Телицын Вадим Леонидович

Российские спецслужбы. От Рюрика до Екатерины Второй

Вадим Леонидович Телицын

РОССИЙСКИЕ СПЕЦСЛУЖБЫ. ОТ РЮРИКА ДО ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ

ОТ АВТОРА

Спецслужбы существовали всегда — истина эта давно уже стала непререкаемой: если есть государство, то должны существовать и структуры, обеспечивающие его безопасность от врагов внешних и внутренних — разведка, контрразведка, политический и уголовный сыск, а также службы, на долю которых теперь выпадает борьба с техногенными и природными катастрофами.

Спецслужбы в России имеют многовековую историю, как и само государство[1].

Деятельность спецслужб любой страны всегда была скрыта за семью печатями. Это воспринималось как само собой разумеющееся Поэтому тайна — основополагающая составляющая тех служб, которые принято сегодня называть «специальными».

Но обывателя всегда интересовали сенсации, а уж тем более те, что скрыты под грифом «совершенно секретно».

Не составляет исключение и Россия, где секретов за все эпохи накопилось немало, а уж тем более — за стенами российской разведки, контрразведки и сыска.

Как отмечают современные исследователи; «история спецслужб — труд необычайно трудный. Документы, касающиеся разведывательных операций и сведений, как правило, не сохраняются — конспирация и секретность являются основами любой спецслужбы государства. Поэтому исследователь истории разведки неизбежно сталкивается с массой трудностей при попытке воссоздания структуры, целей и задач соответствующих органов на любом отрезке истории страны. В большинстве случаев приходится пользоваться отрывочной и скудной информацией»[2].

Что ж, с этим можно согласиться, но для исследователя всегда является важным умение читать между строк, над строками, под строками и, если хотите, поперек строк, то есть уметь выуживать информацию из любого, даже пустякового (на первый взгляд) текста. И тогда многое встанет на свое место.

По истории российских (и не только) спецслужб написано за последние десять-пятнадцать лет немало. Но белых пятен остается еще предостаточное количество, тем более, если речь, например, идет о научно-популярном изложении фактов и событий. К сожалению, действительность такова, что в большинстве своем работы по истории спецслужб — это либо учебники, либо «куцые» книжки, дающие (если вообще дающие) отрывочное впечатление об отдельных моментах деятельности или разведки, или контрразведки, или структур, ведущих борьбу с миром криминала внутри страны.

Наша задача заключается в следующем: постараться на основе имеющегося в нашем распоряжении материала дать доходчивое, емкое (здесь свою роль сыграет и объем), основанное на документальной базе популярное изложение деятельности российских спецслужб, судьбы лиц, определяющих направленность их работы (порой это не только конкретные главы «силовых ведомств», но и первые лица государства), а также обрисовать исторический фон описываемых событий.

В своем повествовании мы будем подразделять спецслужбы, ведущие деятельность против противника внешнего, и спецслужбы «внутреннего пользования», ведущие политический и уголовный сыск (хотя порой бывает даже трудно провести разграничительную черту между первой и второй).

Введение

Если быть кратким, то историю спецслужб «от Рюрика до Екатерины Второй» можно было бы уложить в несколько строчек, делая упор на эволюции самих структур, создаваемых для защиты государственных интересов.

В первой половине XVI века существовали «Особо доверенные лица и временные следственные комиссии» (к первым относились И. Ю. Шигона-Поджогин, Ю. Д. Траханиот, М. Ю. Захарьин и другие).

При Иване Грозном действовал Разбойно-сыскной приказ[3], Боярские комиссии (И. Ф. Мстиславский), Опричный двор (А. Д. Басманов-Плещеев, Малюта Скуратов-Бельский, В. Г. Грязной), Государев удел (Особый двор), которым руководил Б. Я. Бельский.

Во времена Бориса Годунова и в первые годы Русской смуты за политический сыск отвечали временные боярские комиссии, создаваемые Боярской думой.

Царь Алексей Михайлович произвел «рокировку»: Разбойный приказ занимался исключительно уголовщиной, а созданный по распоряжению государя Тайный приказ занимался политическим сыском, лозунг которого — «слово и дело» — приводил в трепет мирных российских обывателей. (Сыском «руководили» дьяки Д. М. Башмаков и Л. Иванов, а затем — боярин Т. Н. Стрешнев.)

При Петре Великом сыск еще более структурировался; существовали и постоянные и временные структуры, создаваемые дня решения какого-либо конкретного дела. Так, после стрелецких бунтов были созданы не менее десяти следственных комиссий, главная цель которых была — подавление бунтарских настроений, вспыхивавших в стрелецком войске.

Существовали и так называемые временно-постоянные структуры, которые вели текущие важные дела (к таким комиссиям можно отнести «маэорские», возглавляемые «майорами», назначенные царями).

Во времена Петра Великого существовали и действовали также:

Приказ розыскных дел боярина Т.Н. Стрешнева по делу Ф. Шакловитого;

Боярские комиссии по Стрелецкому сыску;

Преображенский приказ[4].

«Маэорские розыскные канцелярии», существовавшие с середины 1710-х годов, во главе которых стояли доверенные императору майоры гвардии (всего существовало двенадцать «маэорских» комиссий, которые расследовали как уголовные, так и политические дела, но только те, которые сам царь определял, как чрезвычайно важные). Указом Петра Великого от 24 января 1724 года «маэорские» комиссии были ликвидированы[5].

Канцелярия тайных розыскных дел, детище графа Петра Андреевича Толстого, была создана, как считают исследователи, в связи с делом царевича Алексея Петровича в 1718 году. Отобрала «кусок пирога» у Преображенского приказа, действовав с ним параллельно в Москве и в центральных российских губерниях, и — единовластно — в границах Санкт-Петербурга, новой столицы России.

Канцелярия тайных розыскных дел была ликвидирована Екатериной I 28 мая 1726 года.

Верховный Тайный совет существовал с 1726 года, решая задачи политического сыска, подчиняясь Сенату.

Однако главное предназначение Тайного совета состояло в реорганизации всех российских спецслужб, которое было задумано Петром Великим за год до собственной смерти и так никогда не осуществлено. Совет был ликвидирован российской императрицей Анной Иоанновной после столкновения ее с влиятельными лицами (так называемыми «верхов-никами») из-за царского трона в 1730 году.

24 марта 1731 года создается Тайная канцелярия, возглавляемая генерал-адъютантом Семеном Андреевичем Салтыковым. Канцелярия эта считалась преемницей Преображенского приказа (поскольку ей перешли все архивы, и даже размеры денежных окладов были сохранены в размерах, предназначенных для чиновников из Преображенки).

Неоднократно меняла свое название Походная Канцелярия тайных розыскных дел; Канцелярия тайных розыскных дел (под началом графа Андрея Ивановича Ушакова), и место приписки, пока из нее не «выпочковалась» контора Тайной канцелярии во главе с Салтыковым и штатом в семнадцать человек, ведшая дела в Москве и в Подмосковье. При Анне Иоанновне существовало четыре следственных комиссии, ведущих следствия по конкретным делам:

князя А.А. Черкасского (1734 год);

князя-«верховника» Д.М. Голицына (1736 год);

князей Долгоруких (1738 год);

первого министра А.П. Волынского (1740 год)[6].

При Елизавете Петровне Тайной канцелярией руководил граф А.И. Шувалов. Указом Петра III от 22 февраля 1762 года на деятельности Тайной канцелярии был поставлен «крест», однако жена Петра Федоровича Екатерина считала, что без политического сыска Россия развалится в одночасье, и сделала все, чтобы возвратить спецслужбам былую мощь. По ее стопам пошел и сын — Павел 1.

Это — если очень кратко. А подробно…

Глава I

ОТ АДАМА…

Разведку принято считать древнейшей профессией на Земле. В Библии, в древних эпосах и преданиях (например, в шумерском и аккадском эпосе, посвященным Гильгамешу) исследователи находят упоминания о первых «разведчиках».

В Библии (3 глава «Книги Чисел»), в частности, говорится следующее:

«18. Когда посылал их Моисей обозревать землю Ханаанскую [то есть Палестину, Финикию и Сирию], тогда сказал им: подите в южную страну и взойдите на гору;

19. И осмотрите землю, какова она, и народ, живущий на ней, силен ли он или слаб, малочислен ли он или многочислен?

20. Какова земля, на которой он живет, хороша ли она или худа?

И каковы города, в коих он живет, в станах ли он живет или в крепостях?

21. Какова земля, тучна ли она или суха?

Есть ли на ней дерева или нет?

Будьте смелы и возьмите плодов земли».

Другими словами, «разведчикам» предлагалась провести „ряд оперативно-розыскных мероприятий в целях широкомасштабного сбора информации о чужой стране»[7].

В памятнике древнеиндийской литературы «Арт-хашастре» много говорится о разведке («…что у кого увидишь дурного, тотчас сообщай»); о создании и деятельности разветвленных агентурных сетей — «отравителей» (то есть диверсантов), «шпионов, которые должны быть лишены постоянных средств к жизни, дабы преданно служить государству, поскольку они находятся от него в сильной материальной зависимости»[8]  . Сурово, но очень практично, с учетом человеческой психологии и перманентной жажды наживы у лиц с авантюрной складкой характера.

Как пишут современные исследователи, «когда в разных уголках земного шара начали складываться государства, внешняя разведка непременно становилась их неотъемлемой частью. Однако о создании специальных разведывательных органов речь тогда не шла — они возникнут только при мощном централизованном государстве[9]. Разведка в качестве самостоятельной службы могла появиться только при наличии развитой государственности и развитых внешнеполитических связях. Потребность глав государств (князей, царей) знать как можно больше о соседях, особенно о вероятных противниках, являлась естественной движущей силой для развития разведывательного дела[10].

Ноу глав государств существовала еще и потребность скрыть, как можно надежнее, все, что дало бы противнику в руки возможность узнать их слабые и сильные стороны. В первую очередь предполагалось «укрыть» («утаить») от глаз потенциального противника государственную переписку. Отсюда вставала проблема выработки шифров, или тайнописи.

И с каждым годом, десятилетием, веком это «искусство тайнописи» все совершенствовалось и совершенствовалось. Возникает криптография — специальная система изменения обычного письма, используемая с целью сделать текст понятным лишь для ограниченного числа лиц, знающих данную систему (с греческого «kryptys» — тайный, сокрытый; и «grapho» — пишу или рисую).

Для зашифровки военных, дипломатических, денежных, торговых, политических, религиозных текстов применялись различные шифры. Криптография была задействована и в дипломатии, поскольку с древнейших времен последняя всегда была самым теснейшим образом связана со спецслужбами[11].

Интересные данные о криптографии и ее использовании можно найти в исследовательской литературе. Например, в исторических документах эпохи древних цивилизаций (Индия, Египет, Месопотамия) историки «выуживают» сведения о системах и способах составления шифрованных писем: Геродот (V век до нашей эры) приводит примеры писем, понятных только для одного адресата. В Древней Спарте в V–IV веках до нашей эры активно использовались тайнопись и шифровальный прибор, известный как «таблички Энея». Там же в Греции применялся прибор под названием «Сцитала». Юлий Цезарь (I век до нашей эры) собственноручно разработал тайную азбуку, построенную на принципе замены одной буквы на другую (безотказно действует и в наши дни).

В Средние века криптография была поставлена на самую высокую ступень совершенства. И это — не удивительно, так как над изобретением тайнописи трудились многие выдающиеся люди: государственный деятель Нидерландов Гуго Гроций, английский философ Р. Бэкон и многие, многие другие, чьи имена не дошли (в отличие от шифров) до нас.

В XVII веке Антуан Ровсиньоль (ничем не известный ранее мелкий французский чиновник) составил так называемый великий шифр, не раскрытый на протяжении двух веков. Он включал в себя буквы, слова, слоги, всего — около 600 величин, которым придавалось несколько значений пропорционально повторяемости в тексте'[12].

* * *

Не отставали от своих «западных коллег» и русские. Уже в Древней Руси разведка выполняла практически все тактические (как правило, преимущественно военного характера) задачи. Как считают современные исследователи, человек той эпохи не обладал широким кругозором, да и путешествовать в условиях феодальной раздробленности (даже под «крышей» торговца или монаха) являлось очень опасным делом — разведчика могли запросто убить «разбойные люди». Применение данных стратегической разведки (внешней, государственной) играло ограниченную роль. Тактическую разведку активно использовали древнерусские князья для осуществления набегов на соседей либо для проведения дальних завоевательных походов. Например, для военно-морской экспедиции руссов в 860 году на Константинополь (когда силы византийцев были ослаблены внутренними распрями) потребовалось провести длительную разведывательную работу на огромных пространствах.

Разведывательные донесения стратегического характера использовал, например, князь Александр Невский, придерживавшийся нейтралитета с Золотой Ордой, но ведущий активные боевые действия с рыцарями Тевтонского ордена. Вот что пишут современные исследователи: «Широкая слава пришла к Александру Невскому после Ледового побоиша 5 апреля 1242 года, где он мастерски использовал разведку боем. Отряд под руководством новгородца Домаша Твердиславича и воеводы Кербета, проявив инициативу, смело вступил в схватку с основными силами Ливонских крестоносцев и установил состав их сил и точное направление движения. Это позволило знаменитому русскому князю своевременно и с выгодной для себя позиции сосредоточить всю свою дружину на их пути и одержать блестящую победу»[13].

И с этими фактами нельзя не согласиться. Стоит только добавить, что о разведке, как отдельно существующем сегменте государственной машины для того времени говорить не стоит. Нет еще для этого достаточных данных. Скорее всего, разведывательные действия носили разовый, ограниченный характер. Необходимость разведки предопределялась конкретикой — решением о начале военных действий, карательной экспедицией или необходимостью осуществления военного заговора[14].

Это несколько осложняет наше исследование — хотя бы из-за необходимости обобщить весь имеющийся материал. Но, с другой стороны, позволяет констатировать конкретные факты деятельности «спецслужб» Древней Руси, что интереснее, чем теоретизирование.

Вот что писал о первых шагах русской разведки историк В. А. Плугин: «Одно из первых сообщений о русской разведке датировано с точностью не только до года, но даже до дня. Как сообщает придворный священник императора Людовика I Благочестивого Пруцендий (в сочинении, известном под названием «Бретинские анналы»), 18 мая 839 года его величество принимал в небольшом, городке Ингель-гейме, расположенном на берегу Рейна, посланцев народа «рос» — то есть государства Русь, которое в настоящее время большинство ученых справедливо отождествляют географически с Киевской державой (это одно из первых упоминаний о ней в сохранившихся документах). Прибыли нежданные гости вместе с посольством византийского императора Феофила, но, в отличие от греков, вызвали у Людовика подозрение. Представители малознакомой — или даже вовсе незнакомой — восточной страны по внешнему облику и языку очень напоминали ему, напротив, хорошо знакомых норманнов — датчан и норвежцев, нападающих на северное побережье империи, и шведов, которых он имел удовольствие видеть у себя десять лет назад. «Тщательно исследовав причину прибытия, — записал Пруденций, — император узнал, что они действительно принадлежат к народу свеонов. Считая их скорее разведчиками по тому царству (Византии) и нашему, чем искателями дружбы, он решил задержать их у себя, чтобы выяснить, с добрыми ли намерениями они пришли туда или нет». Очевидно, к делу была подключена имперская служба безопасности, которая под высочайшим руководством и выработала первые рекомендации. В том смысле, что, может быть, они и послы, а не шпионы, однако же, очень на них похожи. А потому расследование следует продолжить. Поскольку греки, видимо, уже откланивались, Людовик просил их сказать своему августейшему брату (отправив в Константинополь и письмо), что „из любви к нему охотно принял" гостей из страны Рос, и „если они окажутся людьми вполне благонадежными, а также представится возможность им безопасно вернуться на родину, то они будут туда отправлены с охраной. В противном же случае они будут отправлены с посланными к его особе, с тем, чтобы он сам решил, что с таковыми надлежит сделать"»[15].

Или другой, ставший уже хрестоматийным, случай:

«Киевский князь Святослав не смог бы добиться таких примечательных успехов в ходе своих походов в Болгарию, Византию, битвах и сражениях с многочисленными своими врагами, не имея налаженной службы по добыванию разведывательной информации. Сохранилось свидетельство о том, что Святослав имел с послом Византии Пагрикием Калоки-ром тайное соглашение о тесной взаимопомощи, причем связь эта была надежно законспирирована.

Ранним утром 18 июня 860 года Константинополь, в ответ на нарушение торговых договоров, неожиданно подвергся яростной атаке русского войска. Выбор времени нападения был очень удачным: город оказался фактически беззащитным, ибо император перед этим увел сорок тысяч своих войск в Малую Азию, а греческий флот ушел к острову Крит на борьбу с пиратами»[16].

Сохранилось упоминание о разведывательной операции, проведенной в 881 году, под руководством «вещего Олега» [17]. В 879 году, как известно, умирает родоначальник варяжской династии Рюрик, Олег, как один из самых приближенных к нему людей, сидит на престоле в Волхове, где правит вместе с совсем еще юным княжичем Игорем.

Натурой Олег, видимо, был воинственной и, с трудом «просидев» на одном месте два года, он по весне, с большим войском, двинулся в сторону Киева.

Взяв с боем Любеч и Смоленск, Олег, воодушевленный легкими победами, стремительно спускается на ладьях вниз по Днепру и бросает якорь как раз напротив Киева.

Дальше предоставим слово специалистам:

«Место ему понравилось. И он решил узнать, кто же их счастливый владелец. На днепровский берег выпрыгнул дружинник — видимо, славянин или варяг. К сожалению, имя первого разведчика осталось неизвестным. Посланец отправился к поселениям и, прикинувшись одиночкой-странником, собрал все нужные его князю данные. А затем отправился назад к князю с донесением.

Княжили там два брата-варяга Аскольд и Дир. Олег приказал большей части своих воинов оставаться на месте, а остальных „потаил“ в ладьях и, притворившись проплывающим мимо торговцем, с небольшой дружиной причалил к берегу. К братьям князьям были посланы новые агенты, объявившие, что они гости, то есть купцы, и идут „в Греки от Олега князя и от Игоря княжича“. Так была осуществлена дезинформация — сегодня один из основных методов работы спецслужб. Обманув Аскольда и Дира, они под каким-то предлогом заманили братьев на причал, и тогда в действие вступила группа захвата. Дружинники, выскочив из ладей, убили правителей. Вот так состоялся первый государственный переворот в Киеве, и главную роль в нем сыграли люди, которых ныне принято называть разведчиками. И именно Олег сегодня считается символическим основателем русской разведки»[18].

Спорно, пожалуй, только одно: вряд ли эти действия Олега можно оценить как государственный переворот. На наш взгляд, здесь классический пример стремительной боевой операции, чей успех был обеспечен прекрасной работой разведки. А государственный переворот — все же несколько иное, он, по крайней мере, подразумевает задействование внутренней оппозиции. Олег и его дружина скорее рассчитывали сами на себя, чем на каких-то мифических внутренних врагов киевских князей-правителей.

Важно в этой истории и то, что разведка осуществлялось под конкретное «предприятие», а не велась заранее.

И вновь обратимся к известным всем фактам:

На смену вещему Олегу пришел князь Игорь, чуть позже бразды правления перехватила его жена княгиня Ольга: «Сразу после гибели в Деревской земле князя Игоря, когда она сумела заманить убийц своего мужа, коими считала всю древлянскую знать, на свою территорию, «арестовать» и вынести им смертный приговор. Согласно Никоновской летописи, древляне сами полезли в ловушку, потому что, расправившись с жадным Игорем Рюриковичем, они не придумали ничего лучшего, как послать к новоиспеченной вдове делегацию с предложением выйти замуж за «хорошего» князя. Так вот, Ольга сама спровоцировала древлян на столь неосторожный демарш. С помощью верных людей она распустила слухи, что была бы не прочь заново выйти замуж. Прибывших сватов, дабы оказать им «великие» почести, прямо в ладье, на которой они прибыли, понесли на теремной двор, где ничего не подозревавших древлян вместе с ладьей бросили в вырытую заранее яму и заживо похоронили. Но операция на этом не закончилась. После этой расправы правительница Киева поставила на границе с Деревской землей посты, чтобы к древлянам никто не мог проникнуть и рассказать об истинном положении вещей. А сама отправила к ним надежных людей с ответным посольством. Так в действие вступили новые подразделения «службы безопасности». Прибывшие попросили отправить в Киев в качестве сватов еще более сановитых вельмож, иначе горожане не отпустят любимую княгиню. Древляне клюнули и послали в Киев своих лучших людей. Когда гости прибыли, им предложили сначала помыться в баньке, заперли в ней и сожгли»[19].

Классический образец контрразведывательной операции, сопряженной, правда, с огромным количеством жертв. Но война есть война, здесь ничего не попишешь.

Эти два случая, пожалуй, самые яркие из истории разведки и контрразведки Киевской Руси. Они примечательны еще и тем, что главными лицами здесь выступают князья, княгини, то есть высшие лица государства, а не специальные люди, поставленные решать специальные, щекотливые задачи. (Удивительно, но княгиня Ольга — первый в истории пример, когда женщина, по сути дела, руководила спецслужбами.) Конечно, эти два случая неразрывно связаны не столько с государственной деятельностью, сколько с решением конкретного вопроса в разрезе боевых действий[20].

Контрразведывательные операции продолжались и при преемниках Игоря и Ольги. И в первую очередь, как ни странно, они были направлены против изменников в собственной среде. Как указывают историки, первого предателя в российской истории звали — как нельзя подходяще — «Блуд». «В 980 году воевода Блуд предал своего господина, князя Ярополка Святославича, вероломно заманив его в ловушку, где тот и принял мучительную смерть[21]. С тех пор через многие события нашего прошлого красной нитью проходит тема противостояния верности и предательства»[22]. Под «изменой» первоначально понимали «нарушение присяги на верность, данной господину (вассалом — сюзерену), или клятвы, скреплявшей политические договоры». Образцы классической присяги языческого времени сохранились в договоре Руси с Византией 944 года, согласно которому клятвопреступники «не имут помощи от бога, ни от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да посечени будут мечи своими и от стрел, и от иного оружья своего, и да будут раби в сии век и в будущий» (ст. 1); «Аще ли же кто… преступить се, еже есть писано на харатье сей, и будет достоин своим оружием умрети, и да будет клят от бога и от Перуна, яко преступи свою клятву» (ст. 16)[23]. Согласно мнению исследователя Н.П. Павлова-Сильванского, «изменником считался только тот вассал, который оставлял своего сеньора, не заявив ему открыто о своем отречении от договора, о своем отказе… Вольность вассала, как и дружинника, состояла именно в этом праве открыто взять назад свою клятву верности». А. Филюшкин дополняет: «Право отъезда гарантировало личные права представителей феодалитета, но подрывало политические силы княжеств и земель. Не было никаких гарантий, что в самый ответственный момент бояре и служилые люди не покинут своего господина и на совершенно законных основаниях не присоединятся к его врагам»[24].

(Из этих историй можно было сделать еще один небезынтересный вывод:

«Считалось грубейшей ошибкой вести рать без предварительного обследования дорог и водных преград, без выдвижения разъездов впереди войска. Лишь однажды Святослав не воспользовался донесениями своих разведчиков и жестоко поплатился за это. В 971 году, возвращаясь из очередного удачного похода, он не принял их совета обойти засаду печенегов и пал в неравном бою. Небрежно проведенная разведка при походе другого русского военачальника Игоря Святославича в 1185 году в половецкие степи также привела к печальным результатам»[25].)

Не могу согласиться с утверждением, что русское духовенство предпочитало стоять особняком от каких-либо разведывательных дел. По мнению ряда исследователей, на Руси, как, впрочем, и в других странах Европы, «сплоченная единой и неоспоримой идеей», христианская церковь первая из общественно-государственных институтов создала нечто напоминающее внутреннюю спецслужбу. В России первым «настоящим шпионом в рясе» считался епископ киевский Илларион, «который располагал главным информационным козырем — тайной исповеди»[26]. Делился ли он полученной информацией с князем?

Бог его знает.

Но, как свидетельствуют летописи, вполне мог использовать сказанное ему прихожанами, дабы обеспечить безопасность и себе, и своей семье, и своему «хозяйству». Стоит учесть, первые полиглоты тоже появились в монашеской среде, отсюда и возможность черпать необходимую информацию из печатных изданий. (Конечно, количество последних было весьма ограничено, да и информация, содержащаяся за твердыми кожаными переплетами, была далеко не первой свежести, но все же, все же…)

Но даже в монашеской среде, где узы верности были гораздо крепче, чем в среде обывательской, «в семье», что называется «не обходилось без урода». И все же для Древней Руси (домонгольский период) случаи предательства — основного «бича» всех разведок мира — можно сосчитать «по пальцам».

Обратимся к интересному исследованию А. Филюшкина: «В Киевской Руси нарушения присяги на верность в качестве акта измены встречались редко. По выражению В. А. Рогова, был незыблем догмат о безоговорочной преданности князю. Существенные изменения происходят в период феодальной раздробленности. При постоянных междоусобицах князья клялись и нарушали свои обязательства столь часто, что, по выражению летописца, «уста не успевали обсыхать от крестного целования». Выявить первоначального «преступника» зачастую не было никакой возможности: присягу нарушали все стороны, участвующие в многочисленных конфликтах. По метким замечаниям Б. А. Романова, „то было время клятв… чуть что, идут роте", каждый по своему „закону", по „своей вере". Само по себе слово не значило ничего… видимо, клялись на каждом шагу, на каждом слове, уже так, по привычке; нужно не нужно, а все клялись. И врали. В XIII веке «ротник», «клеветник», «поклепник», «лжи послух» были приравнены к «разбойникам» и «грабителям» в отношении церковных приношений: от них не надлежало ничего брать без покаяния»[27].

Как видно из сказанного, рост изменнических настроений наблюдался впервые в период феодальной раздробленности (по сути дела — в период вяло текущей гражданской войны). Оно и понятно: разброд в государстве порождал разброд и в умах, падение нравов, утрату духовных ценностей — по отношению к понятиям «Родина», «долг» и проч. Каждый сам для себя определял, что и как ему делать и каких поведенческих канонов придерживаться[28]. Что ж, время определяло нравы, нравы определяли время. Отсюда — и жесткие меры по отношению к клятвоотступникам. «Летописец горестно пишет о кровавых трагедиях, сопровождавших клятвопреступления. Своеобразным эталоном «злодейства» выступало вероломное ослепление Давидом Игоревичем Василька Теребовльского в 1097 году. Сами князья расценивали его как еще небывалое в Русской земле зло и говорили, что ранен не только Василек: „нож ввержен в нас“[29]».

Как пример можно также привести избиение рязанских князей в 1217 году Глебом и Константином Владимировичами. Они собрали в Исадах съезд всех правителей Рязанской земли с целью заключения взаимовыгодного договора («поряда»). Всем гостям были даны гарантии неприкосновенности. Когда начался пир, то на шатер напали спрятанные в засаде воины клятвопреступников вместе с союзными им половцами. Так были обманом истреблены практически все рязанские князья. Случайно уцелел лишь опоздавший на съезд Игорь Игоревич[30].

Летописец воспринял события 1217 года очень эмоционально. Он называет Глеба и Константина «сродниками» знаменитого Святополка Окаянного, сравнивает их с Каином и именует «поспешниками» дьявола. «Интересно, что летописец завершает описание конфликта, следуя традиционной модели; клятвопреступника карает крест, на котором он давал клятву». В 1219 году Глеб приходил с половцами к Рязани, но был разбит пережившим съезд в Исадах Игорем Игоревичем «креста честного силою» и «затем бежал к половцам, где и сгинул»[31].

Но все эти страсти дело внутреннее, здесь русский шел против русского, а потому все можно было списать, скорее, на природную жестокость славян, на общий уровень культуры и взаимоотношений. А также — на особую остроту борьбы за власть, что для Руси всегда было делом обыденным[32].

Другое дело — предательство на уровне взаимоотношений с другими государствами. Это уже особый случай. Но и здесь порой дело доходило до ужасных случаев настоящего вандализма и дикости.

Считается, что с принятием русскими православия в роли «наставников» в деле разведки на Руси выступали византийцы, отсюда, якобы, и «шпионская поговорка»: «решить дело по-византийски»… Вполне может быть и так, но след византийских «инструкторов» остался совершенно незаметным в российской истории. Куда более значимым оказался «вклад» татаро-монгольских воинов.

В специальной литературе, посвященной исследованиям этого сюжета, находим следующий пассаж: «В битве на приазовской речке Калке в 1233 году передовые отряды Чингизхана разгромили русско-половецкое войско, решившее совместными усилиями бороться с татаро-монголами. Тогда русские летописцы не придали особого значения этой битве. Лишь отметили в летописях, что этот новый враг Руси „пуше прежних". А ведь для ставки хана эта битва и последующий затем бросок вверх по Днепру были, по сути, разведкой боем новых территорий. Русские не думали, что после этой битвы сотни монгольских агентов остались на Руси и исследовали характер населения и новую землю. Эта „разведка" продолжалась около четырнадцати лет. За это время монгольские службы собрали сведения о русских князьях. Особую ценность для монгольских ханов представлял вывод, что Русь разделена, что князья враждуют между собой и утратили навык воевать вместе, под единым командованием»[33].

Каков только срок — четырнадцать лет! Причем «разведка» (если ее так можно назвать!), шла боем: татаро-монголы не только получали сведения о русском политическом руководстве, о взаимоотношениях русских с соседями, но и о боевой составляющей — об особенностях вооружения русского войска, боеспособности пехоты и конницы, маневренности, талантливости военачальников, реакции в той или иной сложившейся ситуации и проч. Битва на реке Калке, закончившаяся для русских войск полным разгромом, дала кочевникам много фактов для размышлений и для принятия решения — воевать ли с соседями или ограничиться лишь угрозами.

Но Чингизхан оставался всего лишь «пробным камнем» мощного потока, движущегося от восточных окраин к самому сердцу русских земель.

С 1237 по 1241 годы русские земли, за исключением Новгороде ко-псковских земель, испытали опустошительные удары татаро-монгольских войск под предводительством хана Батыя, который на два с лишним века запер Русь в унизительное иго. «За покоренными народами следила огромная агентура монгольского государства. Владения потомков Чингизхана простирались тогда от внутренних вод Атлантики (Азовское и Черное моря) до Тихого океана. Большая часть монгольской армии состояла из инородцев. Это позволяло экономить собственные людские резервы. Из монголов и формировалась агентура, которая следила в разных регионах империи за покоренными городами. Ордынская методика была заимствована из Китая. Этот метод заключался в пресечении зла в корне. Лицо или группа лиц, замеченные в антигосударственной деятельности, находились, задерживались и уничтожались. Чингизиды усовершенствовали этот китайский подход и довели его до блеска. Подобная практика применялась на огромной территории, и до татаро-монгольской империи ничего подобного такого качества и в таких масштабах не было. Китайско-монгольские методы требуют огромного числа малоквалифицированных осведомителей, относительной примитивности общества»[34]. Всем этим набором пользовались и русские князья-коллаборационисты, служившие под присмотром монгольских ханов.

Наконец, еще один способ сбора данных, привнесенный татаро-монголами, это перепись населения. В 1257 году хан Менгу лично отдал распоряжение о поголовной переписи всего русского населения. Велись подсчеты не только «человеческих голов», но и немудреного мужицкого хозяйства. Учитывалось все: скот, инвентарь, дети, и прочее, и прочее, и прочее. Такая «статистика» могла многое рассказать о состоянии дел в том или ином районе Руси, в городе или сельской местности. Перепись шла с применением самых жестоких мер, вплоть до применения воинской силы (как, например, в 1262 году), особенно при подавлении вспышек недовольства[35].

Татаро-монгольское нашествие и последовавшее за ним почти двухсотлетнее иго не могли не сказаться на «эволюции» изменничества и усиления борьбы с ним: «Дальнейшее развитие понятия [измены] происходило под влиянием монгольского нашествия (хотя перелом в русском менталитете, вызванный нашествием, лег на почву, подготовленную в 1170—1180-е годы). Наступившее иго резко обострило проблемы национально-религиозной самоидентификации и верности своему правителю, вере, земле, городу и т. д. Именно тогда появляются исторические деятели, сочетавшие в себе весь набор признаков «классического изменника» более поздних времен (отказ от своей веры, сотрудничество с захватчиками, служба в их рядах, участие в карательных акциях против своего народа)» [36].

Насчет «проблемы национально-религиозной самоидентификации и верности своему правителю, вере, земле, городу и т. д.» — очень спорно. Для русича той поры все эти понятия носили слишком расплывчатый характер, за исключением, пожалуй, только веры. Русичи с легкостью могли менять (и меняли!) и город, и правителя. «Любовь к Родине» — это все позже, гораздо позже, в летописях подобные сентенции невозможно проследить даже сквозь призму сакральности. Но те же летописи дают нам возможность отследить кое-что иное, чем общие рассуждения об общих понятиях[37].

Первым образцом «классической измены» А. Филюшкин считает некоего «ярославского монаха Зосиму». По Лаврентьевской летописи, он был пьяницей и сквернословом, кощунствовал над святынями. После прихода монголов потенциальный изменник стал с ними сотрудничать, отрекся от православия и принял ислам, в составе татарского отряда Кутлу-бея участвовал в грабежах и погромах русских сел и городов. Погиб Зосима в 1262 году во время анти-татарского восстания в Ростовской земле. Летописец называет его преступником и с удовлетворением сообщает, что труп «беззаконного» изменника «был брошен на поругание и съедение птицам и собакам»[38].

Думается, что Зосима — не показатель. Да, его деяния оправдать ничем нельзя, но он — «мелочь» по сравнению с другими фактами «переветничества» (то есть предательства). Вспомним хотя бы предательство новгородского тысяцкого Бориса Негочевича, князя Ярослава Владимировича и других (сумевших создать целую колонию «беглецов-изменников»), чья деятельность позволила немецким рыцарям в 1234 году захватить на недолгое время Изборск[39].

А более поздние имена: Твердило Иванович и его единомышленники, вставлявшие «палки в колеса» самому Александру Невскому?

Еше о более трагической истории свидетельствует «Немецкая рифмованная хроника» конца XVII века, утверждавшая, будто бы Псков (в 40-е годы XIII века) был сдан немецким рыцарям неким князем Герполтом. Вот что писал по этому поводу известный историк М. Н. Тихомиров: «Имя Герполт некоторые расшифровывают как Ярополк, хотя псковский князь с таким именем неизвестен… Сдача города была произведена феодальными кругами во главе с князем»[40]. (Для Тихомирова неважно как зовут князя, для него главное состоит в факте предательства именно феодалов.) И А. Филюшкин близок к подобным утверждениям, сводя известные факты предательства к социально-экономическим сдвигам, произошедшим на Руси в результате татаро-монгольского нашествия и установившегося ига. Он, правда, добавляет к этому еще и появление маргиналов — людей, «оказавшихся в пограничной ситуации, утратившими свою национальную, религиозную, социальную, культурную самоидентификацию». Из последних, — как утверждает исследователь, — и происходят «изменники душе», появившиеся уже в середине XIII века.

Историк даже называет конкретные имена некоторых из них: «житель города Путивля Доман, перешедший на службу в Орду и убивший в ставке Батыя князя Михаила Всеволодовича Черниговского в 1246 году[41]; Романец, по приказу хана Узбека казнивший князя Михаила Ярославича Тверского 1318 году»[42].

Но вряд ли этих людей — Домана или Романца — можно считать предателями. Это, скорее всего, наемные убийцы, а судить о них исключительно по этническим принципам, по-моему, не стоит. Ведь подобного рода убийств было не счесть, в том числе и ликвидаций русских князей, прибывавших в Орду на поклон к ханам едва ли не каждый день[43].

В этот период трактовка термина «измена» была тесно связана с эсхатологическими настроениями, обострившимися в связи с монгольским нашествием. По мнению летописцев, пришельцы с востока являлись варварскими народами, «заклепанными» Александром Македонским в горах. Они должны вырваться на свободу, в соответствии с пророчествами Мефодия Патарского, как раз накануне наступления «последнего века», конца света[44].

Конечно, многое в количестве и качестве предательств в эпоху татаро-монгольского нашествия и последовавшего за ним ига объяснили бы сдвиги, произошедшие в сознании простых обывателей. А также то, что верх брал фактор вседозволенности, когда и татаро-монголы, и немецкие рыцари, и шведы, и литовские князья, и прочие (кого можно характеризовать, как «вненациональная банда грабителей») делали все, что считали выгодным для себя и тем самым влияли на умонастроения мирного населения Руси. Исчезновение каких-то правовых основ полностью «раскрепостило» животные инстинкты, и предательство уже не воспринималось и не оценивалось, как нечто, выходящее за рамки приличия.

