее. Тоня украдкой посмеивалась над ним. Нет, он не перестал нравиться. Его просто держали на расстоянии. Он не понимал причин странной перемены. Ему казалось, что то, что происходило между ним и девушкой, должно продолжаться и расти. Вообще все хорошее в жизни обязательно должно продолжаться и расти.

Девочки решили сходить в лес. Это делалось ради него. Отправиться задумали на весь день. Там и пообедать, развести костер и сварить пшенную кашу с сахаром.

Порывы теплого ветра зарывались в чащу. Ветви деревьев раскачивались. Шумело то в одном, то в другом месте. Потом шум доносился только сверху. Малинники часто оказывались пустоцветом. Да и крапивы в них росло больше. Как ни избегала его Света, ему удалось застать ее одну. У малинника было жарко и душно. Света провела ладошкой по лбу, затем, сжав губы, сдула с лица выбившиеся из-под косынки волоски.

— Устала? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — А тебе что!

— Света, подари мне свою фотокарточку?

— Зачем?

— На память.

— Нет.

Он будто налетел на что-то и ударился. Сразу захотелось вернуться домой. Все было кончено. А он на что-то там надеялся! Какой же он дурак!

Лес вокруг полого поднимался и редел. Под ногами трещали ветки и сучки. Их окружали почти одни сосны. Здесь остановились. Девочки развели костер и повесили над ним котелок. Костерок дымил, язычки огня чернили дно. Света и Оля собирали валежник. Тоня с воспаленным лицом стояла над костерком. Дима тоже куда-то пошел. Прошел он совсем немного, как в образовавшемся просвете между соснами увидел похожую на огромный карьер красновато-бурую долину с выстроившимися на дальней окраине рядами домиков. Он повернул назад и не узнал леса. На середине крутого склона сосны напоминали людей, поднимавшихся в гору. Куда идти? Он направился к соснам. Подъем кончился, и он остановился. Сосны тоже будто остановились. Неужели он заблудился? Не хватало еще, чтобы его искали. Крикнуть? Но он не мог уйти далеко.

— Тебя ищут. Ты куда ушел? — сказала Тоня.

— А где они? — спросил он.

Он услышал голос Оли, а где-то дальше кричала Света.

— Света переживает, — сказала Тоня. — Думает, что ты заблудился.

— С какой стати? — сказал он. — Наверное, пора домой?

— Сейчас каша будет готова.

— Ладно. Ты только не говори сразу, где я, — попросил он.

Он залез на сучковатую сосну. Забравшись почти на самую верхушку, он увидел оттуда еще одну красновато-бурую долину, продолжение прежней. Там, наверное, находился их город.

— Он здесь! — крикнула Тоня.

Видеть все сверху было интересно. Отыскав его почти у самого неба, Оля крикнула:

— Ты почему ничего не сказал? Мы беспокоились.

Вернулась Света и полезла к нему.

— Что ты так далеко ушел? Ты же в первый раз в этом лесу, мог заблудиться, — встревоженно сказала она.

Он вдруг воспрял духом, смотрел весело и уверенно, улыбался.

— Не мог, — сказал он. — Зачем ты полезла сюда? Упадешь. Даже поцарапалась. Вон три царапины на плече!

— Что, уже подсчитал? — сказала она.

Так вот, оказывается, как! Так вот как она снова обошлась с ним! Но он еще улыбался. Защищался улыбкой.

— Каша готова! — крикнула Тоня.

Они слезли. Никакой каши ему не хотелось. Ничего ему больше не хотелось. Он стал бродить вокруг.

— Ты что не ешь? — спросила Тоня. — Мы тебе оставили.

Она и Света тушили костерок.

— Не хочется, — сказал он. — Дома поем.

— Дим, поешь, — попросила Оля и зашептала: — Ты не переживай. Ты лучше ее.

Он съел целую ложку затвердевшей каши. Это было все, что он мог заставить себя сделать для Оли.

Он уезжал. Отец улыбался неловко и, казалось Диме, виновато. Только встречая и провожая, отец так улыбался ему. За все лето они ни разу не поговорили по душам. Всякий раз, когда к этому подходило, отец откладывал разговор на потом. Но если отец как будто оказывался виноват перед ним, то перед Ваней Дима сам чувствовал себя виноватым. За каникулы он так и не нашел времени для брата. На лице Вани все время держалось такое выражение, будто он все еще ждал старшего брата, будто что-то дарил ему, а тот не брал, и теперь Ване это тоже стало не нужно. У всех братья как братья, а у него! И проще, и сложнее было с мамой. Проще потому, что она оставалась спокойной за него, если видела, что он доволен. Сложнее потому, что его переживания она относила на свой счет. За несколько дней до отъезда он уже ловил на себе ее вопрошающие взгляды.

Но для него каникулы закончились еще раньше, на следующий день после проводов Тони и Светы в техникум. Без Тони дома стало пустовато. Рано проснувшаяся Оля встретила его какой-то новой улыбкой и каким-то новым взглядом. Прежде делившая его с Тоней, она теперь стала внимательна к нему за двоих. Никогда еще они не были так близки. Вот ее-то Дима любил по-настоящему.

И все же подавляющим чувством его оставалось разочарование. Так многообещающе начавшееся лето закончилось ничем. Ничего не меняло то, что он все-таки нравился Свете, и на вокзале, на минуту оставив родителей, она впервые сама подошла к нему.

— Я тебе напишу, обязательно напишу, Дима. И вышлю фотокарточку, — сказала она. — Ты ответишь?

И потом все поглядывала на него, только на него, по существу, и смотрела. Но разве такого уже не происходило? Сколько раз, заметив, что он расстроен, она обнадеживала его виновато-обожающим взглядом, и он снова начинал искать близости с ней. Нет, еще никто так не унижал его.

«Что в ней такого?» — спрашивал он себя.

Часто и мелко опадавшие и вздувавшиеся при смехе крылышки ее тонкого ровненького носа, по-птичьи мелодичные звуки, каких он никогда не слышал, то, какой он увидел ее во время купания, скорее вызывали в нем странные затруднения, чем нравились. Тем обиднее было, что она не считалась с ним. Каждый день Дима сначала чувствовал себя оскорбленным, потом радовался, что никто больше не будет помыкать им. Ему уже представлялось, как он садится в поезд, разглядывает за окнами свою бесконечно разнообразную страну. Мысленно он уже подходил к проходной, встречал ребят. И снова был свободен. С каждым днем он освобождался все больше.

В училище он забыл о Свете. Что могло быть лучше, чем снова находиться среди ребят! Если бы не письмо, он и не вспомнил бы о своих летних переживаниях. Энергичные строки не находили в нем отклика, Света же не сомневалась в его чувствах к ней. Она так была уверена в этом, что он невольно возмутился. С него хватит! Где она была раньше? Он не ответил. Она была изумлена, сердилась, возмущалась, отчитывала его: «Ты что ж это, а?! Ты почему же это так делаешь?! Не смей этого делать! Отвечай сразу!» Почти половина ее нового письма была заполнена восклицаниями. На какое-то время он почувствовал, что в том, что произошло между ними летом, содержалось что-то настоящее, что-то такое, что одно, может быть, имеет значение в жизни. Но он все равно не ответил. Когда-нибудь с какой-нибудь другой девочкой и у него выйдет все самым лучшим образом, без мучений и постоянно унижаемого достоинства.

Руднев и Высотин выходили в город будто только для того, чтобы показать себя. Под стать смотрелись их девушки. Особенно уверенно держался Руднев. Стройные высокие девушки как бы подчеркивали его суворовские достоинства.

— Мартышки! — как-то назвал он девочек Хватова. — Мелюзга!

Тем и в самом деле недоставало породы.

— Крестьянка! — сразу определил он и грузноватую, широкую в шее девушку Уткина, пришедшую в училище на танцы.

Когда, проявляя внимание к Уткину, девушку приглашали, ее крупное лицо оживлялось, глаза наполнялись доброжелательностью и светом. Поджарый Уткин выглядел рядом с нею стеснительным женихом. Девушка будто выдавала его самые серьезные намерения.

«Вот какие ему нравятся», — подумал Дима, но не удивился.

На этот раз он подумал о Тихвине, предупредительно поглядывавшем на полненькую девочку с малиновыми щечками и капризными сиреневыми глазками.

Ни с одной девочкой, с которыми гуляли ребята, Дима по-прежнему представить себя не мог.

— Пойдем с нами, — предложил Годовалов и тут же доверительно сообщил о Попенченко: — Ему тут одна понравилась. Он не хочет, чтобы Зудов ходил с нею.

Девочек оказалось трое, ребят тоже трое.

— Ты побудь с ней, — увидев Диму, попросил Попенченко. — Не хочу, чтобы с ней гулял кто-то другой. Мне в одно место надо. — Он представил: — Познакомься, Валя. Это мой друг.

Они прогуляли, наверное, около часа.

— Ты что все время оглядываешься? — спросила девушка.

— Неудобно. Они подумают, что мы специально уходим.

— Ну и пусть. А ты не хочешь?

— Неудобно. Валера мой товарищ, — сказал Дима.

— Почему у вас, кто первый познакомился с девчонкой, тот и ходит с нею? И никто не должен мешать ему. А если он мне не нравится? Мне с тобой лучше.

Она потянула его за руку, державшую ее локоть, и это движение, как и неожиданное признание, польстило ему. Но как так сразу взять и уйти? И почему она решила, что нравится ему? Ее рыжеватые волосы были густы и по-женски взбиты, светлые, но пестрые, как ягоды крыжовника, зеленоватые глаза смотрели открыто и призывно.

— Он мой товарищ, — повторил Дима.

— Глупое товарищество, — сказала девушка.

Дима промолчал. Не мог же он сказать ей, что дело не в одном товариществе, в котором все-таки тоже имелся смысл. Все в девушке представлялось замечательным, пока она являлась подругой его товарища, но после ее признания он уже не был уверен в этом. Да и что они стали бы делать? Рассказывать о прочитанных книгах? Целоваться?

И все же нравиться самому было приятно. И просто так ходить по теплому зеленому городу без теней, ощущать едва заметное шевеление листвы деревьев и какую-то будто одну и ту же ветку над головой тоже было приятно.