В то же время даже на уровне высшей — княжеской — власти не зазорным считалось сотрудничество с татаро-монголами (что давало возможность легитимно удерживать за собой власть). Пример тому — Александр Невский, объявленный впоследствии православной церковью даже святым. Чего уж говорить о простых «служилых» людях русских земель? Думается, что здесь в полной мере подходит термин «плотский сепаратизм»[45]. Как пишет В. А. Плугин, «ноша политика и государственного деятеля нравственно невыразимо тяжелее ноши полководца. Полководцу не нужно ломать голову, выясняя, кто его враг. Ему достаточно выполнить свой долг. А если он сделает это талантливо, его ждет заслуженная и порой очень долговечная слава. Как это и случилось с Александром Невским. А выбрать верный курс в политике, оперируя лишь частично известными величинами, да еще в условиях внутренней нестабильности, — куда сложнее. И абсолютно беспроигрышных ситуаций здесь не бывает. […] Чем объяснить дипломатические «шашни» Невского с золото-ордынскими ханами в начале 1260-х годов? Продолжением ли психологически изнурительного лавирования между праведным возмущением своего народа и испепеляющим гневом восточных властелинов? Вряд ли Александр Ярославич Невский безусловно, считал тяжкую зависимость Русской земли от Великой степи вечной или даже хотя бы перекрывающей по деятельности его собственную жизнь. Его натура неукротимого борца не могла примириться с такой перспективой… И в 1263 году он поехал в Орду не только затем, чтобы золотой ценой даров и сладкозвучными речами заглушить пламя ханского гнева. Не только затем, чтобы убедить хана Берке в нецелесообразности его намерения — набора русских людей для службы в татаро-монгольском войске. Александр ехал и на разведку: каковы нынешние возможности и настроения импульсивных „кибиточных политиков"»[46]?

В сущности, о том же пишет и А. Филюшкин, считающий, что «в период ига в русском сознании боролись две тенденции; носители одной смирялись с игом, соблюдали только личные интересы, отличались удельным сепаратизмом и соглашательством с татарами. Основу их мировоззрения составляло неверие в саму возможность борьбы с завоевателями. Поэтому они пытались найти в сложившейся системе ига местечко для себя и нервно реагировали на выступавших против ига, считая, что те просто безумно раздражают татар и только ухудшают положение Руси. Среди этой категории было распространено стремление соблюдать легитимность принципов отношений Руси с Ордой, часто наблюдается сотрудничество с захватчиками. Так, в 1284 году князь Святослав Липовечский подстерег и уничтожил отряд «бесерменина» Ахмата, состоявший из татар и русских перебежчиков. Татарский баскак, прославившийся жестокостью и различными злодействами, казалось бы, получил по заслугам. Однако родственник и союзник Святослава, Олег Рыльский и Воргольский, обвинил князя Липовечского в измене, нарушении крестоцелования о согласовании действий между князьями и «неправде». Святослав пытался возразить, что он убил врага, но Олег отправился в Орду, привел карательное войско и убил князя Липовечского. Правда, за это Олега постигло возмездие: его умертвил брат Святослава, Александр, мстя за гибель родственника»[47].

Бывало так, что князьям русским приходилось выбирать: либо забота о своем маленьком «государстве» и троне, либо спасение собственной жизни. И тогда уже не до сантиментов: кто первый нанесет удар, тот и выйдет победителем, сохранив и свою жизнь, и жизнь своих родных и близких. И здесь, опять же, все методы хороши — и предательство, и поклон хану, и карательные экспедиции против своих же соплеменников. Поэтому судить о том или ином факте предательства можно только с учетом всего комплекса причин, определяющих саму «измену» (даже термин этот применительно к Средним векам на Руси стоит использовать с большой осторожностью, ибо «персветчество» — вещь тонкая по своей психологии)[48].

Так, например, очень осторожно стоит отнестись к истории «предательства» князя Олега Рязанского, зафиксированной в письменных источниках.

Конечно, он — Олег — был связан с московским князем Дмитрием Донским союзным договором и клятвой в вечной верности. Но после 1378 года, когда войска темника Мамая разгромили земли Рязанского княжества, Олегу ничего не оставалось, как пойти на поклон в Орду.

В чем заключалось его предательство?

Во-первых, он был готов ударить в спину Дмитрию Донскому (вместе с литовским князем Ягайло), стоящему на Куликовом поле. (Об этом вел длительные переговоры с ханом Мамаем рязанский боярин Епифан Кореев.)

Во-вторых, по его приказанию рязанцы нападали и грабили раненых воинов Донского, возвращавшихся с битвы к себе домой через Рязанские земли.

В-третьих, в 1382 году Олег показал новому ордынскому вождю хану Тохтамышу броды на Оке, что привело к стремительному броску татар к Москве, осаде и гибели ее под ударами татарских сабель[49].

Однако по каждому пункту можно привести и контрдоводы, более-менее убедительные возражения.

Во-первых, ударь Олег Рязанский в спину московским войскам, то исход сражения на Куликовом поле был бы иным. И Олег пожал бы больше лавров, чем те, что достались ему в результате нейтралитета.

Во-вторых, грабеж и убийства отстававших от основного войска воинов были делом для того времени обычным, и никем не доказан факт, что делалось это по навету самого рязанского князя.

В-третьих, и без указания бродов через Оку Тохта-мыш смог бы разгромить московские войска (быть может, потратив чуть больше времени). И в этом ему бы не помешали примененные русскими пушки и организация москвичами коллективного военного руководства (Дмитрий Донской бежал из Москвы).

А, может быть, все наоборот: Олег Рязанский был или хорошо законспирированным «московским агентом», или — двойным агентом, или — что более вероятно — в каждом случае действовал так, как считал необходимым, не акцентируя внимания на том, являются ли его действия предательством или нет. Здесь стоит остановиться на разведке, проводимой самим Дмитрием Донским. «Примером организации и использования различных форм разведки русским войском может служить подготовка к Куликовской битве 1380 года. Великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович заблаговременно направляет в ставку Мамая с дипломатической миссией боярина Захария Тютчева. Еще на своем пути к правителю Золотой Орды прозорливому русскому разведчику удалось установить содержание тайных переговоров Мамая с литовским князем Ягайло и рязанским — Олегом. Он устанавливает также план сосредоточения войск Орды в придонских степях.

Получив эту важную военную информацию, Тютчев срочно направляет ее русскому князю в Москву через своего «скоровестника». По указанию князя Дмитрия в срочном порядке в эти районы направляется «крепкая сторожа», затем вслед еще одна. Вскоре обе «сторожи» встретились, причем первая захватила знатного вельможу из татарского войска, который подтвердил сведения, полученные от Захария Тютчева.

С этого момента великий князь полностью контролировал ситуацию. Быстро собрав свое войско, русский полководец двинулся навстречу врагу. Впереди русской рати постоянно действовали отряды разведки. Они не только следили за передвижением полчищ Мамая, но и лишили каких-либо сведений его союзников. Хорошая осведомленность о планах противников и их местонахождении позволила нанести сокрушительное поражение полчищам Золотой Орды до запланированного их объединения с войсками Ягайло и Олега»[50].

Стоит с большим скепсисом отнестись к записям в летописях об Олеге, как «новом Иуде, о предателе, на своего владыку бесящимся», «льстивом сотоныциком» (то есть сторонником сатаны) и «дьволю советнику». А боярин Епифан Кореев, который вел переговоры с ханом Мамаем — «антихристов предтеча»[51].

В противном случае история преподносит такое огромное количество фактов предательства, что только диву даешься. Но все же будем отделять «зерна от плевел»[52]. Иначе… в 1293 году, во время нападения татарского хана Дюденя на Тверь, местные жители в ожидании неприятеля «целоваша межи себе крест и седоша в осада, укрепившеся на том, яко битися с татарами, а не предатися», и тут же часть их покинула город, спасая свои жизнь и пожитки. Да, их можно (и нужно) осуждать, но не нам, поскольку действия их оправдываются хотя бы предательством местного руководства, не пожелавшего привлекать к обороне Твери дружинников князя.

То же можно сказать и об упоминаемой уже осаде Тохтамышем в 1382 году Москвы. Москвичи, во-первых, разделились на тех, кто готов был защищать город, и тех, кто бежал из-за городских стен (в том числе и сам князь); а, во-вторых, были преданы, поверив обещаниям со стороны татарских союзников, нижегородских князей Василия и Семена Дмитриевичей[53]. А потому сдача татарам Москвы самими жителями может рассматриваться и как предательство, и как единственный выход из непростой ситуации, когда речь шла о жизни и смерти[54].

Существует необходимость осторожного подхода к оценкам деяний, например, двинских воевод: Ивана, Конона, Альфана, Герасима и Родиона Никитиных, которые в 1397 году нарушили («коварно!» — так сказано в источниках) присягу, данную Великому Новгороду, и перешли под кроваво-красные стяги Москвы. Но такие факты далеко не единичны, под начало будущей российской столицы переходили воеводы из Рязани, Твери, Пскова, Киева, Избор-ска и других, больших и малых городов Руси. Опять же каждый из «перебежчиков был вправе действовать так, как подсказывала ему его совесть: таковы уж были нравы в те времена. А мы подходим с позиции дня сегодняшнего. Но государственная раздробленность Средневековья диктовала иные правила игры: предательство не есть тяжкий грех, если он не отяжелен кровью безвинного (но порой даже это рассматривалось с позиции «жить — не жить»). Умение лавировать между более сильными противниками, обмануть более слабого, убрать его (лучше чужими руками) с арены борьбы — все это политика, грязная, неприятная, но все же — политика, без которой обойтись и тогда, и сегодня было нельзя. Просто невозможно[55].

Отсюда и довольно спокойное отношение со стороны и простых обывателей, и представителей власть имущих к наказаниям, применяемым к лицам, подозреваемым (подчеркиваю: только подозреваемым!) в измене: у них изымались земли, все имущество, их, в лучшем случае, «пускали по миру» (то есть оставляли нищими), в худшем — предавали казни! Звучали лишь восклицания: Надо, так надо!

Во времена Ивана 111 «вводится практика взимания с «отъездчиков» (то есть выезжающих за границу по дипломатической или, что было тогда еще очень редко, по торговой линиям, или, что уж совсем редко, выезжавших на постоянное жительство за границу) клятвы на верность верховному правителю не как очередному господину, но как персонифицированному воплощению всего Российского государства. Первая известная нам такая присяга была взята 8 марта 1474 года с князя Данилы Дмитриевича Холмского, эмигрировавшего из Литвы на Русь. Подобный документ назывался «укрепленой грамотой». В нем кратко излагалась история проступка (неудачная попытка эмиграции в соседнее государство), приносилась на кресте клятва никуда не отъезжать, служить до конца жизни («до своего живота») государю и его наследникам. Приносящий присягу обязывался сообщать обо всех услышанных им «помыслах» «добра» или «лиха» на великого князя. При нарушении он подвергался церковному проклятию и «казни» от светских властей[56].

Не думаю, что «клятвы верности эмигрантов» — вещь условная.

Почему?

Да потому что нарушавших это обещание выявить было крайне сложно (учитывая, по крайней мере, уровень информации, существовавший в то время), да и «достать» нарушителя просто невозможно: попробуй, пошли за границу «группу захвата» (на требование добровольного возвращения мало кто реагировал). А потому и количество «эмигрантских клятв» можно сосчитать, что называется, по пальцам, буквально — по пальцам. Здесь, скорее всего, есть действия, направленные на «очистку совести», то есть носящие формальный характер, отвечающие требованиям служебного этикета, подчеркивающие беспрекословное подчинение своему господину — князю. Но стоило только пересечь границу, как все менялось, и выезжавшие (даже представленные самым малым числом) ударялись во все тяжкие, охотно делясь с иностранцами своими (и чужими) секретами, прекрасно понимая, что ничего за это им не грозит[57].

При Иване III появляются и первые перебежчики-эмигранты, например, некто Юшка Елизаров, который бежал в Литву в ноябре 1492 года.

В декабре того же года «по обвинению в попытке к бегству» арестовали — по доносу литовского князя Ивана Лукомского — Ф. И. Бельского. Здесь настоящая «шпионская» история, достойная пера литератора: оказалось, в результате следствия, что Луком-ский тоже предатель, он получил задание от короля Казимира — отравить ядом Ивана III.

Во время обыска у «князя-диверсанта» нашли вещественные доказательства — набор ядов, причем, на все случаи жизни.

Осталось только неизвестным, как удалось «выйти» на Лукомского — путем допросов его самого или доноса (согласно косвенным источникам, показания дали арестованные «лазутчики»: Богдан и Олех-на Селевины, которые, якобы, видели Лукомского при дворе короля Казимира), или, что тоже могло иметь место, собственного оговора, сделанного под пытками. Это и до сих пор остается тайной.

Важно другое: Лукомский был «сожжен в деревянной клетке на берегу Москвы-рски вместе с литовским переводчиком Матиасом Ляхом»[58].

Что стало с Ф. И. Бельским, источники умалчивают, думается, однако, что его постигла участь Лукомского — смертная казнь (быть может, только не в таких суровых формах)[59].

Еще одна история, так или иначе связанная с историей российской контрразведки, предательства и его оценки с позиций того и нашего времени. Обратимся к исследовательской литературе:

«В XV веке Новгород имел суверенный статус среди русских земель, но был связан целым рядом договоров («докончаний») с великим князем и другими князьями. Горожане были расколоты на две «партии»: одни выступали сторонниками дальнейшего сближения с православной Москвой, другие же видели в этом угрозу потери Новгородской республикой своих вольностей и даже суверенитета. Среди последних, возглавляемых боярами Борецкими, возникла идея заключить союз с литовским и польским королем Казимиром с перспективой дальнейшего перехода республики под его покровительство. Это фактически означало не только нарушение всех предыдущих договорных обязательств новгородцев, скрепленных клятвой (крестным целованием), но и альянс с католической Литвой, то есть, в конечном счете измену православию. Пролитовские группировки позвали в город литовского князя Михаила Олельковича, потомка знаменитого Ольгерда. Он был ставленником Казимира, и его вокняжение могло означать начало перехода Новгорода под протекторат Литвы. В ноябре 1470 года на новгородском вече происходили столкновения «московской» и «литовской» «партий», доходившие до рукопашной. Победили «литовцы», нанявшие специальных людей, в давке коловших своих противников шила-ми — «шильников». Михаил Олелькович укрепил свою власть. В марте 1471 года обстановка обострилась. Борецкие вели прямые переговоры с Казимиром, приглашая его на новгородский стол. Их уже не устраивал даже Михаил Олелькович. Он покинул город и уехал в Киев, прославившись по пути бесчинствами над окрестным населением и безудержным грабежом. Борецкими был заключен договор с Казимиром. В целом его формуляр мало чем отличался от типовых грамот, по которым новгородцы на протяжении веков приглашали к себе князей по своему разумению. В этом наглядно проявилось их непонимание изменившейся ситуации: союз с Казимиром был вовсе не «рядом» с очередным князем, а означал переход республики в подчинение иноземцев-католиков, фактически — попадание под протекторат чужого государства, враждебного Руси. Ситуация могла быть разрешена только военным путем. 6 июня 1471 года начался поход московских войск. Была взята и сожжена Руса, разгромлена судовая рать новгородцев на озере Ильмень. Пленным новгородцам воеводы велели «носы, уши и губы резати». В знак презрения к изменникам москвичи не брали себе их доспехи, как того требовала средневековая традиция, а метали их в воду. 14 июля на реке Шслони было разбито 40-тысячное новгородское войско под командованием Василия и Дмитрия Борецких. В плен попала пролитовская верхушка новгородского боярства: вышеназванные лица, а также Кузьма Григорьев, Яков Федоров, Матвей Селезнев, Павел Телятев, Кузьма Друзов и др. 24 июля четверо из них: Дмитрий Борецкий, Василий Губа Селезнев, Еремей Сухощек, Киприан Арзубьев, были казнены в Русе как, переветники“»[60].

Оставив в стороне красочное, правда, несколько кровавое описание расправ над «изменниками», отметим другое: победа над новгородцами, поддержанными западными союзниками, москвичам была обеспечена действиями Михаила Олельковича, создавшего вокруг себя целую группу «тайных осведомителей». Они собирали и передавали за городские — новгородские — стены информацию о происходящих в стане бунтах, событиях, о численности войска, о вооружении, о настроении среди дружинников, о личных качествах того или иного лица. Москва, в противоположность Новгороду, не смогла создать контрразведывательный кордон и предотвратить вообще какую-либо утечку данных из княжеского двора.

Дабы избежать хотя бы малой толики предательства русские (в первую очередь, московские) князья стремились использовать все средства, в том числе и тайнопись. Думается, что, рассчитывая уберечь информацию от ненужных взглядов, русские, год от года, все более совершенствовали тайнопись (русские тайнописцы переставляли местами слоги в словах. или не дописывали слова, или придумывали новую азбуку, новое обозначение для каждой буквы, или же текст писался задом наперед), прекрасно понимая, чем грозит утеря каких-либо секретов. В 1549 году, в год образования Посольского приказа, исполнявшего функции ведомства по международным связям, тайнопись использовалась на Руси вовсю, причем во многих сферах жизни и деятельности[61].

Исследователи подмечают и тот факт, что с началом процесса сбора земель Руси в одно целое великие князья «всея Руси», в частности, Иван 111 начинают проводить активную внешнюю политику [62]. Следовательно, возрастает потребность в услугах разведчиков. Разведчики Ивана III — лично известные и подотчетные ему люди, в первую очередь — послы. Привлекались гонцы, торговые люди, представители духовенства и иностранцы, занимавшие самое различное социальное и общественное положение. Создание первых органов центрального управления благотворно сказывается на информационной осведомленности князей[63].

До конца XV века на Руси разведка осуществлялась под руководством великих или удельных князей, считавших, что оптимальным вариантом будет объединение под своим началом и разведки, и обороны, и контрразведки, и гражданских дел (связанных с поддержанием порядка)[64]. Специального органа, занимающегося разведкой — военной или дипломатической, — на Руси не существовало. (Ряд исследователей вообще считали, что она — внешняя разведка России — появилась не ранее 1911 года. Но, на наш взгляд, это предположение не выдерживает никакой критики.) В течение многих веков между словами «разведчик» и «дипломат» можно было смело ставить знак равенства[65]. Говоря «дипломат», подразумевали «разведчика»; говоря «разведчик», подразумевали «дипломата». И этому никто не удивлялся: все закономерно.

Интересно в этой связи обобщение современных исследователей, согласно которому, на протяжении нескольких веков разведка постоянно видоизменялась в своих формах и методах работы, обретая новые направления, все время совершенствовалась. Однако цель и смысл оставались прежними: «она должна была добыть достоверную и возможно полную информацию о военной моши противника, его планах и замыслах, своевременно предупредить свою сторону о возможном нападении» [66] .

Однако, как справедливо писал один из историков, «попробуйте отделить секретную информацию от общедоступной или дозволенной. Над этим и сейчас продолжают ломать голову законодатели и разведчики. Поэтому во все времена иностранные послы и посольства во всех странах были объектами пристального наблюдения и в любую минуту готовой вспыхнуть подозрительности (очень часто беспочвенной)»[67].

России времен средневековой раздробленности приходилось нелегко, «окруженная со всех сторон врагами, Русь особенно страдала от коварных и жестоких набегов степных кочевников, которые, следуя своей излюбленной тактике, обрушивались на нее внезапно. Причем никакими договорами нельзя было сдержать их агрессивность. Владимир Мономах, например, заключил с южными соседями «19 миров», передал им множество платьев и скота — и все напрасно… С этой же целью русские князья женились на ханских дочерях, но тесть по-прежнему грабил область своего зятя без всякого внимания к свойству»[68]. Отсюда, и острая необходимость в существовании разведки, которая в эти времена — просто обязательный элемент военного дела и государственной службы, и, «скорее всего, выступала важнейшим фактором выживания и национального самосохранения». Сказано, конечно, громко (а разведка напыщенных слов не любит), но, впрочем, верно[69]. Без разведки в те времена было очень сложно соблюсти «национальную девственность».

Разведка должна была вовремя предупреждать о приближении обладавшего более высокой, чем русские войска, подвижностью противника, в противном случае неминуемо наступила бы тяжелая расплата: «враг легко справлялся с неготовой к бою ратью, грабил и дотла сжигал поселения, убивал мирных жителей, оставшихся в живых уводил в плен».

Но этот сценарий — все же для России оставался наихудшим. Наделе, быть может и благодаря разведке, его удавалось избегать[70].

Считается, что «главным инструментом разведки было в те времена визуальное наблюдение. Специально выделенные дозоры должны были обнаружить и с помощью системы костров или конных нарочных своевременно известить свою дружину о приближающейся опасности. Со временем эта система охраны русских земель несколько улучшилась и, в случае поступления тревожных вестей из южных степей, развертывалось «ратников в пять полков», причем предусматривалось выдвижение вперед еще и шестого полка — «летучего ертаула» для разведывательных целей»[71].

Речь здесь, скорее всего, идет не просто о разведке, а о пограничной страже, выполнявшей особые функции, в том числе и контрразведывательные. Но разговор, в данном случае, о военной (причем — «ближней») разведке стоит вести применительно к конкретным фактам боевых действий. Именно тогда, в ходе войны, велась разведка передовых позиций противника, и вот уже здесь, не в последнюю очередь, играли свою роль и визуальное наблюдение, и система оповещения и «нарочные» связи, и проч.[72]

Во время боевых столкновений «одной из широко распространенных форм военной разведки была разведка боем, требовавшая от ратников в ее проведении большого мужества и стойкости. Но не только разведка боем служила проявлением особого героизма. Еще большая готовность к самопожертвованию требовалась от разведчика, изъявившего добровольное пожелание оказаться в стане противника с целью его дезинформации. Попав же в плен, «они сносили всякое истязание с удивительной твердостью, без вопля и стона, умирали в муках и не ответствовали ни слова на расспросы врага о числе и замыслах войска их»»[73].

Но что удивительно, в летописи мы не найдем конкретного факта, подтверждающего подобного рода «самопожертвование дезинформаторов»[74]. Однако, «по мере укрепления Русского государства все шире и активнее в разведывательных целях использовались прочно вошедшие еще в практику древней дипломатии посольские миссии, служившие хорошим каналом получения полезной информации. В это суровое время такие миссии определялись не столько необходимостью установления «твердого мира и полной любви», как стремлением узнать возможно больше о намерениях своих соседей, в отношениях с которыми во многом царили постоянная подозрительность и военная настороженность»[75]. Да, времена были действительно подозрительные, настороженные и суровые. Поэтому очень «въедливым» был отбор людей, посвящаемых в тайны дипломатии — явной и тайной[76].

Состав лиц, включаемых в дипломатические миссии, тщательно подбирался, а их деятельность всячески конспирировалась. Число дипломатических визитов постоянно возрастало, поскольку росла потребность в информации. Только в Литву за период с конца XV до первой половины XVI века было отправлено русской посольской службой 169 различных миссий. А российский государь Иван III, разрешая новгородскому наместнику направить в 1493 году очередного русского посланника в Литву для переговоров, требовал от последнего: «А послал бы еси человека такова, который бы умел тамошнее дело видети, а здесь приехав, сказати»[77].

Параллельно плел и другой процесс — движение из-за границы в сторону Руси. Все исследователи отмечают рост международного интереса к таинственной для многих «Московии». Увеличивается, причем очень резко, и поток иностранных «гостей»: наряду с дипломатами, купцами, искателями счастья, в Россию попадают и многочисленные авантюристы, которые используются и иностранными разведками, старающимися выведать о стране как можно больше сведений. В разведывательных целях использовались дипломатическое прикрытие, торговые люди, путешественники, а также лица, прибывшие на службу в Россию по контракту. В целях выяснения намерений и планов русских властей, состояния русской армии иностранные державы заметно активизируют свою разведывательную деятельность; собираются и уточняются сведения о крепостях, о пограничных районах, о стратегических дорогах и проч.[78] В XV и XVI веках особая активность проявлялась со стороны Тевтонского ордена, Литвы, Турции. Несколько позже к этому подключились германские княжества, Швеция, Франция и Англия[79].

Известен реальный случай, когда Тевтонскому ордену в 1428 году удалось внедрить к великому московскому князю Василию Темному некоего Курка, который передавал очень интересную информацию, а затем благополучно ушел «за кордон».

Английский разведчик Бомелий как специалист в области математики, астрологии и медицины смог добиться расположения царя Ивана Грозного и совмещал приятное с полезным — занятия наукой со сбором разведывательной информации[80].

В 1663 году шведам удалось подкупить подьячего Посольского приказа Григория Котошихина, который передавал им важные государственные секреты (о нем речь пойдет подробно чуть ниже)[81].

Но и русская контрразведка не дремала, в архиве Посольского приказа сохранилось немало свидетельств тому, что о похождениях многих «липовых» врачей, ученых и торговцев с Запада официальной Москве было известно многое. И, мало того, русские контрразведчики неоднократно предпринимали меры, дабы пресечь «несовместимую с гостевым статусом» деятельность иностранцев.

Глава II

ГРОЗНЫЙ, ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ И ЕГО «ГОСУДАРЕВО ОКО»

Российский государь Иван (или Иоанн) Васильевич IV, прозванный Грозным, оставил особый след, причем как в истории России вообще, так и в истории российских специальных служб. Это — закономерно. Это предопределено фигурой царя, его деятельностью, его кипучей натурой, его мировоззрением. и, наконец, оценками его периода, данными как современниками, так и потомками.

Дабы не быть обвиненными в голословности, обратимся, хотя чуть-чуть, к биографии этого удивительного человека.

Вот что писали знатоки его биографии:

«Царь Иван родился в 1530 году. От природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и немного насмешливый, настоящий великорусский, московский ум. Но обстоятельства, среди которых протекло детство Ивана, рано испортили этот ум, дали ему неестественное, болезненное развитие. Иван рано осиротел — на четвертом году лишился отца, а на восьмом потерял и мать. Он с детства видел себя среди чужих людей. В душе его рано и глубоко врезалось и всю жизнь сохранялось чувство сиротства, заброшенности, одиночества, о чем он твердил при всяком случае: «Родственники мои не заботились обо мне». Отсюда его робость, ставшая основной чертой его характера. Как все люди, выросшие среди чужих, без отцовского призора и материнского привета, Иван рано усвоил себе привычку ходить, оглядываясь и прислушиваясь. Это развило в нем подозрительность, которая слетами превратилась в глубокое недоверие к людям. В детстве ему часто приходилось испытывать равнодушие или пренебрежение со стороны окружающих. Он сам вспоминал после в письме к князю Курбскому, как его с младшим братом Юрием в детстве стесняли во всем, держали как убогих людей, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту. В торжественные, церемониальные случаи — при выходе или приеме послов — его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением, а в будни те же люди не церемонились с ним, порой баловали, порой дразнили.

Играют они, бывало, с братом Юрием в спальне покойного отца, а первенствующий боярин князь И. В. Шуйский развалится перед ними на лавке, обопрется локтем о постель покойного государя, их отца, и ногу на нее положит, не обращая на детей никакого внимания, ни отеческого, ни даже властительного. Горечь, с какою Иван вспоминал об этом 25 лет спустя, дает почувствовать, как часто и сильно его сердили в детстве. Его ласкали как государя и оскорбляли как ребенка. Но в обстановке, в какой шло его детство, он не всегда мог тотчас и прямо обнаружить чувство досады или злости, сорвать сердце.

Эта необходимость сдерживаться, дуться в рукав, глотать слезы питала в нем раздражительность и затаенное, молчаливое озлобление против людей, злость£о стиснутыми зубами. К тому же он был испуган в детстве. В 1542 году, когда правила партия князей Бельских, сторонники князя И. Шуйского ночью врасплох напали на стоявшего за их противников митрополита Иоасафа. Владыка скрылся во дворце великого князя. Мятежники разбили окна у митрополита, бросились за ним во дворец и на рассвете вломились с шумом в спальню маленького государя, разбудили и напугали его.

Безобразные сцены боярского своеволия и насилий, среди которых рос Иван, были первыми политическими его впечатлениями. Они превратили его робость в нервную пугливость, из которой с летами развилась наклонность преувеличивать опасность, образовалось то, что называется страхом с великими глазами. Вечно тревожный и подозрительный, Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная сеть козней, которою, чудилось ему, стараются опутать его со всех сторон. Это заставляло его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. Всего сильнее работал в нем инстинкт самосохранения. Все усилия его бойкого ума были обращены на разработку этого грубого чувства.

Как все люди, слишком рано начавшие борьбу за существование, Иван быстро рос и преждевременно вырос. В семнадцать — двадцать лет, при выходе из детства, он уже поражал окружающих непомерным количеством пережитых впечатлений и передуманных мыслей, до которых его предки не додумывались и в зрелом возрасте. В 1546 году, когда ему было шестнадцать лет, среди ребяческих игр он, по рассказу летописи, вдруг заговорил с боярами о женитьбе, да говорил так обдуманно, с такими предусмотрительными политическими соображениями, что бояре расплакались от умиления, что царь так молод, а уж так много подумал, ни с кем не посоветовавшись, от всех утаившись. Эта ранняя привычка к тревожному уединенному размышлению про себя, втихомолку, надорвала мысль Ивана, развила в нем болезненную впечатлительность и возбуждаемость. Иван рано потерял равновесие своих духовных сил, уменье направлять их, когда нужно, разделять их работу или сдерживать одну противодействием другой, рано привык вводить в деятельность ума участие чувства. О чем бы он ни размышлял, он подгонял, подзадоривал свою мысль страстью. С помощью такого самовнушения он был способен разгорячить свою голову до отважных и высоких помыслов, раскалить свою речь до блестящего красноречия, и тогда с его языка или из-под его пера, как от горячего железа под молотком кузнеца, сыпались искры острот, колкие насмешки, меткие словца, неожиданные обороты. Иван — один из лучших московских ораторов и писателей XVI века, потому что был самый раздраженный москвич того времени. В сочинениях, написанных под диктовку страсти и раздражения, он больше заражает, чем убеждает, поражает жаром речи, гибкостью ума, изворотливостью диалектики, блеском мысли, но это фосфорический блеск, лишенный теплоты, это не вдохновение, а горячка головы, нервическая прыть, следствие искусственного возбуждения. Читая письма царя к князю Курбскому, поражаешься быстрой сменой в авторе самых разнообразных чувств: порывы великодушия и раскаяния, проблески глубокой задушевности чередуются с грубой шуткой, жестким озлоблением, холодным презрением к людям. Минуты усиленной работы ума и чувства сменялись полным упадком утомленных душевных сил, и тогда от всего его остроумия не оставалось и простого здравого смысла. В эти минуты умственного изнеможения и нравственной опущенности он способен был на затеи, лишенные всякой сообразительности. Быстро перегорая, такие люди со временем, когда в них слабеет возбуждаемость, прибегают обыкновенно к искусственному средству, к вину, и Иван в годы опричнины, кажется, не чуждался этого средства. Такой нравственной неровностью, чередованием высоких подъемов духа с самыми постыдными падениями, объясняется и государственная деятельность Ивана. Царь совершил или задумывал много хорошего, умного, даже великого, и рядом с этим наделал еще больше поступков, которые сделали его предметом ужаса и отвращения для современников и последующих поколений. Разгром Новгорода по одному подозрению в измене, московские казни, убийство сына и митрополита Филиппа, безобразия с опричниками в Москве и в Александровской слободе — читая обо всем этом, подумаешь, что это был зверь от природы.

Но он не был таким. По природе или воспитанию он был лишен устойчивого нравственного равновесия и при малейшем житейском затруднении охотнее склонялся в дурную сторону. От него ежеминутно можно было ожидать грубой выходки: он не умел сладить с малейшим неприятным случаем. В 1577 году на улице в завоеванном ливонском городе Кокен-гаузене он благодушно беседовал с пастором о любимых своих богословских предметах, но едва не приказал его казнить, когда тот неосторожно сравнил Лютера с апостолом Павлом, ударил пастора хлыстом по голове и ускакал со словами: «Поди ты к черту со своим Лютером». В другое время он велел изрубить присланного ему из Персии слона, не хотевшего стать перед ним на колена. Ему недоставало внутреннего, природного благородства; он был восприимчивее к дурным, чем к добрым, впечатлениям; он принадлежал к числу тех недобрых людей, которые скорее и охотнее замечают в других слабости и недостатки, чем дарования или добрые качества. В каждом встречном он, прежде всего, видел врага. Всего труднее было приобрести его доверие. Для этого таким людям надобно ежеминутно давать чувствовать, что их любят и уважают, всецело им преданы, и, кому удавалось уверить в этом царя Ивана, тот пользовался его доверием до излишества. Тогда в нем вскрывалось свойство, облегчающее таким людям тягость постоянно напряженного злого настроения, — это привязчивость. Первую жену свою он любил какой-то особенно чувствительной, недомостроевской любовью. Так же безотчетно он привязывался к Сильвестру и Адашеву, а потом и к Малюте Скуратову. Это соединение привязчивости и недоверчивости выразительно сказалось в духовной Ивана, где он дает детям наставление, «как людей любить и жаловать и как их беречься». Эта двойственность характера и лишала его устойчивости. Житейские отношения больше тревожили и злили его, чем заставляли размышлять. Но в минуты нравственного успокоения, когда он освобождался от внешних раздражающих впечатлений и оставался наедине с самим собой, со своими задушевными думами, им овладевала грусть, к какой способны только люди, испытавшие много нравственных утрат и житейских разочарований. Кажется, ничего не могло быть формальнее и бездушнее духовной грамоты древнего московского великого князя с ее мелочным распорядком движимого и недвижимого имущества между наследниками. Царь Иван и в этом стереотипном акте выдержал свой лирический характер. Эту духовную он начинает возвышенными богословскими размышлениями и продолжает такими задушевными словами: «Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня, ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого, утешающих я не нашел, заплатили мне злом за добро, ненавистью за любовь». Бедный страдалец, царственный мученик, — подумаешь, читая эти жалобно-скорбные строки, а этот страдалец года за два до того, ничего не расследовав, по одному подозрению, так, зря, бесчеловечно и безбожно разгромил большой древний город с целою областью, как никогда не громили никакого русского города татары. В самые злые минуты он умел подниматься до этой искусственной задушевности, до крокодилова плача. В разгар казней входит он в московский Успенский собор. Митрополит Филипп встречает его, готовый по долгу сана печаловаться, ходатайствовать за несчастных, обреченных на казнь. «Только молчи, — говорил царь, едва сдерживаясь от гнева, — одно тебе говорю — молчи, отец святой, молчи и благослови нас». «Наше молчание, — отвечал Филипп, — грех на душу твою налагает и смерть наносит». «Ближние мои, — скорбно возразил царь, — встали на меня, ищут мне зла; какое тебе дело до наших царских предначертаний!» Описанные свойства царя Ивана сами по себе могли бы послужить только любопытным материалом для психолога, скорее для психиатра, скажут иные: ведь так легко нравственную распущенность, особенно на историческом расстоянии, признать за душевную болезнь и под этим предлогом освободить память мнимобольных от исторической ответственности. К сожалению, одно обстоятельство сообщило описанным свойствам значение, гораздо более важное, чем какое обыкновенно имеют психологические курьезы, появляющиеся в людской жизни, особенно такой обильной всякими душевными курьезами, как русская: Иван был царь. Черты его личного характера дали особое направление его политическому образу мыслей, а его политический образ мыслей оказал сильное, притом вредное, влияние на его политический образ действий, испортил его. Иван рано и много, раньше и больше, чем бы следовало, стал думать своей тревожной мыслью о том, что он государь московский и всея Руси. Скандалы боярского правления постоянно поддерживали в нем эту думу, сообщали ей тревожный, острый характер. Его сердили и обижали, выталкивали из дворца и грозили убить людей, к которым он привязывался, пренебрегая его детскими мольбами и слезами, у него на глазах выказывали непочтение к памяти его отца, может быть, дурно отзывались о покойном в присутствии сына. Но этого сына все признавали законным государем; ни от кого не слыхал он и намека на то, что его царственное право может подвергнуться сомнению, спору. Каждый из окружающих, обращаясь к Ивану, называл его великим государем; каждый случай, его тревоживший или раздражавший, заставлял его вспоминать о том же и с любовью обращаться к мысли о своем царственном достоинстве как к политическому средству самообороны. Ивана учили грамоте, вероятно, так же, как учили его предков, как вообще учили грамоте в Древней Руси, заставляя твердить часослов и псалтырь с бесконечным повторением задов, прежде пройденного. Изречения из этих книг затверживались механически, на всю жизнь врезывались в память. Кажется, детская мысль Ивана рано начала проникать в это механическое зубрение часослова и псалтыря. Здесь он встречал строки о царе и царстве, о помазаннике Божием, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и т. п. С тех пор как стал Иван понимать свое сиротское положение и думать об отношениях своих к окружающим, эти строки должны были живо затрагивать его внимание. Он понимал эти библейские афоризмы по-своему, прилагая их к себе, к своему положению. Они давали ему прямые и желанные ответы на вопросы, какие возбуждались в его голове житейскими столкновениями, подсказывали нравственное оправдание тому чувству злости, какое вызывали в нем эти столкновения. Легко понять, какие быстрые успехи в изучении святого писания должен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике такой нервный, субъективный метод, изучая и толкуя слово Божие под диктовку раздраженного, капризного чувства. С тех пор книги должны были стать любимым предметом его занятий. От псалтыря он перешел к другим частям Писания, перечитал много, что мог достать из тогдашнего книжного запаса, вращавшегося в русском читающем обществе. Это был начитаннейший москвич XVI века. Недаром современники называли его «словесной мудрости ритором». О богословских предметах он любил беседовать, особенно за обеденным столом, И имел, по словам летописи, особливую остроту и память от божественного писания. Раз в 1570 году он устроил в своих палатах торжественную беседу о вере с пастором польского посольства чехом-евангеликом Рокитой в присутствии посольства, бояр и духовенства. В пространной речи он изложил протестантскому богослову обличительные пункты против его учения и приказал ему защищаться «вольно и смело», без всяких опасений, внимательно и терпеливо выслушал защитительную речь пастора и после написал на нее пространное опровержение, до нас дошедшее. Этот ответ царя местами отличается живостью и образностью. Мысль не всегда идет прямым логическим путем, натолкнувшись на трудный предмет, туманится или сбивается в сторону, но порой обнаруживает большую диалектическую гибкость. Тексты писания не всегда приводятся кстати, но очевидна обширная начитанность автора не только в писании и отеческих творениях, но и в переводных греческих хронографах, тогдашних русских учебниках всеобщей истории Главное, что читал он особенно внимательно, было духовного содержания; везде находил он и отмечал одни и те же мысли и образы, которые отвечали его настроению, вторили его собственным думам. Он читал и перечитывал любимые места, и они неизгладимо врезывались в его память. Не менее иных нынешних записных ученых Иван любил пестрить свои сочинения цитатами кстати и некстати. В первом письме к князю Курбскому он на каждом шагу вставляет отдельные строки из писания, иногда выписывает подряд целые главы из ветхозаветных пророков или апостольских посланий и очень часто без всякой нужды искажает библейский текст. Это происходило не от небрежности в списывании, а оттого, что Иван, очевидно, выписывал цитаты наизусть.