Их нагнали. Попенченко взял девушку под руку, а Годовалов, задержав Диму, сказал:

— Валера говорит, что пригласил тебя ненадолго, а ты пристал и не отстаешь.

— Почему он не подошел? Я ждал.

— Он говорит, что ты пристал. Вон, говорит, идет с ней, бессовестный.

Нет, если бы не ребята, Дима вообще не думал о девочках.

«О чем они разговаривают, что им так интересно?» — иногда спрашивал он себя и чем больше, случайно оказываясь в компаниях, узнавал об этом, тем меньше девушки интересовали его.

— Зайдем к Таньке, — предложил Руднев.

Танька оказалась знакомой Диме по танцам в училище худой и рослой девушкой с ярким румянцем на длинных щеках. Она сразу засобиралась.

— Куда пойдем? — спросила она на улице и как своих взяла их под руки.

— Погуляем просто, — сказал Руднев.

Дима незаметно поглядывал на девушку: необыкновенно чистое лицо, румянец натурален, очень свеж взгляд. Распахнутый плащ, шелковистый шарфик, платье по фигуре, полупрозрачные чулки на худых, почти без икр ногах в туфлях на низких каблуках — все будто всегда было новым. Такой чистоты и свежести, такой стерильности он еще не встречал. Но больше всего удивило то, как сразу, без раздумья она отправилась с ними.

— Мы уже готовимся к параду, — сказал Руднев.

— Вам очень идет форма. Вы в ней такие красивые, — поддержала девушка. — Вам, наверное, интересно заниматься, учиться, да?

Дима снова взглянул на нее. Она и в самом деле верила в то, что говорила.

А Руднев продолжал рассказывать обо всем, что делалось в училище. Дима и на него взглянул с удивлением. Тот тоже явно считал, что они, суворовцы, жили чрезвычайно интересной жизнью.

— Тебе она нравится? — спросил Дима, когда они проводили Таню домой.

— Хорошая девчонка, — ответил Руднев.

Только и всего?!

Нет, Дима не завидовал ребятам, гуляющим с девушками. И никакой своей девочки у него быть не могло. Что бы он мог предложить ей? Куда повести?

Глава восьмая

Что-то с ним все-таки происходило. Он вдруг замечал в училищном сквере травинки, тонкими лезвиями пробивавшиеся сквозь сухую и твердую, как камень, землю, замечал странно, будто в том, как они росли, заключался весь известный ему смысл жизни и никакого другого смысла попросту не существовало. Его взгляд невольно задерживался на каком-нибудь клене или тополе, на отражавшей солнце раскаленной лавке, на всеми захламленном месте во внутреннем дворе главного здания или в кустах всего в одном шаге от центральной аллеи, но видел будто не дерево вовсе, не лавку, не солнечный блеск, не всеми забытое место, а смыслы. Мысленно он все время куда-то перемещался, видел все со стороны, и его личная жизнь почему-то переставала иметь значение. Да и была ли у него личная жизнь? Нельзя же назвать личной жизнью то, что он делал. Это была общая жизнь. Таким же общим представлялось и будущее. То, что он станет офицером и будет служить на границе, в конвойных войсках или войсках связи, еще ни о чем не говорило. Не составляло труда представить себя в лейтенантской форме, но как отличить этого лейтенанта от всех других лейтенантов?

«Какие-то мальчишки и девчонки бегали и кричали…»

Слова из письма императрицы мужу Николаю Второму о революционных событиях в Петрограде.

И это о рабочих, о взрослых людях, возмутившихся самодержавием. Он видел этих людей из окон дворца глазами императрицы. Эта стерва сама, наверное, чувствовала себя девчонкой. И эта девчонка вместе со своим мальчишкой управляла, а остальные подчинялись.

Только на миг возмутился Дима, но… что-то за этими словами стояло. Не только то, что хотела сказать историчка Нина Сергеевна и чем возмутился он. Все люди в каком-то смысле в самом деле являлись мальчишками и девчонками… и суворовцы… и офицеры… и начальник училища…

Подобные мысли не однажды приходили в голову. Прежние ощущения полноты жизни возвращались реже. Каждый день он чему-то радовался, но странно радовался, не сегодняшний он сегодняшнему дню, а вчерашний он вчерашним радостям.

Дима словно куда-то перемещался. Он вдруг начинал воображать себя кем-нибудь из ребят, то есть жил тем же, чем жили они, так же, как они, все чувствовал и проводил время. Это даже нравилось ему. Впрочем, с Тихвиным воображать ему ничего не приходилось. Однажды они провели вместе два очередных дежурства, несколько дней кряду ходили на занятия в физический кружок, недели две учились переплетному делу. Вновь проникшись к Диме самыми дружескими чувствами, Тихвин угощал его сладостями из родительских посылок. «Потом еще поедим», — говорил он и относил посылку, ящичек, коробочку или узелок, обшитые тонкой белой материей, на хранение старшине в каптерку.

В другой раз, воображая себя Попенченко, Дима ходил на тренировку, и все ему удавалось. Он довольно легко всех побеждал, хотя поначалу соперники оказывали сопротивление. Он знакомился с девочками, не всегда нравился им, но был убежден, что девочки, которые предпочли ему его товарищей, обманывались. Вообще, девочки были странные существа. Какой-нибудь Млотковский или дохляк Левский мог понравиться им больше. Поэтому всегда следовало быть бдительным. А недавно Бушин, Зудов и он, Попенченко, подрались в городе с гражданскими ребятами. Сильные и неробкие, втроем они чувствовали себя непревзойденными. Кто посмел бы соперничать с ними! Драка началась из-за задиристого Зудова.

— За мной! — крикнул Попенченко, потому что они вдруг оказались против окруживших их десятка парней, к которым все время кто-то еще присоединялся.

Так они бегали, в затылок один другому, раздавая удары налево и направо, пока в образовавшейся толпе нельзя стало разобрать, кто с кем дрался. Раздались и приближались милицейские свистки. Им удалось вырваться из толпы в самый последний момент.

При виде Высотина Дима невольно переносился в его мечты, то есть видел себя блестящим офицером. Жизнь становилась как бы чьим-то личным разрешением, как бы очередной, а за нею еще одной командой. Всех учить, со всеми заниматься спортом и держать будущих подчиненных в боевой готовности собирался Уткин. Как всегда, ни в чем не сомневался Руднев, знал, что такие, как он, были нужны.

Так, то одним, то другим воображал себя Дима. И продолжал эти странные игры до тех пор, пока не понял, что ни за кем больше не тянуло его.

А ведь совсем недавно он жил с ребятами одной жизнью и, в сущности, не знал, где кончался он и начинались они. Какая-то отдельная своя жизнь едва представлялась ему. Да что это такое — своя жизнь? Нечто замкнутое и ограниченное. Это был, наверное, самый безмятежный период их суворовского существования. Не имело значения, что происходило раньше, что позже… Дни сходились в один длинный прерывистый день. Время ощущалось как пространство, которое следовало заполнить. Как ни тесно было, места хватало всем. Едва ли кто из них задумывался о будущем, как никто и не сомневался в нем. Все знали, что как бы строем перейдут из одного училища в другое и пойдут еще дальше. Дима никого не предпочитал. Проводить время с кем-нибудь одним, двумя или даже группой тоже означало как бы ограничивать себя. Интереснее и лучше было жить со всеми.

Теперь же он явно отделялся от ребят. Как ветвь от ствола, он будто вырос из них и тянулся в неведомую сторону. Иной становилась и общая жизнь, то есть она как бы оставалась, а они, как ветви дерева, расходились все дальше. Они были одно, общая жизнь — другое.

Глава девятая

Все началось год назад, в тот, несмотря ни на что, самый безмятежный период их существования. На уроке химии в дверь просунулась голова дневального.

«Что ему надо?» — подумал Уткин.

Он не любил, когда заглядывали. Особенно не любил, если при этом не обращали внимания на преподавателей, да еще переговаривались. Больше всего не любил, когда дежурные не дожидались перемены, а сообщение оказывалось несрочным.

«Что он так долго?» — подумал Уткин.

Голова дневального все еще торчала в двери. Глаза, однако, не улыбались, взгляд никого не искал, он что-то говорил Маргарите Александровне, а сидевшие ближе к двери ребята странно внимательно слушали его. Не успев открыто возмутиться, Уткин вдруг сам превратился во внимание.

Дима тоже что-то услышал. Еще ничего в нем не сдвинулось с места, но кто-то в нем уже обо всем догадался и не удивился, почему Маргарита Александровна, немо и некрасиво открыв рот и задохнувшись, стремглав бросилась вон из класса. Дневального задержали. Пока он уже громко рассказывал, все молчали. Потом стали спрашивать:

— Где? Когда? Как узнали?

Умер Сталин…

Дневальный пошел сообщать известие в другие взводы. Все продолжали сидеть, взглядами делясь новостью. Когда Млотковский, что-то доставая, перегнулся через стол, на него посмотрели все сразу.

— Пойду посмотрю, — сказал Хватов.

Оп тут же вернулся, сообщил:

— Все на занятиях.

Умер Сталин… Известие казалось неразделенным. Оно будто все время объявлялось заново. Из классов не выходили до самого звонка.

Но и после звонка идти оказалось некуда. Ходили вокруг да около, будто искали себе какое-то место. Зажав нос белым платочком, сутуловатой походкой, ни на кого не глядя, прошла по коридору историчка Нина Сергеевна. Появление во взводе Голубева никого не удивило. Он вел себя точно так же, как они: смотрел на суворовцев и будто тоже искал себе какое-то место.

— А что мы теперь будем делать? — спросил его Дима.

— Будете заниматься.

Звонок и в самом деле раздался. Вошла преподаватель русского языка и литературы Надежда Андреевна. Она не прошла к столу, как это обычно делала, а, не здороваясь с классом, остановилась у двери, поднесла скомканный платочек к лицу, стала вытирать им свои черные глаза и высмаркивать отекший покрупневший носик. Она проделала это несколько раз и с воспаленными веками прошла и села за стол. Но успокоиться ей не удалось. Взглянув было на молчавший класс, она поставила руки локтями на стол и тут же принялась опять вытирать глаза и высмаркивать носик. Голова ее, как всегда, держалась неподвижно и высоко, маленький подбородок вжимался в подушечку шеи, пальцы комкали платок. Такой и застал ее Голубев.