Так, рано зародилось в голове Ивана политическое размышление — занятие, которого не знали его московские предки ни среди детских игр, ни в дело-вух заботах зрелого возраста. Кажется, это занятие шло втихомолку, тайком от окружающих, которые долго не догадывались, в какую сторону направлена встревоженная мысль молодого государя, и, вероятно, не одобрили бы его усидчивого внимания к книгам, если бы догадались. Вот почему они так удивились, когда в 1546 году шестнадцатилетний Иван вдруг заговорил с ними о том, что он задумал жениться, но что прежде женитьбы он хочет поискать прародительских обычаев, как прародители его, цари и великие князья и сродник его Владимир Всеволодович Мономах на царство, на великое княжение садились. Пораженные неожиданностью дум государя бояре, прибавляет летописец, удивились, что государь так молод, а уж прародительских обычаев поискал. Первым помыслом Ивана при выходе из правительственной опеки бояр было принять титул царя и венчаться на царство торжественным церковным обрядом. Политические думы царя вырабатывались тайком от окружающих, как тайком складывался его сложный характер. Впрочем, по его сочинениям можно с некоторой точностью восстановить ход его политического самовоспитания. Его письма к князю Курбскому — наполовину политические трактаты о царской власти и наполовину полемические памфлеты против боярства и его притязаний. Попробуйте бегло перелистать его первое длинное-предлинное послание — оно поразит вас видимой пестротой и беспорядочностью своего содержания, разнообразием книжного материала, кропотливо собранного автором и щедрой рукой рассыпанного по этим нескончаемым страницам. Чего тут нет, каких имен, текстов и примеров! Длинные и короткие выписки из святого писания и отцов церкви, строки и целые главы из ветхозаветных пророков — Моисея, Давида, Исайи, из новозаветных церковных учителей — Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, образы из классической мифологии и эпоса — Зевс, Аполлон, Антенор, Эней рядом с библейскими именами Иисуса Навина, Гедеона, Авимелеха, Иевффая, бессвязные эпизоды из еврейской, римской, византийской истории и даже из истории западноевропейских народов со средневековыми именами Зинзириха Вандальского, готов, сав-роматов, французов, вычитанными из хронографов, и наконец порой невзначай брошенная черта из русской летописи — и все это, перепутанное, переполненное анахронизмами, с калейдоскопической пестротой, без видимой логической последовательности всплывает и исчезает перед читателем, повинуясь прихотливым поворотам мысли и воображения автора, и вся эта, простите за выражение, ученая каша сдобрена богословскими или политическими афоризмами, настойчиво подкладываемыми, и порой посолена тонкой иронией или жестким, иногда метким сарказмом. Какая хаотическая память, набитая набором всякой всячины, подумаешь, перелистав это послание. Недаром князь Курбский назвал письмо Ивана бабьей болтовней, где тексты писания переплетены с речами о женских телогреях и о постелях. Но вникните пристальнее в этот пенистый поток текстов, размышлений, воспоминаний, лирических отступлений, и вы без труда уловите основную мысль, которая красной нитью проходит по всем этим, видимо, столь нестройным страницам. С детства затверженные автором любимые библейские тексты и исторические примеры все отвечают на одну тему — все говорят о царской власти, о ее божественном происхождении, о государственном порядке, об отношениях к советникам и подданным, о гибельных следствиях разновластия и безначалия. Несть власти, аще не от бога. Всяка душа властем предержащим да повинуется. Горе граду, им же градом мнози обладают и т. п. Упорно вчитываясь в любимые тексты и бесконечно о них размышляя, Иван постепенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил, как Моисей на свою гору, отдыхать от житейских страхов и огорчений. Он с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников божиих — Моисея, Саула, Давида, Соломона. Но в этих образах он, как в зеркале, старался разглядеть самого себя, свою собственную царственную фигуру, уловить в них отражение своего блеска или перенести на себя самого отблеск их света и величия. Понятно, что он залюбовался собой, что его собственная особа в подобном отражении представилась ему озаренною блеском и величием, какого и не чуяли на себе его предки, простые московские князья-хозяева. Иван IV был первый из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника божия. Это было для него политическим откровением, и с той поры его царственное я сделалось для него предметом набожного поклонения. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти. Тоном вдохновленного свыше и вместе с обычной тонкой иронией писал он во время переговоров о мире врагу своему Стефану Баторию, коля ему глаза его избирательной властью: «Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению».

Однако из всех этих усилий ума и воображения царь вынес только простую, голую идею царской власти без практических выводов, каких требует всякая идея. Теория осталась не разработанной в государственный порядок, в политическую программу. Увлеченный враждой и воображаемыми страхами, он упустил из виду практические задачи и потребности государственной жизни и не умел приладить своей отвлеченной теории к местной исторической действительности. Без этой практической разработки его возвышенная теория верховной власти превратилась в каприз личного самовластия, исказилась в орудие личной злости, безотчетного произвола. Потому стоявшие на очереди практические вопросы государственного порядка остались неразрешенными. В молодости, как мы видели, начав править государством, царь с избранными своими советниками повел смелую внешнюю и внутреннюю политику, целью которой было, с одной стороны, добиться берега Балтийского моря и войти в непосредственные торговые и культурные сношения с Западной Европой, а с другой — привести в порядок законодательство и устроить областное управление, создать местные земские миры и призвать их к участию не только в местных судебно-административных делах, но и в деятельности центральной власти. Земский собор, впервые созванный в 1550 году, развиваясь и входя обычным органом в состав управления, должен был укрепить в умах идею земского царя взамен удельного вотчинника. Но царь не ужился со своими советниками. При подозрительном и болезненно возбужденном чувстве власти он считал добрый прямой совет посягательством на свои верховные права, несогласие со своими планами — знаком крамолы, заговора и измены. Удалив от себя добрых советников, он отдался одностороннему направлению своей мнительной политической мысли, везде подозревавшей Хозни и крамолы, и неосторожно возбудил старый вопрос об отношении государя к боярству — вопрос, которого он не в состоянии был разрешить и которого потому не следовало возбуждать. Дело заключалось в исторически сложившемся противоречии, в несогласии правительственного положения и политического настроения боярства с характером власти и политическим самосознанием московского государя. Этот вопрос был неразрешим для московских людей XVI века. Потому надобно было до поры до времени заминать его, сглаживая вызвавшее его противоречие средствами благоразумной политики, а Иван хотел разом разрубить вопрос, обострив самое противоречие, своей односторонней политической теорией поставив его ребром, как ставят тезисы на ученых диспутах, принципиально, но непрактично. Усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе. Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду с лицами, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель своей династии. Между тем успешно начатые внешние предприятия и внутренние реформы расстроились, были брошены недоконченными по вине неосторожно обостренной внутренней вражды. Отсюда понятно, почему этот царь двоился в представлении современников, переживших его царствование. Так, один из них, описав славные деяния царя до смерти царицы Анастасии, продолжает: «А потом словно страшная буря, налетевшая со стороны, смутила покой его доброго сердца, и я не знаю, как перевернула его многомудренный ум в нрав свирепый, и стал он мятежником в собственном государстве» Другой современник, характеризуя грозного царя, пишет, что это был «муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив, зело ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен, на рабы, от бога данные ему, жестосерд, на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала и до велика при царстве своем погубил, многие города свои попленил и много иного содеял над рабами своими; но этот же царь Иван и много доброго совершил, воинство свое весьма любил и на нужды его из казны своей неоскудно подавал».

Таким образом, положительное значение царя Ивана в истории нашего государства далеко не так велико, как можно было бы думать, судя по его замыслам и начинаниям, по шуму, какой производила его деятельность. Грозный царь больше задумывал, чем сделал, сильнее подействовал на воображение и нервы своих современников, чем на современный ему государственный порядок. Жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устроение пошло бы легче и ровнее, чем оно шло при нем и после него: важнейшие политические вопросы были бы разрешены без тех потрясений, какие были им подготовлены. Важнее отрицательное значение этого царствования. Царь Иван был замечательный писатель, пожалуй даже бойкий политический мыслитель, но он не был государственный делец. Одностороннее, себялюбивое и мнительное направление его политической мысли при его нервной возбужденности лишило его практического такта, политического глазомера, чутья действительности, и, успешно предприняв завершение государственного порядка, заложенного его предками, он незаметно для себя самого кончил тем, что поколебал самые основания этого порядка. Карамзин преувеличил очень немного, поставив царствование Ивана — одно из прекраснейших по началу — по конечным его результатам наряду с монгольским игом и бедствиями удельного времени. Вражде и произволу царь жертвовал и собой, и своей династией, и государственным благом. Его можно сравнить с тем ветхозаветным слепым богатырем, который, чтобы погубить своих врагов, на самого себя повалил здание, на крыше коего эти враги сидели»[82].

Цитируемое выше принадлежит веку девятнадцатому, но и сегодняшние исследователи придерживаются примерно таких же оценок Ивана Грозного. Но его жестокости, огромные реки крови, репрессии ни в чем не повинных мирных граждан, неблагодарности по отношению к верным слугам своим, самодурство, упрямство, злоба, порой откровенное ми-зантропство приводили к тому, что «с именем Ивана Грозного связан особый этап в развитии предательства на Руси. Он создал опричнину как охранный корпус, предназначенный для борьбы с изменой», под которую могло попасть все, что угодно. Широко известно, как царь использовал его для гонений на чем-то не понравившихся ему бояр, дворян, а то и целых городов (знаменитый разгром опричниками Новгорода в 1570 году). Репрессии Грозного против «переветников», которыми часто были просто неугодные царю люди, вызвали некоторую девальвацию самого термина «измена»: в подобные обвинения просто перестали верить. Были реальные случаи предательства, имевшие катастрофические последствия для страны. Наиболее ярким примером здесь считается измена 1571 года, когда на Россию с 40-тысячным войском двинулся крымский хан Девлет-Гирей. Русские войска под командованием боярина князя И. Д. Бельского перекрыли путь татарам, расположившись по берегу реки Оки. Девлет-Гирей не отважился на прорыв. Он планировал пройти через окрестности г. Волхова в густонаселенный район Козельска и подвергнуть его разорению. Там не было крупных русских сил, эти места обороняли лишь небольшие крепостные гарнизоны. Однако планы хана изменили русские перебежчики. У Молочных Вод к Девлет-Гирею привели Башуя Сумарокова из г. Галича. Он утверждал, что на Москве и во всех городах голод и неурожай, от которых вымерли многие воинские люди и чернь, огромное количество людей государь казнил в своей опале, и поэтому население его не поддерживает. Перебежчик призывал, чтобы царь (хан) шел прямо к Москве, и сообщал, что русская армия вся ушла в Ливонию и защищать город некому. В середине мая татары перешли русскую границу южнее Волхова и сделали короткую остановку на Злынском поле (современное село Злынь Орловской области). Здесь к Девлет-Гирею «прибежали» новые изменники: Кудеяр Тишинков, сын боярский, из г. Белева с товарищами. Они горячо убеждали крымцев немедля идти к Москве, уверяли, что путь открыт. Татары двинулись в обход русских войск по Свиной дороге. Они зашли в тыл позициям армии Бельского, расположившейся у Серпухова. Этот путь врагам показали Тишинков с товарищами. В результате маневра Девлет-Гирея Москва оказалась практически беззащитной. Крымцы отказались от прямой атаки, связанной со штурмом и уличными боями. 24 мая они просто подожгли столицу с нескольких концов. За три часа страшного пожара «Москва згорела вся: город и в городе государев двор и все дворы, и посады за Москвою, и людей погорело великое множество, им же не бе числа». По свидетельствам современников, в огне погибло более 120 тысяч человек, в том числе почти вся русская армия и сам воевода И. Д. Бельский. На обратном пути Девлет-Гирей прошел через каширские и рязанские земли, устроив там погром и захватив в полон 60 тысяч человек. Таких масштабов разорения Русь не знала со времен монголо-татарского ига, и вина за это лежит в первую очередь на изменниках Сумарокове и Тишинкове, показавших врагу путь к Москве»[83].

Таковы факты в трактовке современного историка. Оставим их без комментария. Нам было бы важным оценить личности «изменников Сумарокова и Тишинкова», привлекая к анализу документальный материал, вышедший в первую очередь из-под их руки. Но, увы, нам он, по крайней мере, недоступен (если вообще есть).

Но сохранились другие свидетельства, документы, связанные с именем еще одного «изменника» — князя Андрея Курбского. Речь идет о его знаменитой переписке с самим царем, о которой выше уже упоминалось неоднократно, но текст ее лишь пересказывался.

Считается, что имя Андрея Курбского стало нарицательным. Это несправедливо. Никто так и не доказал, что он в течение года передавал противнику — литовской стороне — сведения о передвижении частей русской армии. Да, он оставил вверенные под его командование русские армии, а что ему оставалось делать, когда над его головой был занесен топор и со дня на день его ждал неправедный (в этом можно было не сомневаться) суд его властелина Ивана Грозного.

Интересно обратиться к эпистолярному «наследию» Ивана Грозного и Андрея Курбского, к их совместной переписке. Она уже неоднократно издавалась. Но никогда не рассматривалась с точки зрения истории российских спецслужб.

Итак. Первое послание Андрея Курбского Ивану Грозному.

«Грамота Курбского царю государю из Литвы Царю, богом препрославленному и среди православных всех светлее являвшемуся, ныне же — за грехи наши — ставшему супротивным (пусть разумеет разумеющий), совесть имеющему прокаженную, какой не встретишь и у народов безбожных. И более сказанного говорить обо всем по порядку запретил я языку моему, но, из-за претеснений тягчайших от власти твоей и от великого горя сердечного решусь сказать тебе, царь, хотя бы немногое.

Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах, и чародействе, и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким? В чем же провинились перед тобой и чем прогневали тебя христиане — соратники твои? Не они ли разгромили прегордые царства и обратили их в покорные тебе во всем, а у них же прежде в рабстве были предки наши? Не сдались ли тебе крепости немецкие, по мудрости их, им от бога дарованной? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас и со всеми близкими нашими? Или ты, царь, мнишь, что бессмертен, и впал в невиданную ересь, словно не боишься предстать перед неподкупным судьей — надеждой христианской, богоначальным Иисусом, который придет вершить справедливый суд над вселенной и уж тем более не помилует гордых притеснителей и взыщет за все прегрешения власти их, как говорится: «Он есть Христос мой, восседающий на престоле херувимском одесную величайшего из высших, — судья между мной и тобой».

Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня! А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их, и горем еще объята душа моя. Но обо всем вместе скажу: до конца всего лишен был и из земли божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой ненавистью. И кровь моя, которую я, словно воду, проливал за тебя, обличает тебя перед богом моим. Бог читает в сердцах: я же в уме своем постоянно размышлял, и совесть моя была моим свидетелем, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашел, в чем же я перед тобой согрешил. Полки твои водил, и выступал с ними, и никакого тебе бесчестия не принес, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела господня одерживал для твоей же славы, и никогда полков твоих не обратил спиной к врагам, а напротив — преславно одолевал на похвалу тебе. И все это не один год и не два, а в течение многих лет трудился, и много пота пролил, и много перенес, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал, и вдали от отечества своего находился, в самых дальних крепостях твоих против врагов твоих сражался и страдал от телесных мук, которым господь мой Иисус Христос свидетель; а как часто ранен был варварами в различных битвах, и все тело мое покрыто ранами. Но тебе, царь, до всего этого и дела нет.

Хотел перечислить по порядку все ратные подвиги мои, которые совершил я во славу твою, но потому не называю их, что бог их еще лучше ведает. Он ведь, бог, за все это воздаст и не только за это, но и за чашу воды студеной. И еще, царь, говорю тебе при этом: уже не увидишь, думаю, лица моего до дня Страшного суда. И не надейся, что буду я молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского владыки мать, надежду мою и заступницу, владычицу богородицу, и всех святых, избранников божьих, и государя моего князя Федора Ростиславича.

Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своем, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины, и заточены, и изгнаны несправедливо, и не радуйся этому, гордясь словно суетной победой: казненные тобой, у престола господня стоя, взывают об отмщении тебе, заточенные же и несправедливо изгнанные тобой из страны взываем день и ночь к богу, обличая тебя. Хвалишься ты в гордости своей в этой временной и скоро преходящей жизни, измышляя на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, словно жрецы Крона. И обо всем этом здесь кончаю. А письмишко это, слезами омоченное, во гроб с собою прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд бога моего Иисуса. Аминь.

Писано в городе Волмере, владении государя моего короля Сигизмунда Августа, от которого надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его королевской, а особенно с помощью божьей.

Знаю я из Священного писания, что дьяволом послан на род христианский губитель, в прелюбодеянии зачатый богоборец антихрист, и ныне вижу советника твоего, всем известного, от прелюбодеяния рожденного, который и сегодня шепчет в уши царские ложь, и проливает кровь христианскую, словно воду, и погубил уже столько сильных в Израиле, что по делам своим он и есть антихрист. Не должно у тебя, царь, быть таким советникам. В законе божьем в первом писано: „Моавитянин, и аммонитянин. и незаконнорожденный до десятого колена в церковь божью не входят" и прочая»[84].

Первое послание Ивана Грозного Андрею Курбскому:

«Благочестиваго Великого Государя царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея Русии послание во все его Великие Росии государство на кресто-преступников, князя Андрея Михаиловича Курбского с товарищи о их измене.

Бог наш Троице, прежде всех времен бывший и ныне сущий, Отец и Сын и Святой Дух, не имеющий ни начала, ни конца, которым мы живем и движемся, именем которого цари прославляются и властители пишут правду. Богом нашим Иисусом Христом дана была единородного сына божия победоносная и вовеки непобедимая хоругвь — крест честной первому из благочестивых царю Константину и всем православным царям и хранителям православия. И после того как исполнилась повсюду воля Провидения и божественные слуги слова божьего, словно орлы, облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. Исполненное этого истинного православия самодержавство Российского царства началось по божьему изволению от великого князя Владимира, просветившего Русскую землю святым крещением, и великого князя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго и великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами, вплоть до отомстителя за неправды деда нашего, великого князя Ивана, и до приобретателя исконных прародительских земель, блаженной памяти отца нашего великого государя Василия, и до нас, смиренных скипетродержателей Российского царства. Мы же хвалим бога за безмерную его милость, ниспосланную нам, что не допустил он доныне, чтобы десница наша обагрялась кровью единоплеменников, ибо мы не возжелали ни у кого отнять царства, но по божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих как родились на царстве, так и воспитались, и возмужали, if божием повелением воцарились, и взяли нам принадлежащее по благословению прародителей своих и родителей, а чужого не возжелали. Это истинно православного христианского самодержавия, многою властию обладающего, повеление и наш христианский смиренный ответ бывшему прежде истинного православного христианства и нашего самодержавия боярину, и советнику, и воеводе, ныне же — отступнику от честного и животворящего креста господня и губителю христиан, и примкнувшего к врагам христианства, отступившего от поклонения божественным иконам, и поправшему все божественные установления, и святые храмы разорившему, осквернившему и поправшему священные сосуды и образы, подобно Исавру, Гностезному и Армянину их всех в себе соединившему, — князю Андрею Михаиловичу Курбскому, изменнически пожелавшему стать Ярославским князем, — да будет ведомо. Зачем ты, о князь, если мнишь себя благочестивым, отверг свою единородную душу? Чем ты заменишь ее в день Страшного суда? Даже если ты приобретешь весь мир, смерть напоследок все равно похитит тебя…

Ты же ради тела погубил душу, презрел нетленную славу ради быстротекущей и, на человека разъярившись, против бога восстал. Пойми же, несчастный, с какой высоты в какую пропасть ты низвергся душой и телом! Сбылись на тебе пророческие слова: «Кто думает, что он имеет, всего лишится». В том ли твое благочестие, что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради бога? Могут же догадаться находящиеся возле тебя и способные к размышлению, что в тебе злобесный яд: ты бежал не от смерти, а ради славы в этой кратковременной и скоротекущей жизни и богатства ради. Если же ты, по твоим словам, праведен и благочестив, то почему же испугался безвинно погибнуть, ибо это не смерть, а воздаяние? В конце концов все равно умрешь. Если же ты убоялся смертного приговора по навету, поверив злодейской лжи твоих друзей, слуг сатаны, то это и есть явный ваш изменнический умысел, как это бывало в прошлом, так и есть ныне. Почему же ты презрел слова апостола Павла, который вещал: «Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти, кроме как от бога: тот, кто противит власти, противится божьему повелению». Воззри на него и вдумайся: кто противится власти — противится боту; а кто противится богу — тот именуется отступником, а это наихудший из грехов. А ведь сказано это обо всякой власти, даже о власти, добытой ценой крови и войн. Задумайся же над сказанным, ведь мы не насилием добывали царство, тем более поэтому кто противится такой власти — противится богу! Тот же апостол Павел говорит (и этим словам ты не внял): «Рабы! Слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слуги бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть». Но это уж воля господня, если придется пострадать, творя добро.

Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни. Но ради преходящей славы, из-за себялюбия, во имя радостей мира сего все свое душевное благочестие, вместе с христианской верой и законом ты попрал, уподобился семени, брошенному на камень и выросшему, когда же воссияло знойное солнце, тотчас же, из-за одного ложного слова поддался искушению, и отвергая, и не вырастил плода…

Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед царем и пред всем народом стоял, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и взываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии: из-за одного какого-то незначительного гневного слова погубил не только свою душу, но и душу своих предков, ибо по божьему изволению бог отдал их души под власть нашему деду, великому государю, и они, отдав свои души, служили до своей смерти и завещали вам, своим детям, служить детям и внукам нашего деда. А ты все это забыл, собачьей изменой нарушив крестное целование, присоединился к врагу христианства; и к тому же еще, не сознавая собственного злодейства, нелепости говоришь этими неумными словами, словно в небо швыряя камни, не стыдясь благочестия своего раба и не желая поступить, подобно ему, перед своим господином.

Писание твое принято и прочитано внимательно. А так как змеиный яд ты спрятал под языком своим, поэтому хотя письмо твое по замыслу твоему и наполнено медом и сотами, но на вкус оно горше полыни; как сказал пророк: «Слова их мягче елея, но подобны они стрелам». Так ли привык ты, будучи христианином, служить христианскому государю? Так ли следует воздавать честь владыке, от бога данному, как делаешь ты, изрыгая яд, подобно бесу?.. Что ты, собака, совершив такое злодейство, пишешь и жалуешься! Чему подобен твой совет, смердящий гнуснее кала?..

А когда ты вопрошал, зачем мы перебили сильных во Израиле, истребили, и данных нам богом для борьбы с врагами нашими воевод различным казням предали, и их святую и геройскую кровь в церквах божиих пролили, и кровью мученическою обагрили церковные пороги, и придумали неслыханные мучения, казни и гонения для своих доброхотов, полагающих за нас душу, обличая православных и обвиняя их в изменах, чародействе и в ином непотребстве, то ты писал и говорил ложь, как научил тебя отец твой, дьявол, ибо сказал Христос: «Вы дети дьявола и хотите исполнить желание отца вашего, ибо он был искони человекоубийца и не устоял в истине, ибо нет в нем истины; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи». А сильных во Израиле мы не убивали, и не знаю я, кто это сильнейший во Израиле: потому что Русская земля держится божьим милосердием, и милостью пречистой богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, но платами и стратегами. Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с божьей помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить…

Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряли; мучеников за веру у нас нет; когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза расточают и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отвернувшегося), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованьем; тот же, который, как я сказал, противится, заслуживает казни за свою вину. А как в других странах сам увидишь, как там карают злодеев — не» по-здешнему! Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою. А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали: если же ты говоришь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят…

Когда же суждено было по божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами — никто нам не помогал; осталась нам надежда только на бога, и на пречистую богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших. Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца и воевод перебили! Дворы, и села, и имущество наших дядей взяли себе и водворились в них. И сокровища матери перенесли в Большую казну, при этом неистово пиная ногами и тыча в них палками, а остальное разделяли. А ведь делал это дед твой, Михаило Тучков. Тем временем князь Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились; тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили; и князя Ивана Федоровича Бельского и многих других заточили в разные места; и на церковь руку подняли, свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение; и так осуществили все свои замыслы и сами стали царствовать. Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет — ни как родитель, ни как опекун, и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные бесчестные страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Все расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначили не по достоинству; а бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние. А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зеленая на куницах, да к тому же на потертых; так если это и было их наследство, то чем сосуды ковать, лучше бы шубу переменить, а сосуды ковать, когда есть лишние деньги. А о казне наших дядей что говорить? Всю себе захватили. Потом напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей. без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причиняли своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду и в зависимости от нее и говорили так или иначе, и делали… Хороша ли такая верная служба? Вся вселенная будет смеяться над такой верностью! Что и говорить о притеснениях, бывших в то время? Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они творить зло!

Когда женам исполнилось пятнадцать лет, то взялись сами управлять своим царством, и, слава богу, управление наше началось благополучно. Но так как человеческие грехи часто раздражают бога, то случился за наши грехи по божьему гневу в Москве пожар, и наши изменники-бояре, те, которых ты называешь мучениками (я назову их имена, когда найду нужным), как бы улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто наша бабка, княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала, и таким образом спалила Москву, и что будто мы знали об этом замысле. И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю иудейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Дмитрия Солунского, нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского; втащили его в соборную и великую церковь и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осужденного преступника. И это убийство в святой церкви всем известно, а не то, о котором ты, собака, лжешь! Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться над таким измышлением? Чего ради нам самим жечь свое царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество? Он бы тогда поджег их дома, а себя бы поберег! Во всем видна ваша собачья измена. Это похоже на то, как если бы попытаться окропить водой колокольню Ивана Святого, имеющую столь огромную высоту. Это — явное безумие. В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в такие собачьи стаи, убивают наших бояр да еще наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят! Что же ты, собака, гордо хвалишься и хвалишь за воинскую доблесть других собак-изменников?..

А что, по твоим безумным словам, твоя кровь, пролитая руками иноплеменников ради нас, вопиет на нас к богу, то раз она не нами пролита, это достойно смеха: кровь вопиет на того, кем она пролита, а ты выполнил свой долг перед отечеством, и мы тут ни при чем: ведь если бы ты этого не сделал, то был бы не христианин, но варвар. Насколько сильнее вопиет на вас наша кровь, пролитая из-за вас: не из ран, и не потоки крови, но немалый пот, пролитый мною во многих непосильных трудах и ненужных тягостях, происшедших по вашей вине! Также взамен крови пролито немало слез из-за вашей злобы, осквернений и притеснений, немало вздыхал и стенал…

А что ты «мало видел свою родительницу и мало знал жену, покидал отечество и вечно находился в походе против врагов в дальноконных городах, страдал от болезни и много ран получил от варварских рук в боях и все тело твое изранено», то ведь все это происходило тогда, когда господствовали вы с попом и Алексеем. Если вам это не нравилось, зачем вы так делали? А если делали, то зачем, сотворив по своей воле, возлагаете вину на нас? А если бы и мы это приказали, то в этом нет ничего удивительного, ибо вы обязаны были служить по нашему повелению. Если бы ты был воинственным мужем, то не считал бы своих бранных подвигов, а искал бы новых; потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом, не желаешь бранных подвигов и ищешь покоя. Разве же мы не оценили твоих ничтожных ратных подвигов, если даже пренебрегли заведомыми твоими изменами и противодействиями и ты был среди наших вернейших слуг, в славе, чести и богатстве? Если бы не было этих подвигов, то каких бы казней за свою злобу был бы ты достоин! Если бы не наше милосердие к тебе, если бы, как ты писал в своем злобесном письме, подвергался ты гонению, тебе не удалось бы убежать к нашему недругу. Твои бранные дела нам хорошо известны. Не думай, что я слабоумен или неразумный младенец, как нагло утверждали ваши начальники, поп Сильвестр и Алексей Адашев. И не надейтесь запугать меня, как пугают детей и как прежде обманывали меня с попом Сильвестром и Алексеем благодаря своей хитрости, и не надейтесь, что и теперь это вам удастся. Как сказано в притчах: «Чего не можешь взять, не пытайся и брать».

Ты взываешь к богу, мзду воздающему; поистине он справедливо воздает за всякие дела — добрые и злые, но только следует каждому человеку поразмыслить какого и за какие дела он заслуживает воздаяния? А лицо свое ты высоко ценишь. Но кто же захочет такое эфиопское лицо видеть?..

А если ты свое писание хочешь с собою в гроб положить, значит, ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания.

Город Владимир, находящийся в нашей вотчине, Ливонской земле, ты называешь владением нашего недруга, короля Сигизмунда, чем окончательно обнаруживаешь свою собачью измену. А если ты надеешься получить от него многие пожалования, то это так и должно, ибо вы не захотели жить под властью бога и данных богом государей, а захотели самовольства. Поэтому ты и нашел себе такого государя, который, как и следует по твоему злобесному собачьему желанию, ничем сам не управляет, но хуже последнего раба — от всех получает приказания, а сам же никем не повелевает…

Дано это крепкое наставление в Москве, царствующем православном граде всей России, в 7702 году, от создания мира июля в 5-й день (5 июля 1564 г.)»[85].

Второе послание Андрея Курбского Ивану Грозному:

«Краткий ответ Андрея Курбского на препространное послание Великого князя Московского.

Широковещательное и многошумное послание твое получил, и понял, и уразумел, что оно от неукротимого гнева с ядовитыми словами изрыгнуто, таковое бы не только царю, столь великому и во вселенной прославленному, но и простому бедному воину не подобает, а особенно потому, что из многих священных книг нахватано, как видно, со многой яростью и злобой, не строчками и не стихами, как это в обычае людей искусных и ученых, когда случается им кому-либо писать, в кратких словах излагая важные мысли, а сверх меры многословно и пусто-звонно, целыми книгами, паремиями, целыми посланиями! Тут же и о постелях, и о телогреях, и иное многое — поистине слово вздорных баб россказни, и так все невежественно, что не только ученым и знающим мужам, но и простым и детям на удивление и на осмеяние, а тем более посылать в чужую землю, где встречаются и люди, знающие не только грамматику и риторику, но и диалектику и философию.

И еще к тому же меня, человека, уже совсем смирявшегося, в странствиях много перенесшего и несправедливо изгнанного, к тому же и многогрешного, но имеющего чуткое сердце и в письме искусного, так осудительно и так шумливо, не дожидаясь суда божьего, порицать и так мне грозить! И вместо того чтобы утешить меня, пребывающего во многих печалях, словно забыл ты и презрел пророка, говорящего: «Не оскорбляй мужа в беде его, и так достаточно ему», твое величество ко мне, неповинному изгнаннику, с такими словами вместо утешения обратилось. Да будет за то это бог тебе судьей. И так жестоко грызть за глаза невинного мужа, с юных лет бывшего слугой твоим! Не поверю, что это было бы угодно богу.

И уже не знаю, что ты от меня хочешь. Уже не только единоплеменных княжат, восходящих к роду великого Владимира, различными смертями погубил и богатство их, движимое и недвижимое, чего не разграбили еще дед твой и отец твой, до последних рубах отнял, и могу сказать с дерзостью, евангельскими словами, твоему прегордому царскому величеству ни в чем не воспрепятствовали. А хотел, царь, ответить на каждое твое слово и мог бы написать не хуже тебя, ибо по благодати Христа моего овладел по мере способностей своих слогом древних, уже на старости здесь обучился ему: но удержал руку свою с пером, потому что, как и в прежнем своем послании, писал тебе, возлагаю все на божий суд: и размыслил я и решил, что лучше здесь промолчать, а там дерзнуть возгласить перед престолом Христа моего вместе со всеми замученными тобою и изгнанными, как и Соломон говорит: «Тогда предстанут праведники перед лицом мучителей своих», тогда, когда Христос придет судить, и станут смело обличать мучивших и оскорблявших их, и, как и сам знаешь, не будет лицеприятия на суде том, но каждому человеку прямодушие его или коварство предъявлены будут, а вместо свидетелей собственная совесть каждого провозгласит и засвидетельствует истину. А кроме того, скажу, что не подобает мужам благородным браниться, как простолюдинам, а тем более стыдно нам, христианам, извергать из уст грубые и гневные слова, о чем я тебе не раз говорил и раньше. Лучше, подумал я, возложить надежду свою на всемогущего бога, в трех лицах прославляемого, ибо ему открыта моя душа и видит он, что чувствую я себя ни в чем перед тобой не виноватым. А посему подождем немного, так как верую, что мы с тобой близко, у самого порога ожидаем пришествия надежды нашей христианской — господа бога, Спаса нашего Иисуса Христа. Аминь»[86].

Второе послание Ивана Грозного Андрею Курбскому:

«Такая грамота послана Государем также из Владимирца к князю Андрею Курбскому с князем Александром Полубенским.

Всемогущей и вседержительной десницей господа бога и Спаса нашего Иисуса Христа, держащего в своей длани все концы земли, которому поклоняемся и которого славим вместе с Отцом и Святым Духом, милостью своей позволил нам, смиренным и недостойным рабам своим, удержать скипетр Российского царства, от его вседержительной десницы христоносной хоругви так пишем мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь По-ковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Нижнего Новгорода, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Кондинский и всей Сибирской земли и Северной страны повелитель — бывшему нашему боярину и воеводе князю Андрею Михайловичу Курбскому.

Со смирением напоминаю тебе, о князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно к моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии, хотя я и не отступил от веры, снисходительно божье величество в ожидании моего покаяния. И не сомневаюсь в милосердии создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит бог в святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся, чем о девяносто девяти праведниках; то же говорится и в притче об овцах и драхмах. Ибо если и многочисленнее песка морского беззакония мои, все же надеюсь на милость благоутробия божия — может господь в море своей милости потопить беззакония мои. Вот и теперь господь помиловал меня, грешника, блудника и мучителя, и животворящим своим крестом низложил Амалика и Максентия. А наступающей крестоносной хоругви никакая военная хитрость не нужна, что знает не только Русь, но и немцы, и литовцы, и татары, и многие народы. Сам спроси у них и узнаешь, я же не хочу перечислять тебе эти победы, ибо не мои они, а божьи. Тебе же напомню лишь кое-что из многого, ибо на укоризны, которые ты писал ко мне, я уже со всей истиной ответил; теперь же напомню немногое из многого. Вспомни сказанное в книге Иова: «Обошел землю и иду по вселенной»; так и вы с попом Сильвестром, и Алексеем Адашевым, и со всеми своими родичами хотели видеть под ногами своими всю Русскую землю, но бог дает власть тому, кому захочет.

Писал ты, что я растлен разумом, как не встретишь и у неверных. Я же ставлю тебя самого судьею между мной и тобой: вы ли растленны разумом или я, который хотел над вами господствовать, а вы не хотели быть под моей властью и я за то разгневался на вас? Или растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти: на словах я был государь, а на деле ничем не владел. Сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков? И за что? В чем моя пред вами первая вина? Кого чем оскорбил?.. А чем лучше меня был Курлятев? Его дочерям покупают всякие украшения, это благословенно и хорошо, а моим дочерям — проклято и за упокой. Много такого было. Сколько мне было от вас бед — не исписать.

А с женой моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв. А если скажешь, что я после этого не стерпел и не соблюл чистоты, так ведь все мы люди. А ты для чего взял стрелецкую жену? А если бы вы с попом не восстали на меня, ничего бы этого не случилось: все это случилось из-за вашего самовольства. А зачем вы захотели князя Владимира посадить на престол, а меня с детьми погубить? Разве я похитил престол или захватил его через войну и кровопролитие? По божьему изволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя. Какие у него достоинства, какие у него наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним?.. И вы мнили, что вся Русская земля у вас под ногами, но по божьей воле мудрость ваша оказалась тщетной. Вот ради этого я и поострил свое перо, чтобы тебе написать. Вы ведь говорили: «Нет людей на Руси, некому обороняться», — а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?.. Не дожидаются бранного боя германские города, но склоняют головы свои перед силой животворящего креста! А где случайно за грехи наши явления животворящего креста не было, там бой был. Много всяких людей отпущено: спроси их, узнаешь.

Писал ты нам, вспоминая свои обиды, что мы тебя в дальноконные города как бы в наказание посылали, так теперь мы, не пожалев своих седин, и дальше твоих дальноконных городов, слава богу, прошли и ногами коней наших прошли по всем вашим дорогам — из Литвы и в Литву, и пешими ходили, и воду во всех тех местах пили, теперь уж Литва не посмеет говорить, что не везде ноги наших коней были. И туда, где ты надеялся от всех своих трудов успокоиться, в Вольмер, на покой твой привел нас бог: настигли тебя, и ты еще дальноконнее поехал.

Итак, мы написали тебе лишь немногое из многого. Рассуди сам, как и что ты наделал, за что великое божье Провидение обратило на нас свою милость, рассуди, что ты натворил. Взгляни внутрь себя и сам перед собой раскройся! Видит бог, что написали это мы тебе не из гордости или надменности, но чтобы напомнить тебе о необходимости исправления, чтобы ты о спасении души своей подумал.

Писано в нашей отчине Ливонской земле, в городе Вольмере, в 7086 году [в 1577 году] на 43-м году нашего правления, на 31-м году нашего Российского царства, 25-м — Казанского, 24-м — Астраханского»[87].

Третье послание Андрея Курбского Ивану Грозному:

«Ответ царю Великому Московскому на его второе послание от убогого Андрея Курбского, князя Ковельского.

В скитаниях пребывая и в бедности, тобой изгнанный, титул твой великий и пространный не привожу, так как не подобает ничтожным делать этого тебе, великому царю, а лишь в обращении царей к царям приличествует употреблять такие именования с пространнейшими предложениями. А то, что исповедуешься мне столь подробно, словно перед каким-либо священником, так этого я не достоин, будучи простым человеком и чина воинского, даже краем уха услышать, а всего более потому, что и сам обременен многими и бесчисленными грехами. А вообще-то поистине хорошо было бы радоваться и веселиться не только мне, некогда рабу твоему верному, но и всем царям и народам христианским, если бы было твое истинное покаяние, как в Ветхом завете Манассиино, ибо говорится, как он, покаявшись в кровопийстве своем и в нечестии, в законе господнем прожил до самой смерти кротко и праведно и никого и ни в чем не обидел, а в Новом завете — о достойном хвалы Закхеином покаянии и о том, как в четырехкратном размере возвращено было все обиженным им.

И если бы последовал ты в своем покаянии тем священным примерам, которые ты приводишь из Священного Писания, из Ветхого завета и из Нового! А что далее следует в послании твоем, не только с этим не согласно, но изумления и удивления достойно, ибо представляет тебя изнутри как человека, на обе ноги хромающего и ходящего неблагочинно, особенно же в землях твоих противников, где немало мужей найдется, которые не только в мирской философии искусны, но и в Священном Писании сильны: то ты чрезмерно уничижаешься, то беспредельно и сверх меры превозносишься! Господь вещает к своим апостолам: «Если и все заповеди исполните, все равно говорите: мы рабы недостойные, а дьявол подстрекает нас, грешных, на словах только каяться, а в сердце себя превозносить и равнять со святыми преславными мужами». Господь повелевает никого не осуждать до Страшного суда и сначала вынуть бревно из своего ока, а потом уже вытаскивать сучок из ока брата своего, а дьявол подстрекает только пробормотать какие-то слова, будто бы каешься, а на деле же не только возноситься и гордиться бесчисленными беззакониями и кровопролитиями, но и почитаемых святых мужей учит проклинать и даже дьяволами называть, как и Христа в древности евреи называли обманщиком и бесноватым, который с помощью Вельзевула, князя бесовского, изгоняет бесов, а все это видно из послания твоего величества, где ты правоверных и святых мужей дьяволами называешь и тех, кого дух божий наставляет, не стыдишься порицать за дух бесовский, словно отступился ты от великого апостола: «Никто же, — говорит он, — не называет Иисуса господином, только духом святым». А кто на христианина правоверного клевещет, не на него клевещет, а на самого духа святого в нем пребывающего, и неотмолимый грех сам на свою голову навлечет, ибо говорит господь: «Если кто поносит дух святой, то не простится ему ни на этом свете, ни на том».

А к тому же, что может быть гнуснее и что прескверное, чем исповедника своего поправлять и мукам его подвергать, того, кто душу царскую к покаянию привел, грехи твои на своей шее носил и, подняв тебя из явной скверны, чистым поставил перед наичистейшим царем Христом, богом нашим, омыв покаянием! Так ли ты воздашь ему после смерти его? О чудо! Как клевета, презлыми и коварнейшими маньяками твоими измышленная на святых и преславных мужей, и после смерти их еще жива! Не ужасаешься ли, царь, вспоминая притчу о Хаме, посмеявшемся над наготой отцовской? Какова была кара за это потомству его! А если таковое свершилось из-за отца по плотц, то насколько заботливей следует снисходить к проступку духовного отца, если даже что и случилось с ним по человеческой его природе, как об этом и нашептывали тебе льстецы твои про того священника, если даже он тебя и устрашал не истинными, но придуманными знамениями. О, по правде и я скажу: хитрец он был, коварен и хитроумен, ибо обманом овладел тобой, извлек на сетей дьявольских и словно бы из пасти льва и привел тебя к Христу, богу нашему. Так же действительно и врачи мудрые поступают: дикое мясо и неизлечимую гангрену бритвой вырезают в живом теле и потом излечивают мало-помалу и исцеляют больных. Так же и он поступал, священник блаженный Сильвестр, видя недуги твои душевные, за многие годы застаревшие и трудноизлечимые. Как некие мудрецы говорят: «Застаревшие дурные привычки в душах человеческих через многие годы становятся самим естеством людей, и трудно от них избавиться», — вот так же и тот, преподобный, ради трудноизлечимого недуга твоего прибегал к пластырям: то язвительными словами осыпал тебя и порицал и суровыми наставлениями, словно бритвой, вырезал твои дурные обычаи, ибо помнил он пророческое слово: «Да лучше перетерпишь раны от друга, чем ласковый поцелуй врага». Ты же не вспомнил о том и забыл, будучи совращен злыми и лукавыми, отогнал и его от себя и Христа нашего вместе с ним. А порой он словно уздой крепкой и поводьями удерживал невоздержанность твою и непомерную похоть и ярость. Но на его примере сбылись слова Соломоновы: «Укажи праведнику, и с благодарностью примет», и еще: «Обличай праведного, и полюбит тебя». Другие же, следующие далее стихи не привожу: надеюсь на царскую совесть твою и знаю, что искусен ты в Священном Писании. А потому и не слишком бичую своими резкими словами твое царское величие я, ничтожный, а делаю, что могу, и воздержусь от брани, ибо совсем не подобает нам, воинам, словно слугам, браниться.

А мог бы ты и о том вспомнить, как во времена благочестивой жизни твоей все дела у тебя шли хорошо по молитвам святых и по наставлениям Избранной рады, достойнейших советников твоих, и как потом, когда прельстили тебя жестокие и лукавые льстецы, губители и твои и отечества своего, как и что случилось: и какие язвы были богом посланы — говорю я о голоде и стрелах, летящих по ветру, а напоследок и о мече варварском, отомстителе за поругание закона божьего, и внезапное сожжение славного града Москвы, и опустошение всей земли Русской, и, что всего горше и позорнее, царской души падение, и позорное бегство войск царских, прежде бывших храбрыми; как некие здесь нам говорят — будто бы тогда, хоронясь от татар по лесам, с кро-мешниками своими, едва и ты от голода не погиб! А прежде тот измаильский пес, когда ты богоугодно царствовал, от нас, ничтожнейших твоих, в поле диком бегая, места не находил и вместо нынешних великих и тяжелых даней твоих, которыми ты наводишь его на христианскую кровь, выплачивая дань ему саблями нашими — воинов твоих, была дань басурманским головам заплачена.

А то, что ты пишешь, именуя нас изменниками, ибо мы были принуждены тобой поневоле крест целовать, так как там есть у вас обычай, если кто не присягает, то умрет страшной смертью, на это все тебе ответ мой: все мудрые с тем согласны, что если кто-либо по принуждению присягает или клянется, то не тому зачтется грех, кто крест целует, но всего более тому, кто принуждает. Разве и гонений не было? Если же кто не спасается от жестокого преследования, то сам себе убийца, идущий против слова господня: «Если преследуют вас в городе, идите в другой». А пример этому показал господь Христос, бог наш, нам, верным своим, ибо спасался не только от смерти, но и от преследования богоборцев-евреев.

А то, что ты сказал, будто бы я, разгневавшись на человека, поднял руку на бога, а именно церкви божьи разорил и пожег, на это отвечаю: или на нас понапрасну не клевещи, или выскобли, царь, эти слова, ибо и Давид принужден был из-за преследований Саула идти войной на землю Израилеву вместе с царем язычников. Я же исполнял волю не языческих, а христианских царей, по их воле и ходил. Но каюсь в грехе своем, что принужден был по твоему повелению сжечь большой город Витебск и в нем 24 церкви христианские. Так же и по воле короля Сигизмунда-Августа должен был разорить Луцкую волость. И там мы строго следили вместе с Корецким князем, чтобы неверные церквей божьих не жгли и не разоряли. И воистину не смог из-за множества воинов уследить, ибо пятнадцать тысяч было тогда с нами воинов, среди которых было немало и варваров: из-маильтян и других еретиков, обновителей древних ересей, врагов креста Христова; и без нашего ведома и в наше отсутствие нечестивые сожгли одну церковь с монастырем. И подтверждают это монахи, которые вызволены были нами из плена! А потом, около года спустя, главный враг твой — царь перекопский, присылал к королю, упрашивал его, а также и меня, чтобы пошли с ним на ту часть земли Русской, что под властью твоей. Я же, несмотря на повеление королевское, отказался: не захотел и подумать о таком безумии, чтобы пойти под басурманскими хоругвями на землю христианскую вместе с чужим царем безбожным. Потом и сам король тому удивился и похвалил меня, что я не уподобился безумным, до меня решавшимся на подобное.

А то, что ты питаешь, будто бы царевну твою околдовали и тебя с ней разлучили те прежде названные мужи и я с ними, то я тебе за тех святых не отвечаю, ибо дела их вопиют, словно трубы, возглашая о святости их и добродетели. О себе же вкратце скажу тебе: хотя и весьма многогрешен и недостоин, но, однако, рожден от благородных родителей, из рода я великого князя Смоленского Федора Ростиславича, как и ты, великий царь, прекрасно знаешь из летописей русских, что князья того рода не привыкли тело собственное терзать и кровь братии своей пить, как у некоторых вошло в обычай: ибо первый дерзнул так сделать Юрий Московский, будучи в Орде, выступив против святого великого князя Михаила Тверского, а потом и прочие, чьи дела еще свежи в памяти и были на наших глазах. Что с Углицким сделано и что с Ярославичами и другими той же крови? И как весь их род уничтожен и истреблен? Это и слышать тяжело и ужасно. От сосцов материнских оторван, в мрачных темницах затворен и долгие годы находился в заточении, и тот внук вечно блаженный и боговенчанный!

А та твоя царица мне, несчастному, близкая родственница, и убедишься в родстве нашем из написанного на той же странице.

А о Владимире, брате своем, вспоминаешь, как будто бы его хотели возвести на престол, воистину об этом и не думал, ибо и не достоин был этого. А тогда я предугадал, что подумаешь ты обо мне, еще когда сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего, или же, могу откровенно сказать со всей дерзостью, в тот ваш издавна кровопийствен-ный род.

А еще хвалишься повсеместно и гордишься, что будто бы силою животворящего креста лифляндцев окаянных поработил. Не знаю и не думаю, что в это можно было поверить: скорее, под сенью разбойничьих крестов! Еще когда король наш с престола своего не двинулся, а вся шляхта еще в домах своих пребывала, и все воинство королевское находилось подле короля, а уже кресты те во многих городах были подвергнуты некиим Жабкой, а в Кеси — стольном городе — латышами. И поэтому ясно, что не Христовы это кресты, а крест распятого разбойника, который несли перед ним. Гетманы польские и литовские еще и не начинали готовиться к походу на тебя, а твои окаянные воеводишки, а правильнее сказать — калики из-под сени этих крестов твоих выволакивались связанные, а здесь, на великом сейме, на котором бывает множество народа, подверглись всеобщим насмешкам и надругательствам, окаянные, к вечному и немалому позору твоему и всей святорусской земли, и на поношение народу — сынам русским.

А то, что ты шипеть о Курлятеве, о Прозоровских и о Сицких, и не пойму, о каких узорочьях, о каком проклятии, и тут же припоминания деяния Крона и Афродиты, и стрелецких жен, то все это достойно осмеяния и подобно россказням пьяных баб, и на все это отвечать не требуется, как говорит премудрый Соломон: «Глупцу отвечать не подобает», поскольку уже всех тех вышеназванных, не только Прозоровских и Курлятевых, но и других многочисленных благородных мужей, поглотила лютость мучителей их, а вместо них остались калики, которых силишься ставить воеводами и упрямо выступаешь против разума и бога, а поэтому они вскоре вместе с городами исчезают, не только трепеша при виде единственного воина, но и пугаясь листка, носимого ветром, пропадают вместе с городами, как во Второзаконии пишет святой пророк Моисей: «Один из-за беззаконий ваших обратит в бегство тысячу, а два — десятки тысяч».

А в том же послании напоминаешь, что на мое письмо уже отвечено, но и я давно уже на широковещательный лист твой написал ответ, но не смог послать из-за постыдного обычая тех земель, ибо затворил ты царство Русское, свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне, и если кто из твоей земли поехал, следуя пророку, а чужие земли, как говорит Иисус Сирахов, ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то казнишь страшной смертью. Так же и здесь, уподобившись тебе, жестоко поступают. И поэтому так долго не посылал тебе письма. А теперь как этот ответ на теперешнее твое послание, так и тот — на многословное послание твое предыдущее посылаю к высокому твоему высочеству. И если окажешься мудрым, да прочти их в тишине душевной и без гнева! И к тому же прошу тебя: не пытайся более писать чужим слугам, ибо и здесь умеют ответить, как сказал некий мудрец: «Захотел я сказать, да не хочешь услышать», то есть ответ на твои слова.

А то, что пишешь ты, будто бы тебе не покорялся и хотел завладеть твоим государством, и называешь меня изменником и изгнанником, то все эти наветы оставляю без внимания из-за явного на меня твоего наговора или клеветы. Также и другие ответы оставляю, потому что можно было писать в ответ на твое послание, либо сократив то, что уже тебе написано, чтобы не явилось письмо мое варварским из-за многих лушних слов, либо отдавшись на суд неподкупного судьи Христа, господа бога нашего, о чем я уже не раз напоминал тебе в прежних моих посланиях, поэтому же не хочу я, несчастный, перебраниваться с твоим царским величеством.

А еще посылаю тебе две главы, выписанные из книги премудрого Цицерона, известнейшего римского советника, жившего еще в те времена, когда римляне владели всей вселенной. А писал он, отвечая недругам своим, которые укоряли его как изгнанника и изменника, подобно тому, как твое величество, не в силах сдержать ярости своего преследования, стреляет в нас, убогих, издалека огненными стрелами угроз своих понапрасну и попусту. Андрей Курбский, князь Ковел ьский»[88].

* * *

Иван Грозный прославился на ниве спецслужб не только преследованиями инакомыслящих. Первой, официально-признанной, подобной современному уголовному розыску структурой является созданный в 1539 году по указу царя разбойно-сыскной приказ[89]. А с 1565 года можно говорить о появлении на Руси тайной полиции, «карающей» внутренних врагов — и истинных, и мнимых. Имя им — опричники[90].

Как считают современные исследователи, последние «представляли собой целую армию абсолютно сумасшедших людей, опьяненных собственной влас-шью, свалившейся на них совершенно неожиданно. Ведь рядовыми опричниками становились простые русские люди, которым вдруг давали возможность вершить судьбы целых городов. Одетые в черные плащи, на черных лошадях, опричники привязывали к своим седлам метлу и голову собаки. Это символизировало, что их метла должна вымести на Руси всех собак-изменников. Шесть тысяч опричников хозяйничали на Руси семь лет. Однажды их жертвой стал целый город — в 1570 году они устроили в Новгороде настоящую оргию. Это кровавое развлечение пьяных молодчиков Грозного длилось почти целый месяц, и за это время было вырезано больше половины жителей города. Опричнина была отменена в 1572 году». Но и много веков спустя жертвы сталинского режима будут называть своих палачей опричниками[91].

Действительно, опричнина — одна из самых кровавых страниц русских спецслужб, их деятельности, результатом которой стали горы трупов и море крови. К сожалению, российская ментальность такова, что использование спецслужб (особенно под прикрытием борьбы с инакомыслием и потенциальной государственной изменой) оборачивалось, как правило, настоящими, ничем не оправданными репрессиями против мирных обывателей. А учитывая отсутствие даже тяги русского народа к правовой культуре (что было заметно, в первую очередь, у представителей властей) можно лишь содрогнуться от тех чудовищных преступлений, которые совершались на всей территории Русского государства.

По-моему, до сих пор нет подсчетов количества погибших в тот период.

В 1549 году происходит еще одно, крайне важное для управления государством событие: учреждается Посольский приказ, по сути первое на Руси специализированное учреждение, отвечающее за реализацию внешней политики, в том числе задач, стоящих перед внешней разведкой, и занимавшее главенствующие позиции среди других приказов, чья деятельность, так или иначе, была увязана с иностранными государствами. А таких учреждений, приказов, можно было насчитать почти два десятка, причем даже те, что ведали военными делами, делами собственно царской семьи[92].

На Посольский приказ возлагался огромный объем работы:

Перед отправкой дипломатических посольств Приказ должен был подробно разработать поручения, возложенные на главу миссии, в том числе и разведывательного характера:

— Объяснить каждому включенному в состав дипмиссии дьяку его задачи (как явные, так и тайные), его поведение, его место в иерархии выезжающей за рубеж группы.

— На Приказ возлагались все вопросы, связанные и с приемом иностранных представителей на русской земле. В том числе и вопросы элементарной слежки за иностранцами, составление, в случае необходимости, подробных отчетов о поведении того или иного лица, о его встречах с другими иностранными гостями, и уж тем более скрупулезно отслеживались встречи с русскими.

Первым руководителем Посольского приказа был подьячий Иван Висковатый (человек думающий и деловой, но наделенный строптивым характером, за что и поплатился), его сменил думный дьяк Андрей Васильев, явно уступавший своему предшественнику[93].

И тот, и другой руководители внешнеполитического ведомства стремились каждому из русских послов дать подробную инструкцию. Например, в 1557 году дьяку Посольского приказа И. Е. Замыц-кому, отправлявшемуся к королю Швеции, предписывалось следующее: «Да будучи Ивану у короля разведати про то гораздо: как Густав король с… Датским королем и с Литовским королем и магистром Ливонским, в миру ли с теми и с иными государи порубежными, и с которыми государи о чем ссылка, и что, Бог даст, проведает, и то, приехав сказати царю и великому князю». В указанный период еще не делается различий между дипломатической и разведывательной службой, поэтому данное обстоятельство возлагало большую ответственность на «государевых людишек» — умение вести переговоры с главами государств Западной Европы и одновременно добывать секретную информацию требовало от деятелей Посольского приказа незаурядных способностей и большого интеллекта[94].

Начиная с 1549 года все, поступающие от многочисленных посольств сообщения, доклады, записки, письма (и даже доносы) поступали в «избу» Посольского приказа. Туда же писали из-за границы немногочисленные на то время купцы, служилые люди и проч. Сюда же поступали и все другие сведения, позволяющие судить о состоянии дел в других государствах, об отношении к России, о поведении русских людей за границей. Все это тщательным образом прочитывалось, обобщалось, составлялись обзоры, первичные материалы отправлялись на хранение в архив, который стал стремительно разрастаться буквально с первых дней существования посольского приказа. Сотрудники приказа (а их было при Иване IV Грозном всего /всего!/ двадцать девять человек) выполняли огромную работу: собирали сведения о соседях, прогнозировали возможные намерения потенциального противника, отслеживали сообщения о военной силе западных и восточных стран, наблюдали за всеми иностранными подданными, и за всем, что было с ними связано.

Покажется удивительным, но многие документы Посольского приказа, выдаваемые уезжавшим за рубеж русским людям, заканчивались общим для всех обязательством: «да будучи в стране разведать о всяком тамошнем состоянии». (Чем не прямой намек на необходимость каждому собирать данные о том, что видишь, и что слышишь за границей?)

«И все это говорит за то, что сбор и обработка поступающих разведывательных материалов в этом учреждении были поставлены весьма недурно», — так считают и современные исследователи[95]. Во времена правления Ивана Грозного к России присоединяются Казанское и Астраханское ханства, устанавливаются новые торговые связи. Соответственно, расширяется поле деятельности русского государства на внешнеполитической арене, что увеличивает возможности применения тайнописи и приводит к усложнению шифровки важных государственных депеш из Москвы к послам и обратно. Это одно только требовало привлечения широкого круга лиц, обладавших достаточно высоким для обыкновенного обывателя уровнем интеллекта.

Яркой фигурой среди посольских людей являлся уже упомянутый нами Иван Михайлович Висковатый, о котором иностранцы говорили, что ему «не было равных в то время в Москве»[96]. Во время пребывания с дипломатической миссией летом 1562 года в Дании во время Ливонской войны И. М. Висковатому (дабы склонить Данию к союзу с Россией) пришлось решать поставленную задачу благодаря созданию «агентуры влияния»[97]. Не останавливался Висковатый и перед прямым подкупом высших сановников, считая, что в этом деле — добыча информации и переговоры с иностранцами — все средства хороши. Причем подкуп того или иного лица тщательно продумывался и осуществлялся как настоящая боевая операция, задействованными в которой оказывались все входящие в посольства люди. Висковатый прекрасно понимал, что любой его прокол дорого станет для Руси, а потому, в случае провала, был готов всю вину взять на себя, не подставляя своих подчиненных. Но и славой он делиться ни с кем не собирался, считая свою роль в том или ином деле определяющей[98].

И. М. Висковатый занимался анализом важных государственных донесений, в том числе работал и с посланиями к царю, поступающими из-за рубежа, подготавливал проекты ответов, планировал работу всего Приказа и каждого из его сотрудников, в полном объеме используя собственные таланты и широкую эрудицию[99].

Висковатый выпестовал прекрасную плеяду учеников, пошедших дальше своего учителя, таких же способных, таких же эрудированных и также способных круглые сутки напролет трудиться на славу Руси. Чего стоит одна только история дипломата Семена Елизаровича Мальцева (1570-е годы), который смог, находясь в Ногайской Орде фактически под арестом и под страхом смертной казни, удержать от соблазна военного столкновения неспокойных степняков. Он с честью и достоинством вел себя в этой непростой ситуации, не уставая объяснять местным правителям, к чему может привести даже малая война с Русью. Мало того, он смог наладить доставку секретной информации к русским передовым отрядам, которыми командовал не менее знаменитый, чем Мальцев, князь Серебряный. Тогда потомков воинственных татаро-монголов удалось сдержать, правда, ненадолго…

Время для государства, особенно после смерти Ивана Грозного становилось все более взрывоопасным, на границах было неспокойно…

Летом 1591 года многотысячная конница крымского хана Казы-Гирея двигалась по направлению к Руси. Воевода (и будущий русский царь) Борис Федорович Годунов, командовавший при царе Федоре Ивановиче русским войском, стянул все находившиеся под его началом силы к Оке (у окрестностей Москвы), ожидая вражеского натиска.

3 июля 1591-го передовые отряды татар вступили в бой с русским авангардом. Несколько человек из русской конницы попало в плен. 4-го и 5-го июля русские и татарские силы готовились к решительной схватке. Но она все откладывалась: никто не хотел начинать первым, татары опасались какого-нибудь подвоха, а русские считали, что их сил явно недостаточно для атаки позиций противника. В ночь с 5-го на 6-е июля татары были обеспокоены шумом каких-то гуляний, происходивших в стане русских. Ничего не понимая и боясь провести разведку, татарский хан приказал доставить к нему русских пленных, захваченных два дня назад. Они сообщили, что, видимо, к Годунову прибыло большое подкрепление из Пскова и Новгорода и русские так радостно встречают подмогу. Казы-Гирей, обеспокоенный этим известием, не спал всю ночь, а на рассвете отдал приказ отступать. Годунову осталась только потирать от удовольствия руки, никакого подкрепления не было, а просто сработал его план по дезинформации противника: и пленные, и гуляние в лагере — все это было настоящей мистификацией, рассчитанной на полнейший обман противника. Надо сказать, что Годунов действовал самостоятельно, не ставя в известность царя, считая, что любая утечка информации сыграет против него. И был абсолютно прав.

Это — еще один штрих к истории русских спецслужб, могущих планировать и осуществлять важнейшие операции, как в военное, так и в мирное время.

Но история с годуновским обманом на этом не закончилась: она шла по нарастающей. Воевода, узнав об отходе основных сил противника, тут же отдал приказ преследовать отступающие отряды крымских татар, нанеся им страшный удар под Тулой, уничтожив в одном бою более тысячи человек. Дальше Казы-Гирею пришлось спасаться просто бегством.

Вообще, именно при Годунове русская разведка достигла наибольшего своего расцвета, но и понесла самое жестокое поражение, «проморгав» появление самозванцев. Но это уже отдельная история.

Глава III

НОВЫЕ ЦАРИ И СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ

В начале XVII века для России открылась новая эра: на царский трон взошел Михаил Федорович Романов, первый представитель династии, правившей государством чуть более трех сотен лет. Но Михаил Федорович, скорее, царствовал, но не правил. Практически вся государственная власть сосредоточилась в руках его отца, жесткого и не терпящего прекословий патриарха Филарета. Он лично занимался международной политикой России, курировал внешнюю разведку[100].

Естественно, что, руководя внешней политикой, патриарх Филарет лично взялся за дела Посольского приказа, вникая во все мелочи, зная «подноготную правду» про каждого из дьяков этого ведомства, про их жен, детей и родителей, про их привычки, слабости и склонности. Удивительно, но получается, что «первую скрипку» в превращении разведки в России начинают играть представители — высшие чины — православной церкви. (А может быть, и нет ничего удивительного, церковь всегда  умела хранить свои тайны и добираться до чужих?[101]) Филаретом лично был разработан единый шифр для ведения тайной переписки. Как отмечается в последних исследованиях, «при нем шифрованные послания стали называть не „затейными“ (так это было принято на Руси), а „закрытыми"». Тайнопись переставала быть «детской забавой», но — одним из средств и способов хранения государственной тайны. В 1633 году патриарх Филарет написал «для своих государевых и тайных посольских дел» особую азбуку и «склад затейным письмом». Сохранился наказ русскому представителю в Швеции Д. А. Францбекову, из которого видно, что при составлении донесений царю, посол должен был использовать тайнопись. Наказ заканчивался следующим образом: «Да что он, Дмитрий [Францбеков], будучи в Свее [Швеции], по сему тайному наказу о тех или иных о наших тайных делах и наших тайных вестях проведает и ему о всем писати ко государю царю и великому князе Михаилу Федоровичу всея Руси к Москве по сему государеву тайному наказу закрытым письмом»[102]. До наших времен дошел черновик этого наказа, в котором слово «затейным» зачеркнуто и заменено «закрытым». Следовательно, можно сделать вывод, что в России тайнопись перестала быть затеей и превратилась в одно из средств сохранения государственных тайн[103].

При Михаиле Романове спецслужбы (в первую очередь — внешняя разведка) все более начинают напоминать паука, чья паутина охватывала все сферы государственной жизни, регламентации, казалось, подвергается каждый шаг того или иного чиновника, дабы врагу (в том числе и потенциальному) не дать возможность учинить «разбой и поругание»[104]. Так, в специальном наказе от 1628 года по поводу часто приезжавших в Астрахань дипломатических представителей говорилось, что воеводы должны «честь и береженье послам, посланникам и гонцам держать и приставом у них быти, и корм им давати», но в то же время и «спасенье от них всякое имети, и городских и острожных крепостей рассматривать им не давати»[105]. Можно было подумать, что воеводы и сами не знали, как себя вести в той или иной ситуации. Но и за ними был установлен серьезный надзор, чтобы и здесь не допустить возможности прокола.

Или другой случай.

В своем «статейном списке» (отчете о поездке за границу) некто Г. Дохтуров подробно описывает все, что он видел на пути своего следования в Англию в 1645 году. Описывая, например, датский порт Варгаву, он замечает: «И гонец Герасим Дохтуров корабельных людей спрашивал, которые ехали на английском корабле с ним, сколь людно в том дацком городе и много ли служилых людей. И корабельщик аглиц-кий Вадим Гудлев сказывал, что служилых людей в том городе мало, а дворов всего со 100, да и те худы»[106].

При царе Алексее Михайловиче, сыне Михаила Федоровича, разведка (под флагом дипломатии) получает более широкое распространение. Основным направлением внешней политики России с середины 1670-х годов стала борьба с Турцией (из-за украинского вопроса)[107]. Наиболее вероятными союзниками России могли стать те государства, которые также подвергались турецкой агрессии, а именно Речь Посполитая (Польша), Римская империя и Венеция[108]. В задачу Посольского приказа входила оценка военной мощи этих стран. Вот как описывали боеспособность Речи Посполитой в статейных списках 1667 года российские разведчики (и по совместительству дипломаты) И. А. Желябужский и Г. Кузьмин: «…И прежь до сего владенье его (короля Яна Казимира) было несовершенное, а ныне де и до-сталь стало владенье королевское безмочно». В то же время послы подчеркивали, что «служилые люди и чернь готовы от турка обороняться и с великим государем перемирия не разрывать»[109]. В 1673 году переводчик Посольского приказа А. Виниус в дополнение к этому писал, что в Польше «разделение великое, где друг друга встретят, бьют, скудость такая, что войску заплаты достать не могут, многие начальные люди, немцы из Польши выезжают и за их денежной скудостью и несогласием служить им не мочно».

После заключения в 1686 году «Вечного мира» России с Речью Посполитой дьяк К. Н. Нефимо-нов должен был выяснить, почему польский король, не соблюдая союзного договора, плохо воюет с турками и можно ли на него надеяться впредь. В своем отчете Нефимонов, связывая события внешней политики с внутренним экономическим положением Речи Посполитой, приходит к выводу, что войско оголодало и «изнищало по причине великого недороду хлеба, и потому де и поборов взять не с кого»[110].

Как видно из приведенных сообщений сотрудников Посольского приказа, разведка выстраивает свои действия достаточно планомерно, расширяет сектор наблюдения, очень глубока в анализе и не спешит с обобщениями.

На наш взгляд, совершенно точно подмечено, что во второй половине XVII века «тайные операции начали проводиться уже не только во время военных действий, но и в мирное время. Разведка стремится стать непрерывной. Успех был на той стороне, где ей уделялось должное внимание, где она располагала достаточными силами и средствами, действовала находчиво и дерзко, где ею руководили и в ее рядах были бесстрашные и талантливые люди. Разведка была чрезвычайно опасной профессией: допущенные ею ошибки никогда не прощались, вели к тяжелым потерям. И еще одно — было ясно, что она не приемлет людей посредственных»[111]. Здесь, в разведке, начинают работать действительно специалисты (в первую очередь, те, кто прекрасно разбирается в международных делах, в экономике, географии, во взаимоотношениях, складывающихся между различными правящими домами Европы, кто в состоянии «играть» на противоречиях между многочисленными родственниками восточных деспотов). И такие люди были[112].

Все это писалось при помощи тайнописи.

Сам царь использовал в личной переписке множество шифров. Отечественные исследователи считают, что, как правило, это была система специально вымышленных знаков (подобной «азбукой» будут пользоваться и его дети). Особенно Алексей Михайлович использовал шифр для написания инструкций подьячим Приказа тайных дел, выезжающих за границу. Например, в шифрованном предписании подьячему Г. Никифорову поручалось передать руководителю русской делегации на переговорах с Польшей А. Д. Ордин-Нашокину написанные тайнописью рекомендации царя. Из инструкции Г. Никифорову следовало, что царь озабочен складывающейся в Ливонии и Балтике ситуацией: «Проведать подлинно, сколько ратных людей и каких в Риге и в иных городах по сей стране…»[113].

Здесь стоит вернуться к вопросу о «предателях». Одним из последних можно назвать Григория Карповича Котошихина, служившего во время царствования Алексея Михайловича подьячим Приказа тайных дел.

Вот что нам известно из опубликованных источников об его истории:

«Предателем он оказался оригинальным — после измены, проживая в Швеции, Г. К. Котошихин написал труд «О России в царствование Алексея Михайловича», опубликованном в России только в конце XIX века[114], который пользовался успехом у исследователей по истории нашей страны.

Настоящих причин измены теперь, конечно, мы никогда не узнаем, но можно предположить следующее.

Во-первых, обида на царя-батюшку. При написании грамоты вместо «великий государь» написал «великий», пропустив слово «государь». В XVII веке подобных ошибок не прощали — «подьячему Гришке Котошихину, который тое отписку писал, велели… за то учинить наказание — бить батоги».

Во-вторых, Г. К. Котошихин проявлял недовольство по поводу собственного жалованья. К тому же летом 1661 года он узнал, что его отец, монастырский казначей, был обвинен в растрате. Подоплека растраты оказалась навсегда темной, поскольку, когда у Г. К. Котошихина за долги отца конфисковали дом с имуществом, вскоре оказалось, что в монастырской казне не хватало… пятнадцать копеек! К тому же конфискованное имущество Г. К. Котошихину, конечно, не вернули.

Однако и ошибка в правописании, и долг отца не послужили поводом для «увольнения» Г. К. Котошихина из древнерусской спецслужбы. Так, если в 1661 году за год он получил «тринадцать рублев», в 1663 году — тридцать.

Однако возможно предположить с большой долей уверенности, что Г. К. Котошихин являлся злопамятным человеком и не мог простить выпавшее на его долю «наказание», считая себя способным и даровитым человеком.

Как бы то ни было, «в прошлом во 172 году [1664 год] Гришка своровал, изменил, отъехал в Польшу». Еще ранее Г. К. Котошихин успешно «работал» на шведов. Так, в конце 1663 года продал определенного рода информацию шведскому послу в Москве Адольфу Эберсу, получив сорок рублей (впоследствии оказалось, что Г. К. Котоши-хину было выделено сто рублей, а разницу А. Эбере положил в собственный карман).

После бегства Г. К. Котошихин предлагает свои услуги польскому королю Яну Казимиру, выражая готовность давать королю «полезные» советы, от которых даже «к способу в войне будет годность». Кроме того, изменник предлагал королю собственные изобретения в «военно-технической» сфере — изготовить рогатки (т. е. рогатины), которые «лутче и легче московских».

Однако Яну Казимиру перебежчик не понравился, и последний уехал в немецкий город Любек (один из главных городов Ганзы — знаменитого торгового союза Средневековья), откуда предатель перебирается в Нарву, к шведам. Однако он сильно рисковал — по следам Г. К. Котошихина уже шли стрельцы с приказом доставить его в Москву. Но изменнику везло — шведы заинтересовались его персоной, и 24 ноября 1665 года Карл XI подписал специальный указ о «некоем русском Грегори Котосикни», в котором говорилось:

«Поелику до сведения нашего дошло, что этот человек хорошо знает русское государство, служил в канцелярии великого князя и изъявил готовность делать нам разные полезные сообщения, мы решили всемилостивейше пожаловать этому русскому двести риксдалеров серебром». Одновременно Г. К. Котошихину сообщили, что он принят на королевскую службу, и под именем Иоганна Александра Селецкого он прибыл в Стекольн (старое русское название Стокгольма). В результате изменник был зачислен на государственную службу с неплохим окладом.

Казалось, дальнейшая жизнь Иоганну Селец-кому обеспечена. Однако произошло одно неприятное событие, истоки которого, вероятно, так и останутся невыясненными. В конце августа 1667 года он пришел домой пьяным и «в состоянии алкогольного опьянения» ударил ножом хозяина дома, у которого снимал квартиру (коллегу по работе) и его родственницу; «от полученных ножевых ранений» через две недели мужчина скончался.