— Извините, Надежда Андреевна, — сказал он тихо. — Всем в клуб, — так же тихо объявил он.

Надежда Андреевна поднялась и вышла.

В зал входили при полной тишине, сопровождавшей их от самого класса. Шесть рот входили почти одновременно, а за красным столом на сцене уже находились начальник училища, его заместитель, начальник политотдела, командиры рот, старшие преподаватели, весь обычный президиум без суворовцев. Слышался шорох движений и стуки придерживаемых сидений.

— Почтим…

Через годы, навсегда прощаясь с близкими, они вот так же и еще безысходнее будут переживать свои утраты. Широкими пальцами убирал из глазниц слезы Тихвин. Дима тоже не выдержал и посмотрел на Попенченко: лицо мокрое, взгляд напряженный. Но не одни они стояли с такими лицами. Те, кто не плакал, смотрели неестественно блестящими глазами. Замер, весь ушел в себя Витус. Напрягся, побурел Уткин. Со скорбным значительным видом уставился в точку перед собой Хватов. Глядя на всех, забеспокоился, заозирался Млотковский. Напряжение, однако, проходило. Плакать перестали почти одновременно. Глаза смотрели светло и облегченно. Чувствовали, что стояли долго.

Умер Сталин…

Когда-то он, как все люди, должен был, конечно, умереть. Об этом просто не думали. Это через четверть века Дмитрий Николаевич Покорин будет ждать смерти одного человека, потому что человек тот был уже давно мертв, хотя и ходил.

Когда-то Сталин должен был, конечно, умереть. Но не сейчас. И не завтра. Потому что еще много требовалось сделать в стране, во всем мире. Потому что им всем предстояло еще вырасти, стать самостоятельными.

Теперь кто-то в Кремле лежал мертвый. Но мертв он был только там, а везде, где его не было, он жил. Умер тот, кого они не знали, жил тот, кого они знали.

Это была странная смерть. Это не была смерть какого-то человека. Люди умирали не так. Они умирали совсем. Так умирал дед Димы. Так погибали люди на фронте. Так умирали все. Теперь кто-то умер, но то, что было для всех Сталиным, не умерло. По-прежнему оставались училище и они, суворовцы. По-прежнему оставались вся страна и весь мир. По-прежнему следовало к чему-то стремиться и чего-то добиваться.

Это была странная смерть. Она была, потому что в Кремле лежал мертвый человек, лежал один, как все мертвые, и ее не было, потому что они оставались прежними, такими же, какими были, когда будто не они, а Сталин в них все за них делал, всего хотел, ко всему стремился.

На траурный митинг через несколько дней училище выстроили на центральной аллее. Роты заняли места, с которых обычно отправлялись на парад. Ждали выступлений руководителей государства по радио. Что-то они скажут?

Голоса из громкоговорителя разносились по всему училищу.

— Молотов чуть не заплакал, вы слышали? — сказал Гривнев, когда, возложив цветы, десятки венков, к гипсовому изваянию Сталина недалеко от беседки, роты расходились.

Что же теперь будет? Знали ли на самом верху, что нужно делать? Успел ли Сталин сказать им об этом? Все в училище чего-то выжидали. Утратил свою представительность полковник Ботвин. Рядовым старшим офицером держался начальник училища. Еще меньше были заметны остальные. Все странно уравнялись. Офицеры знали не больше того, что знали суворовцы, и молча ходили со своими взводами, чего давно не делали. Как привязанный ходил за взводом Траат. Пупку впору самому было стать в строй. Тихо командовал Голубев. Один Чуткий кому-то во взводе выговаривал, кого-то одергивал, но голоса не повышал. Перестал выходить к роте Крепчалов.

Но кто заменит Сталина? Один из тех, кто выступал по радио? Сейчас они решали, кого всем слушаться. Они, конечно, знали, кто из них достойнее. Кто? Молотов? Берия? Кто-то еще?

Прежде всего, конечно, Молотов. Он работал еще при Ленине и всегда был вторым после Сталина. В вестибюле училища по обе стороны широкой лестницы, что вела на третий этаж, располагались их портреты во весь рост. Под портретом Сталина стояли знакомые слова: «Помните, любите, изучайте Ильича…» Под портретом Молотова слова были другие: «У нас есть имя, которое стало символом побед социализма. Вы знаете, что это имя — Сталин…» Прочитав однажды эти слова, Дима удивился их смелости. Как мог Молотов так сказать? Только символ?

Да, прежде всего, конечно, Молотов. Это он еще до войны был Председателем Совета Народных Комиссаров. Это он объявил стране о нападении фашистской Германии. Это в его голосе прозвучали слезы в прощальной речи. Слезы имели значение. Только тот, кто близко к сердцу принимал утрату, мог продолжить дело Сталина.

А если Берия? Виделся человек без возраста, с твердым сухим лицом, в пенсне, с лысиной. Глаза казались черствыми и чужими. Но все было на месте, каждая черта странно соответствовала другой. Конечно, это вовсе не означало, что он плохой человек. Такие же чужие и, сколько ни смотри, неузнаваемые лица были у других руководителей. Голос Берии по радио звучал резко, бесстрастно, ни разу не дрогнул. Но голоса других руководителей тоже не трогали. Все голоса, казалось, не соответствовали облику говоривших. Но этой неузнаваемости в Берии оказывалось больше, чем у других. Непривычно звучала и фамилия, хотя каждый год осенью суворовцы бегали кросс его имени. Тогда было все равно, чьим именем назывался кросс, теперь нет. Привыкать к этому человеку без возраста и чувств не хотелось. Молотов был ближе.

Отношение к Берии изменил Высотин. Он знал, какие посты занимал и за что отвечал каждый из членов Политбюро. Знал, о ком переставали писать в газетах и упоминать по радио, то есть кто сделал что-то неправильное, а потому был снят и забыт. Имела значение и очередность, в какой их называли, и кто с кем стоял рядом. Высотину доверяли, не однажды видели, как он заговаривал на подобные темы с офицерами, преподавателями и старшими суворовцами. Оказалось, что кросс назывался именем Берии потому, что министерство, к которому относилось суворовское училище, он когда-то возглавлял. Вспоминались и слова песни, которую они, бывало, пели: «Вперед за Сталиным нас Берия ведет!» Оказывалось, что все внутренние органы и войска, пограничники, разведчики и контрразведчики, все те, кто ограждал страну от вражеских происков и разоблачал врагов народа, подчинялись Берии. Может, он потому и держался так отчужденно, что у него была такая работа.

Но не это оказалось самым главным, а то, что для них, суворовцев, было лучше, если бы первым человеком в стране стал именно он. Тогда они, будущие чекисты, став офицерами, пользовались бы какими-то особыми правами и вниманием, потому что только на тех, кто ему подчинялся и в ком он был уверен, должен был опираться Берия.

— Он и сейчас отвечает за это, — сказал Высотин и со значением оглядел слушателей.

Да, на кого-кого, а на них можно будет положиться. Кто может быть более преданным Родине, более надежным ее оплотом? Вот тогда врагам действительно не поздоровится!

А если первым человеком станет кто-то третий? Другие руководители тоже что-то значили. Их было, казалось Диме, даже несколько многовато, чтобы всем что-то значить.

Искрившееся солнце освещало здание училища как экран. Зелень вокруг прибывала с каждым днем. Весеннее тепло решительно вытесняло утреннюю свежесть.

В классе на стене у доски вывесили портрет. На суворовцев смотрел моложавый человек в пиджаке-кителе. Волосы зачесаны волосок к волоску, без единой морщинки полное лицо необычно гладко.

«Вот кого теперь мы должны любить», — подумал Дима.

Он помнил этого человека с не очень мужским лицом, помнил свое недоумение, вызванное тем, что на последнем партийном съезде выступал не Сталин, а этот человек. Сейчас все у него выглядело нормально и даже красиво. Но справится ли он? Конечно, он не один. Молотов, Берия и другие будут помогать ему. Все вместе они, конечно, должны справиться.

— Его Сталин уважал, — сказал Высотин.

О назначении Маленкова они узнали еще вчера. Обсуждали новость с Голубевым. Как ни неожиданно оказалось известие, его приняли как ожидаемое.

— Это очень умный человек, — говорил Голубев, перечислял посты, которые прежде занимал Маленков. — Занимайтесь! — вдруг спохватился он и, заложив руки за спину, удовлетворенно стал ходить перед классом. Он будто нашел свое место и теперь знал, что делать.

Голубев пришел в класс и сегодня утром. И тоже смотрел на портрет. Потом забеспокоился.

— По местам! По местам! Не стоять! — говорил он.

Первый был урок истории. Проходя к столу, Нина Сергеевна бросила взгляд на портрет и понимающе улыбнулась. Она знала, что сейчас хотели от нее эти ребята. Сев за стол и еще раз взглянув на портрет, она заговорила сразу:

— Вы знаете, что Сталина заменить непросто… Георгию Максимилиановичу пятьдесят лет… Талантливый… Энергичный… Он давно известен…

Сейчас Нина Сергеевна едва ли не гордилась новым руководителем, особенно же тем, что тот был молод и в жизни страны открывались определенные перспективы.

Русачку Надежду Андреевну вызвать на разговор не удалось. Прервать их она не смела, стояла и ждала, пока они выговорятся. Не удалось узнать мнение о Маленкове и у преподавателя математики. Крупный, полный весеннего здоровья, в распахнутом пиджаке, облокотись рукой на стол, он сидел полубоком. Его необычно голубые глаза вопрошающе смотрели то на одного, то на другого любопытствующего суворовца.

— Что? — переспросил он.

— Что вы думаете о назначении? — спросил, наконец, Высотин.

Преподаватель не удивился вопросу, сказал очень серьезно:

— Я все знаю из газет. Больше мне ничего неизвестно.

И продолжал смотреть вопрошающе и серьезно.