II и 12 сентября 1667 года состоялся суд, который вынес довольно жесткий приговор: «Поелику русский подьячий Иван Александрович Селецкий, называющий себя также Григорием Карповичем Котошихиным, сознался в том, что он 25 августа в пьяном виде заколол… своего хозяина Даниила Анастазиуса, вследствие чего последний спустя две недели умер, суд не может пощадить его и на основании Божеских и шведских законов присуждает его к смерти». Смертный приговор незамедлительно был приведен в исполнение — все-таки изменник получил по заслугам. В заключение остается добавить, что в силу позднейших розысков, произведенных в 1837 году русским ученым С. В. Соловьевым, предатель не был предан земле и „его кости до сих пор [то есть к 30-м годам XIX века] хранятся в Упсале как некий монумент, нанизанные на медные и стальные проволоки “»[115].

Мрачная картина, нечего сказать! Здесь и предательство, и бегство из страны, и жалкое существование, и бесславный конец — все налицо!

Но, если разобраться по существу дела? Так и остается непонятным, почему «изменил» Котошихин. Все три причины, на которые ссылается цитируемый автор, вполне могли явиться причинами ухода за «кордон». И не стоит иронизировать по поводу их якобы «незначительности», «мизерности» и проч. Все не так просто. И незаслуженное наказание за пропущенное слово, и грошовая растрата, которую Котошихин смог бы покрыть без «напряга», и малая зарплата (даже выплата за первую информацию составила большие деньги, чем те, что Котошихин получал в приказе) — все это и толкает людей на «измену». А как же иначе маленький человек, каким и был, скорее всего, Котошихин, могут отомстить государству?[116]

Это, во-первых.

А, во-вторых, не все ясно с этой, проданной шведскому послу информацией. Судя по всему, Котошихин не занимал каких-либо крупных постов, то есть знания его о внешнеполитической деятельности были весьма скудны. Что он мог продать шведам? Только второстепенную информацию, не более того. А перед нами настоящий детектив, с посылкой стрельцов на задержание. Видимо, незначительность Котошихина и привела его к бесславному концу: к пьянке, к совершению преступления, и, наконец, к смертной казни. И это все при довольно высокой «пенсии», назначенной ему шведским королем. Что-то здесь не вяжется?

А уж о «костях, нанизанных на медную и стальную проволоку», якобы виденных С. В. Соловьевым, и говорить всерьез не приходится.

Но, продолжим об отмеченных нами проблемах более серьезно.

Российский государь Алексей Михайлович никогда не забывал о собственной безопасности, причем ставку делал не на старых родовитых подчиненных, а на «худородных» дворян, готовых служить своему государю верой и правдой, чтобы вырваться из нищеты и Богом забытых провинциальных углов в столицу. Более преданных слуг царь вряд ли бы нашел. Алексей Михайлович создал собственную структуру — канцелярию, которая в 1654 году была переименована в Приказ тайных дел. Последний с самого начала, еще со времен канцелярии, был наделен просто фантастическими полномочиями. Как отмечают историки, даже члены боярской думы, то есть государственного совета, «в этот приказ не ходили и дел там не ведали». Приказ подчинялся самому царю и осуществлял контроль над деятельностью всех государственных учреждений, послов, городовых и воевод, вел следствия по важным политическим делам, занимался разведкой»[117]. Это уже не неуправляемое опричное войско, действовавшее, хотя и с именем царя на устах, но на свой страх и риск. Приказ тайных дел расписал свою деятельность буквально по пунктам. Мало того, Приказ подчинил себе не только внешнюю дипломатическую разведку, но и контролировал (причем, очень жестко) силы, отвечающие за порядок внутри страны. Это было впервые в истории Руси. Но процесс закономерен, Русь медленно, но верно превращалась в централизованное государство, которому требовались жесткие карательные структуры, могущие твердой рукой наводить и поддерживать порядок[118]. Но недочетов в деятельности Приказа оставалось более чем предостаточно. Ярким тому доказательством может служить тот факт, что под понятием «разведывательная служба» Приказа тайных дел скрывался еще и поиск полезных ископаемых!

Но это еще цветочки! Вот что можно найти в современной литературе о первых шагах Приказа, которые оценивали, как «неуклюжие, полные курьезов». «Одна из причин этого — отсутствие надежной информации о событиях в стране и за рубежом. О том, насколько была слаба (на первых порах, подчеркнем мы. — В. Т.) эта спецслужба, можно судить о ее безуспешной борьбе с фальшивомонетчиками. В середине XVII века государство решило провести денежную реформу, то есть заменить серебряную монету медной. И по всей России тут же расплодились фальшивомонетчики. Причем деньги изготовлялись из привезенных из-за границы серебряных талеров, в которых содержание серебра было гораздо меньше.

«Тайные дела» выяснили следующее: фальшивомонетчики в основном были из сословий посадских людей и крестьян. Как правило, это были группы, в которые люди объединялись, чтобы воспроизводить весь процесс чеканки, как это было на денежных дворах. Техника чеканки была организована и в кузнечных мастерских. Эти деньги были хуже качеством, и их легко можно было отличить простым глазом.

Для выявления фальшивомонетчиков сотрудники Приказа тайных дел по ночам ходили по дворам. Они наблюдали за кузнями и домами посадских людей. И где ночью слышали стук молотка и видели дым, врывались с обысками. Сыщикам помогали и обыватели, которым за помощь в поимке фальшивомонетчика полагалась половина двора того. Для установления вины в Москве в 1659–1660 годах в тюрьму посадили 400 человек. В тюрьме их пытали — дыбой, бичеванием, каленым железом (суровые были времена. — В. Т). Помощникам фальшивомонетчиков отсекали два пальца на левой руке. Самим фальшивомонетчикам после казни отрубали руки. Руки и пальцы прибивали железом к воротам двора. В назидание другим. С 1654 по 1661 годы было казнено более 22 тысяч человек»[119]. Сентиментов, как видим, мастера тайных дел, при всей их нерасторопности, не допускали, интересы государства блюли без компромиссов. Топорно, но система потихоньку начинала работать, вращая на разных уровнях колесики сыскных механизмов[120].

Продолжим, однако, цитировать источник: «в руководстве приказа тайных дел процветала коррупция. Главным фальшивомонетчиком на Руси считался глава Приказа тайных дел и Приказа большой казны, царский тесть боярин Милославский. Он привозил на денежный двор вместе с государственной медью и свою медь и заставлял и из нее чеканить монеты. Неучтенную продукцию он вывозил целыми возами на свой двор. Ему как главе спецслужбы Приказа тайных дел многие крупные денежные воры давали взятки. Потому охота на фальшивомонетчиков ожидаемого итога не принесла. В результате указом 15 марта 1663 года медные деньги отменили. Была восстановлена прежняя денежная система. Из-за коррумпированного начальства эта крупная операция Приказа тайных дел завершилась полным провалом»[121].

Это не совсем так. Операция не «завершилась провалом», на некоторое время фальшивомонетчиков все же удалось загнать в подполье. И это был определенный успех. А то, что брали взятки, так для Руси это всегда был вид своеобразного «спортивного многоборья»: кто возьмет больше и незаметнее…[122]

Добавим к общему «абрису» Приказа тайных дел еще несколько важных штрихов:

Для работы туда отбирались самые способные и ответственные подьячие из других приказов, проходившие специальные «курсы» обучения при Спасском монастыре. Они получали гораздо больший оклад, чем их «коллеги», служащие в других приказах (коих насчитывалось при Алексее Михайловиче не менее семидесяти), а также «имели, выражаясь современным языком, значительное социальное обеспечение»[123].

Практически всю дипломатическую переписку Алексей Михайлович вел исключительно через Приказ тайных дел (чем очень обижал Посольский приказ и его руководство), кроме того, всегда поручал ему же собирать сведения о настроениях населения тех местностей, по которым он путешествовал[124]. Сообщения всегда получались достаточно объемными и объективными, что в немалой степени радовало царя. Большое значение Приказ тайных дел придавал шифровальному делу, «тарабарской грамоте»[125], работе над составлением новых шифров, над расшифровкой перехваченных сообщений, составлением аналитических обзоров. Русские послы, отправляемые на службу за границу, получали жесткий приказ «вытвердить… памятно» (то есть, выучить наизусть) шифры, применяемые Посольским приказом и Приказом тайных дел. Посол Николай Воркач получил от царя Федора Ивановича наказ, в котором говорилось: «писат писма мудрою азбукою, чтоб оприч Царского Величества никто не разумел».

Вся переписка по дипломатическому ведомству шла через «затейное письмо», причем шифровались даже самые безобидные данные (очень силен был страх перед враждебной разведкой). Ключ к расшифровке этих посланий не записывался, — как считают исследователи, его заучивали наизусть. Существовало великое множество вариантов «секретного письма» и, как положено, никто из подьячих не должен был знать всех вариантов тайнописи. Каждый знал лишь то, что должен был знать: один или два варианта, не больше. Таким образом, уменьшалась возможность утечки информации[126].

Как правило, тайнопись составлялась «по одному из наиболее примитивных способов зашифровки, получивших название «литорея» (с латинского «litera» — «буквенный»), «Сложность» подобного способа шифровки заключалась в обыкновенной перестановке букв, когда тот или иной текст разбивался на отдельные слоги, последние же расставлялись вместе с буквами по заранее определенному принципу: порой каждая буква заменялась специальным, особым, иногда причудливым значком (каждый из которых был прост в написании). Зачастую писцы или писали фразы в обратном порядке, составляя удивительные криптограммы, или не дописывали букв. Такой шифр назывался «полусловицей».

В 1676 году, после смерти Алексея Михайловича, Приказ тайных дел был расформирован и дела внешней разведки перешли снова в сферу деятельности Посольского приказа. Думается, что дело не обошлось без подковерной борьбы между различными политическими группировками, вылившейся затем в перманентную войну представителей одной «околопарской» фамилии с другой. Конец этой борьбы был положен Петром Великим.

Глава IV

ЭПОХА И ДЕЛА ПЕТРА ПЕРВОГО

Начать хотелось бы с истории, опубликованной в газете «Комсомольская правда» от 1 сентября 2003 года.

Заголовок: «Разведчик Путин оценил разведчика Петра Великого»:

«Сегодня на торжественной линейке в школе № 522 Максиму Михалину, выпускнику 2003 года, вручат письмо Президента России. Как о работе Максима узнал президент, остается загадкой. Максим не был круглым отличником, не совершал героических поступков и не вступал в переписку с Владимиром Путиным. Просто в мае этого года у парня случилось знаменательное событие: на окружном конкурсе проектных и исследовательских работ школьников «Ярмарка идей на Юго-Западе» Макс был удостоен диплома I-й степени и признан лучшим за неординарность. И об этом узнал президент. Обычная, «без уклонов», школа. У входа нас встречает директор Елена Венгерская: „Ну, наделал шума наш Максим!"

Парнишка из 11-го «Б» стал знаменитым благодаря своему проекту «Разведывательные и контрразведывательные операции Петра Великого в ходе реформирования российской государственности». Над ним Макс работал два года. Как пришло ему в голову взяться за такую тему?

— Я пришел в школьный музей, увидел на стенде о Петре небольшую информацию о разведке тех времен. Очень заинтересовался и подумал, почему бы подробнее об этом не написать, — Максим явно смущается от внезапно навалившейся славы. — Петр Великий создал такую разведывательную сеть, без которой не были бы выиграны войны, не поднялась экономика. Я попытался проанализировать первые операции петровских «спецслужб».

Их опыт оказался востребован спустя 300 лет».

Но все это, что-то вроде анекдота…

А если серьезно — серьезно о российских спецслужбах времен Петра Великого?

А в апреле 2003 года издательский дом «Русская разведка» выпустил в свет книгу «Русская разведка времен Петра I» (издание вышло в свет к 300-летию Санкт-Петербурга). Как указано в аннотации, в «основу издания положены монография и научные разработки, выполненные в стенах Военнодипломатической академии в 1947–1954 годах. Книга богато иллюстрирована, в том числе архивными и историческими документами, публикуемыми впервые. Само повествование уникально по своей сути, поскольку данная тема никогда еще не освещалась в российской литературе. При Петре I, чьи годы правления почти целиком прошли в обстановке войны, русская разведка впервые в истории стала одним из институтов государства. Она обрела новые, достаточно стройные организационные формы и методы работы, что позволило ей встать на уровень иностранных разведок того времени, обеспечивая военные мероприятия Петра 1 ценными сведениями и парализуя деятельность западных противников России. В отличие от всех русских правителей, Петр I лично занимался разведкой и был ее руководителем. В книге приводится большое количество цитат и выдержек из документов, наглядно иллюстрирующих это. Необычайно интересны письма Петра Великого к дипломатам и русским агентам, к своим сподвижникам и главам иностранных государств. Умение царя вникать во все тонкости международной политики, его невероятная интуиция и постоянное желание и умение обучаться предстают в приводимых в книге документах ярко и выпукло, благодаря чему повествование становится увлекательной картиной ушедшей эпохи. С петровской поры минуло уже более двух столетий»[127].

Действительно, материалы, представленные в книге, дают достаточно глубокое представление о деятельности российской разведки в эпоху Петра Великого. Однако стоит напомнить, что деятельность спецслужб не ограничивается только «рыцарями плаща и шпаги». Существовал еще и политический сыск, о котором предпочитают умалчивать: очень уж он не красил российских императоров, особенно сейчас, когда многих из них возносят до небес, обожествляя их образ, и некритически оценивают их деятельность. То же самое можно сказать и об императоре российском Петре Великом. Слов нет, фигура более чем величественная. Но не стоит из него «вылеплять» некий ангельский образ: он был человеком с тяжелым характером, да еще наделенным неограниченной властью. Его амбиции требовали подчинения воли всех, он не считался с жертвами, а потому шел к поставленной цели порой по трупам. Его царствование — это переплетение великого и трагического, жертвенного и подлого, величественного и плоского, гениального и посредственного…

Итак, начнем…

В конце XVII века российский престол занимает Петр I, получивший еще при жизни характеристику «Великий». О его преобразованиях во всех сферах государственной и общественной жизни написано огромное количество трудов (даже просто учесть все не представляется возможным).

Нас же, в первую очередь, интересуют его усилия на поприще реформации российских спецслужб. Надо сказать сразу, и в этой сфере Петр сделал все, чтобы выстроить деятельность силовых ведомств по иному, чем существовавший ранее, образцу.

Разведывательная работа сосредоточивается, прежде всего, в руках Иностранной коллегии, ведавшей внешней политикой, — дипломаты по-прежнему остаются разведчиками[128]. И сам Петр пробует себя в роли дипломата-разведчика уже в первые годы царствования.

9 марта 1697 года из Москвы в Западную Европу отправилось так называемое Великое русское посольство. Петр не светился, официально дипломатическую миссию возглавляли «три великих особы»: генерал-адмирал Франц Яковлевич Лефорт (первый посол), генерал кригс-комиссар боярин Федор Алексеевич Головин (второй посол) и думный дьяк Прокофий Богданович Возницын (третий посол). Петр же «числился» под вымышленным именем бомбардира Петра Михайлова[129]. (Чем не «закрутка» для шпионского романа: якобы «большое посольство», фальшивые имена и проч.)

Основные цели «Великого русского посольства», согласно В. О. Ключевскому, заключались в следующем: «Со своей многочисленной свитой под прикрытием дипломатического поручения направилось оно на запад с целью все нужное там высмотреть, вызнать, перенять мастеров, сманить европейского мастера».

Но, думается, не только мастеров собирались «сманить» дипломаты. Уже то, что посольством руководил один из самых опытных российских военных того времени, говорит о многом. Можно предположить, что Петр тогда уже задумал «отвоевать» Балтийское море, а потому, наряду с поиском мастеров по военным кораблям, обучению строительства последних, он собирал и внимательно изучал всю информацию, связанную с состоянием вооруженных сил Западной Европы.

Это предположение подтверждается и всем развитием ситуации, связанной с «Великим русским посольством» [130].

Обратимся к источнику:

Накануне поездки «государь Петр 1, приняв намерение обозреть тайным образом европейские государства собственною своею особой под именем Преображенского полка урядника Петра Михайлова, в свите Великого русского посольства, 26 декабря 1696 года отправил майора Адама Адамовича Вейде и подьячего Михаила Волкова через Курляндию, Пруссию и Саксонию к австрийскому монарху в гонцах с объявлением о приезде туда оного. По прибытии велено им оставаться в Вене и между тем присматриваться к военным делам»[131].

Как видим, первыми «глашатыми» оказались военный и дипломат. Да и сам Петр выбрал себе маску «урядника Преображенского полка». Зачем? А все очень просто: «Направляясь инкогнито в составе посольства, Петр предусмотрительно освободил себя от участия в обременительных торжественных церемониях и протокольных мероприятиях, выиграл для себя драгоценное время и подключался к переговорам лишь там, где считал это действительно необходимым». Состав участников «Великого посольства», общая численность которого с охраной и прислугой насчитывала около 200 человек, царь обозначил сам. Посольство составили «три великие особы», более двадцати знатных дворян, 35 офицеров и сержантов Преображенского полка (в числе которых значились царь и его верный Алексашка Меншиков). Для переброски «Великого посольства» из Москвы к западным русским границам было подготовлено около одной тысячи подвод и саней (с их сменой в Новгороде и Пскове)[132].

Первую остановку «Великое посольство» сделало в Риге. О, там они оставили о себе неизгладимое впечатление.

Губернатор города швед Дальбер отмечал: «Некоторые русские позволили себе расхаживать по городу, влезать на высокие места и таким образом изучать его расположение, другие опускались во рвы, исследовали их глубину и срисовывали карандашом планы главнейших укреплений».

Разведка? Да, «чистой воды!»[133]

Обеспокоенный действиями русских, губернатор потребовал от первого посла Лефорта, что он «не может позволить, дабы больше шести человек русских вдруг находились в крепости, и будет за ними для пущей безопасности караул ходить». Даже Петру (правильнее сказать уряднику Преображенского полка Петру Михайлову) не было сделано каких-либо послаблений: «И когда царское величество для удовольствия своего изволил с некоторыми особами из своей свиты в город ходить, то хотя его подлинно знали, но ему такой же караул, как выше писано приставили и злее поступали, нежели с прочими, и меньше дали времени быть в городе»[134].

Петру ничего не оставалось, как отсиживаться в местной «гостинице». Там, однако, он получил возможность составить подробное письмо, отправленное в Москву дьяку А. Виниусу, который ведал царской перепиской и которому было поручено суммировать все сделанные царем заграничные наблюдения: «Мы ехали через город и замок, где солдаты стояли на пяти местах, которые были меньше 1000 человек, а сказывают, что все были. Город укреплен гораздо, только недоделан». В этом же письме Петр отдельной строкой замечает, как бы невзначай: «Впредь буду писать тайными чернилами, — подержи на огне и прочтешь… а то здешние людишки зело любопытные»[135].

Такая предосторожность не была излишней, ведь, по мнению современных исследователей, «Великое посольство» из огромного потока информации, которая буквально с первого дня обрушилась на его участников, сосредоточило свое внимание на одном из самых главных направлений — найти кратчайший путь к усилению военной мощи России и особенно созданию своего флота[136]. А зачем делиться добытыми секретами с противником, зачем сообщать всей Европе о своих «белых пятнах» в военно-морском деле[137] .

Первым в деле добычи информации оказался сам царь. «Пока спутники Петра I, обремененные церемониальными мероприятиями, были на переезде к Кенигсбергу, царь, прибывший туда на неделю раньше, успел пройти короткий курс артиллерийской стрельбы и получил аттестат, в котором свидетельствовало, что „господина Петра Михайлова признавать и почитать за совершенного в метании бомб и в теории науки и в практике, осторожного и искусного огнестрельного художника“»[138]. Вот так!

Не успели остыть орудийные стволы в Кенигсберге, как с небольшой свитой Петр Михайлов продолжал двигаться, почти без остановок, на почтовых перекладных впереди всего «Великого посольства», один за другим мелькали города: Берлин, Бранденбург, Гольберштадт. Остановились только у знаменитых заводов Ильзенбурга, где пытливый Петр ознакомился с «выпуском чугуна, варкой железа в горшках, ковкой ружейных стволов, производством пистолетов, сабель, подков». В Германии Петр оставил несколько солдат Преображенского полка, перед которыми поставил задачу обучиться всему, что знают в артиллерийском деле немцы. Один из преображенцев сержант Корчмин в своих письмах к царю перечислял все, что уже было постигнуто, и подытоживал: «А ныне учим тригонометрию».

Петр в ответном послании с удивлением вопрошал: как это преображенец Степан Буженинов «осваивает тонкости математики, будучи совершенно неграмотным».

Корчмин с достоинством поведал: «И я про то не ведаю, но Бог и слепых просвещает»[139].

В сентябре 1697 года «Великое посольство» прибыло в Гаагу, где начались продолжительные переговоры с голландцами: «русской стороны было высказано пожелание, в возможно короткие сроки, получить помощь кораблями, оружием, пушками и артиллерийскими ядрами. Послы просили Нидерланды построить для России семьдесят военных кораблей и более сотни галер». Эта просьба «не была уважена и сообщена послам в смягченном до последней степени любезности виде»[140].

Долгих девять месяцев русские провели в Голландии, хозяева вели переговоры неторопливо, а гости занимались не только дипломатией, но и иными делами, рыская по стране, они интересовались всем — от выращивания тюльпанов до производства кораблей и проч.[141]

«Ненасытная его жадность, — как писал в своем многотомном труде С. М. Соловьев, — все видеть и знать приводила в отчаяние голландских провожатых: никакие отговорки не помогали, только и слышалось: это я должен видеть!»[142]

Находясь в Амстердаме, Петр Михайлов «поднимался с раннего утра, работал на судоверфи Ост-Индской компании в качестве рядового плотника, послушно исполнял все приказания голландских мастеров. Изучил до мельчайших подробностей все части заложенного к строительству военного корабля и его оснастку, принял участие в его строительстве и спуске на воду и, что самое главное — ничего не забывал, так как отличался прекрасной памятью[143]. Много внимания в это время Петр уделяет вербовке иностранцев для службы в России, закупке различного оборудования, материалов и инструментов. Всего было привлечено около тысячи различных иностранных специалистов от вице-адмирала до корабельного повара. Надо сказать,  что не все они оказались пригодными для бескорыстной службы, далеко не каждый прижился в России. В это число попало и немало проходимцев, любителей легкой наживы да и просто людей невысокой квалификации. Воспользуются этим, конечно, и иностранные спецслужбы для насаждения в Москве, в русской армии и на флоте своей тайной агентуры. (Петр хорошо это запомнит, сделает выводы, ибо во вторую свою зарубежную поездку в Европу в 1716–1717 годах контракты с иностранцами будут заключаться с большой осторожностью.)[144] .

Здесь на сцену выступала контрразведка: не дай Бог пропустить «вражину» на Русскую землю. Зная взрывной характер Петра Алексеевича, российские дознаватели, прежде чем протянуть контракт на подпись, выуживали у потенциального соискателя царской службы всю подноготную[145].

Через далекий северный Архангельск прибывали в Россию иноземные капитаны, штурманы, боцманы, лекари, матросы, корабельные и огнестрельные мастера. Согласно указам Петра их размещали по богатым дворянским и купеческим дворам. Один за другим тянулись из-за границы длиннющие обозы с огнестрельным и холодным оружием, парусным полотном, разнообразными материалами и инструментами[146]. А. Виниус, встречавший и людей, и обозы, старательным образом учитывал все, что приходило из-за рубежа, составляя подробные описи.

После гостеприимной Голландии «Великое посольство» отправилось в Англию, где провело еще долгих три месяца, но дни эти пролетели за работой, как один. Главное внимание Петр и его соратники уделили ознакомлению с кораблестроением (торговым и военным) того времени. Петр побывал на главной базе английского флота Портсмут, участвовал (в качестве наблюдателя) в ходе крупного военно-морского учения, ознакомился со знаменитым артиллерийским арсеналом в Вулвиче[147].

(В тот же день царь отправил в Россию депешу: к его возвращению подготовить все необходимые бумаги для учреждения пяти новых приказов: Адмиралтейского, Военно-морского, Артиллерийского, Военного и Провиантского)[148].

После Англии, посольство вновь оказалось на континенте, его путь лежал в Вену. Там Петра застало сообщение о начале мощного, второго по счету, стрелецкого бунта. Петр Алексеевич был вынужден вернуться на родину. Он горевал только об одном: не состоялась его поездка в Венецию, где посольство намеревалось ознакомиться со строительством галер, широко применяемых в военно-морском деле. Сорвалась также давно планируемая поездка в Рим и Швецию[149].

Как считают исследователи, «главное было сделано. Царь получил огромную информацию, зримо ощутил, в чем отстает Московское государство и по какому пути следует идти в деле масштабного строительства своего флота и армии. Буквально с первых дней своего возвращения в Москву он приступил к проведению крупных, в том числе и военных, реформ, вызвавших огромный резонанс, как в России, так и за рубежом. М. А. Веневитинов писал: „Плоды пребывания царя в Голландии и благие последствия его первого путешествия за границу трояко отразились в России, именно: на ее цивилизации, на создании ее морской силы и на распространении ея влады-чества"»[150].

С самого начала XVIII века Россия «активно втягивается в водоворот международной политики», завязываются ее связи с западноевропейскими державами. В 1700 году Россия начинает войну за выход к Балтике (вошедшую в историю как Северная, длившуюся долгих двадцать один год). Как никогда важна в это время разведка — и внешняя, и военная. Без них и государственный аппарат, и армия, как без рук. (В этом убедились в ходе трагических для российской армии событий под Нарвой, где войска Петра потерпели сокрушительное поражение. И одна из причин последнего, это отсутствие точных данных о шведском войске, о количестве у противника орудий, о движении конницы.)

Но уже буквально на следующий день после Нарвы, русские вновь рванулись «в бой»: они создавали новую армию, флот, лили пушки, возводили заводы. Не последнее внимание уделялось разведке и контрразведке, чтобы постараться избежать позора, подобного нарвскому избиению.

Сохранился один прелюбопытный документ, дающий представление о кругозоре российских разведчиков, о задачах, стоящих перед ними, и о многом другом, что оставалось вне поля зрения обыкновенного обывателя:

«В 1702 году Готовцов был первоначально отправлен к Огинскому 5 февраля для наблюдения за действиями состоявших под его начальством войск и сообщения сведений о Шведском короле, движении Шведских войск и отношениях к Швеции Польских и Литовских сенаторов; ему велено было оставаться при Огинском до 15 марта. После возвращения Готовцова в Россию, он был снова отправлен в Литву в конце июня. При этом ему был дан следующий наказ: „Статьи, по которым, будучи Павлу Готовцову при господах сенаторах Вишневецком и Огинском, чинить тайно.

1. Ехать ему, как возможно наскоро, чрез Смоленск или куда податнее, и быть в войсках, или где обретатися будут, при вышеписанных особах, чтоб о всяких делех ему ведать: какие поступки имеют между себя, также и к неприятелю, и не ослабевают ли в начатой своей войне, которую они имеют против Свейской короны.

2. И естли в старой силе своей вышеписанные чины обретаютца, и войска при себе нарочитое число имеют и с неприятелем к миру склонности не имеют, и ему, Павлу, их всякими меры обнадеживать его царского величества милостию и вспоможением как войсками, так и денгами, как о том ему в прежних ево, великого государя, указех было на-писано.

3. А естли король Шведцкой и Сапега над ними какое разорение будут чинить и станут скла-нивать их к миру, и они будут от тоя войны с ними успокоиватца, а ведомость он, Павел, приимет подлинную, что король Шведцкой хочет учинить Сапегу по старому гетманом или выше каким в Литве владетелем, то ему, Павлу, предлагать им от его царского величества имени тайно, дабы они тоя войны как наивяще не оставляли; и ежели пожелают, то царское величество их такими ж учинит, как и Сапеги, и в службе им тягости никакой не будет, топко оных как от короля Шведцкого, так и от их неприятеля Сапеги всеми своими силами оберегать будет и Литву в разорение ни-како не допустит; и чтоб они на то отозвались сами чрез писма свои со обещанием к царскому величеству и ему, Павлу, сказали, и о том писать будет к царскому величеству и обещать им неотменную милость и некоторое знатное число денег (что возможно оную Литву от неприятелского нападения, за помощию Божиею, удержать) и предлогать им, что уже они гораздо как от Сапеги, так и от иных в вящую погибель приходят, а егда до царского величества склонность свою оказывати будут, то им токмо всякая премногая и богатая милость от его царского величества станет чинитца, и самовластии будут, и в разорение никому допущены не будут, и наивыщими самыми чинами застанут, и все крепости, от неприятелского нападения в Литве дабы оныя безопастны были, ко укреплению, как настоит, приведены будут вспоможением его царского величества, також и водности их и привилеи не токмо что умалятся, но еще наивяще от его царского величества умножены будут.

4. Живучи ему, послу, всячески наведыват(ь)ся от них и от иных, что королевское величество Пол-ской намерен ли неприятеля из Варшавы выгонять, и войскам ево Саксонским от речи посполитой и коликим числом (как ныне в вестях явилось) позволено ль для обороны и выгнания ис Полши неприятеля входимым быть, и буде поведено, то скол-ко оных будут; и коронные шляхта к той войне какое склонение свое имети будут, и в коликом числе войск, и кто над которыми войски правитель, и какое действо чинити будут над неприятелем, и кто из сенаторей Полских приклонен к стороне королевской.

5. Также неведыват(ь)ся ему втайне, коронные с Шведом какова союзу не учинили ль и под какими обстоятелствы, також и к ним, господам сенаторем Вишневецкому и Огинскому, от короля Шведцкого для каких факцей в присылке ково нет ли, и пересылки писмами и миротворения с Са-пеги им не чинят ли и какия обещания, и кто ныне ис Поляков с Шведцкую сторону факцыю держат.

6. Також наведыват(ь)ся ему, како король Шведцкой намерение свое имеет против королевского величества, оного вовсе ль изогнать, согласясь с речью посполитою, и не намерен ли кого иного королем Полским учинить, или какой союз с ним, королем Полским, хочет учинить на сторону его царского величества, к тому речь посполитую не склоняют ли, и королевское величество Полской к тому какое свое склонение имеет ли, и их, господ сенаторей, к тому призывать не станут ли; и держать сие во всякой тайности и никто б сего не ведал.

7. Объявить им, господам сенаторем, что царское величество уже давно указал к ним на вспоможение иттить войскам своим конным и пехотным из Смоленска, которые под правителством господина генерала-маеора Богдана Корсока, также и его царского величества войск Запорожских гетману поведено некоторое знатное число войск к ним послать, и самому итти и сообщитца, и над неприятелем поиск чинить и Литву в разорение не допустить, как достоит, остерегая водности их; но однакож их желание уведав, что в третей статье изображено, и еще всеми своими силами к тому воздвижение чинить повелит. — Все сие чинить ему, Павлу, втайне и добрым порядком и неумалением чести великого государя, под опасением себе от его, великого государя, гнева, и что проведает по выше-писанным статьям, о том писать ему цыфирью, которая ему дана напред сего.

Писано у города Архангелского, июня 22-го дня 1702-го. Таковы статьи закрепил диак Михаиле Ро-достамов"»[151].

Толково и скупо, в этом заключались особенности российской разведки, в условиях ее реформирования в ранние времена царствования Петра Великого. Конечно, опыта у нее еще не доставало (в отличие от западных спецслужб), но последнее — дело наживное, а людей в разведку россияне всегда подбирать умели. Свидетельство тому — деятельность Досифея.

3-го сентября 1701 года к Иерусалимскому патриарху (и, по совместительству, русскому резиденту на палестинской земле) Досифею была доставлена тайная грамота:

«Хотя и прежде сего чрез архимандрита вашего блаженства Хрисанфа доволно писали и отвещали на те письма, что и нам писаны чрез посланника вашего Емельяна Украинцова, и на те письма чрез того же вашего архимандрита Хрисанфа писаны, и не токмо на письме, но и на словах чрез того же о всяких делах, к нам писанных, приказали объявити блаженству вашему, да и чрез великаго посла нашего, что належало к блаженству вашему к делам, обо всем ему прилежно наказано, о которых делех чаем, что по ее число чрез того же посла нашего вашей святости ведомость подлинная учинена. Однакожде и ныне, будучи благополучный случай через посланного владетеля Мултянскаго Петра, паки подвижны есмы писати к блаженству вашему, аще и краткое, понеже мы блаженство ваше имеем паче протчих всех о Христе возлюбленнаго отца и пастыря и великодушнаго мужа, и тем паки призываем блаженство ваше, дабы как прежде сего в богоугодных молитвах своих нас никогда запомнил и в делах наших приключающихся всегда пособника имели есмы, такоже и ныне по тому ж от блаженства вашего желаем аки от возлюбленного отца и пастыря, яко да во всяких делех наших, покаместь наш великий посол в тех краях пребудет, был бы ему блаженство ваше советник истинный, а мы, великий государь, наше царское величество, к тебе, возлюбленному отцу и пастырю нашему, поколико возможно, не токмо словом, но и делом и во всех богопроходимых местах святых склонны есмы щедрою рукою способляти, токмо и блаженство ваше, как и прежде сего, всегда честными грамотами своими нас посещать благословити и молитвою не оставляй. За сим вручаем себе богоугодным отеческим молитвам вашим, желая вам от Господа Бога крайнее спасение и совершенное здравие на многая и глубочайшия лета улучити. Писан государ-ствия нашего во дворе, в царствующем велицем граде Москве, лета от рождества Спасителя нашего Иисуса Христа 1701-го, сентября 3-го дня, го-сударствования нашего 20-го году»[152].

Патриарх Иерусалимский Досифей, как пишет о нем В. С. Гражуль, был активным политическим деятелем, в своей работе он опирался на православное население Оттоманской империи и, будучи связан с московским царем, являлся по существу нелегальным резидентом его в Турции. Агентура Досифея состояла из православных, занимавших разные должности в турецких канцеляриях: православных «господарей» — правителей славянских государств — вассалов Турции; турецких чиновников, которых легко могли завербовать проживавшие на турецкой территории славяне — вербовщики патриарха.

Вся русская дипломатическая деятельность в Турции сопровождалась агентурно-разведывательными комбинациями, которые проводил в Турции Досифей. Связь с Москвой он поддерживал через специальных подобранных из числа монахов курьеров, отправлявшихся из Константинополя в Москву. Выше цитированное письмо было доставлено архимандритом Хрисанфом (как видим, привлечение к разведывательной деятельности священников продолжалось не только при царе Алексее Михайловиче, но и при его неугомонном сыне Петре).

Досифей пользовался и посыльными, которые ездили в Россию из Валахии, Силистрии. Но основные, самые важные материалы передавались Досифеем из рук в руки русским послам (Украинцеву, Толстому или Голицыну), которым сам император всероссийский поручал самые важные разведывательные задания. Петр Алексеевич высоко ценил деятельность патриарха и всегда просил его не забывать сообщать послам самую последнюю информацию.

Особенно плодотворным было сотрудничество между Досифеем и П. А. Толстым, выполнявшим самые ответственные поручения Петра. Из переписки Толстого стало известным, что патриарху удалось получить очень ценные материалы о турецкой агентуре, действовавшей среди строителей русской крепости Каменный Затон.

Сохранился один прелюбопытный документ:

«В письме Петра Толстого написано: „Приехал в Андрианополь господарь Мултянской, и приезд его является безбеден, понеже зело не щадит богатства своего и довольствует всех, кого надлежит.

Чертежи Шлиселбурския, кому надлежит, объявлены будут.

Просит, чтобы от лица великого государя писать ко святейшему Иерусалимскому патриарху благодарение за многое ево к великому государю усердие: истинно, презирая смертныя страхи, работает великому государю во всяких случаях. И ныне прислал к нему чертеж новопостроенному в Каменном Затоне городу, которой чертеж прислал к Порте Силистрийской Юсуп-паша; и с того чертежа святейший патриарх, по прошению ево, достал от Порты список, с которого списка равною мерою написав он чертеж посылает ныне при сем писме. Да от него ж к нему в писме написано, что ныне от Порты послано к хану Крымскому 40 000 золотых червонных, да сабля и кинжал, с таковым указом, чтобы Крымских Татар 60 000 человек пошли войною на прежде бывшаго хана Крымского, который ныне укрываетца в Черкесах, и чтобы равно с ним и Черкес воевали за их к нему потачку, и того де ради и флоту на Черное море выводит, чтобы Татар совершенно устрашить, понеже Татары еще злобу на Турков в сердцах своих вкорененну имеют, и Турки их зело опасны. Из Андрианополя, дня 4-го июня 1703-го“»[153].

В 1703 году патриарх в письме к Петру Алексеевичу сообщал, что ему удалось добыть агентурным путем копию султанской грамоты, посылаемую турками в Москву. Грамота содержала инструкцию турецкому послу. Досифей, понимая большую важность документа, решил, что с доставкой важнейшей информации медлить нельзя и снарядил специального курьера, с которым и передал шифровку перевода искомой грамоты.

В том же году патриарх доносил, что турки «раскусили» двух русских агентов: один — господарь Валахский Бранкован, другой — его резидент в Москве Чауш-Давыд Иванович Корбе. Им обоим грозил провал, заманивание в Турцию и арест. «Присем еще Давид тот Чауш, сиречь человек, господаря Унгровлахийского со увещеванием нашим послан тамо, а наипаче мы приказали ему словесно, что говорити и что зделати тамо; но не вышло на добро двух ради причин: первая есть, что не живет разумно, но похваляется и одному и другому о тех, которым довелось быти зело тайно; вторая есть, что торговые люди, которые приходят от Батурина даже до Царьграда, межь иными вестми, что сказывают, говорят и сия: что на Москве есть при царе некоторый Давид Чауш, резидент господаря Мултянского, говорит так, делает так, действует так. Сия слышана и у Порты и у него самого, везиря.

И хотя люди господаря Мултянского и сам он, господарь, отговариваются всячески и отрицаются многими способы, однакожне может болши спо-собляти отрицание, потому что зело многия о том говорят, а наипаче пришел Юсуф, сераскер паши человек, в Киеве, и некоторые безумные ему о том сказали; и как возвратился назад, сказал сераски-рю, а сераскер, будучи господарю друг, умолчал о том, но ему известил. Ныне следует тому делу, чтобы на господаря Мултянского пришла великая беда, и наипаче последняя, потому что кажется он, что будто изменник есть Порте, и сне никакого исцеления не имеет. И сего ради просим, дабы чауша того прислали всеконечно, и как скорее прийти сюды за какою нибудь пристойною причиною; и не скажите ему ничего, ниже чтобы познал он, что мы писали о том, чтобы вы послали его сюда»[154]. Русским удалось вывести ценных агентов из-под удара[155].

Сохранилось еще одно — расшифрованное — письмо Досифея к Петру Алексеевичу, в котором патриарх пытается проанализировать возможные действия султана в связи с начавшейся Северной войной.

«Перевод с Еллино-греческаго цыфирного писма с списка, каково писал Иерусалимский патриарх кир Досифей к великому государю, царю и самодержцу, без титлы, августа 17-го дня 1703-го, из Адрианополя.

— Из Шлотембурга святое писание достойнаго вашего царского величества, писаное майя 22-го дня, приняли есмы. И перво убо в Троице святаго Бога прославихом, что здравствует святое ваше самодержавное величество с победами и со светлыми и преславными поражениями на враги, второе же благодарствуем премного, что между многими и царскими вашими попечениями изволишь еще утешати и нас, молебников своих, особливым вос-поминовением, за что не можем сотворити иного благодарения, окроме что денно и нощно с теплыми слезами молимся Господу Богу, еже сохранити тя вышша всякого противления на лета многа и покорите под царския ваши нозе всякаго врага и супостата. Изволит святое твое царствие, что как даже доныне, так и впредь советывал бы я и способлял честному вашему послу в нуждных делех; и о сем изволь ведати, царское твое величество, что в сем всегда обретаемся, как и прежде сего писах, и несть такого дела, которое бы мы ведали, что оно нуждно послу вашему знати, и не объявляхом ему, ниже отлучаемся когда, чтоб ему не советовати в нуждных делех. И тако будем действовати, покамест живем, понеже не токмо есмы богомолцы теплейший вашей державы, но и работники усерднии, а наипаче указ твой имеем яко слово святое и глас Божий. Назначили есмы и прежде сего, что послан посол от страны Турецкия к величеству вашему, а наипаче получили мы и список с султанской грамоты, и послан чрез друзей, обыкновенною цыфирью, нашего по духу сына Георгия Кастриота; cbe глаголет писанное, чтоб прежде святое твое величество изволил уведать, чего ищут и какое намерение их есть. Тогда же возвестили есмы подробну и о деле Святаго Гроба и о протчих честных поклонений, и молим святое твое царствие: попекися о сем деле, как и прежде сего с прошением писахом. А что учинилося здесь в Турках, сиречь великия мятежи, которые имеют меж собою, извержение прежняго султана и о постановлении брата его на султанский престол, о побеге везиря, который учинил мир, и иных многих из болших и прочая вся доносят обще друзья. Мы токмо едино глаголем, что, будучи здесь посреде такого мятежа, на всяк день умираем, понеже общее войско Турсе, имеючи водность, не токмо на всяк день, но и на всяк час чинить угодное очесем их; и Бог токмо попечитель о нас и о протчих братии христиан, чтоб не власти нам в какую беду. Посол царствия твоего обретается здесь без страха, понеже даны ему янычане и иные доволные люди, чтоб он не опасался ни в чем. Имеют намерение итить в Царьгород вкупе и с новым султаном. И Бог да устроит что полезнее для рода християнского. Который да сохранит ваше державное и святое самодержавное величество здраво, долгоденственно и благополучно на лета многа и да покорит под нозе твои всякого врага и супостата во славу и похвалу всего православного народа»[156].

Петр не замедлил с ответом:

«К Иерусалимскому патриарху Досифею (от 30 ноября 1704 года).

Всесвятейший и всеблаженнейший владыко, кир Досифей, святого града Иеросолима и всеа Палестины патриарх.

Грамоты вашея святости, писанные к нам из Яс и присланные чрез гетмана нашего, мы восприяли в целости и выслушали оных с любовию, и о достойном прошении, чтобы учинить к вам о возвращении святых мест от Французов, како послу Турскому, тако и нашему говорити о том повелим. Что о силе трудов ваших к нашим посылаемым в Констентино-поль, такожде и к послам нашим бывшим и будущим, извесны подробну, и имеем надежду, в помощи Божий, яко по разности христианской, по елику возможно, подобное и впреть чинити изволите. Мы же никохда, яко доброму нашему о Святем Дусе отцу и ревнителю православия, милостивно воспоминати присно не отрицаемся. В протчих известно вашей святости будет чрез писма посланных к вам по повелению нашему. О господине Давыде исполним в пришедших днях отпуском его к вам; тол ко зело требует время, чтоб приказати с ним подлинно к нам о всем, усмотря обращательное предуготовление впретьсия зимы (сь) страны противно (и) к предбудущему лету вооружающееся. А понеже помянутый Давыд человек есть предоброй, верной и разумной, того ради прошу святость вашу, да изволите о том, советовав или в неприсутствии своим писмом, ут-вердити господина его, дабы такожде оный Давыд, восприяв от нас отпуск и о всем тамо известия, паки к нам возвращен был, не мешкая, с потребною ведомостию, чего зело требуем, и о сем: бы вы к нам со-ответствование учинили не замедля.

По сем предал святость вашу в сохранение все (мо)гу (щаго) Бога, желая вашего к себе благославле-ния, яко истинный сын и послушник святые апостолские церкви.

Приписано рукою государевою'. Петр».

Пожалуй, можно согласиться с современными исследователями, утверждающими, что контрразведка тесно переплеталась с разведывательной активностью, и здесь Российская сторона ни на йоту не уступала иным государствам[157].

Еще в середине и конце XVII века за границей возникает ряд постоянных представительств России — в Швеции в 1634 году, в Голландии в 1699 году. Петр превращает их в настоящие центры получения разведывательных данных об европейских государствах. Всем послам, отправлявшимся из Москвы по месту службы, выдавались многостраничные инструкции, придерживаться которых требовалось неукоснительно. Так, для назначенного 2 апреля 1702 года послом в Турции Петра Андреевича Толстого царь составил 17 специальных пунктов разведывательного характера (еще раз повторимся: подобные инструкции давались каждому русскому послу) и пять дополнительных[158].

«Тайная статьи, данныя Петру Андреевичу Толстому.

(1702, апреля 1)

Статьи тайные; по которым, будучи при дворе салтанова величества, столнику Петру Андреевичи Толстому чинить со всяким радением, и наведываться втайне по сим нижеписанным статьям, данным в нынешнем 1702-м году апреля в 1 день.

1

Будучи при салтанове дворе, всегда иметь прилежное и непрестанное с подлинным присмотром и со многоиспытанным искуством тщание, чтоб выведать и описать тамошняго народа состояние, а паче началнеишие и главные в правлении их и каковыя в том (управлении) персоны будут, и какие у них с которым государством будут поступки в воинских и политических делах и в государствах своих устроения ко умножению прибылей или к войне тайныя приготовления и уч-редителства и противного (sic), и морем ли или сухим путем.

2

О самом салтане, в каком состоянии себя держит и поступки ево происходят и прилежание и охоту имеет к воинским ли делам или по вере своей к каким духовным и к домовым управлениям, и государство свое в покое ли или в войне содержать желает, и во управлении государств своих ближних людей кого над какими делами имеет порознь, и те его ближние люди о котором состоянии болши радеют и пекутца о войне ли или о спокойном житии и о домовом благополучии, и какими поведениями дела свои у салтана отправляют, чрез себя ль, какой обычай во всех есть государей, или, что чрез любовных его покоевых.

3

И с пограничных соседей, которые государства в первом почитании у себя имеют, и которой народ болши любят, и впредь с кем хотят мир держать или войну весть, и для каких причин, их которой стороне чем приуготовляютца и какими способы, и кому не мыслят ли какое учинить отмщение.

4

Доходы государственные, с которых стран и коликим числом в салтанову казну збираютца, и против прежняго ль, как у них до войны бывало, и денгами ль или иными какими платежи, кроме денег, и что всего бывает в году, и ныне ль у них в денежной и во всякой казне доволство ль, или пред предками их в чем осуждение и от чаго, и впредь ко прибавлению казны какия у них чинятца радения, или наипаче ко оскудению належат и попечения о том никакова не имеют. Также особо наведатца о торговле Персицкой, как шелком и иными Таварами куды вяще торгуют, и кто тот шелк примает и через которые городы идет, морем ли или сухим путем, с которыми мосты в Турецкие городы бол-шой привоз тем таваром бывает и коликим множеством.

5

О потреблении войск какое чинят устроение, и сколько какова войска, а где держат в готовности, а салтановой казны по сколку в году бывает им в даче, и по чему каким чинам и порознь, и впредь ко умножению войск есть ли их попечение, также и зачатия к войне с кем напред чаять по обращению их нынешнему.

Морской флот (корабли и каторги) какие и многочисленно ль имеют, и флот старой в готовности ль, и сколь велик, и сколка на котором корабле и каторге пушек, и каким поведением ныне его держат, с прибавкою ль и что на том флоте во время войны ратных людей бывает и какие чины порознь, и что им даетца салтанской казны помесячно или погод-но, и вновь в той старой флоте какая прибавка стро-итца ли, и буде строитца, сколь велика та прибавка, и на которое море в год та прибавка делаетца, и каков нынешней у них капитан — паша, и к чему вящее склонен, и нет ли особливо предуготовления на Черное море, и наступателно или оборонително предуготовляютца. Конечно сие со всяким подлинным описать известием и чрез подлинных ведомов-цов или верных людей писать почасту о сем состоянии их.

7

В восточных странах все ль дела их идут по их воле, или где есть какая противность от подданных салтанских, или от Персян и от иных народов, и в которых местех, и от какова народу, и за что, и каким поведением ту противность имеют, и впредь в том от них какова чаять продолжения, и не будет ли в том государству их какой утраты и упадку, или салтан может их усмирить какими способы, и как они поступают, и лехко ль их то усмирение будет.

8

При салтанове дворе которых государств послы и посланники, и кто из них на время, или живут не отъезжая, и в каком почитании кого имеют, и у которого государя дружбы или какой себе прибыли болши ищут, также и к народам приезжим в купечествах склонны ль, и приемлют дружелюбно ль, и которого государства та-вары в лутчую себе прибыль и употребление почитают.

9

«В Чернаморской протоке (что у Керчи) хотят ли какую крепость делать и где (как слышно было), и какими мастерами или засыпать хотят и когда: ныне ль или во время войны?»

10

«Конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли Европейским обычаем ныне или намеряютца впреть, или по «старому не ра-дят?»

11

Городы Ачакаф, Белгород (на Днестре), Кили и протчия укреплены ль, и как: по старому или фар-тециами, и какими «мастерами» те городовые крепости утвержены.

12

Бумбардиры пушкари в прежнем ли состоянии или учат внофь, и хьто учат какова народу, и старый инженеры «бумбардиры иноземцы ль или их, и школы тому есть ли?»

13

«Бумбардирския карабли (или Италиански по-ландры) есть ли?»

14

«По патриархе Иерусалимском есть ли иной такой же желательной человек? О таких чрез него проведывать и спознаватца».

15

С чюжестранными министры обходитца политично, а к ним ездить и к себе призывать, как обычай во всем свете у министров, при великих дворах пребывающих; толко смотрети того, чтоб не навести каким упрямством или каким невоздержанием, ко умалению чести Московского государства не учинить.

16

Будучи когда в разговорах с министры Турецкими, говорить (есть ли в подозрение какое сему быти не част) чтоб поставить до Киева почту, дабы удобнее ко всякому делу писать скоростию, либо какия ссоры на Украине явятца от каких своеволников, что чрез скорую обсылку удобнее разорватися могут, и наипаче ж всегда бывает от Татар наезды тайные и грабеж подданным царского величества; и естл и на сие поступят, чтоб быть почте, то писать о том от себя в Киев к губернатору, а указ великого государя к нему о том послан.

17

О Запорожцах, какие ссоры ныне явились, и какой грабеж подданным Салтановым Греком от тех своеволников произошел, и что за сие учинено Запорожцам, и какое в том доволство показано, о всем о том дан ему список с того дела подлинно.

Все сие чинить по вышеописанному, проведывая о всем подлинно, и записывать у себя тайно, и о том писать к великому государю с кем верными людми. А буде что нужнейшая» будет, писать с нарочным посылщи-ком, и держать сие ему у себя тайно под опасением себе великого государя жестокого гнева и смертныя казни.

Статьи, которые подал Петр Андреев сын Толстой, требующие указу, и что на те статьи указу, и о том подписано подо всякою статьею имянно.

1

Желаю ведать: есть ли в тех странах верной человек, в котором бы мне полагать надежду о тайных де-лех, чтрб мне имя ево объявлено было.

Указ. Иерусалимской патриарх, которой и прежде сего во многой верности явился, мочно объявлять и советывать, что и по списком з дел явилось, которые даны ему прежде бывших посланников.

2

Ежели позовет случай с кем чинить разговор чрез переводчика о нужнейших делех, и в том секрете пе-ревотчику Моисею Арсеньеву мочно ли верить?

Указ. Для того дан; а иное что можеш самому говорить.

О посылке к Москве тайных писем какову быть состоянию, с кем их посылать, и где и кому велеть отдавать, понеже почты нет, а ездоки до Москвы бывают по случаю и не часто, а когда прилучатца ездоки, и тем иногда в тайностях и поверить будет невозможно; и для того не благоволит ли великий государь учинить почты до Киева явственно, а от Киева под образом купцов, или как великий государь укажет.

Указ. Почта до Киева есть, и о том чтобы пересылать секретно, указы пошлютца: а прежь сего чрез кого посылки писмам были, и о том явилось в статейных списках с которых ему даны для ведомости списки ж. А с нужными делами мочно и нарочно посылать кого пристойно, за что на Москве платить будут, и особливая статья о почте ему дана с тайными статьями.

В мирных договорех в 13-й статье положено принять им резидентам с подобающею честью против иных резидентов; и мне в приемное™ и в тамошнем пребывании просить себе порятку и почтения против которого посла?

Указ. Быть и хранить честь государственную против прежняго обычая посла нашего.

Ежели начнет в разговорех спрашивать, для чего карабли и каторги и иные суды морские проводят под Таганьрог и вводят в порт, а ныне суть состояния мира, — мне в том какую отповедь чинить?

Указ. Сказать: сие не для чего иного, токмо для опасности от них незапного нападения и для частых премен, которые быть у них в государстве обыкли; а (с) стороны царского величества никогда никаковаго злого начинания не будет. А то зачали прежде учинения миру оныя строить для войны, — и есть ли и опастно, что вы разрывать станете, нам како, спасая себя, не готовить? — и для всегдашней от вас опастности, а понеже со всеми у вас есть мир, а есть на малая флота и всегда готовят. Токмо царское величество никогда начинать войны и мир разрушати не будет, которой утвержен нынешними мирными, при помощи Божий, договоры»[159].

Следуя столь подробным инструкциям, П. А. Толстой должен был дать подробную и исчерпывающую характеристику турецкого султана и первых лиц из его ближайшего окружения, сообщать, сам ли султан правит или через фаворитов, имеет ли склонность к войнам или любит «покой». Испытывает ли казна Турции «довольство» или «оскудение». От посла требовалось получить из надежных источников исчерпывающие сведения о составе турецкой армии, ее дислокации, формы обучения. О турецком флоте Петр Алексеевич просил выяснить и количество кораблей, и их вооружение, и личный состав, и обеспечение боеприпасами и провиантом. Посол должен был выяснить планы турок о модернизации вооруженных сил Османской империи:

«Будучи при салтанове дворе, всегда иметь прилежное и непрестанное с подлинным присмотром и со многоиспытанным искусством тщание, чтоб выведать и описать тамошнего народа состояние…».

«И с пограничных соседей, которые государства в первом почитании у себя имеют, и который народ болши любят, и впредь с кем хотят мир держать или войну весть…».

«О потреблении войск какое чинят устроение, и сколько какова войска, а где держат в готовности…»[160].

«В восточных странах все ль дела их идут по их воле, или где есть какая противность от подданых салтанских, или от Персян и от иных народов, и в которых местех, и от какова народу, и за что… и впредь в том от них какова чаять продолжения… салтан может их усмирить и какими способы, и как они поступают, и лехко ль то усмирение будет»[161].

Удивительно, как российский царь смог держать «на контроле» все эти вопросы, насколько широк был его кругозор, как много вопросов его интересовало, насколько он был конкретен, как мог сочетать стратегические темы с маленькими, казалось, даже второстепенными аспектами.

Ко времени посылки в Стамбул П. А. Толстого, российское дипломатическое представительство существовало там уже два года. Но Толстой отправлялся на юг как постоянный, а не временный посол России, что было на практике впервые. Назначение дипломата не временным, а постоянным представителем себя оправдало и хотя бы тем, что он — Толстой — смог, не раздумывая о том, когда его сменят, заняться созданием сети информаторов, без которых в те времена дипломатические представительства были как без рук.

Бесспорно, преимущества постоянных миссий по достоинству были оценены в Западной Европе еще в середине XV века (первыми постоянными миссиями были папские и венецианские представительства, а также Карла VII и Людовика XI). Отставание в этом важном деле в российском государстве неоправданно затянулось. Нужно было решительно менять курс. Петр Великий пошел на коренную ломку сложившейся практики. Благодаря его напористой деятельности в 1719 году Россия имела уже двенадцать постоянных миссий и консульств[162]. Первые русские послы, аккредитованные теперь уже на постоянной основе, много делают для получения в странах своего пребывания важной военно-политической информации.

Вот какую информацию мы найдем о послах петровского времени: «в начале XVII века на первый план выдвигаются и успешно трудятся такие выдающиеся русские дипломаты, как П. Б. Возницын, Е. И. Украинцев, А. А. Матвеев, А. А. Голицын. В общей сложности около двадцати лет послом в Польше был Григорий Федорович Долгоруков; в Стамбуле в исключительно сложных условиях, порою с риском для жизни плодотворно работал послом Петр Андреевич Толстой. К числу замечательных русских дипломатов петровского времени следует также отнести Ф. А. Головина, П. П. Шафирова, Б. А Куракина. Они не только отслеживали быстро меняющуюся международную обстановку и доносили о ней царю, но и вносили свои предложения об укреплении ее обороны, информировали о многочисленных кознях и намерениях ее недругов»[163].

Возницын, Украинцев, Матвеев, Голицын, Долгоруков, Толстой, Головин, Шафиров, Куракин — всех этих людей по праву можно охарактеризовать, как «птенцов гнезда Петрова». Почти все из них (за исключением, быть может, Толстого) были ровесниками царя-реформатора, они, так же как и их господин, по-особому смотрели на Западную Европу, на место России среди других европейских стран. Они не стеснялись учиться, учиться всему — наукам, языкам, правилам этикета. Они были первыми «западниками» (правда, особого склада, поскольку не в состоянии были отказаться от «наследия»).

Но, оставаясь верными своему государю Петру Алексеевичу, дипломаты проводили русско-имперскую линию, отстаивая интересы своей страны, прекрасно разбираясь и в хитросплетении внешней политики, разведки и контрразведки. И у них многое получалось.

Посол в Голландии А. А. Матвеев в 1701 году, благодаря заранее полученным разведданным в сентябре 1708 года переслал Петру бесценную информацию о намерениях Карла XII развернуть свои войска на Украину, рассчитывая объединиться с крымским ханом, поляками и местными сепаратистами[164].

Андрей Артамонович Матвеев сообщает царю:

«Из секрета здешнего шведского министра сообщено мне от друзей, что швед усмотрел осторожность царских войск и невозможность пройти к Смоленску также по причине недостатка в провианте и кормах, принял намерение идти на Украину, во-первых, потому, что эта страна многолюдная и обильная и никаких регулярных фортеций с сильными гарнизонами не имеет; во-вторых, швед надеется в вольном казацком народе собрать много людей, которые проводят его прямыми и безопасными дорогами к Москве; в-третьих, поблизости может иметь удобную пересылку с Ханом Крымским для призыву его в союз и с поляками, которые держат сторону Лещинского; в-четвертых, наконец, будут иметь возможность посылать казаков к Москве для возмущения народного»[165].

Это сообщение пришлось весьма кстати, Петр успел отдать распоряжение об укреплении русских крепостей, расположенных на движении шведской армии. Это, не в последнюю очередь, касалось Киева, Полтавы и других городов.

Петр по достоинству оценил заслуги Матвеева, осыпав его наградами и подарками.

Но русское посольство в Голландии не было единственным источником поставляемой в Россию информации. Посол Василий Лукич Долгоруков в ноябре 1708 года сообщал Петру Алексеевичу о проводимой по указу Карла XII кампании по набору пополнения:

«Хотя как возможно во всей шведской земле берут рекрут, и за великой скудностью людей пишут стариков, у коих от старости зубов нет, и ребят, которые не без труда поднять мушкет могут, собрав и таких не чают, чтобы мочь знатного с такими людьми учинить»[166].

Как пишут специалисты, «подобные донесения послов, безусловно, представляли большой интерес для русского военного командования, они помогали вскрыть вероятный характер действий противника, состояние его войск и пополнения резервами»[167].

Блестяще осуществленная русскими войсками у деревни Лесной 28 сентября 1708 года операция оставила короля Швеции без подкрепления и крупного транспорта с провиантом и боеприпасами. А разгром войск Карла XII под Полтавой 27 июня 1709 года «несомненно, означал одновременно и победу русской разведки. Однако ее сопровождали не только примечательные успехи. Не обошлось и без досадных промахов, без жертв, без проколов и проч.»[168].

Вот что нам известно из опубликованных источников: большую разведывательную работу в Стокгольме осуществлял русский посол князь А. Я. Хил-ков, интернированный из столицы Швеции в начале Северной войны.

Прибыв в шведскую столицу 18 июля 1700 года с целью «обстоятельных разведок, с какими делами и для чего живут в Стокгольме посланники иностранных держав», «А. Я. Хилков, думается, и не предполагал, что Россию он больше никогда не увидит… Несмотря на содержание под более чем пристальным надзором шведов, князь продолжал добывать информацию для Петра и переправлять ее — через Копенгаген — царю! Именно А. Я. Хилков переправил сведения Петру в 1701 году о готовящейся акции шведов против Архангельска»[169]. Судьба А. Я. Хил-кова сложилась трагически — в начале 1718 года, за полгода до Аландского перемирия, по которому в Россию возвращались последние пленные, князь скончался. Его тело перевезли в Санкт-Петербург, на кладбище Александро-Невской лавры (могила не сохранилась). Умер он, явно, «не вовремя», сколько он смог еще сделать, даже сказать страшно. Но, увы, судьба располагает по-своему.

В числе иностранцев, добровольно «работавших» на Петра, можно назвать итальянца Ф. Беневини, заключившего от имени России оборонительный договор с Бухарой против Хивинского ханства; С. В. Владиславич-Рагузинский (уроженец Сербии), который во время Северной войны занимался на Западе (в частности, в Венеции) активной пропагандой успехов Петра в войне против шведов[170].

Особенно заметно это было в странах, населенных славянским — православным — населением. Это было чрезвычайно важно для России, поскольку общественное мнение даже в те времена значило многое. С общественным мнением все же считались (конечно, только на Западе). И для России очень важна была позиция братьев-славян, которые страдали от турецкого притеснения не меньше, чем сами русские.

Успехи разведки Петра 1 связаны с деятельностью лифляндского дворянина И. Р. фон Паткуля. Он всегда оставался откровенным противником Швеции, к которой питал неподдельную ненависть, настоящим шведофобом. Благодаря этому, он стал хорошим слугой-разведчиком Петра Алексеевича, «работавшего» не столько за деньги, сколько «за идею». «Разумеется, именно в силу последней причины подобные люди оказываются бесценными источниками дорогостоящих сведений»[171], — так считают современные авторы. Позволю с ними не согласиться. Да, работающие «за идею», более приятны, чем те, кто трудится на почве шпионажа за звонкую монету. Но для многих добровольцев столкновение с русскими реальностями оказывалось настоящим шоком (они считали, что Россия — сама добродетель, а оказывалось все жестче, все трагичнее). Многие из «добровольцев» кончали жизнь самоубийством.

В первых годах XVIII века И. Р. Паткульстал проводником российской антишведской политики на Западе, и не без его помощи Петр I создал Северный союз (в составе России, Саксонии, Польши, Дании), направленный против Карла XII. Обладая талантом убеждения и необычайной способностью устанавливать связи с любыми людьми, И. Р. Паткуль добыл Петру много информации о деталях западноевропейской политики и завербовал в пользу России австрийского канцлера Кауница (к сожалению, после смерти И. Р. Паткуля связи с канцлером прекратились[172]).

В 1707 году И. Р. Паткуль «провалился», его выдал шведам король Польши Август И, который вел сепаратные переговоры о заключении мира со Швецией. Бывшего шведского подданного за «измену родине» ожидало только одно наказание — смертная казнь. Несмотря на старания Петра, требовавшего освободить И. Р. Паткуля «яко министра нашего», это ни к чему не привело. 10 октября 1707 года И. Р. Паткуль был жестоко казнен шведами[173].

Но и сам Петр был беспощаден к изменникам. Разглашение государственной тайны было приравнено к самым тяжелым преступлениям: «когда кто злым образом и на время, или вовсе тайно коллегиальных писем и документов что унесет… когда кто постороннему, кому не надлежит тайности коллегии сообщит резолюции, прежде времени объявит протоколы… таковым за преступление как вышним, так и нижним надлежит чинить смертная казнь, или вечная на галеры ссылка с вырезыванием ноздрей и отнятием всего имения»[174].

Как отмечают известные нам исследования, пристальное внимание в своей деятельности Петр I обращал также на борьбу с иностранными разведками, неустанно требовал бдительности от всех офицеров и служилых людей, считал первостепенно важным сохранение государственной тайны. Так, в Положении о Коллегии иностранных дел, в частности, говорилось: «К делам иностранным служителей коллегии иметь верных и добрых, чтоб не было диряво, и в том крепко смотреть, а ежели кто непотребного в оное место допустит, или ведая за кем в сем деле вину, а не объявит, то будут наказаны, яко изменники»[175]. Да, этот период в истории России можно считать едва ли не единственным, когда «перебежчиков» и «изменников» можно было пересчитать буквально по пальцам. Не то, чтобы все вмиг испугались окрика Петра. Нет. Свою роль сыграл иной фактор: передовая часть общества (в первую очередь та, которая общалась с иностранцами) была все же увлечена идеями общественного преобразования. А потому была далека от мысли изменить своей стране или рискнуть пойти на контакт с иностранными разведками. Это так, и этим объясняется мизерный процент «предательства» в петровскую эпоху.

Нельзя согласиться с утверждением, что Петр 1 придавал большое значение внешней разведке, но не в состоянии оказался создать собственную соответствующую структуру. В сфере создания внешней разведки в наследство от петровской эпохи остались только отдельные люди, «зачатки генерал-квартирмейстерской (штабной) службы и воинский устав», утвержденный еще 30 марта 1716 года, в котором отмечалось, что «эта служба обязана… производить разведку». Правда, при Петре Великом были предприняты первые попытки иметь собственных военных атташе при армиях иностранных государств. В роли подобных военных агентов выступали дипломаты, бывшие гвардейские офицеры, естественно, одновременно выполнявшие общие задания, определяемые внешней разведкой. При Петре Великом, отмечается в исследованиях, особенно наглядно проявляется одна из особенностей русской внешней разведки, которая уходит в начало XX века — совмещение целей и задач военной и внешней разведки (ярким примером тому могут служить действия дипломатических представителей России в Западной Европе и Турции). Но время диктовало и ограничивало свои правила игры, выше которых прыгнуть было все же невозможно.

Все исследователи согласны в одном: заслуга российского императора Петра Великого состоит в том, что он подготовил основы для дальнейшего развития страны во всех областях, в том числе и в разведывательной[176].

О военной разведке можно было говорить еще очень много, поскольку конец XVII — начало XVIII века ознаменовались целой серией европейский войн, и без «добычи» необходимых для победоносного окончания военных действий сведений о противнике не смогла бы обойтись ни одна из армий. В том числе и русская. В чем преуспевала русская военная разведка в этот период, так это, бесспорно, в войсковой разведке: многочисленные битвы и сражения служили постоянным источником для ее обогащения и дальнейшего развития[177]. Внимательно русская разведка наблюдала и за теми изменениями, которые происходили в иностранных вооруженных силах, в первую очередь — за изменениями в артиллерийском деле, в вооружении пехоты, в тактике действия всех родов войск.

Но были и досадливые «проколы». О них уже немало написано, и стоит обратиться к соответствующей литературе: «Неожиданное поражение в ходе Прутского похода 1711 года, также следует отнести к крупному провалу русской разведки. Своими оценками она фактически дезинформировала Петра о благоприятных условиях похода на Турцию. Были значительно преуменьшены реально существующие трудности этой кампании, явно переоценены свои силы. Считалось, что одно лишь появление русских войск в этом районе сразу же приведет к очередной славной победе. Не справилась со своими задачами и войсковая разведка. Налицо была излишняя эйфория от славной Полтавской победы. В результате пришлось соглашаться практически на все унизительные требования турецкой стороны (сдача Азова, уничтожение ряда крепостей), необходимо было также спасать самого царя, который, находясь с войсками в полном окружении, составил даже свое завещание. Это бесславное поражение еще более убедило Петра в значимости достоверной разведывательной информации. Царь продолжал учиться, порою на тяжелых и горьких для него уроках: ведь из 25 лет его царствования фактически лишь один год был для России мирным»[178].

Так считают историки. Добавим от себя: для Петра была свойственна некоторая самоуверенность от небольшого успеха и стремление без всякой, порой, подготовки ринуться решать другую, более сложную проблему. Мало того, любая, даже самая малая неудача только раззадоривала Петра, он становился совершенно неуправляемым, отказывался пересматривать свои планы или даже более глубоко вникнуть в суть проблемы. То есть он мог действовать, что называется «напролом». И здесь уже никто, даже самые умнейшие люди из разведки убедить его в необходимости сменить «вектор» своих действий не могли. Так получилось, например, с Прутским походом 1711 года. Не стоит, правда, сбрасывать со счетов и просчеты военной разведки. Но дело даже не в этом, а в том, что Петр Алексеевич поторопился двинуть свои войска к юго-западным границам, не просчитал все возможные варианты, не вник в предоставленные дипломатическими службами и внешней разведкой резоны, и, наконец, не определил сам для себя, что даст ему победа (или поражение) в ходе этих военных действий. Итог: многотысячные жертвы и необходимость уступить противнику.

В 1709 году заканчивается борьба на российской территории, но война еще не была закончена. Европейские государства только после Полтавской битвы по-настоящему вступили в войну. Многие из западноевропейских правителей поспешили выразить свое восхищение петровскими победами и русским оружием. Польский король поспешил поздравить Петра и заключить новый договор, отказавшись от всех прежних притязаний на русские земли. А датский король прислал уполномоченного посланника предлагать оборонительный и наступательный союз против шведов. Король французский спешил сообщить через секретаря французского посольства в Дании, что желает вступить в союз с русским императором. Прусский король заключил оборонительный союз с Россией.

Великобритания продолжала вести очень осторожную по отношению к России политику, не оставляя своих попыток давления на Данию, Пруссию и Польшу. В стороне от доброжелательных отношений с Россией держалась и Австрия. Хотя она после Полтавы пыталась сделать вид, что готова вести с восточным соседом спокойную политику. Роль дипломатической разведки все более возрастала[179].

Петр I оценил огромное значение тайнописи — с этим согласны все[180]. И вот почему. Необходимость в серьезном использовании шифровок являлась более чем насущной задачей, так как Петр вел огромную работу во внешнеполитической и внутриполитической сфере. «Всплеск дипломатических отношений требовал использования шифров в массовом количестве; начавшаяся Северная война привела к росту и дальнейшему совершенствованию видов тайнописи. Все русские послы при иностранных дворах пользовались специальными шифрами («цы-фирь», «азбука», «ключ») для переписки с руководящими лицами Посольской канцелярии и царем». Именно Посольский приказ, а потом и Коллегия иностранных дел, отвечавшая за важнейшие политические связи между Россией и ее союзниками, оставалась «главным учреждением царя по организации систематического использования тайнописи». Под непосредственным руководством Петра и «начального президента государственной посольской канцелярии» А. Ф. Головина работало «цыфирное отделение»[181].

Петр Алексеевич вел просто огромную переписку и с высшим командирским составом русской армии и флота, русского внешнеполитического ведомства, министрами, губернаторами и другими лицами. Исследователям известна шифрованная переписка царя с адмиралом Ф. М. Апраксиным, фельдмаршалами Огильви, Б. П. Шереметьевым. Большое значение Петр I придавал качеству тайнописи. Так, царь с недовольством сообщает Огильви: «Цыфирь вашу я принял, но оная зело к разобранию легка»[182].

Вообше, Огильви занимал не последнее место в государственной иерархии, и до нас дошли несколько интересных писем к нему, так или иначе связанных с разведкой.

Первое письмо Огильви:

«К государю февраля в 9 день из Гродни от фелтмаршала писано.

…Во шпионстве за караулом имеющая баба не кажнена, хотя оная вину свою и показала, понеже примечено, что оная из злобы и, по всему знатно, от научения не-приятелского такие особы в неве-рение привести хотела, которых от роду не знала и, когда оных перед нею ставили, не могла познати, и, по всем обс[т]оятелствам знатно, между простыми людми блядовала и злобу свою управляла и, может быть, со Шведцким женским полом свои фак-ции употребляла, которым (понеже никогда склонения к своему народу теряли) верити не надлежит»[183].

Второе письмо Огильви:

«Из Гродня 2-го февраля. Женщина, которая в до-зрении была, что от короля Швецкого шпегом прислана, при допросе сказала, что ее муж в Стародуб-ском полку служил и к Шведом пошол. А как прошлого лета под Варшавою Шведы Сасов збили, король Швецкой, при бытности Лещинского и Сапе-гов, ее призывал и ей богатую награду обещал, ежели шпегом в Руские полки пойдет, на что по ее воли от Крачинскаго до Венгрова отвезена, оттуды Жид ее проводил до Тикотина, ис Тикотина отвезена, к князю Александру Даниловичю в Гродню.

Князь ее к себе призвал и спрашивал, ежели она не в шпегах прислана, отчего она запиралась и сказала, что муж ее прапорщиком в Горбове полку. Дале не спрашивана и отдана за варту.