Дима  д у м а л.  И не просто думал, а будто впервые думал. Странно, что так быстро все стали забывать Сталина. Странно, что кто-то другой так запросто мог заменить великого вождя. Странно вообще, что все могло измениться едва ли не за неделю. Прежде Дима ощущал вокруг какие-то незримые стены, теперь их не стало, и всюду появились сквозняки. Таким пространным мир еще не представлялся ему. В стране как будто не стало центра, вокруг которого прежде все держалось. Конечно, и Москва, и Кремль, и главные люди оставались, то есть центр как бы тоже оставался, но — и об этом в один голос говорили радио, газеты, офицеры  —  всем  теперь  следовало  сплотиться,  а  это  означало,  что  те,  кто  руководил  страной,  не  могли  обойтись  без поддержки и  ц е н т р  т е п е р ь н а х о д и л с я  в е з д е.  О т  э т о г о — т о  и  в о з н и к а л о  о щ у щ е н и е,  ч т о  с т е н ы  и с ч е з л и  и  п о я в и л и с ь  с к в о з н я к и.  Что было делать с возникшим в нем центром (а он, Дима, тоже становился как бы центром, хотя и не думал так определенно, вообще не думал о себе как о каком-то центре), он не знал. До сих пор, окруженный невидимыми стенами, он чувствовал себя за ними как в крепости и, оказывается, надеялся не на себя, а на эту крепость, на давно и навсегда установленную, для всех и для каждого обязательную жизнь, которая сама знала, в чем был ее смысл.

Так прошел, наверное, месяц. Дима не заметил, как снова перестал думать, и однажды удивился, что давно не вспоминал Сталина. Удивился и обрадовался, что страна, как и прежде, чувствовала себя уверенно. Жить снова стало интересно, а затем и вовсе хорошо. Успешно прошли экзамены. Закончились очередные летние лагеря. Как никогда он был счастлив летом. Оказалось, что он готов был немедленно влюбиться и, едва увидев подругу сестры, влюбился. Он будто подошел к границе, за которой начиналось небывалое. Запомнилась железнодорожная станция, где он делал пересадку. Ему было хорошо оттого, что дома все ладилось, что в училище он возвращался суворовцем старшей роты и что небывалое все-таки существовало. В природе тоже было хорошо, как в бабье лето. По-осеннему желто светило солнце. Теплый воздух и отягощенные листвой деревья находились в движении. Он ходил по скверу и слушал музыку, разносимую репродуктором на столбе за небольшой привокзальной площадью. Музыка не была воинственной, но ему вдруг захотелось ходить быстро и размахивать руками, все время ходить и размахивать. Музыка звала куда-то вперед и к свету, но не в обычную даль и не к обычному солнечному свету. Он все куда-то порывался, но сдерживал себя. Так он и ходил, то возбуждаясь, то сдерживая себя, но уже стараясь разобраться в двигавших им чувствах. Он пожалел, что их не учили музыке. Хотелось узнать, что он слушал. Оказывается, музыка сама была светом и тем местом, куда звала. Потом она кончилась. Он запомнил: играли Пятую сонату Бетховена.

Теперь из репродуктора раздавался сильный и жесткий мужской голос. Что-то передавали важное. Что? Арестован Берия. Он вынашивал зловещие планы. Что происходило?

И беспокойство вернулось. Его не могли оттеснить ни встречи с ребятами, ни то, что, став старшими суворовцами, они, казалось, достигли всего, чего хотели. Как среди тех, кто руководил страной, мог сплестись заговор? Как вообще враги могли оказаться на самом верху? Почему ничего не предпринимали они при Сталине? Дожидались его смерти? Но за кого они были? Ведь не за американцев же. Не за империалистов вообще. Берия просил о помиловании. Его все равно расстреляли. Так серьезно все оказалось.

«А мы еще хотели, чтобы он стал главным», — подумал Дима.

Теперь и они, суворовцы, имевшие какое-то отношение к государственному преступнику, уже не станут чем-то исключительным, а будут обыкновенными офицерами. На них не станут рассчитывать так, как могли рассчитывать, если бы во главе страны оказался Берия.

Дима снова  д у м а л.

Глава десятая

Все, однако, образовалось. Никаких новых внутренних врагов не предвиделось. Но хотя никто не собирался останавливать строительство новой жизни и уступать империалистам, хотя в стране все делалось правильно и даже как будто лучше, былой уверенности не стало. Да и что он знал о жизни? Почти ничего. Все приходилось принимать на веру. Имя того, кто стал самым главным, не связывалось с какими-либо заслугами и перспективой. Его внешний вид настроения не поднимал. Такого, как этот плотный лысый человек, можно было, казалось, встретить на любой улице.

В эти дни Диме не однажды вспоминался отец. Им так и не удалось поговорить по душам. Отец рассказывал о чем угодно, только не о том, что испытывал, что находил в жизни сам. Всякий раз, когда такой разговор надвигался, что-то удерживало отца, высокое лицо его с маленькими глазами под кустистыми бровями становилось отрешенным, а взгляд уходил в сторону. Он все же обещал:

— Когда-нибудь я тебе все расскажу.

Этим летом отец впервые заговорил с ним о войне. Не вообще о войне, а о том, что он на ней перенес. Они сидели на кухне. Отец выпивал и, как всегда, за бутылкой веселел.

— Ты помнишь, повар у меня был? — спросил он и продолжал: — У меня девок и женщин целый батальон был. Детей ведь не было там, ты только один. Вот всем, известное дело, что-нибудь приятное тебе сделать хочется. Женщинам вместо табака давали сладкое, вот они и несли тебе. Оглянутся, увидят, что нигде меня нет, и к тебе в землянку. А ты там один. И что, вы думаете, что, вы думаете, он придумал, шкет такой?! — вдруг забыв, что они одни, перешел на «вы» отец. — Они только к нему, а он хватает, в землянке у меня на стене все время автомат висел, так он хватает автомат — их из землянки как ветром выдувало! Непримиримый был. А они что тогда? Они все повару отдавали, а тот уж ему. От повара только и брал. Во всем ему верил.

Дима помнил это. Он не любил, когда женщины вторгались в жизнь отца, и не понимал, почему тот терпел, почему ему даже нравилось это. Однажды он заметил, как переглянулся отец с одной из женщин. Так могли переглядываться только близкие люди. Заметил и обиделся. Та женщина нравилась ему больше других, потому что была красивее всех и любила его как мама. Он еще на фронте догадывался, чей шоколад ел, допытывался у повара, не женщины ли это передавали ему, не мог простить им мамы.

Отец вдруг замолчал, пристально посмотрел на него, тут же куда-то в себя ушел, но снова вернулся и посмотрел так же пристально. Из глубины его глаз что-то будто вышло, и теперь уже не отец на сына, а какой-то внутренний человек на другого внутреннего человека смотрел еще несколько мгновений, а потом начал вспоминать.

«Все, думаю… Убили или ранили?»

«Скорее всего убили», — подумал он, теряя сознание. Убили, как прежде многих, а жить и дальше воевать оставались другие. Оставались, как еще вчера оставался он. Никогда так ясно не представлялся ему смысл человеческого существования. Наступило то, чего он надеялся избежать. Теряя сознание, он всего лишь вспомнил о том, о чем уже не однажды думал раньше. Он думал об этом и тогда, когда с группой своих солдат-связистов полез выручать пехоту, не видевшую, что немец обходил ее позиции. Это было в нем все последнее время, потому что он словно бы вдруг перестал испытывать какой-либо страх за жизнь. Чувство себя оказалось вытесненным странным чувством всех. Он и прежде иногда ощущал себя так, но как-то предварительно, как-то не по-настоящему ощущал. Когда он полез выручать пехотинцев, он вдруг почувствовал себя с ними в каждом окопе стреляющим где из винтовки, где из автомата, где из противотанкового ружья. Он стрелял и ничего не подозревал, как ничего не подозревал и небольшой плотный солдат, чей такой родной затылок под расплющенной шапкой-ушанкой вдруг увиделся ему совсем рядом, как если бы он смотрел в бинокль.

— Ты еще не понимаешь, что это такое, — сказал отец.

Сам он понял, что жив, только в госпитале. Никогда больше он не был готов так просто расстаться с жизнью. Ради кого погибать? Ради этого подлеца Хорошилова? Или другого подлеца Власова? Или третьего подлеца Победилова? Ради всех этих подлецов умирать! И всем подлецам он предпочитал обыкновенных деревенских мужиков, из которых вышел сам, которые гибли тысячами, потому что не умели удирать, потому что чувствовали себя на своем месте только там, где находились, потому что никаких других мест у них просто не было и только сами они могли защитить себя.

Таким отец еще не раскрывался перед Димой. Все походило на правду. Но правдой все было только сначала, пока отец выручал пехотинцев. Потом то, что он рассказывал, перестало быть правдой, потому что он уже ничего не вспоминал, а казался обиженным на жизнь. Конечно, за обидой тоже стояла какая-то правда, что-то отцу не нравилось, что-то он отвергал в том, как складывалась жизнь. Но тут отец будто наткнулся на что-то в себе и замолчал. Какое-то время, вспоминая, он то и дело на что-то в себе натыкался. Видно было, что там, в себе, отцу становилось хуже и неприятнее, чем здесь, за столом, с сыном и бутылкой водки. В самом деле, отец веселел на глазах.

Так они и не поговорили. Так и осталось неизвестно, о чем думал и что понимал в жизни отец. Дима много бы дал, чтобы стать его единомышленником. Конечно, что-то от отца все-таки передалось ему, но не только ничего не прояснило, но еще больше усилило неопределенность. Одно было ясно: какое-то жизненное неблагополучие и личная вина помешали отцу договаривать до конца.

Отец вспоминался не случайно. Недавно, как сообщила мама, он стал председателем колхоза в родных местах, то есть вернулся к тому, с чего начинал. Это означало, что никакого движения в жизни отца не получилось. В памяти Димы возникали знакомые деревенские картины. Сменяя друг друга, картины тут же исчезали. Оказалось, что, как и все, что он когда-либо видел и переживал, деревня жила в нем в каком-то законченно-обобщенном виде. Воспоминания ничего не добавляли к тому, что он уже знал о ней.