Вскоре после того паки ее княз Александр к себе призвал и жестоко допрашивал, но она постоянно всего запиралась, и после того к скороходу Францышку в дом отдана. В некоторые дни после того жестоко плакать почала, на что Франпышкова жена причины сего плачю спрашивала, и она отвечала, что опасается смерти или полону мужа своего, а после б сего совершенно разсуждали, что она шпегом прислана; на что Францышкина жена ее тешила и печаль сию по взятым в полон роска-зывала, на что женщина смеляя стала, дозналась, что от короля Швецкаго нарочно прислана, дабы писмо, которое под подошвою имеет, в дому князя Александра Даниловича бросила, и оное писмо отдала Францышке, и он принял то писмо, будто немного на оном писме надлежит, однакоже з две-мя лекарями и с малым Францышком и с одним малым музыкантом прочли. После сего Францыш-ка и жена ево оную шпеонку в лутчем поведении держали и несколько разов с собою кушать застав-ливали; и обещал Францышко, что ее уволнит, и дал ей денег 5 рублев, а сказал, что князь Александр ей приказал дать на платье. При сем вручил ей с 10 писем с приказом, дабы о тех писмах никому не сказывала; а те писма писали некоторые Немцы. После сего подстароста на дворе Сопежин-ском воз и лошади ей дал, и некакой обручник отвез ее в добро Иерусалско в Щуску. Той же шляхтич до Шумятичь, Сапегам надлежаще, оттоле до Рожичь и до Варшавы доехала и королю Швецко-му оные имеющие у себя писма отдала, каторой гораздо ожелел о Шведцких полоняниках, что в жестоком поведении у Руских держатца. Вкратце пред Рожеством паки ее король Швецкий, при бытности Лещинскаго и Сапеги, с 6-ю писмами послал и приказал обнадежить богатою наградою оных, которые писали прежде сего, и она отъехала и фал-шивой проезжей лист имела. Приехав к капитану Кругликову, и лошади у него просила, но тот капитан ее отогнав и бить хотел. После отошла и сыскала трех Волохов, которые ее на ту сторону реки к замку привели, а сами остались в лесу. Она же пошла к капитану Филипу Богдановичю Ингер-моланского полку, которой ее велел отвесть, и с оными Волохами говорил. Она же ево знала, егда еще к Быхове у Сапегов служил. Вечером тот капитан призвал Францышка, лекарей и музыкантов к себе и, писма им роздав, весь вечер веселились, пили и тонцовали. Некоторые Немцы паки писма писали и показали ей некоторых, оказыва-ючи фелтьмаршала, иново генералом Реном и прочее, они же имеющий на себе вывороченные шубы. Она же около 2-х недель у капитана Богдановича, пребывала, которой ей жаловался, желая, чтоб ево вскоре в полон взяли и еже, служа, в 4 года толко 3 простых кафтана выслужил. После некоторых дней князь Александр паки в Тикатин поехал, и капитан послал к маеору своему, которыми он ему должен был двум’а ефимками, и, взяв оные, отдал ей и велел ее чрез денщика Маказина отвесть. Другово ж денщика, который у них в договоре слышал, от себя отогнал, женщину паки по-втратил и сказал, что тогда отпущена будет, как Волохи приедут. Якоже Волохи в ево, капитанской, квартир приехали, и оную высоко к королю отвезли. Как король Швецкий сюда прошол. Волохи по уговору имели оного капитана Богдановича с собою взять, но ево в квартире не застали и весь ево квартир в разорении обрели. Прошлой суботы паки в деревне, где короля Швецкого квартир обрезался, была, и оттуда сюда послана, но писем никаких ей не дано, а дано полуполковнику Лехеру, которой напред сего сюда отослан. Тот же Лехер указ имел все здесь прилежно осматривать: сколко батарей и по многу ль пушек на оных обретаетца. Вчера она того Лехера на мосту видела, и сказал ей за собой итти; и она ево сыскала у князя Александра во дворе, з 2-мя лекарями говорят, и Лехер ей приказал итти меж гвардию и тамо осматриват-ца: как де назад поворотитца, тогда ей кушать дадут. Один ис тех лекарей, высок, в красном кафтане, дал ей руку и 18 копеек, говоря, дабы на ночь к нему пришла. И после пришла в гвардию, где и за караул взята. Избрант, лекарь князя Александра, взят и показан той женщине; и она ево узнала и в лицо ему говорила, что он у Францышка был, как она плакала и признала, что она шпегом прислана, також был капитана Богдановича в ево квартире в танцах, и помогал писма честь и писать, и вчерашняго дни при Лехере на лошади был. Тот лекарь признал, что он вчерашнего дни на дворе у князя Александра на лошади был, но женщины не приметил; там же все лекари обретались, а Лехера он не знает; а у капитана Богдановича в доме не бывал и не танцывал, сколь долго в Грод-не обретается, также и писем никаких не знает, не ведает, не читал и не писал, всево запираетца. И отпущен за вартою. В Гродне вефраля 3-го дня, при бытности генералов Репнина и Брюса, допрашивай лекарь Петр Крус, и скаска женщины ему прочтена. На что он отвечал, что женщину на дворе князя Александра видал, но о бытности или приезде ее не спрашивал, и писем никаких не ведает, а у капитана Богдановича в квартире не бывал и не танцывал, ибо ево не знает, толко под Ригою как он, для вишневого дерева, поссорился; полуполковника Лехера не знает и не ведает; женщины вчерась не видал, и руки и денег ей не давы-вал, ц, веема ничего не знает. Чего ради отпущен за (а)рестом. Капитана Богдановича денщик, Макар Старошков, что он женщину оную знает у Богдановича на дворе ее видал, а писма какие она принесла ли, того он не ведает, и говорил ли капитан с Волохами, того он не знает; а как у капитана танцевали, и от двора Александра Даниловича нихто не был, только габоисты, а был порутчик Кофел с подпоручиком своей роты, и еще один офицер в красном и с позументами кафтане да лекарь из Нарвы, а женщина в другой избе была, где жили люди; он же, денщик, в выворотной шубе никого чтоб за фельтмаршала и за генерала Репа не видал. И как женщина з две недели у Богдановича прожила, и он приказал ему женщину ее до деревни отправадить, и он ее отпроводил, и как пришли к реке, и она ево отпустила, сказав, что провожа-теля не требует. Пришедши назад, сказал сие капитану, но что ему отвечал, что дармо; а дал ли ей денег, или нет, того он не ведает. И Волохов також у ней не видывал, толко некоторых Поляков, что приходили салва о гвардии спрашивать; денщика от себя отогнал, и то брата сего скащика, а для которой причины, того он не ведает, и вяще ничего не знает. Михаиле Соколов, денщик капитана Богдановича, сказал, что ево капитан девку к себе из деревни взял, и она опять ушла от него, и после приведена женщина к нему, которую капитан у себя две недели держал, и она всегда водно в город ходила; в прочем ничего не знает. Андрей Данилов сказал, что был денщиком у капитана Богдановича и видал однажды драгуна, спрашивающаго драгуна, сказал о том капитану и капитан тростью ево гораздо бил и от себя отогнал; прочего ничего не ведает. Порутчик Кофелть Ингермоланского полку сказал, что ничего не знает. Филип Ян, капитан Ингермоланского полку, сказывал, что ево денщик Михаиле Соколов из бани оную женщину к нему привел, и он, капитан, употреблял ее за блятку, а как проведал, что она у генерала Репнина была, опасался он оного генерала, дабы противности от него не иметь, отпустил ее, и денщику велел от-проводить; с Волохи не говаривал, и писем никаких не видал. После того признал он, капитан, что скаска ево неправдица, а правду говорил денщик Михаиле Соколов, а он за стыдом того не хотел сказывать. В прочем сей женщины не знает и ничего не ведает. И оставлен за арестом до далнего распросу.

P.S. Особо. Фелтьмаршал Агилвий своею рукою пишет: Всемилостивейший государь. Чрез особливое призрение Божие зело шкотливую корешпо-денцыю проведали, в каторой многие Немецкие афицеры, лекари и иные люди, особливо от двора Александра Даниловича и полку ево, обретаются, и те, отменяя одежду, сказывались иной фелтьмар-шалком, иной генералом Реном и протчее, писма к королю Швецкому в палате супротив, где ваше царское величество обретался, отпускали, против допросу, каторой заключенно здесь посыпаю. Чего ради вашего царского величества советую всех в женской и мужеской одежде пребывающих Шведов, также и камордимера Францышка и всех прочих у князя Александра за арест взять и опасение от них иметь. Ламберх такоже из глаз пропал. Прошу верно вашего царского величества, дабы Фран-цуским и Шведцким обоево народа людем не столь много верить и оных при себе не держать, инозем-цов же лутче трактовать и заплату давать, дабы оным в отчаяние не приттить, ибо много зла с того может происходить. Еще не можем подлинно ведать, ежели женщина оная всех помянутых людей правдою обносила, или нет, понеже она блятка и з досады много говорити может; а то правда, что пятью в Гродню от короля Швецкого прислана, что она признала, и для того ее для обрасца казнить велю»[184]

Огильви решил, что женщину надо казнить, ибо это — просто-напросто проститутка, которая оговаривает людей.

Царя Петра Алексеевича такое примитивное решение, похоже, возмутило. Кратко, ясно, в предельно разумной форме это отразилось в следующем его указании — ответе на письмо Огильви:

«Бабу шпионку, которая обличилась и разыскиваете, то зело изрядно, а что тут же пишете, что хоще-те оную казнить, то зело противно, ибо пишите, чтоб Францышку и прочих арестовать, а когда она казнена будет, то в ту пору что с ними делать будете и кто будет прав или виноват?

Також может быть, что еще и иные есть, которые все покроются ея смертью, и у нас враги внутрь останутся, которая тем ворам ослаба яко нарочно от вас им учинена будет. Чего для отнюдь не казнить, но пытать и держать еще ради лутчего розыску да указуя» [185].

Еще несколько интересных историй, связанных с российскими внешней и военной разведками времен Петра Великого.

При осаде шведским королем Карлом XII Полтавы, ее комендант А. С. Келин за неделю до Полтавского сражения регулярно сообщал сведения о противнике Петру в шифрованных письмах, спрятанных в полых бомбах, методически перебрасываемых из-за крепостных стен в русский военный лагерь. Так, например, 21 июня А. С. Келин дал знать А. Д. Меншикову о наблюдавшейся из Полтавы тревоге в шведском лагере и перегруппировке войск противника. Кроме того, уже в то время появляется условная сигнализация, подтверждающая получение А. С. Келиным шифровок:

«Когда сии писма получите, то дайте в наши шанцы сегодня знак, не мешкав, однем великим огнем и пятью пушечными выстрелами… что вы те писма получили».

Петр Алексеевич занимался не только составлением и обработкой шифров, но и уделял должное внимание средствам осуществления тайной переписки. Например, в апреле 1714 года император писал русскому послу в Швеции И. Ю. Трубецкому:

«Посылаю к вам три скляницы для тайнова писма: чем перво писат под А. которая войдет в бумагу и ничево знат не будет; потом под В. — теми черни-лы потом писат, что хочешь явъново; а третье пог С. — то, когда от нас получишь писма, оною помазат, то чернилы сойдут, а первое выступит». При создании шифрованных посланий Петр I не забывал о мерах предосторожности, переправляя секретные записки в особых, специально для того приготовленных «контейнерах».

17 февраля 1706 года он пишет одному из адресатов: «замешкались за тем, что азбуку переписывали и в пуговицу вделывали».

«Российские „цифирные азбуки" и „ключи" начала XVIII века представляют собой простые шифры замены, при которой отдельные элементы текста замещаются на условные обозначения. Подлежащие шифровке тексты писались на русском, французском, немецком и греческом (или других) языках. В качестве условных знаков вырабатывалась целая система цифр, идеограмм, специальных знаков, специально для того составленных алфавитов. Так, в шифровках Петр изображал имя украинского гетмана Мазепы (после его открытого перехода на сторону шведского короля Карла XII в октябре 1708 года) в виде топора и виселицы, предводителя восстания в 1707–1709 года Кондратия Булавина — виселицы.

Однако простота тайнописи, изображаемая как легкодоступная для дешифровки того времени, совсем не то, что было на самом деле: один из русских шифров петровской эпохи англичане сумели прочитать лишь через 25 лет»[186].

Раз уж речь пошла об Англии, стоит вспомнить об интересном случае в истории русской разведки, когда в 1713 году последняя провела крупную вербовку в Англии. В тот года объектами вербовки являлись английский посол в Нидерландах лорд Страффорд и некто Витворт. Русским послом в то время в Гааге был князь Куракин, встречавшийся со Страффордом и достаточно его изучивший. Страффорд, по мнению русских, вел «антирусскую пропаганду», доказывая, что появление российских войск на Балтийском море означает «упадок внешней торговли для всех западноевропейских стран».

В середине года Страффорд сообщил, что английская сторона настаивает на том, чтобы союзники приняли сторону англичан и голландцев в переговорах о мире со Швецией. «Датские и саксонские министры заявили Куракину, что они вынуждены согласиться и по указанию своих королей готовы дать Стаффорду взятку в сорок тысяч червонных. Они предложили Куракину взять на себя часть расходов и внести двадцать тысяч.

Куракин сообщил об этом царю и получил указание: на медиацию не соглашаться, но принять «Вола Officia» (ни к чему не обязывающее посредничество). При этом ему дали инструкцию обещать Страффорду двадцать тысяч ефимков, «если он к интересам царского величества покажет себя достаточно склонным».

Одновременно предложено было вербовать и Витворта, который был назначен английским уполномоченным для мирных переговоров. По сведениям русских дипломатов, он относился доброжелательно к России и северным союзникам. Интересно при этом, что в русской разведке тщательно изучали намеченных к подкупу лиц, следили за их политической эволюцией. Так, в директивах, касающихся этой вербовки, указано, что он, вероятно, согласится сотрудничать, в частности, еще и потому, что «хотя и ласкается к нынешнему торийскому министру, но сердцем виг; обещать ему тайно 50 000 ефимков, если он поможет заключению мира на желаемых условиях».

На всю же разработку ассигновано было 100 000 ефимков. Из «Bona Officia» англичан ничего не вышло. Jia и сам Петр не особенно стремился теперь воспользоваться услугами Англии, ибо он получил информацию о том, что положение шведов ухудшилось.

В 1715 году вновь последовало указание Петра вербовать английских министров. «Он был заинтересован в том, чтобы англичане не настаивали на передаче Польше Лифляндии и Риги. Петр в самом начале войны обещал Августу эти земли. Царь до времени не хотел отказываться от этих обещаний, но и не собирался их выполнять. Поэтому было предложено князю Куракину, ведшему переговоры с англичанами, сообщить по секрету тем английским министрам, которые склонны к стороне царского величества, что царь не может уступить эти территории полякам, ибо они не выполнили договор и оставили русские войска без помощи во время турецкой кампании, в результате чего русские проиграли войну и потеряли Азов».

Если же посол «увидит в министрах склонность, то должен предложить в конфиденции, чтобы рассудили, какая польза будет королю Великобританскому и обеим морским державам принуждать царское величество Ригу и Ливонию уступить польскому королю и Речи Посполитой»[187].

К сожалению, объем книги не позволяет более останавливаться на развитии русской внешней и военной разведок в эпоху императора Петра Великого.

Вот что писал специалист по вопросам истории российских спецслужб В. С. Гражуль: «Широкое развитие дипломатической и политической разведки в полном смысле этого слова начинается со времен Петра Великого. Московское государство вступало в дипломатические отношения с другими государствами и значительно раньше. Посольства иностранных держав встречаются рано в России, намного раньше петровской эпохи. По мере надобности цари, в свою очередь, посылали посольства за границу, Однако эти посольства носили временный характер: были, так сказать, дипломатическими миссиями с особыми поручениями. В некоторых странах были русские резиденты, отправлявшие дипломатические функции.

Но только с начала XVIII века Петр I устанавливает нормальные дипломатические отношения с европейскими дворами. Русская дипломатия становится на твердую почву, превращается в «регулярную» государственную службу.

Дипломатическая, или политическая разведка, однако, не являлась тогда самостоятельной частью государственного аппарата, и тайное изучение (разведывание) чужих стран было возложено на дипломатическое ведомство — Посольский приказ, а позже на Коллегию иностранных дел и их представителей за границей — послов, посланников и резидентов. Впрочем, и в других государствах Западной Европы тогда еще не было отдельного аппарата зарубежной разведки.

…Петр начал проводить в жизнь свой план преобразования России, чтобы направить концентрированную мощь огромного государства на расширение западных и южных границ, на возвращение исконно русских земель, захваченных шведами в смутное время, на выход России к морям. Он начал «прорубать окно в Европу». Петр оказался не только энергичным администратором и полководцем, но и первокласным дипломатом, и умелым организатором разведки. Поистине приходится только удивляться его разносторонним дипломатическим и разведывательным комбинациям, которые давали блестящие бескровные победы.

Он сумел окружить себя преданными единомышленниками, отличными сотрудниками, талантливыми разведчиками-дипломатами, понимавшими своего умного шефа с полуслова.

История русской дипломатии и русской дипломатической разведки при Петре — это блестящая страница истории Российского государства на одном из важнейших этапов его развития»[188].

* * *

Повествуя о спецслужбах России времен Петра Великого, просто невозможно оставить в стороне историю политического сыска. Еще лет шесть назад вышло в свет прекрасное исследование Е. Анисимова «Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в.», без обращения к которому полно и глубоко рассмотреть заявленную тему просто невозможно. Нас, правда, интересует только маленький кусочек из его очень обширной работы. Мы постараемся остановиться на тех моментах, которые нам кажутся и очень удачными, и — другие — несколько спорными (но точка зрения автора есть точка зрения автора).

Итак, Е. Анисимов считает, что «все самодержцы и самодержицы XVIII века были причастны к политическому сыску, все занимались его делами. Даже от имени двухмесячного императора Ивана Антоновича, «правившего» Россией чуть больше года, издавались указы и манифесты по делам сыска. В этом можно видеть традицию, уходившую к истокам самодержавия, к исключительному праву самодержца разбирать такие дела. Бывали на допросах в застенке и «думали думу с бо-яры» о тайных политических делах цари Михаил и Алексей, причем последний писал вопросы для Разина, пытаясь найти его связи с патриархом Никоном»[189].

И это действительно так. Но дело, думается, не столько в традициях, сколько в боязни, которая присутствовала на подсознательном уровне у каждого российского самодержца. А потому и присутствовали цари надопросах, «думаядуму», вникали во все протоколы допросов, внимательно контролировали ход всех дел[190].

«Интерес Петра 1 к сыску объясняется как личными пристрастиями царя, так и острой борьбой за власть, которую он выдержал в молодости. В этой борьбе Петр рано проявил решительность и жестокость. Недоверчивый и подозрительный, он был убежден, что только страх и насилие могут удерживать подданных в узде. Первые уроки сыскного дела Петр получил в августе 1689 года, когда допрашивал своего врага — Федора Шакловитого и других. Легенда связывает имя Петра и с разоблачением заговора Цыклера: в 1697 году царь получил донос об этом заговоре и нагрянул в дом Цыклера, застав заговорщиков во время совещания. Анекдот этот похож на правду. Петр вполне мог так поступить — тому есть пример. 7 декабря 1718 года царь получил донос о ночных тайных литургиях, которые служил у чудотворной иконы архимандрит Тихвинского монастыря Рувим, а затем самолично нагрянул ночью на монастырское подворье как раз в тот момент, когда Рувим, по просьбе подосланного царем человека, служил молебен. После того царь «образ пресвятой Богородицы на квартире ево (Рувима) взял, и оного архимандрита и при нем служителей указал забрать… и указал Его ц.в. о вышеписанных чудотворениях для чего оные разглашал и певал молебны тайно по ночам, а не явно, исследовать и розыскать в Канцелярии…». 8 декабря, в присутствии царя, допрашивали в застенке стряпчего Петра Шпилькина о тех, кто приезжал по ночам к Рувиму на молебны»[191].

Вряд ли Петр сам даже читал доносы и вряд ли ездил по домам предполагаемых «заговорщиков». Для этого ему вполне хватало офицеров-гвардейцев, именно они и осуществляли аресты и доставку арестованных в Преображенский приказ. Не такие уж были значимые фигуры, как Рувим или Цыклер. Для Петра было важнее услышать — во время признания — собственное признание подозреваемого, потому его часто и видели в застенке[192].

«Помазанник Божий хорошо знал дорогу в застенок. Исследователи сыскной деятельности Петра пишут о непосредственном участии Петра I в стрелецком розыске 1698 года. С началом розыска Петр сам допрашивал стрельцов, и это занятие явно его увлекло, захватило целиком. Один из важнейших документов розыска — «Вопросные статьи» 1698 года, которые определили весь ход расследования, — продиктовал сам царь, и они […] «носят отпечаток его слога». Петр часто бывал на пытках и приглашал своих гостей в застенок посмотреть на мучения, которым подвергали приближенных женщин царевен Софьи и Марфы. Царь лично допрашивал этих своих сестер. С 1700 по 1705 годы Петр рассмотрел в Преображенском приказе и вынес резолюции по пятидесяти делам. Даже в свои походы он брал с собой арестованных и допрашивал их. Судить о том, насколько опытным следователем был Петр, трудно. Конечно, он оставался сыном своего века, когда признание под пыткой считалось высшим и бесспорным доказательством виновности человека. Петр не отличался какой-то особой кровожадностью. Известны только два случая, когда царь указывал запитать до смерти упорствующих в своих „заблуждениях" старообрядцев»[193].

К сожалению, мне не удалось найти в исследовательской литературе и архивах подтверждение того, что Петр приглашал гостей присутствовать на пытках своих сестер Софьи и Марфы. Думается, что и не было никаких пыток. Зачем? Ведь заговор Софьи был раскрыт, все его участники известны, руководители — из командного состава стрелецких полков — арестованы[194].

Был ли Петр Алексеевич опытным следователем? Нет, не был. Да и не нужно ему это было. Хватало ему и других дел. Ведь в те времена «добыча» показаний строилась не на каких-то сложных логических схемах допроса, а на применении исключительно физического воздействия. А на дыбе признавались все, кто оставался в живых.

Думается, что Е. Анисимов прав в своем утверждении о некровожадности Петра, все-таки в его душе и поступках шаг за шагом верх брали европейские манеры поведения, которые, волей-неволей, вытесняли желание применять исключительно жестокие меры воздействия на потенциального противника[195].

Но стоит согласиться с другим исследователем:

«В делах сыска, как и во многом другом, Петр часто проявлял свой неуравновешенный характер, им подчас руководил не хладнокровный расчет, а импульсы его необузданной натуры.

Год за годом, не переставая, работал петровский политический сыск, и перед нами неизбежно должен встать вопрос: на основании каких законов вел он следствие и выносил судебные приговоры, каким судом судил своих подданных царь Петр? Великий государь, как правило, он и великий законодатель, так учит история, так думали и современники Петра»[196].

Да, и это действительно так: царь сам писал законы, сам решал для себя придерживаться их или нет, и сам, по сути, следил за тем, как они исполняются. Добавим сюда еще и особенности характера российского императора и получим полную картину участия Петра в следствии и допросах, а также его роль при разработке основных уголовно-процессуальных принципов[197].

О. Чайковская, рассуждая о годах правления Петра Великого, приводит интересную историю, почерпнутую у известного историка В. Н. Татищева:

«Однажды в Петербурге на пиру, — рассказывает историк В. Н. Татищев, современник Петра, — граф Мусин-Пушкин, когда разговор зашел о царе Алексее Михайловиче, стал восхвалять Петра в ущерб его отцу. Петр счел это для себя оскорбительным и обратился к князю Якову Долгорукову: „Вот ты больше всех меня бранишь, — сказал он, — и так больно досаждаешь мне своими спорами, что я часто едва не геряю терпения; а, как рассужу, то я вижу, что ты искренне меня и государство любишь и правду говоришь, за что я внутренне тебе благодарен; а теперь я спрошу тебя, как ты думаешь о делах отца моего и моих, и уверен, что ты нелицемерно скажешь мне правду".

Князь стал по привычке разглаживать свои длинные усы и в ответ произнес длинную речь, для нас исполненную большого смысла.

„На вопрос твой нельзя ответить коротко, — сказал он, — потому что у тебя с отцом дела разные: в одном ты больше заслуживаешь хвалы и благодарности, а в другом — твой отец“.

Речь шла о самом важном:

„Три главные дела у царей: первое — внутренняя расправа (правовое разбирательство) и правосудие; это ваше главное дело. Для этого у отца твоего было больше досуга, а у тебя еще времени подумать о том не было, и потому в этом отец твой больше тебя сделал. Но когда ты займешься этим, может быть, и больше отца сделаешь. Да и пора уж тебе о том подумать. Другое дело — военное. Этим делом отец твой много хвалы заслужил и великую пользу государству принес, устройством регулярных войск тебе путь показал; но после него неразумные люди все его начинания расстроили, так что ты почти все вновь начинал и в лучшее состояние привел. Однако, хоть и много я о том думал, но еще не знаю, кому из вас в этом деле предпочтение отдать; конец войны прямо нам это покажет. Третье дело — устройство флота, внешние союзы, отношения с иностранными государствами. В этом ты гораздо больше пользы государству принес и себе чести заслужил, нежели твой отец, с чем, надеюсь, и сам согла-сишься“».

Конечно, речь Долгорукова в изложении Татищева слишком логично выстроена и красиво изложена, чтобы быть во всем достоверной, но, похоже, что в действительности так все и было — и пир, и спор о царствовании Алексея Михайловича, и обращение царя к Долгорукову (к тому же речь этого правдолюбивого царедворца отвечает требованиям и правдивости, и осторожности). Но для нас тут важно другое: люди той эпохи ясно понимали, что самое главное в деятельности царя — это утвердить в стране справедливый и незыблемый закон, обеспечивающий мир и порядок. Российское законодательство со времен Петра находилось в самом плачевном состоянии, Уложение царя Алексея Михайловича, составленное в 1649 году комиссией из нескольких бояр и утвержденное Земским собором, устарело, кажется, уже к моменту своего появления. С годами копились все новые и новые законы, изданные разными правителями и друг другу противоречащие, необходим был новый свод законов. Петр это, конечно, понимал, не раз предпринимал попытки создать комиссию по составлению нового Уложения, и каждой из них он давал умереть естественной смертью. Вопросы права царя не интересовали, работа законодателя его не привлекала. (Правовые основы российского государства закладывает не он.) Преображенский приказ судил вне закона[198].

Исследователь считает, что самое важное в деятельности Петра Алексеевича определялось наличием свода законов (нового Уложения), согласно которому должна была выстраиваться деятельность всей административной машины, и, в первую очередь, спецслужб, обеспечивающих правопорядок и безопасность всего государства. Да, Петр действительно неоднократно принимался за реформирование (намереваясь, каждый раз дойти до конца) Уложения 1649 года. И все попытки, как отмечает автор, заканчивались, ничем. Почему? На этот вопрос ответа нет. О. Чайковская, правда, подчеркивает: вопросы права оказывались столь не в русле интересов царя-реформатора, что они быстро ему надоедали, и он отправлял все проекты новых кодексов в архив. А Преображенский приказ действовал и без всяких ссылок на законы (и это, по всей видимости, Петра вполне устраивало)[199].

А, может быть, сыграло свою роль влияние именно спецслужб, и, в первую очередь, самого Преображенского приказа? Ведь спецслужбы были едва ли не любимым детищем (после флота) царя Петра Алексеевича. И ограничивать их деятельность рамками законов Петр не желал, тем более, если учитывать постоянный страх императора перед мифическими заговорами против него. А уж про внешнюю разведку и говорить нечего, здесь Петр все отдавал на откуп тем, кто добывал для него необходимые ценности. Дипломаты-разведчики сами определяли, как и какими методами им лучше всего действовать. Не известно, мне, по крайней мере, ни одного случая, когда бы Петр распорядился отстранить от дел и отдать под суд кого-либо из спецслужб. Такого просто, в принципе, быть не могло[200].

В то же время «Петр нередко ошибался в людях, что особенно заметно в деле Мазепы, которому слепо доверял и был глух ко всем доносам на него, многие из которых подтверждались фактами: гетман давно встал на путь измены русскому царю.

Петр и его окружение высоко ценили Мазепу (за исключением, пожалуй, одного человека, выражавшего ему недоверие, — А. Д. Меншикова). Царь даже наградил гетмана высшим государственным орденом Андрея Первозванного, причем Мазепа был вторым, кто получил в России это самое высокое отличие (после генерал-фельдмаршала Ф. А. Головина).

Но Петр выдавал доносчиков на Мазепу самому же гетману, который их казнил. Даже накануне перехода Мазепы к шведам Петр сообщал гетману, что ложные доносчики на него — Кочубей и Искра — арестованы. Согласно легенде, единственным выводом Петра I, попавшего с этой историей впросак, была знаменитая сентенция: „Снявши голову, по волосам не плачут“. Екатерина II в разговоре с потомком Искры выразила сочувствие судьбе его несчастного предка, на что потомок Искры дерзновенно ответил государыне, что, мол, монарху надобно лучше думать перед вынесением приговора, ибо голова — не карниз, заново не приставишь.

Но Мазепа все же изменил. Глубоко потрясенный этим коварством, Петр дважды обращался с письмом к турецкому султану, а затем и к Карлу XII о выдаче Мазепы. Однако, несмотря на все возможные усилия, добиться этого не удалось, тем более что вскоре (1709 год) бывший гетман умер в изгнании»[201]-

Да, история с Мазепой — это самый большой прокол петровских спецслужб, особенно тех, кто отвечал за порядок внутри его необъятной империи, кто отвечал за «подбор кадров» (в первую очередь, служащих на «горящих» окраинах), кто рекомендовал ему этого украинца, как оказалось первого (по значению) «изменника».

Не знаю, поплатились ли своими жизнями (или, по крайней мере, должностями) эти люди. Петр мог многое простить, но не такое…

У В. С. Гражуля, например, мы можем найти следующее утверждение:

«Измена Мазепы не была случайной. Вся жизнь его — это история политических перебежек-перелетов. Для себя он давно решил перекочевать в лагерь шведов и только искал удобный повод для этой измены»[202].

Неужели Петр Великий был так слеп? Или Мазепа так искусно маскировался?

Можно только представить себе, что произошло бы с Мазепой, попади он в руки молодцев из Преображенского приказа. Думается, и царь бы сам приложил руку к расправе над ним.

«Вообще, — продолжает Е. Анисимов, — личные расправы царя над подданными признавались в народе позорным, нецарским делом. То, что Петр «немилосердно людей бьет своими руками», воспринималось как свидетельство его «неподлинности». Занятия Петра в застенке принесли ему дурную славу. В 1698 году велось дело одной помещицы и ее крепостного, говоривших о царе: «Без то-во-де он жить не может, чтоб ему некоторый день крови не пить». В подтверждение этой мысли помещицу и ее холопа казнили. Мнение о царе-кровопийце жило в обществе и позже. В 1701 году Петр приказал наказать Евдокию Часовникову, которая сказала о Петре и о Ф. Ю. Ромодановском: „Которого-де дня Великий государь и… Ромодановский крови изопьют, того-де дни, в те часы они веселы, а которого дни они крови не изопьют и того дни им и хлеб не есца“. В 1699 году полковник Иван Канищев донес на азовского губернатора князя А. П. Прозоровского, человека осведомленного и близкого ко двору. Оказывается, губернатор при гостях говорил следующее: государь людей „казнит же и своими руками изволит выстегать, как ему, государю, [у]годно“. А. В. Кучумов в 1702 году был сослан на каторгу за слова: „Государь с молодых лет бараны рубил, а ныне руку ту натвердил над стрельцами“. „Какой он государь, — говорил при посторонних князь В. Ю. Солнцев-Засекин в 1701 году, — он — стрелецкий добытчик". Тогда же ссыльная Анисья Васильева рассказывала, что когда ее пороли в Преображенском приказе, то „в то время Великий государь был и полы затыкал, будто-де он палач"»[203].

Анисимову вторит и О. Чайковская, пытающаяся понять «философию» Преображенского приказа, что называется «изнутри»: «Преображенский приказ работал в гуще жизни народной, и поэтому его архивы дают неоценимый материал для того, чтобы в этой жизни как-то разобраться»[204].

А есть ли смысл в последнем, то есть в поиске какой-то «скрытой истины» Преображенского приказа? Исследователи считают, что есть, и пытаются понять ее, опускаясь до изначальной «клеточки» деятельности приказа — до «раскрутки» политического дела[205].

«„Политическое дело" обычно возникало на чьем-то дворе или в самой избе, на рынке, возле церкви или даже просто на перекрестке дорог.

Сюжет политического дела всегда один и тот же: «непристойные речи», задевающие царя и его правление, причем диапазон преступлений был широк чрезвычайно. Одним из самых тяжких тут считалось сочувствие к казненным. Так, по приказу Петра отрубили голову некой Аксинье Трусовой и ее крепостному за то, что те жалели стрельцов. Несколько позже царь приказал дочери посадского человека Евдокии Часовниковой отрезать язык, бить ее кнутом и сослать в дальний монастырь за то, что она упрекала царя в жестокости. Не дай Бог, было пожалеть вслух Евдокию, первую жену Петра, которую он насильно постриг в монахини. Не дай Бог, было непочтительно отозваться о Екатерине, его второй жене (а ее, служанку, или «портомою», прачку из Литвы, народ не признавал русской царицей). Нельзя было жаловаться на рост поборов и податей, на нищету, на гяготы войны, на голод в армии. А порой обвинение вообще строилось на пустом месте.

В Преображенский приказ пришел однажды донос: «новоприборный» солдат Яков Григорьев собирается писать жалобу — им, солдатам, вовсе не выдали сухарей. Григорьев прибыл в Москву недавно, политических обстоятельств совсем не знал и потому придумал написать о сухарях [царевне] Софье (давно уже заточенной в Новодевичьем) в простодушном расчете: раз она царю сестра, то, может, и походатайствует. Доставленный в Приказ, он все тотчас признал, все объяснил и прибавил, что к этой счастливой мысли привел его случай, происшедший возле Кремлевского дворца. Когда на карауле стояли солдаты Лефортова полка, на Красное крыльцо вышла царевна и стала их расспрашивать, как, мол, поживают, а те пожаловались ей, что их обманули при выдаче денег и вовсе не дали «хлебного жалования».

Ромодановский так и кинулся на это дело. Разумеется, тотчас были найдены солдаты, стоявшие в карауле, они показали, что к ним на Красное крыльцо действительно выходила богато одетая боярыня, тотчас нашли и ее — она оказалась Коптевой, постельничей царевен. Не сразу, но все же она созналась, что вышла на крыльцо со скуки (нетрудно понять!) и, не подумав, просто заговорила с солдатами. К Софье вся эта история никакого отношения не имела, тем не менее, Коптеву «за ее вышеописанные слова, о чем было ей тех солдат спрашивать и говорить с ними непристойно», приказано было бить плетьми и сослать в девичий монастырь, что во Пскове; наказание для Ромодановского очень мягкое, вовсе не потому, что она была женщиной, — женщин при Петре ничуть не менее зверски, чем мужчин, пытали, калечили и казнили, — а потому, что она была боярыней (материалы Приказа отчетливо свидетельствуют о том, что к дворянам и, особенно знати, Приказ, как правило, относился много мягче, чем к простолюдинам).

Зато простодушного солдата, того, кто хотел подать жалобу да так и не подал, приговорили: «положить на плаху и, сняв с плахи, урезав ему язык, сослать в Сибирь».

Один искал справедливости (на уровне сухарей), другая от скуки вышла на крыльцо поболтать с ребятами из караула. Таков был уровень правосудия»[206].

Уровень, как уровень, обычный для тех непростых для России лет. Кто вел следствие, кто проводил допросы «с пристрастием», кто выстраивал «дело» на бумаге? А кто попадал под следствие? На наш взгляд, на той и другой стороне «баррикад» находились одни и те же люди, которых отличало друг от друга едва заметное различие в уровне образования. (А, порой, и об этом не приходилось говорить: и первые, и вторые оставались совершенно безграмотными.) Все дело крылось, скорее всего, в общей ментальности россиян той эпохи, в природном страхе перед карательной системой, в готовности пойти на все, дабы только не попасть в эти страшные застенки — Преображенский приказ[207]. Иначе:

«Настоящая страда для Приказа наступала во время крупных политических процессов и массовых публичных казней, так, в ходе стрелецких процессов было создано тринадцать дополнительных застенков. Уже дороги, ведущие в Москву, были уставлены виселицами. Первые стрелецкие головы Петр отрубил самолично еще в Преображенском, мимо которого вели пленных стрельцов. Плахи стояли у всех московских застав. Не хватало плах, тащили бревна, на которые человек пятьдесят стрельцов могли разом положить свои головы; не хватало палачей, звали добровольцев, и таковые являлись. Центром кровавого спектакля была Красная площадь, виселицы стояли туп регулярными шеренгами, между их рядами — плахи и колеса; на виселицах и плахах люди умирали быстро, на колесах, говорит современник, не менее суток, „они стонали и охали“. Итак, он сам рубил головы. История знает немало коронованных особ, обнаруживавших редкую жестокость, но они рук кровью не пачкали.

Уж на что был зверем Иван Грозный, каких только замысловатых казней не придумывал, исполнение их он все же предоставлял Малюте. Петр рубил головы сам со своим любимцем Меншиковым, говорят, заставлял участвовать в кровавой работе и других своих приближенных»[208].

О том же мы найдем данные, обратившись к книге Анисимова:

«Возможно, что слухи о кровожадности царя были порождены жучкой и кощунственной обстановкой в Москве в 1698 году, когда царь и его приближенные участвовали в пытках и кровавых казнях, а потом пировали с безудержным весельем на безобразных попойках. Все это напоминало времена опричного террора Ивана Грозного. В деле своего сына царевича Алексея Петр сыграл роль палача. Известно, что он лично участвовал в допросах и пытках собственного сына, а потом стал сыноубийцей. Летом 1718 года повсеместно говорили о казни царевича и осуждали царя, которому якобы „царевича не жаль, уморил-де ево в тюрьме… и не стыдно ль-де ему о том будет", что „Великий государь царевича… потребил своими руками", или это дело рук Меншикова, действовавшего по указу царя. Арестованный по доносу капитан Выродов якобы говорил: „Какой он царь, что сына своего царевича Алексея Петровича казнил и кнутом бил?" „Какой он царь! — говорили на рынках, — сына своего, блаженной памяти царевича Алексея Петровича, заведши в мызу, пытал из своих рук"»[209].