Чаще других в деревне Дима видел приятельницу бабушки Ильинишну. Как и у бабушки, обмотанные серыми онучами ноги ее были в лаптях. Длинная юбка обвисала многочисленными складками. Плечи и грудь в узенькой кофте казались детскими. Лицо походило на измятую подушку, а маленькие глаза смотрели внимательно и голубовато.

В избу напротив приходила кормить детей тетя Даша. Ни у кого не видел Дима такого грязно-темного лица, таких запущенных кофты и юбки на низком широком теле, таких крепких чугунно-смуглых ног с большими ступнями и крупными разъезжавшимися пальцами. Во дворе тети Даши было темно, грязно и мокро, двери в пристройках распахнуты настежь. Чем-то пахло, но не навозом, не скотиной, не куриным пометом. Запах усилился в сенях и едва не задушил Диму в избе. Добротная и просторная, с привычными взгляду столом, лавками, полатями, огромной печью, изба оказалась совершенно голой, без половиков, без единой тряпки. На досках стола находился чугунок с раздавленной вареной картошкой. Небольшой деревянной лопаткой тетя Даша зачерпывала ее и лепешками вываливала на брус полатей. Дети в коротких рубашках тут же брали ее руками и шевелили запекшимися губами. Дима едва дождался, когда тетя Даша, оставив лопатку в чугунке, сходила за железной кошкой, что брала у бабушки достать сорвавшееся в колодец ведро. Как хорошо после этого показалось ему на улице!

У тети Даши было восемь детей. В живых осталось четверо. Последний ребенок умер неделю назад, а четырехлетняя девочка месяцем раньше.

«Какой она была маленькой, когда умирала», — думал Дима.

Ему чудилось, что в избе тети Даши сейчас тоже еще кто-то умирал.

Напрасно старался он обнаружить признаки переживаний на темном, с широкой челюстью, утробном лице тети Даши.

— Бестолковая она, — сказала бабушка.

Своя тайна оказалась в избе Ильинишны. Окна были занавешены, на столе, сколоченном из досок, на лавках и полу разбросаны тряпки и одежда, в открытую дверь тянуло сквозняком из сеней со щелями света. Из угла потолка, опираясь на брус полатей, торчала жердь. К ее концу у кровати была привязана корзина-качалка. Ее качала девочка в темной тужурке и светлом коротком платье. Одна нога девочки, большая, белая, в носке, водила по полу, другая, короткая, с табуретки пола не доставала, а все выше двигалось: качалась от плеча к плечу голова с узеньким как утюг лбом, сновала вдоль груди ссохшаяся в кисти маленькая рука, а другая, нормальная, рука держалась за корзину и вместе с телом двигалась так, что корзина качалась, а жердь скрипела. Диме сначала показалось, что девочка подмигивала ему, но второй глаз ее был неподвижен, его черный блеск пугал.

— Кто это? — спросил он.

— Дурочка, — ответила Ильинишна и вышла.

Он не вытерпел и тоже вышел.

— А что ее держат? — спросил он бабушку. — Чья она?

Бабушка вырывала сорняки из грядок.

— Что ты, принимать грех на душу! Господь сам приберет, — почему-то сказала она и шепнула: — Ильинишны дочь это.

В деревне верили в бога. Беззвучно шепча вытянутыми в сморщенную трубочку губами, в любое время могла осенить себя легкими и быстрыми крестами бабушка. Покрывая крестами лоб и грудь, маленькая, широкая как лопата, рыжая тетя Настя вскидывала глаза к божнице в углу. Анюта крестилась наспех, Мотя коротко и истово.

— Вы в самом деле верите в бога? — спрашивал Дима двоюродных сестер.

— Нет, так просто, — легко отвечала Анюта, а Мотя молчала.

— А какой он, бог? — спрашивал Дима бабушку, уверенно зная, что никакого бога не существовало.

Бабушка отмахивалась и принималась шептать.

— А черти есть? — спрашивал он.

— Не говори-ко, не говори, чего не следует! — возмущалась бабушка, но существование чертей не отрицала.

Интерес Димы к бабушкиному богу был постоянен. Что-то такое действительно появлялось, когда холодало и хмурилось небо, а облака, собираясь в тучу, угрожающе надвигались, когда в деревне становилось гулко, как в пустой бочке, и кто-то будто раскатывал над ними на колеснице, когда все вжималось в землю и замирало, как трава, гнулись черемухи за избой и громко скрипели раскачавшиеся тополя. При первом же грохоте бабушка коротко и решительно молилась, но занятий не прекращала. Что-то такое было и в смерти детей тети Даши, и в существовании безумной дочери Ильинишны, и в снах бабушки.

— Ну, чисто все так и было, — рассказывала она Ильинишне и ладонью вниз водила рукой перед собой. Коричневое, в длинных морщинах высокое лицо бабушки вытягивалось, большие глаза закрывались, и тонкие веки подрагивали на них. — Поле, а по полю цветы одинаковые, белые… А трава-то, трава, правду, моя матушка, мягкая такая, идешь и не чувствуешь! Иду, а навстречу Никитишна Микшонская прямо так и идет. И уж вся темная-темная, ну, чисто покойница! Спрашиваю то ее, да куда же ты собралась, Никитишна?

Здесь бабушка строго посмотрела на Ильинишну, и они заговорили о Никитишне, умершей через неделю после этого сна бабушки.

Представление о боге связывалось с мыслью о смерти. Тень иного существования, казалось Диме, стояла над миром, жизнь представлялась неполной, будто одна смерть придавала ей смысл. Потусторонний мир видениями проступал сквозь мир здешний. Видений возникало так много, что они накладывались одно на другое. Избы, жердевые изгороди, люди иногда тоже становились как бы видениями, лишь принимали вид изб, изгородей и людей.

Иногда бабушке виделись ее муж и дети, погибшие на войне или просто умершие. Обмелевшие, подернутые цветением детские лица с желтыми, палевыми, синими, фиолетовыми восковыми провалами и заостренностями стояли перед глазами. В лицах детей проступала бестелесность ангелов. А муж был другим. Длинный, с резиновой кожи холодными членами, неподвижными как дрова, с отодвинутой куда-то вбок головой, покрытой похожими на лежалое сено волосами, с застывшим, отодвинутым куда-то пустым взглядом, он был как бы изъят из себя без остатка. В муже ничего ангельского не проступало.

Черти тоже являлись бабушке. У них не было определенного места, но они появлялись тотчас, если осторожность покидала ее. Сколько раз лишь в самый последний момент она замечала, что они уже окружили ее, уже вертелись под ногами, готовые подхватить ее. Одно то, что она замечала их, озадачивало и приводило поганых в смятение. Они могли принести зло, только когда их не видели. Они как огня боялись молитв и не выдерживали взглядов молившихся людей. Одного взгляда хватало, чтобы они поняли, что им не удастся обмануть ее. Она уже давно не боялась чертей, какими бы ни были у них рожи и рога, козлиные тела и хвосты. За многие годы она изучила все их повадки. Иногда она еще не успевала подумать о боге, а они уже явно приходили в беспокойство, настороженно поглядывали на нее издали. Последним исчезал и дольше всех смотрел на нее самый старый и самый недоверчивый.

Однажды бабушка решила представиться мертвой. Ей уже давно хотелось испытать празднество перехода в несказанный небесный мир, которого с земли не было видно, но откуда можно увидеть все, что происходило на земле. Как хорошо и необычно там было! Там так было, как никогда не могло быть на земле. Однажды это приснилось ей. Но только ли приснилось? Там оказалось не так, как она ожидала: она там не летала, а все время находилась на одном месте, над деревней. Сначала она поднималась все выше и выше, куда-то в самое высокое место, за которым никакой вышины уже не было, но деревня от этого не удалялась. Наоборот, будто бабушка залезла на крышу: она видела каждую избу, каждого человека, каждую травинку в огороде и даже половицу в избе. Но вот она только чуть повернула голову и увидела свою матушку, отца, мужа, Никитишну. Они узнали ее, они все оказались вместе, как никогда не были на земле. И никому ничего не хотелось друг от друга, только все время хотелось смотреть вниз со своего места над деревней. Вот она еще раз взглянула туда, где находились мать, отец, муж, Никитишна, но вместо них увидела Анюту и Диму. Да как они тут очутились? Что такое стряслось с ними так быстро после того, как она умерла? Где же остальные дети? Бабушка встревожилась и проснулась. Дима и Анюта спали с нею на полатях. Будто не просыпалась, бабушка снова оказалась на своем месте над деревней. Она посмотрела вниз и увидела сына Василия и сноху Настю. Закрывшись в клети, они сидели на сундуке, макали хлеб в мед в миске и ели. Где это они взяли мед? Не в первый раз они что-то доставали, запирались и ели.

Бабушка в самом деле сделалась как мертвая, упала, лежала бездыханно, пока весь народ деревенский не собрался вокруг нее и не стал щупать, но ничего не понял.

Она лежала и ждала. Она слышала, какой твердой, большой и молчаливой была земля. Земля вбирала ее в себя, потом вдруг понеслась в высь, слилась с сгустившейся бесконечностью неба. Бабушка всеми силами старалась почувствовать свое тело по-настоящему мертвым и выйти из него душой, что неслась в высь. Она боялась пошевелиться, чтобы не нарушить этого странного состояния, слышала, как что-то над нею посвистывало, чувствовала, как огромно пространство над нею, как огромно оно и под нею. И не выдержала. По посвистывавшему в траве ветру, по тому, что ей стало неловко, она поняла, что живая, что умереть ей не удалось. Теперь она ждала людей. Что-то они скажут, хорошо ли скажут? Подошел один, потом подошел другой, раздались крики. Голоса доносились как сквозь шум леса. Кто-то наконец взял ее руку, кто-то тронул ее за голову, запричитала Ильинишна, послышался начинавший сипеть голос сына Василия. Он, как палкой, толкнул ее длинной рукой, еще раз толкнул.

Здесь бабушка открыла глаза, поднялась, со скупым выражением лица сказала:

— Уж так плохо-то мне было.

И прижала руку к сердцу. Оно, как всегда, билось безостановочно и ровно.