Интерес этих строчек даже не в том, что Петр Алексеевич выступал мучителем и палачом собственного, хотя и нелюбимого сына, а в другом. Сыск преследовал тех, кто вслух осмеливался сказать слово «Сыноубивец!»[210]

«В 1725 году. Василий Селезнев был арестован за слова: „Естли б-де он был наш царь и он бы-де сына своего, царевича до смерти из своих рук не убил“. Некто Бортов в 1730 году вспоминал о Петре I: „Кто перед ним в чем погрешит, за вину изволил сам наказывать, из своих рук кнутом, на дыбе“. Даже в 1736 году воронежские однодворцы говорили между собой о Петре: „Наш-де император вывел роту и велел сына своего ротою расстреливать, и рота-де не стала расстреливать, палили все в землю"»[211]".

По всей видимости, мало кто знал подробности расправы над Алексеем Петровичем, незадачливом наследнике царского престола. А, может, и не старались узнать. Зачем? Нет человека, нет проблемы. Важно другое: убиенный царевич Алексей транс-, формировался в глазах обывателей в некий мученический образ. А Петр приобрел черты настоящего антихриста[212].

Но это все — слухи, волна которых то накатывала, то отбегала от общества. Реальность была прозаичней. И судить о ней можно по сохранившимся документам.

Е. Анисимов попытался проследить то, что можно назвать «рутинностью» сыскного дела царя, его повседневность:

«Особенно много сведений об участии Петра в работе сыска сохранили источники из Тайной канцелярии. Для работы в ней Петр 25 ноября 1718 года даже выделил особый день — понедельник. В этот день Петр приезжал в Петропавловскую крепость, слушал и читал там доклады, выписки и приговоры по текущим делам, являя собой в одном лице и следователя, и судью. К приезду царя судьи готовили экстракты и писали проекты приговоров, которые государь либо утверждал традиционной фразой «Учинить по сему», либо собственноручно правил и лаже заново переписывал. Порой он детально вникал в обстоятельства дела, вел допросы и присутствовал при пытках. Иван Орлов в 1718 году писал в челобитной по поводу очной ставки в застенке с Марией Гамильтон: «Когда при Царском величестве был розыск, и она меня в ту пору оговорила…». Резолюции царя показывают глубокое знание им тонкостей сыскного процесса и дел, которые его чем-то особо привлекали»[213].

А чем они могли его привлечь? Только доказательством того, что кругом плетутся против него самого заговоры! Ничем иным нельзя объяснить ту «мозаику», которая складывалась при сопоставлении материала, отложившегося в архивах Тайной канцелярии: кто только не прошел через его стены, порой даже диву даешься, что делали эти люди в столь страшном заведении[214].

Подавляющая часть задержанных оказывалась в застенках по доносам, отсюда и такое «человеческое разноцветье». С другой стороны, необходимо же было занять всех «заплечных дел мастеров», подвизавшихся в Тайной канцелярии и в Преображенском приказе. И последние свой хлеб отрабатывали сполна: допрашивали подозреваемых в государственных преступлениях, проводили очные ставки, строчили многостраничные протоколы и регулярно представляли отчеты о своей работе на стол царствующей особы[215].

Е. Анисимов, правда, утверждает, что «не всегда розыски при царе фиксировались на бумаге, как бы ло в деле Монса в 1724 году. Петр вообще был свободен в выборе решений по каждому делу. Все было в его воле: дать указ арестовать, допросить, пытать, выпустить из тюрьмы. Он отменял уже утвержденный им же приговор, направлял дело на доследование или приговаривал преступника к казни. При этом он исходил не из норм тогдашнего права, а из собственных соображении, оставшихся потомкам неизвестными»[216] .

Дело Монса, во-первых, это особый случай, поскольку здесь была замешана сама царица. А, во-вторых, самоуправство царя в ведении дел (по-другому и не назовешь) является еще одним подтверждением нашей мысли о том, что Петр сам определял все связанное с процессуальными нормами[217].

То же утверждение мы найдем и у исследователя: «Впрочем, ссылки на законы и процессуальные нормы тогда не были обязательны — традиция и право позволяли самодержцу выносить любой приговор по своему усмотрению. В 1720 году Петр указал о подавшем ему челобитную старообрядческом дьяконе Александре и его сообщнике, старце Ионе:

„Дьякона пытать к кому он сюда приехал и приставал, и кого здесь знает своего мнения потаенных; а по важных пытках, послать с добрым офицером и солдаты от гвардии в Нижний, и там казнить за его воровство… Другого, Иону, пытать до обращения или до смерти, ежели чего к розыску не явится".

Мы видим, как понимал царь весь сыскной процесс: еще до следствия вина Александра для Петра очевидна, требовалось лишь узнать о его сообщниках в столице, а потом отвезти преступника в Нижний и казнить. Сообщника же дьякона нужно было пытать до смерти, если тот не откажется от своей «ереси» и не вернется в лоно православной церкви. При этом Петр исходил из общих представлений о праве государя как верховного вершителя судеб подданных. Любопытно дело бывшего фискала Санина. Вначале Петр вынес резолюцию о его казни, потом распорядился, чтобы казнь Санина „умедлить для того, что Его величество изволил иметь тогда намерение сам его Санина видеть". Затем царь встретился с Саниным, выслушал его… и повелел ужесточить казнь: вместо отсечения головы он предписал колесовать преступника. Нужно согласиться с В. И. Веретенниковым, который писал, что в подобных случаях „личная воля монарха является высшей и в данном случае единственной нормой"»[218].

В сущности, два разных дела, которые Петр Алексеевич решил сам, без привлечения каких-либо структур дознания и суда. И зачем? Для царя эти дела вообще не представляли каких-либо сложностей: он, как оказывается, больше верил доносам, чем следственным действиям.

Но вто же время, как известно, «в принципе в системе самодержавной власти ни одно государственное дело не должно было миновать государя. Однако на практике смотреть все дела царь не мог, и происходила их неизбежная сортировка. В обычных, маловажных делах критерием решения служил закон, регламент, инструкция. Если же подходящего к делу закона не было, дело должно было поступать на рассмотрение государя. Эту схему Петр довольно последовательно проводил во время реформы государственной власти.

Эта же схема действовала в целом в делах политического сыска, хотя они, в силу особой важности их, подлежали рассмотрению государя. Кроме общей сортировки наиболее существенных дел по „двум первым пунктам" от прочих, менее важных, сложилась устойчивая классификация рассматриваемых дел по степени их важности. В служебном языке политического сыска при Петре появилось определение „важность", которое использовали в классификации дел. „Важность" — это обобщенная оценка значимости дела, это же и общее определение преступления как перспективного для расследования в сыске, а также достойного внимания государя: „вымышленные им (преступником) важные непристойные слова", „важные их вины", „важные письма", „затейные важные непристойные слова", „дела важные…". Иные преступления и дела считались незначительными, „неважными", „посредственными": „Из распросных ево речей важности никакой не явилось…"; „По тем письмам важности не касается"; „Сказал, что имеет… великую важность по первому пункту, а распросом такой важности не показал", „То дело Его и.в. изволит считать за неважное", „Здесь вновь важных дел нет, а имеются посредствен-ные"»[219].

Интерес представляет предпринятое Е. Анисимовым «препарирование» термина «важность», появившегося (применительно к сыскным делам) в эпоху Петра: «общее определение преступления как перспективного для расследования в сыске, а также достойного внимания государя».

Но, по-моему, для петровского времени между этими частями можно было поставить знак равенства. Все то, что было представляемо на внимание государя, являлось важным (зачем же информировать Петра о всякой ерунде). И в то же время перспективно то, на что указал сам император [220].

Цитируемый нами исследователь, однако, продолжает:

«„Важность" понималась и как конкретные преступные действия или „непристойные слова", и как криминальная суть, самое существо преступления: „Чтоб вы при себе окончили самую важность". „Важность" соседствовала с „тайностью", „секретом", доступным только сыску и государю. Дела „по важности" почти всегда были «секретные", „тайные". В 1723 году Тайная канцелярия отчитывала членов Главного магистрата за то, что они, исследуя какое-то дело по извету, совершили проступок: „Самую важность открыли, чего весьма чинить им не надлежало". Только знающие суть отличий „важного" дела от „неважного" руководители сыска могли точно определить, какие из дел следует подносить государю, а какие к „важности не касаются" и могут быть решены в самом сыскном ведомстве по формуле „По указу Его и.в.

Поток таких, не содержащих „важность" дел — а речь идет о тысячах их — и шел, минуя государя, через постоянные сыскные органы XVIII века. (Преображенский приказ, Тайную канцелярию и Тайную экспедицию). Поэтому для политического сыска разбор „маловажных" дел о пьяной болтовне, непристойностях, ложном кричании „Слова и дела" быстро стал рутиной. Сыскное ведомство являет собой некий конвейер по порке и ссылке „болтунов" по „маловажным" делам. Как писал П. А. Толстому оставшийся за старшего в Тайной канцелярии А. И. Ушаков, „в Канцелярии здесь вновь важных дел нет, а имеются посредственные, по которым також, яко и прежде, я доносил, что кнутом плутов посекаем, да на волю выпускаем"»[221].

Но кто брал на себя смелость (при жестком царском единоначалии) определять, какое из дел важное, какое второстепенное, а что и вообще, можно оставить без внимания со стороны «государева ока?»[222]

Не дай Бог, получится так же как с «изменником Мазепой»: проморгали же…

«Впрочем, эта рутинная работа могла быть резко прервана. (Вот! — В. Т.) В любой момент самодержец мог взять к себе любое из дел, в том числе имеющее для приговора твердую законодательную основу, и решить это дело так, как ему заблагорассудится; даже вопреки закону и традиции. И тогда в какой-то момент, казалось бы, второстепенное, типично „неважное" дело вдруг становилось по воле разгневанного государя „важным", сверхважным. Тогда некую „бабу Акулину", сказавшую в 1721 году в гостях нечто „непристойное" о государе, разыскивали по всей стране многие месяцы как особо опасную государственную преступницу. Поймав же ее, как и не донесших на нее свидетелей, страшно пытали, заботливо лечили, чтобы опять пытать, хотя никакого угрожающего целостности России и власти самодержца преступления за бабой Акулиной Ивановой явно не числилось. Но именно в таком повороте дела, придании ему „важности" и проявлялась воля самодержца и страшная сила политического сыска — орудия самодержавия»[223].

Хорошо еще, если удавалось эту «бабу Акулину» найти, покуда она не ударилась в бега или не ушла к раскольникам. Все ведь могло быть. И тогда голова бы полетела со следователя, который, посчитав преступление «бабки» малозначительным, отпустил ее, отделавшись ударом кнута по ее горбатой спине.

Быть может поэтому, всегда особое внимание уделялась людям, привлекаемым для работы в сыске: они должны были видеть на десять шагов вперед и так же — просчитывать ситуацию[224].

Ведь сам Е. Анисимов указывает далее:

«На протяжении XVII и XVIII веков поручения по политическому сыску традиционно проводили назначенные государем порученцы — доверенные люди, поставленные во главе комиссий. В XVII веке таких сыскных («розыскных») приказов-комиссий было довольно много, они ведали дела о злоупотреблениях, измене, порче, мятежах. Сразу же после воцарения Петра I в 1689 году был создан Приказ розыскных дел боярина Т. Н. Стрешнева по делу Ф. Л. Шакловитого»[225].

Исследователя дополняет О. Чайковская, пишущая о том, что «в октябре 1698 года, с началом Стрелецкого розыска, было образовано десять следственных комиссий, во главе которых стояли бояре, а также комнатный стольник князь Ф. Ю. Ромодановский. Последний был тогда судьей Преображенского приказа. Из материалов Стрелецкого сыска вытекает, что комиссии являлись, в сущности, филиалами главной розыскной комиссии Ромодановского.

В Петровскую эпоху мы видим сочетание всех видов порученчества и возникавших на его основе временных учреждений — комиссий (приказов, канцелярий). Обычно за разнообразием организационных форм стояло конкретное поручение государя, причем в особо важных случаях самодержец поручал расследование всему, как тогда говорили, „синклиту", „начальствующим", „министрам", высшим должностным лицам (боярам, потом — сенаторам, членам Синода, судьям приказов, президентам коллегий и др.). Допросы царевича Алексея вели сенаторы в помещении Тайной канцелярии. В 1722 году по поводу допроса Стефана Яворского, на которого дал показания Варлам Левин, Петр указал: „Когда важность касаться будет, тогда Сенату придти в Синод и там допрашивать, и следовать, чему подлежит". Сенаторы допрашивали и Левина, и Яворского, причем допросы последнего продолжались шесть дней! Работа подобного рода следственных комиссий, составленных из „принципалов", обычно опиралась на постоянные органы — учреждения политического сыска, использовали их бюрократический аппарат. Самым главным из таких учреждений долгое время был Преображенский приказ»[226].

Преображенский приказ! У кого из русских людей того, петровского времени, не содрогнулось что-то внутри только от одного упоминания этого зловещего заведения. Это была не просто контора, осуществляющая политический сыск, это был настоящий застенок, аналогов которому найти в то время на всем протяжении европейского пространства невозможно. Перед его «деяниями» померкли и инквизиция, и опричнина времен Ивана Грозного. «Мастера» из Преображенского приказа умели развязывать языки даже немому, у них многому бы могли поучиться и палачи из века ХХ-го. Он, Преображенский приказ, был настоящим министерством страха, довлеющим над всей пирамидой общественной и государственной жизни России, над всеми ее гражданами, пугая одним своим названием и иностранцев, волею судеб заброшенных в нашу страну. Петр сам прекрасно понимал роль подобного заведения в той стране, которой управлял. Его характер, его эмоции, его страх перед возможными, окружающими его заговорами требовали создания и взращивания подобного приказа. И людей он туда подобрал соответственных, тех, кто готов был «глотку перегрызть» в борьбе за «дело государево».

Да и само общество российское, как нам кажется, не могло существовать без подобного рода заведения (по крайней мере, его большая часть).

Почему? Да в силу своей ментальности: стремления подпасть под жесткую руку из-за путаницы: понятие «осознанный порядок» у русских людей всегда подменялось на «порядок, наведенный железной рукой». Само общество требовало «порядка», а навести его в огромной стране, в государстве, где нет даже зачатков понимания, что такое правовая культура, по-иному просто нельзя ничего и сделать[227].

Эта сурово, но это так.

О. Чайковская считает, что Преображенский приказ «играл в жизни страны столь важную роль, что, не зная о нем, вряд ли можно судить о характере самого петровского царствования. Все мы наслышаны о петровской Тайной канцелярии, но она была создана в 1718 году (в связи с делом царевича Алексея), а Преображенский приказ возник в самом начале царствования Петра, в 90-е годы, первоначально назывался Преображенской избой, ведал охраной Москвы, сторожил царевну Софью, заточенную в Новодевичьем монастыре, выполнял и другие важные государственные поручения. В распоряжении приказа были два полка, бывшие потешные, будущие гвардейские. Из этой «Избы» возникло мощное учреждение политического сыска, существовавшее все время царствования Петра и упраздненное только после его смерти. Созданный как обычный дворцовый приказ, он претерпел эволюцию и с начала XVIII века стал головным учреждением, которое ведало политическим сыском. Несколько важных моментов развития государственного аппарата и политической обстановки того времени этому способствовали. Во-первых, приказ вырос в Преображенском — дворцовом селе, которое с 1682 г. было фактической резиденцией Петра. Приказ вырос из съезжей избы и, благодаря особому вниманию Петра, превратился (примерно с 1695 года) в одно из важнейших центральных учреждений России. Шаг за шагом Преображенский приказ набирал силу. Первый шаг — 1695 год — ему дано право суда и следствия по политическим делам. Второй — 1697 год — это право стало исключительным. В ведении приказа находились различные отрасли управления, а также «суд и расправа» гвардейских полков. В приказе вели прием даточных, вольных и рекрутов новой регулярной армии, готовились Азовские походы 1695–1696 годов. Вместо ликвидированного Стрелецкого приказа в конце XVII века он стал ведать московской полицией. К этому добавим управление несколькими дворцовыми волостями, а из новых поручений — монополия табачной торговли. Во-вторых, начиная с осени 1698 года, Преображенский приказ стал центром грандиозного Стрелецкого сыска. Этот розыск затянулся на несколько лет, и постепенно сыскные функции приказа стали для него важнейшими. Образовался штат опытных в делах сыска приказных, заплечных дел мастеров, а также обустроенные пыточные палаты и тюрьма.

Кажется, ни одно правительственное учреждение не пользовалось таким вниманием и благорасположением царя, как Преображенский приказ: Петр постоянно получал его отчеты, читал его протоколы, сам приезжал сюда, участвовал в следствии, выносил приговоры, утверждал или отменял уже вынесенные. А главное — давал приказу одну привилегию задругой, расширяя и углубляя сферу его деятельности».

В том, что Преображенский приказ разрастался, подобно метастазам, нет ничего, по крайней мере в России, удивительного. Во-первых, любой здравомыслящий обыватель прекрасно понимал, что приказ этот — прекрасная «кормушка», где можно «поживиться», даже не состоя в штате (например, за счет доносов). Во-вторых, приказным людишкам (чиновникам) все время требовалось расширить рамки поля деятельности. Процесс закономерен: здесь и «профессиональный рост», и желание показать, что возможности Преображенского приказа безграничны и что простому люду (которого приказные чиновники рассматривали, как потенциальных преступников) стоит опасаться. Приказ «достанет» их везде, где бы они ни находились[228].

В этом можно было не сомневаться.

Петр всегда поддерживал его начальника и «главного судью» — князя Ф.Ю. Ромодановского. «Этот князь был, так сказать, потомственным работником политического сыска (его отец ведал застенком при царе Алексее Михайловиче, свою должность начальника Преображенского приказа Ромодановский занимал с первых шагов этого учреждения и до самой своей смерти; ему в этой должности наследовал его сын). По свидетельству современников, он был подлинным чудовищем; и с виду был страшен, судя по его портрету, но всего страшнее была его душа; делом сыска и палачества он занимался со страстью, ему мало было повесить человека, он вешал его за ребро, ему мало было пытать огнем — он жег людей живьем. Сам Петр называл его зверем — и доверял ему беспредельно, можно сказать, относился с сердечностью. То был любимый зверь царя; „ничто в нем не могло возбудить ни малейшего сострадания к жертве“, — свидетельствует Н. Костомаров, — и тот, кто попадал в его застенок, „мог почитать себя погибшим"»[229].

Да, Ромодановский пользовался полным доверием царя Петра Алексеевича, последний даже оставил его «управлять страной», отправившись за границу с «Великим посольством». Но, отметим, что Ромодановский никогда (!) не покусился на предоставленную ему власть, никогда не «качал» перед своим царем «мускулами», никогда не шантажировал никого из ближайших царских чиновников, то есть он всегда занимал только свое, правилами игры отведенное ему поле. И в этом Ромодановский был на редкость для Петра Великого удачной фигурой: «верный пес» да и только[230].

Анисимов отмечает, что у Ромодановского — бессменного сыскного слуги царя — сосредоточивались следственные дела по многим преступлениям (раньше они отдавались без всякой системы в различные приказы). Но 25 сентября 1702 года Петр именным приказом закрепил за Преображенским приказом исключительное право ведения следствия и суда по «Слову и делу». С того дня все гражданские и военные власти обязывались «таких людей, которые учнут за собой сказывать Государево слово и дело, присылать к Москве, не роспрашивая… в Преображенский приказ». Подобное сосредоточение сыска оказалось очень удачным для императора, который «не доверял старой администрации и с началом реформ и Северной войны хотел держать политический сыск под контролем своего доверенного человека». Им был князь Федор Юрьевич Ромодановский. Благодаря последнему, Преображенский приказ и занял это очень важное место в управлении государством. «Сам Ромодановский был всего лишь комнатным стольником. Но он находился «в милости» у молодого царя… Трудно понять истоки необыкновенного доверия Петра I к Ромодановскому. По-видимому, многое переплелось в их судьбах. В самые опасные для паря годы Ромодановский доказал свою безусловную преданность молодому Петру. И за это Петр постоянно отличал Федора Юрьевича, как писал князь Б. И. Куракин, «для самой конфиденции к своей персоне». На современников Ромодановский производил пугающее впечатление, имел нрав пьяницы и кровопийцы»[231].

Не могу согласиться с Е. Анисимовым только в последнем. Вспомним, что «пьянство» было возведено царем Петром Алексеевичем едва ли не в ранг государственных забав, поощрялось и одобрялось. А трезвый человек, особенно на «ассамблее», считался «преступником, похуже, чем уголовник», поскольку ослушивался указов царя. То есть, и Петра можно считать таким же пьяницей и кровопийцей.

Но нельзя оспорить тот факт, что «…рядом с Петром I судья Преображенского приказа играл шутовскую роль «царя Прешбургского», «князь-кесаря Всепьянейшего собора». Царь демонстративно отбивал ему поклоны, писал ему «челобитные», именовал «государем» и подобострастно благодарил за награды. «Ромодановский был предводителем всех маскарадов и попоек с участием Петра. Он входил в тот узкий круг особо доверенных людей, сподвижников-собутыльников, среди которых царь отдыхал»[232].

* * *

Здесь хотелось бы сделать серьезное отступление. Славу Богу, что жизнь, даже в таком мрачном заведении, как Преображенский приказ не состояла только из одного следствия или из пыток.

Раз уж речь пошла о «кесаре Всепьянейшего собора», то стоит остановиться на этом, как кажется комичном факте. Но соединение в лице Ромодановского и главного сыскаря, застенщика и «всепьянейшего папы» порождает скорее гротеск, кривую усмешку над тем, до какой же степени опустились эти люди. А, может быть, и не опустились, а хотели одного — забыться от «трудов своих праведных»?

В журнале «Знание — сила» была опубликована прекрасная статья, посвященная этому «Всепьяней-шему собору». Думается, что стоит привести хотя бы небольшие выдержки.

«Кто не знает о Всепьянейшем соборе?… Историки давно ищут смысл в этой странной затее Петра. Большинство признают ее ниспровергающий, разрушительный характер, обращенный против «святорусской старины». Но это — далеко не все. Что менялось в обиходной культуре под влиянием диких выходок «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора» — вот что хотелось бы понять. (Итак, главный элемент — культура, причем культура не просто бытовая, а — определяющая сущность одного из слоев общества.) Круг участников царских забав хорошо известен. Это сам Петр, который возложил на себя в Соборе скромный «чин» протодьякона, уступив первенство другим. И не потому, что оно было сомнительно, а из принципа. Участие царя в забавах Собора наделяло их особым смыслом. Как ни парадоксально это звучит, но они становились разновидностью «государевой службы» (Вот! — В. Т.). Современники могли осуждать участников игры или сочувствовать им, но они же знали, что участие во всепьянейших «баталиях» вовсе не есть препятствие в продвижении, скорее напротив — знак особого царского доверия, визитная карточка тех, с кем государь не только делил свободное время, но и кому давал ответственные поручения. Звание князя-кесаря носил Федор Юрьевич Ромодановский. […] Надо сказать, что фигура Ромодановского в окружении царя — одна из самых мрачных. Петр всецело доверял этому похожему на монстра (определение князя Б. Куракина) заплечных дел мастеру, и в руках его сосредоточился политический сыск, а во время отъезда государя за границу князь-кесарь становился, по сути, правителем государства. Петр в своих письмах именовал Ромодановского «Ваше величество», «Sir», придавая титулу «князь-кесарь» совсем не шуточный смысл. Современники прекрасно улавливали все эти царские интонации и предпочитали жить в дружбе с мстительным и могущественным Федором Юрьевичем. (Итак, как видим, Ромодановский занимал первые места не только в государственной структуре, но и, казалось бы, в странной мужской компании. Но странной — это только на первый взгляд, этот Все-пьянейший собор был не так просто. Думается, что именно здесь решались многие, принципиальные вопросы, в том числе и связанные с безопасностью.)

В отличие от князя-кесаря, звание князя-папы успели примерить на себя несколько лиц. Первым стал его носить двоюродный дед царя М. Ф. Нарышкин, по определению все того же желчного Б. Куракина, «муж глупой, старой, пьяной». Петр, однако, доверял своему родственнику и наградил его странным прозвищем «Милака». После смерти «Милаки» в 1692 году его место занял Никита Моисеевич Зотов. Полный титул Зотова — «великий господин святейший кир Ианикит, архиепископ Прешбургский и всея Яузы и всего Кокую патриарх». В этой роли первый учитель Петра в глазах потомков известен как горький пропойца, каким он поначалу вовсе не был. Когда царь Федор Алексеевич решил определить к подросшему сводному брату и крестнику учителя, то по обыкновению подыскивали «мужа честного и тихого». Зотов всем этим требованиям отвечал, но в дальнейшем, не без помощи благодарного ученика, так пристрастился к штофу, что сразу же угодил на освободившуюся вакансию. Насмехаться над человеком для царя вовсе не значило не доверять ему. (Очень важно для понимания отношения Петра Алексеевича к тому же Ромодановскому.)

В известном смысле даже наоборот. Князь-папа исполнял важные должности, которые царь мог поручить не каждому. В Азовских походах он ведал походной канцелярией государя, через которую проходили важнейшие дела. «…Также и отец ваш госуда-рев и богомолец (то есть Зотов) бдел в непрестанных же трудах письменных, роспрашиванием многих языков и иными делами», — писал из-под Азова о Зотове царь Ф. Ромодановскому.

После Азова Зотов возглавил Счетную палату, призванную ужесточить контроль над поступлением и расходованием средств. С образованием Сената на князя-папу были возложены, по определению Петра, обязанности «государственного фискала». Так что не приходится сомневаться, что современники видели в нем не только и не столько шута с жестяной митрой на голове, а влиятельного и близкого к государю человека.

Зотов по своей «должности» имел право «свободного» общения с царем. Он мог стыдить, грозить и наставлять на истинный путь заблудшего «протодьякона», как, впрочем, и всех других «соборян». Разумеется, сам Зотов хорошо знал меру, нарушение которой грозило вспышкой царского гнева. Тем не менее, атмосфера Всешутейшего собора была такова, что позволяла густо замешивать «коктейль» серьезного с глумливой шуткой. (Так, быть может, Всепьянейший собор это некое петровское «чистилище», «фильтрационный пункт», через которые проходили все будущие высокопоставленные сановники Российской империи.)

Царь вполне серьезно относил шутов к «умнейшим русским людям», хотя и «обуянным мятежным духом».

Царь нередко использовал «соборную иерархию» для того, чтобы призвать разнуздавшихся членов к порядку. В 1707 году в письме к А. Ки-кину Петр, прослышав о запое адмирала Ф. Апраксина, сообщил о гневе самого «патриарха». Апраксину приказано было поститься, «понеже зело нам и жаль, и стыдно, что и так двое сею болезнью адмиралов скончалось; сохрани боже третьего». В августе 1710 года, во время пира в Шлиссельбурге Зотов публично и, по словам датского посла Юста Юля, к удовольствию Петра, обвинил Меншикова в казнокрадстве и мздоимстве. Александру Данилычу пришлось пристыженно выслушать отповедь князя-папы. После смерти Зотова в 1717 году роль патриарха унаследовал И. Бутурлин. […] Некоторые из этой разгульной компании даже удостоились чести составить особую «галерею» в «резиденции» князя-кесаря. В Преображенском висели «потешные» парсуны Ромодановского, Зотова, Бутурлина, Матвея Нарышкина, шутов Выменки и Якова Тургенева, дурака Тимохи. (Неужели все, эти перечисленные лица — это тоже «сотрудники» Преображенского? Получается, что так.)

Упоминание шутов, непременных участников Всепьянейшсго собора, не должно вводить в заблуждение. Сколь ни грубы были нравы петровской компании, поощрявшей самые низменные шутовские выходки, шуты по велению Петра трудились на благо отечества, ибо царь вполне серьезно относил шута к «умнейшим русским людям», хотя и «обуянным мятежным духом».

О том, как проходили «заседания» Всепьяней-шего собора, нам известно из различных источников. Прежде всего, это, конечно, записки очевидцев. Но не менее интересны и царские письма. Они отражают все разнообразие и противоречивость царской натуры. По большей части они деловиты, как деловит сам Петр, помнивший, кажется, обо всем на свете и пытавшийся все охватить и все решить. Но именно поэтому постоянные упоминания Петром Собора и его «потех» — яркое свидетельство того, как нужна была ему и в двадцать, и в тридцать, и в сорок лет эта затея. И дело здесь не только в грубости и «своеобразии» его вкуса, думаю, дело посерьезнее: собор — порождение внутреннего состояния самого царя. Здесь мы сталкиваемся с тем, что называется психологией личности. Неуравновешенность Петра — факт общеизвестный, и причин было немало. И дело не в памятных картинках стрелецкого бунта, потрясших его сформировавшуюся Психику! Пресс был куда сильнее! Непосильная, свыше всяких мер нота, отягченная доведенным до исступления чувством долга, трудолюбие, какое не выказывал до того ни один из отечественных правителей, огромная ответственность реформатора при неясности результата — вот что каждодневно и неотступно преследовало и давило Петра. […] Однако он держал перед самим собой ответ, и это было страшнее любого наказания, а в моменты приступов отчаянья или необузданной ярости еще и разрушительно. (Не могу здесь согласиться с автором. Сущность «Собора» на мой взгляд, гораздо глубже, чем кажется: не только, и не столько определяющую роль играла неуравновешенная сущность Петра. Все дело заключалась, скорее, в стремлении царя подойти к решению кадрового вопроса столь нестандартным путем. И он, действительно, «держал перед самим собой ответ», а потому мог и самостоятельно выбирать «методику» действий.)

Царский токарь Нартов, защищая Петра от обвинений в жестокости, писал: «Ах, если бы многие знали то, что известно нам, дивились бы снисхождению его. Если бы когда-нибудь случилось философу разбирать архив тайных дел его, вострепетал бы он от ужаса, что соделывалось против сего монарха». Мысль об «архиве тайных дел», который, кстати, до сих пор недостаточно изучен с точки зрения душевного состояния царя, актуальна и поныне. Мы можем только догадываться о его страхах и терзаниях. («Попахивает» спецслужбами: чего стоят только эти три слова «архив тайных дел».)

А вот признание самого Петра: «Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От црстры был гоним до зела: она была хитра и зла.

Монахине (царице Евдокии) несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Это — печальное признание о неудачах частной жизни, которую ему трудно отделить от общественной. Но Петру принадлежит и множество признаний о страшном физическом и нервном напряжении. И если бы его путь приносил одни успехи! Но нет, то был тернистый путь в сопровождении горьких спутников — неудачи, предательства и разочарования. «Никто не хочет прямо трудитпа; мы, слава Богу, здоровы, толко зело тежело жить, ибо я лев-шею не умею владеть, а в адной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников скол-ко, сама знаешь», — признавался Петр Екатерине, чувствуя свое одиночество в замыслах и в исполнителях. (Вряд ли можно рассматривать позицию самого главного героя — царя Петра Алексеевича, — она откровенно субъективна. Да, и чувствовал ли он «одиночество», особенно в исполнителях? Его окружала достаточно большая группа единомышленников.)

На протяжении всего царствования петровская ноша была тяжела, а подчас непосильна. Потому, думаю, в неистовствах Всешутейшего собора находила свое проявление потребность в разрядке. В разгуле и в вине царь отводил душу, снимал напряжение и страх. «Страдаю, а все за Отечество…» — часто жаловался этот несгибаемый в представлении потомков человек. (Нет, нет, не только одна «разрядка». «Снимать тяжесть» Петр, самодержец, мог и без создания Всепьянейшего собора… Слишком уж сложно.)

Характерно, что чем сильнее было давление обстоятельств, тем более дикие и отталкивающие формы принимали разрядки, например, по возвра-шении царя из Великого посольства, в трудные месяцы стрелецкого розыска. С одной стороны, то, что он видел и чем совсем недавно столь вдохновенно жил, — Европа, с другой стороны — Россия, а еще и заговор, бунт, вновь прорастающее проклятое «семя Милославских», все это надрывало нравственное и психическое здоровье царя. Его дни раскалываются на страшные эпизоды: здесь личное участие в возобновившемся стрелецком розыске и допрос сестры Софьи, стрелецкие казни и первые реформы, текущие дела и окончательный крах семейной жизни, невиданные попойки и дебоширство, приводящее в смятение всю Москву. 28 февраля 1699 года днем он присутствовал на казни 178 человек, а вечером отправился к Лефорту на пир. […]

Дикие оргии Всешутейшего собора нужны были Петру, чтобы преодолеть неуверенность и страх, снять стресс, выплеснуть необузданную разрушительную энергию. Но это не все. Царские неистовства — еще один способ порвать со стариной. Оказалось, что с ней легче прощаться, хохоча и кривляясь. Проявлением «нравственной неурядицы» мягко назвал Ключевский то, что сразило Петра и его ближайших соратников. (Вот! Не только «разрядка», не только «кадровый отбор», но еще что-то большее, то, чьи корни стоит искать в царской ментальности.)

Всепьянейший собор с его разрушительной направленностью — яркое проявление, если угодно, эмоционально-чувственного, подсознательного уровня.

Впрочем, и здесь не все просто. Петр сначала «на ощупь», а позднее и вполне осознанно сформулировал для себя два принципа открытости России. Первый — принцип выгоды так, как ее понимал государь. Второй принцип — сохранение контроля и регулированности. Собор в этом смысле — как раз один из самых своеобразных и экзотических «регуляторов» заимствования.

|…]

Петр столкнулся с проблемой не менее трудной, чем утверждение новых мировоззренческих принципов. То была этическая, нравственная проблема, для решения которой нужны были особые механизмы. Просто книга, просто позаимствованное знание, просто сманенный в Россию за большое жалованье «ученый немец» ее решить не могли. Изменяя менталитет и традицию, апеллировать следовало к чувству. И если под этим ракурсом попытаться оценить Всешутейший собор, то выяснится, что именно на него и была возложена эта задача.

(Всешутейший или всепьянейший собор таким образом принимал на себя качества своеобразной призмы, чрез которую преломлялись чувства тех, кто был призван царем строить его Россию. Причем, преломлялись совсем не так, как требовали российские традиции.)

Для участников собора не было ничего святого, что не подвергалось бы ниспровержению и осмеянию. В угаре всешутейших безумств и «ругательств» […] под дикий хохот и пьяное шутовство не расшатывались, а рушились исконно бытовые устои.

Уважение к старости и знатности? Но измывались нередко именно над «знатными персонами» и «старыми боярами», кичившимися «отеческой честью». На святках 1699 года разудалая компания протаскивала почтенных людей «сквозь стулья», сажала нагишом на яйца и даже надувала мехом, от чего некоторые долго не могли прийти в себя. Не старость и не знатность, а полезность — вот что провозглашалось и поощрялось новым временем. (Да, но и полезность определялась Петром по-своему.)

Святость? Но Евангелие в руке потешного патриарха оказывалось водочным ящиком, а «служба», которую он справлял, была обращена не к Богу, а к Бахусу. На Масленицу соборяне несли по улицам вместо святостей сосуды с вином и табаком, а Зотов благословлял всех двумя перекрещенными трубками, чем смутил даже иноземцев, ведь то было «изображение креста, драгоценнейшего символа нашего спасения».

В 1715 году Петр устроил овдовевшему Зотову потешную свадьбу, во время которой бежавший за свадебным поездом народ кричал: «Патриарх женится, патриарх женится!». Что еще могло быть более кощунственным по отношению к сану патриарха? А еще ранее, в Вербное воскресенье, «патриарх шуточный был возим на верблюде… к погребу фряжскому». В контрасте с прекратившимся при Петре шествии на осляти (Вход Христа в Иерусалим), которое было осмыслено именно как уничижение светской властью духовной, потешная церемония воспринималась современниками как выпад против патриарха. (Прискорбно, конечно, особенно для православного правителя, но, все же, шалости. Не более того. Но этого никто, видимо, так и не понимал, даже иностранцы.)

Заметим: это устремление царя не ускользнуло даже от иностранцев, мыслящих иным «культурным кодом». Француз Вильбуа увидел в соборе намерение Петра опорочить не только католическую церковь, но и собственную церковную иерархию: «Это вытекало из стремления этого умного и смелого государя подорвать влияние старого русского духовенства, уменьшить это влияние до разумных пределов и самому встать во главе русской церкви, а затем устранить многие прежние обычаи, которые он заменил новыми, более соответствующими его политике».

Почитание старых обычаев и традиций? Но именно при Петре, к примеру, почтенные прежде ферязи, охабни и горлатные шапки стали пародийными костюмами — объектами осмеяния. Всешутейшим собором Петр бросил открытый вызов всему традиционному. Каждая «акция» собора, особенно если она выплескивалась на улицу, становилась поведенческим казусом, крайностью. А крайность — это разрушение.

Конечно, изменение модели поведения в обществе было связано не только со