…Дима вошел в избу. Никого. Он пошел было назад, но, увидев икону в углу на божнице, сразу понял, что сейчас сделает. И понял, что давно этого хотел. В избе было солнечно и сухо, а икона мутно темнела. Он различил изображение человека в спадающих одеждах. Очень гладкое, несмотря на мелкие трещинки, продолговатое лицо казалось живым и даже нежным, но не было ни живым, ни нежным. Глаза в необычно крупных веках смотрели на него и будто мимо. Взгляд невидящий и спокойный. Нет, скорее бесстрастный и сквозной. Он будто видел его и не замечал. Как легко было думать, что бога нет, и как нелегко оказалось заявить ему об этом с глазу на глаз. А что, если бог все-таки есть? Что тогда?

— Тебя нет. И ничего ты со мной не сделаешь, — сказал Дима.

Он уже не мог, нельзя было ему отступать.

— Если ты есть, сделай что-нибудь со мной, — говорил он. — Не сделаешь! Я вот сейчас разозлю тебя. Ты дурак! И почему только люди верят в тебя?

Бог с иконы по-прежнему смотрел бесстрастным сквозным взглядом.

Довольный собой, Дима пошел к бабушке. Больше не надо было думать о каком-то загробном мире.

Воздух во дворе искрился в солнечных лучах. Бабушка пересчитывала яйца. Она складывала их в корзину на лавке, потом отнесла в погреб. Там оказалось много крынок с холодным молоком и кусков льда. Бабушка подала Диме ложку густых сливок, снятых в одной из крынок.

— Не говори им, — предупредила она. — Настя вредная.

Вернулись в избу. В большой деревянной миске бабушка сбивала сероватую липкую массу, отдававшую запахом сыворотки.

— Бабушка, а зачем столько яиц в погребе? — спросил он.

Ему показалось, что их не собирались есть.

— Это налог, — сказала бабушка.

Она поставила миску на печку у трубы и накрыла деревянным кружком.

— А масло тоже?

— И масло.

— А что еще? А сколько? А за что?

Несправедливо было кому-то отдавать масло, яйца, мясо, многое другое только за то, что живешь в деревне.

«Самим ничего не остается, — думал он. — Почему нельзя сделать так, чтобы не нужно было отдавать?»

— А если кур нет, можно не сдавать яйца? — спрашивал он. — Лучше тогда кур не держать. А если нет коровы?

— Все равно, — сказала бабушка.

Все равно приходилось сдавать и масло, и мясо, и яйца.

— Но почему? — допытывался он.

Бабушка не могла ответить. Или не хотела.

— Тогда лучше уехать, — предложил он.

Но уехать тоже было некуда.

— А где жить? — спросила бабушка.

Самое интересное время наступало вечером. Деревня оживала. Разнообразные звуки наполняли ее как бы огороженное высокими стенами замкнутое пространство. Люди, лошади, скотина, телеги, сеялки, бороны — все возвращалось. Казалось, что вся жизнь собиралась в одно место.

Это было еще до его поступления в училище, а последний раз он заезжал с отцом в деревню два года назад.

Бабушка не изменилась. Худая и легкая, совершенно лишенная выпуклостей, она была, казалось Диме все в той же тесной кофте с узкими рукавчиками, в длинной опадающей бесчисленными широкими складками юбке, в лаптях и онучах. Увидев Диму в суворовской форме, она встретила его как взрослого и важного, говорила:

— Вы разденьтесь. Вот сюда повесьте. Проголодались, наверное?

Так она обращалась к нему несколько раз, пока он, не понимая ее и удивляясь ей, не сказал:

— Ты что, ты почему называешь меня на вы, я же твой внук, разве ты забыла?

— Ты что, золотой, не забыла я, — ответила бабушка, хотела было погладить его по плечу, но только едва коснулась. — Больше не буду, Димушка.

Дима приглядывался к деревне. Все в ней казалось неподвижным. Прибавилось тишины. Жизни стало как будто меньше. Только солнце по-прежнему старалось оживить безгласные пространства. От изб, от жердевых изгородей, от каждой травинки возникали тени. Такая же тень ходила за Димой. Чудилось, будто он сам становился как трава, как изгороди, как избы и чем-то еще, призрачным и переходящим в тень. Он узнал, что у тети Даши еще кто-то умер, а она уже снова ходила брюхатая, выгоняла по утрам из ворот такую же брюхатую корову. Кто мог льститься на эту приземистую женщину с утробно бессмысленным темным лицом? Понимала ли она, что жила? Без вести пропала последней весной смешливая и бойкая глухонемая Маня. Еще раньше преставилась безумная дочь Ильинишны. Кто-то перешел жить в другую избу. Окна трех изб оказались заколоченными досками. Кто-то перебрался в большую соседнюю деревню, а кто-то еще дальше, в село. Почему они не жили на месте? Ведь так хорошо было, когда они собирались в поле всей деревней.

Произошли перемены и в семье тети Насти. Уехала поступать в техникум Анюта. Призвали в армию двоюродного брата Никиту. Перед призывом он женился. Удивило Диму, что Никита уже мог позволить себе  э т о.  Видел Дима и его жену, небольшую плотную девочку с русыми волосами и уверенными бесстыжими глазами. Бесстыжей называла ее тетя Настя, а Диме она понравилась девической крепостью и зреющей чистотой. Но больше всего удивило то, что она тоже могла позволить себе  э т о,  что  э т о  проступало и в девичьей ладности ее тела, и в поступи крепких, чуть напухлых девичьих ног, и особенно в голубоватых глазах, смотревших по-летнему светло, независимо и твердо. Запомнилось ее простое будто из занавески платье. Говорили, что она уже с кем-то гуляла, но понять, в самом ли деле гуляла, было трудно, так, ничего не отрицая и явно не принимая упреков, держалась она. Выслушав свекровь, без оглядки направилась она в свою сторону по траве босая. Такой независимости не ожидал Дима встретить в тихой деревне.

Но жизнь здесь все-таки продолжалась. Никуда не уехал дядя Федор. Остальные тоже жили и все дни работали. Жаловались на трудодень. Жаловались странно, будто винить было некого. Не могли уговорить кого-то пасти поредевшее деревенское стадо, пастуху оказалось мало того, что они могли предложить ему.

Нет, Дима не забыл о деревне. Просто, пока ему было хорошо, никакого неблагополучия в жизни как бы не существовало. Этого и вообще почему-то не замечали. Как должное принимались совершавшиеся наверху события. Никого не тревожило, что люди в деревне жили плохо. Когда он рассказывал об этом ребятам, те смотрели на него так, будто не узнавали его.

— Ты где такую деревню видел! — опроверг его Уткин.

— Сказал тоже! — возразил Ястребков. — Это еще в прошлом веке было.

— Выдумал, — сказал Высотин. — Все книжки читает.

— Разогни, — привязался Зудов, показывая согнутый указательный палец.

— Ты это где-то вычитал, — уверял Гривнев.

Но некоторые все-таки заподозрили, что не все, что он рассказывал, являлось выдумкой.

— Это только у них там, в Вятке, — съерничал Светланов.

— Ты в какой-то дыре был, — сказал сибиряк Кедров.

— Лапотники, — по-своему поддержал Диму Руднев, что-то знавший о крестьянах, которые по собственному недоразумению предпочитали ходить в лаптях.

Часто сомневавшийся в заявлениях Димы и испытывавший за него неудобство Попенченко на этот раз, похоже, поверил ему.

Даже Зудов, почувствовавший перемену в настроении ребят, сам разогнул свой палец.

Однако через минуту ребята, наверное, уже забыли о какой-то там деревне.

Крестьяне вообще считались хуже рабочих. Конечно, последние отличались сплоченностью. Но почему одни должны быть хуже, а другие лучше? Чем хуже были его бабушка, тетя Настя, двоюродные сестры и брат? И тем не менее все, что делалось в стране, считалось правильным. Получалось, что и они, суворовцы, тоже правильные, если не видели, не слышали ничего плохого вокруг и в самих себе. Они оказывались такими правильными, что становилось все равно, быть ли Брежневым или Млотковским, Рудневым или Левским, Попенченко или Тихвиным.

Так вот все выходило. Последнее время Дима не однажды заставал себя за тем, что сочувствовал ребятам. Не всем. Тем, кому, казалось ему, приходилось труднее. Больше других вызывали сочувствие суворовцы старшей роты Шота и Кузькин. Оба любили, когда на них полагались. Оба терпели резкие, иногда несправедливые замечания тренера, и оба же гордились, если тот, а это означало признание их боксерских достоинств, приглашал их работать на лапах и доводил до изнеможения. Как ни мало друзья преуспевали, звание боксера поднимало их в собственных глазах, а самым горячим проявлением взаимной привязанности являлись для них шутливые поединки, которые они, похлопывая друг друга по щекам и плечам, могли затеять в казарме или на аллее у всех на виду. Особенно жалко было прямодушного, преданного всеобщему братству, начальникам и боксу Кузькина. Мускулисто-рельефный, приземистый, но будто пустотелый Кузькин так верил тренеру, что, если бы тот решил выставить его против чемпиона мира в тяжелом весе, Кузькин, не задумываясь, вышел бы на ринг. Несколько раз он проигрывал страшно. Роман выбрасывал на канаты полотенце и решительно махал руками судье, требуя прекратить избиение. Но и ошеломленный, не понимающий, откуда только что летели потрясавшие его удары и почему разверзался под ногами пол, Кузькин, едва ощутив похлопывания тренера, готов был снова двигаться навстречу противнику. Однажды, не поняв тренера, он с поднятыми к подбородку перчатками двинулся в дальний пустой угол и, пока его не вернул рефери, наносил там удары по невидимому сопернику.

Сейчас Дима готов был бросить бокс, хотя это означало бы, что он спасовал. Только так понял бы его Годовалов. Только так понял бы его и Руднев. Другие тоже поняли бы так. Без бокса, как и без всего, без чего вообще возможна жизнь, можно было обойтись. В конце концов, он мог заняться любимыми им математикой и физикой. Или взяться за что-нибудь еще, например, за музыку или рисование. Существовало множество и других интересных вещей. Но разве это что-нибудь меняло?

Он все-таки пошел на тренировку. Роман не подал виду, что помнил о происшествии, а Шота, еще издали улыбаясь Диме, подошел к нему и тихо ударил его под дых.

— Правильно сделал, — сказал он. — Плохой человек.

Одобрение Шоты удивило. Никакого высокомерия за Винокуровым Дима не замечал. Что-то такое было, но никогда не принималось им всерьез.

— Роман доволен тобой, — сообщил Годовалов после тренировки.

Этого оказалось достаточно, чтобы все вернулось на прежние места. Дима даже пожалел откровенно сникшего и будто в чем-то провинившегося Винокурова. С обновившимся интересом наблюдал Дима за всем, что происходило в училище. Оп будто примерял на себя свою же прошлогоднюю одежду. Оказывается, что ее еще вполне можно было носить.

Нет, беспокойство не исчезло. Оно лишь как бы обезболилось. В самом деле, чем являлся он кроме того, что хорошо учился, преуспевал в спорте, дежурил по взводу и роте, неплохо делал все, что следовало делать в училище? Ведь чем бы он ни занимался, какая-то главная часть его существа оставалась в бездействии. Это-то и беспокоило. Будь он к чему-нибудь особенно способным, этим, наверное, он и жил бы. Но он ничем особенно не выделялся. Не один его сверстник превосходил его в каждой его способности. Но даже выделяйся он чем-либо исключительно, это еще не означало, что так и следовало жить. Теперь он понимал, что не связывал свою жизнь ни с одним из своих занятий и увлечений, а ждал от нее чего-то другого. Это только казалось, что он, ничем особенно не выделяясь, утрачивал многое из того, чем жил, а то, что оставалось, жизнью вроде бы не являлось. Самое неприятное как раз в том и заключалось, что у него как бы отнимали возможность жить просто и определенно, а оставляли самое трудное.

Глава одиннадцатая

Такой тишины Дима еще не испытывал. Озеро простиралось и далеко влево, и далеко вправо. Лес сомкнутым строем заступал берега. За каждым деревом там мог затаиться индеец.

Стемнело быстро. Вокруг слышался только редкий плеск. Весло мерно погружалось в едва различимую податливую глубину. Каждый всплеск как живой возникал в воображении. Отчетливо представлялось, как под покровом надвинувшейся ночи вода достигала самых дальних окраин и самых укромных уголков озера.

Утром к их бревенчатому строению на сваях вплотную подступал туман. Однако густая пелена его уже редела, вокруг становилось все шире и выше, взгляд скользил по чуть покачивающейся ребристой поверхности, пока белесая пелена не зачернела проступавшим сквозь нее массивом леса. Потом озеро очистилось почти разом, небо открылось, вода заблестела и солнце оказалось довольно высоко над лесом. Наблюдали сейчас за ними индейцы или ушли? Если бы не враждебность краснокожих, жить на озере было замечательно. Предстояло обойти на лодке все бухты и бухточки, выбрать удобное для поселения место. Он обнаружил тенистый ручей, спокойным течением напоминавший реку. Другой ручей весело искрился на солнечной лужайке. Удобнее места было не придумать. Но прежде еще предстояло обследовать дальний край озера и посетить два каменистых островка. Об индейцах он забыл.

Так всегда начиналось у Димы. С какой-нибудь прочитанной книги или неожиданно мелькнувшего воспоминания. То виделась знакомая речка в крутых оранжево-красных берегах у деревни, то возникал Байкал с его лесисто-каменистыми сопками и необычно большой водой между ними, то открывалось и вовсе необозримое море у берегов Сахалина. Вдоль той речки в оранжево-красных берегах он однажды прошел километра три и остановился пораженный: совсем иной стала вся округа, речка бесконечно петляла по обширным лугам, расположившаяся невдалеке незнакомая деревня ни о чем не напоминала; чтобы почувствовать себя здесь своим, он явно должен был как-то измениться. Еще труднее оказалось вообразить себя своим у Байкала. Яркое солнце, холодный ветер и как бревна раскатываемые по озеру волны вызывали отчуждение. Неприютным представлялось и море. Его солнечный блеск и безмятежность обманывали. Однажды Дима влез в лодку и стал грести. Он греб совсем недолго, как вдруг, подняв глаза на берег, на скучившийся у близких сопок город, понял, что лодку влекли в море не одни его усилия. Он заспешил назад, но лодка продолжала удаляться. Вокруг беспорядочно толкались и всплескивали волны. Весла едва зацеплялись за их тугие верхушки или уходили в воду почти отвесно. Страх охватил его. Он греб, казалось ему, бесконечно долго. Но трудно было не только на море. Даже у деревни на речке, высыхавшей летом до маленького ручья, не так-то просто удалось соорудить пешеходный в одну доску мостик на месте давно снесенной весенним паводком плотины.

Речка, озеро и море вспоминались не случайно. Это всегда было место, где мысленно он собирался жить. Таким местом могли оказаться и какое-нибудь взгорье, и опушка леса, и низинка на лугах. Самое главное, однако, было то, чтобы при этом возникало чувство, что все там принадлежало ему, и чтобы физически ощущались границы его владений. Жить можно было и на пароходе, и на паровозе, и на грузовике. Всякий раз получались как бы разные жизни, и отдать предпочтение какой-то одной оказывалось невозможным: в каждой находилось что-то отсутствующее в другой. Разной становилась жизнь и в зависимости от того, выращивал ли он хлопок, строил шоссе и железные дороги, трепал лен.

Так он воображал. Но только ли воображал? Разве не нужны людям реки и моря, шоссе и железные дороги, поезда и пароходы? Разве не должно быть так, чтобы каждый что-то умел и делал это хорошо? Разве каждый не нуждался в каком-то своем месте на земле?

Великолепная жизнь! Он летал на воздушных шарах, ездил на фараоновых колесницах, плавал под парусами. И хотя однажды он понял, что воображал лишь то, что уже давно было испытано людьми, это не останавливало его фантазий. Последнее время он изобретал и совершенствовал паровые двигатели и строил суда. Суда требовались большие и малые, пассажирские и грузовые, для морей и мелководья. Занимаясь этим, он невольно вспоминал уже пережитое им. Помнились непотопляемые деревянные кораблики, которые в детстве он пускал по ручьям и лужам. Помнились рыбачьи катера, по борта загруженные рыбой. Помнился теплоход «Анива», когда-то принадлежавший германскому флоту. По телу теплохода пробегала мелкая дрожь. Из простора моря легким течением тянулся ветер. Волны перекатывались, вспыхивали огнем отраженных солнечных лучей и выдыхали прохладу. Вспышки волн впереди соединялись, и море рябило, слепило глаза. Отчетливо просматривался город в отрогах острова, приближалась незнакомая сахалинская жизнь в знакомом оживлении улиц.

— А вон Японию видно! — сказал кто-то из пассажиров, и все посмотрели туда, где находилась Япония.

«Все Дальше ничего нашего нет», — подумал тогда Дима.

Перед ним открылось странное: совсем рядом, под одним и тем же солнцем, у одного и того же моря, находились другие страны, жили другие люди. Как интересно!

— Что ты все время прячешь? — спросил маленький глазастый Гривнев, и все в классе повернули головы к Диме, задвигавшему тетрадь в стол.

— Это он стихи пишет, — объяснил Высотин.

— Будущий поэт, — сказал Руднев.

— В морской бой играет, — высказал догадку Ястребков.

Ястребкова никто не поддержал. Взглянул и, не желая вмешиваться в дела приятеля, промолчал Хватов. Как обычно, почему-то неудобно посмотрел на него и тоже промолчал Попенченко. Вскинулся было Млотковский, но, увидев, о ком шла речь, ничего сказать не решился.

Нет, стихов Дима не сочинял. То, что ребята могли так подумать о нем, оказалось и для него неожиданным. Да и что он мог сочинить? Нужно было бы к чему-то призывать, клеймить врагов, расхваливать счастливое будущее, которое начиналось как будто только с них, и думать не о чем-то своем, а об общем, потому что чему-то своему, личному, в будущем места не находилось. Нет, стихов он не сочинял.

И все же самым догадливым оказался Ястребков. На мгновение Дима почувствовал себя разоблаченным, и ему показалось, что он покраснел. Разве можно представить более легкомысленное занятие?

Все началось с того, что его суда, перевозившие грузы и пассажиров, потопили. Нападение было столь неожиданным, что сначала Дима сам не понял, что произошло. Он просто ни о каких врагах не думал. Потребовалось иметь собственные военные корабли. Он построил их незамедлительно. Сначала у него появились гребные суда с войсками, вооруженными щитами, мечами и копьями. Затем понадобились парусные корабли с пушками, стрелявшими ядрами. Этого, однако, оказалось недостаточно, потому что у противника появились корабли, защищенные броней, которую ядра не брали. Теперь уже нельзя стало обойтись без современных линкоров и крейсеров, эсминцев и подводных лодок.

Но защищаться на море не с руки. На суше защита надежнее. Там можно уйти в леса и горы, замаскироваться в складках местности. Можно обойти противника с флангов и тыла, заманить в засаду. Можно, наконец, просто зарыться поглубже в землю. Оп искал подходящие укрытия и обнаружил пещеру. Добраться до него можно было только по длинной веревочной лестнице, которую он при малейшей опасности немедленно поднимал, а воды и еды ему хватало на многие недели и даже, если жить экономно, месяцы. Защищался он от врагов и за стенами крепостей. Приходилось и партизанить, ускользая от преследований в непроходимые леса и болота одному ему известными тронами. Он оборонялся от монголов и татар, рыцарей-крестоносцев и шведов, поляков и турок, англичан, французов и японцев. Больше всего досталось ему в последнюю войну.

На этот раз на листе тетради он изобразил два острова и соединил их перешейком. Чтобы острова стали неприступны, он сделал их берега высокими и отвесными. Для вздумавшего бы захватить острова неприятеля имелся один возможный путь, на котором он расположил все свои орудия и пулеметы, земляные и бетонированные сооружения. Однако защищать оба острова было неудобно, приходилось раздваивать силы и внимание, и тогда на другом листе он изобразил один остров побольше. Держать оборону стало легче. Его орудия поражали цели на расстоянии пяти, десяти и даже сорока километров, и прежде, чем врагам удавалось приблизиться к острову, он успевал выбить их главные силы. Но противнику все же удавалось захватить плацдарм с той самой стороны, откуда только и возможно было проникнуть внутрь острова. До места, где находился Дима, неприятелю предстояло преодолеть не одну полосу укреплений и минных полей, подавить десятки орудий, минометов и врытых в землю танков. Дима торжествовал, когда врагам это не удавалось, когда они, рассчитывая на близкую победу, попадали в засаду, когда их подпускали совсем близко и расстреливали в упор. После каждого приступа Дима перестраивал силы, возводил новые укрепления и опорные пункты. И все же врагов всегда оказывалось больше, чем он успевал уничтожить, приходилось идти на всевозможные хитрости и держать большие резервы. Однажды он устроил противнику грандиозную ловушку. Посередине острова блестела под солнцем зеленая равнина с ручьями и небольшими озерами. Со всех сторон, кроме узкого прохода по периметру острова, равнину окружали непроходимые горы, сверху напоминавшие подкову. С внутренней стороны горы скрывали в себе бесчисленные помещения и галереи, выходившие на равнину замаскированными амбразурами. Это было настоящее истребление.

Как он мог забыть об авиации?! Перед нею его защитные построения оказались уязвимы. Понадобились боевые самолеты и зенитные установки. Последние были удобны еще и тем, что их можно использовать как обычные орудия против вражеских танков и судов. Ими и вообще можно было заменить все орудия. Следовало только подобрать соответствующие снаряды. Все зависело от дальности их полета, пробивной мощи и убойной силы. Он добился-таки своего. Никогда не возводил он таких надежных оборонительных сооружений. Горы были насквозь прорезаны тоннелями. Из сотен прикрытых отодвигающимися броневыми щитами амбразур скрыто следили за воздушным пространством и морем универсальные орудия. Из подземных ангаров в любой момент могли взлететь сотни самолетов.

Первое время он чувствовал себя в полной безопасности. То, что вражеские снаряды, пробивая щиты, уничтожали орудие за орудием, тревоги не вызывало, в его распоряжении оставались еще сотни их. Не беспокоило и то, что не все вылетавшие на боевые задания самолеты возвращались. Обстановка изменилась вдруг. Имеющихся сил перестало хватать, их приходилось увеличивать вдвое, втрое, в десятки раз, таким яростным и насыщенным становилось давление врага. Оставались последний самолет, последнее орудие, последний человек…

И тут он понял бессмысленность сражений. Зачем придумывать невиданные оборонительные сооружения, если в конце концов противник всегда разрушал их? Бессмысленно разыгрывать одну и ту же ситуацию: противник нападал, он оборонялся, врагу не хватало последнего усилия, чтобы победить. Он бросил попытки защитить какие-то острова. Защищать следовало всю страну. Сражения приобретали иные масштабы, сил оказывалось больше, больше становилось и простора для маневра. Но и там стала повторяться та же ситуация: враг нападал, он оборонялся. Приступая к очередной бойне, Дима уже знал, чем она закончится. Допустить поражения он не мог, потому что смысл борьбы состоял только в победе. Но и победы не радовали. Любая оборона оказывалась бессмысленной. Необходимо было нападать самому. Напасть так, чтобы не оставить врагу места, где он мог накапливать силы для очередного нападения. Только тогда в войне появлялся смысл. Всякие победы в обороне оказывались временными. Одержи он хоть сто, хоть тысячу побед, враг нападет в сто первый, в тысяча первый раз. Следовало наступать, как это делал враг, только серьезнее, основательнее подготовившись. И Дима решил накапливать силы, скрыто накапливать. Зачем показывать противнику свое лучшее вооружение? Зачем демонстрировать свою мощь? Теперь у Димы были тысячи, десятки тысяч самолетов и танков, тысячи, десятки тысяч больших и малых кораблей, и все это было запрятано. Предстояло довести дело до того, чтобы в распоряжении каждых двух-трех или даже одного человека находились или танк, или корабль, или самолет. И он добился этого. И стал ждать удобного момента. Он внезапно бросит на врага миллионы механизированных и вооруженных самым лучшим оружием людей.

Удобный момент наступил. Враг ничего не подозревал. Но что это? Дима не мог напасть. Не находил в себе ни ненависти, ни какой-либо неприязни к тем, на кого собирался нападать. И не было желания кого-то там унизить, подчинить себе. Даже американцев, хотя проучить их каким-то образом следовало. Даже немцев, которых следовало проучить еще больше. Англичан и французов он не имел в виду совсем. А всякие там датчане, голландцы, бельгийцы оказывались и вовсе ни при чем. Какое ему до них дело! И как это так взять и напасть? Может, они не начнут войну, а он почему-то решил напасть. Он почему-то решил, что можно ни с кем не считаться. Вот если бы они начали первые или разведка донесла, что они вот-вот сделают это. Происходило странное: враг откровенно и недвусмысленно окружал его страну со всех сторон, а Дима продолжал рассусоливать. Враги могли, он не смел. Не нападалось. Оказывается, что он просто хотел защитить себя.

Вот как все обернулось. Неужели все время только обороняться? Да что они в самом деле! В нем пробудилось возмущение. Он обрадовался Теперь-то он нападет.

По напасть он все равно не смог. Даже играть в войну больше не хотелось.

Он стоял у открытого окна казармы и видел, как из проходной училища почти через равные промежутки появлялись преподаватели и офицеры. Один за другим они шли по узкой асфальтированной аллее между подстриженными кустами, у перекрестка сворачивали на пестрый от теней деревьев тротуар у стены здания или на широкую центральную аллею, затем все поднимались на площадку перед парадным подъездом.

— Вы что там делаете? — услышал он. — Ваше место не у окна.

Это сказал возвращавшийся от парадного подъезда незамеченный им старший лейтенант Чуткий.

Дима отошел. Его место в самом деле находилось не здесь. На какое-то время он забылся, а когда снова стал видеть и распахнутые настежь окна, и все длинное, в солнечных бликах и просветах поле казармы, и дожидавшийся его столик дневального в коридоре перед лестничной площадкой, то не сразу понял, что это именно он все видел и ощущал. По казарме бодро шел крепкий, подтянутый и явно довольный собой суворовец. Подогнув голову подбородком к груди, он вдруг ударил раз, другой, третий, провел одну, другую, третью серии ударов по воображаемому противнику. Потом он сделал то же самое в конце коридора перед зеркалом. Лицо стало сухим и жестким, а глаза смотрели на свое отражение как на противника — в упор. За этим и застал его Попенченко, все понял по-своему и неудобно отвел глаза.

— Ты зачем пришел? — спросил Дима.

— Забыл тапочки на физкультуру, — ответил Попенченко и снова отвел неудобный взгляд.

Попенченко заблуждался. Ни о победах на ринге, ни вообще о боксе Дима сейчас не думал.

«Кто-то хочет стать летчиком, танкистом, пограничником, инженером, врачом, я же, кажется, ничего такого не хочу. Определенно не хочу. Вот ученым бы я стал, — подумал он, когда Попенченко, захватив свои тапочки в газетном свертке, вышел. — И еще мне все-таки хочется драться. Пожалуй, только этого и хочется по-настоящему».

Было что-то, с чем он не может примириться. Давно не может. Его счастливая жизнь сейчас представлялась ему посторонней и механической. На миг как какой-то один общий человек почему-то вспомнились Шота и Кузькин, тот же Попенченко, другие ребята. Вспомнились так, будто он уже все знал о них, и вспоминать совсем не было необходимости, он пришел бы к тому, к чему пришел.

…Противник снова был разбит. Только сейчас Дима заметил, что всякий раз, когда враги достигали последнего рубежа обороны, он оставался в живых едва ли не один. Оказывается, что он не просто разыгрывал сражения, а делал все для того, чтобы сохранить свою жизнь и снова готовиться к обороне. Или только в этом заключался смысл сражений и, погибни он, что-либо защищать стало бы ни к чему? Он попытался вообразить, что его не было. Интерес к тому, что происходило без него, в самом деле пропадал. Он все же заставлял себя погибать, но погибал он при этом как-то странно, оставаясь жить в уцелевших. И ощущал себя, и видел, и думал он будто то же самое, что ощущали, видели и думали они. И все же это было не одно и то же. Уцелевшие не чувствовали его в себе. Он их чувствовал, они его нет. Чтобы продолжать жить в них, приходилось изменяться и становиться другим. Неожиданно пришла мысль, что лучше было погибнуть. Тогда он становился заодно с погибшими, навечно с ними, всей своей сутью с ними. В конце концов, когда жизнь проходит, все превращаются в памятники. Да и что в нем такого, чтобы за это умирали другие? Что он такое сам по себе без тех, с кем живет, кого знает? Нечто такое же странное, как солнце, если оно никому не светит. Как воздух, которым некому дышать. Как земля, по которой некому ходить. Быть одному оказывалось то же самое, что не быть. «Любой один становится чем-то неодушевленным и бессмысленным. Даже память, чувствовал он, начинала покидать его. Что-либо помнить становилось просто ни к чему. Он переставал и думать.

Он понял, что никаких сражений больше разыгрывать не будет. Какой бы стороной жизнь не представала перед ним, игры ни к чему привести не могли. Просто следовало во всем разобраться. Уже одно то, что он не мог жить один, значило немало. И то, что он взрослел, тоже значило немало. И было в жизни что-то еще. Он уже ощущал это в себе. Оно надвигалось на него и росло в нем. Оставалось только понять, что это такое. Он уже догадывался. Догадался и обрадовался, что средоточием и вместе источником того, что всегда поддерживало и радовало его и, конечно, должно было поддерживать и радовать его впредь, являлся он сам, Дима Покорин.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Александр Казинцев, 1991.

Content

Владимир Кропотин
Коридоры памяти

Горечь и мед

Вступление

Часть первая ОТКРЫТИЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть вторая ПРЕВРАЩЕНИЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья ПЕРВАЯ ВЕРШИНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть четвертая РАЗЛАД

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания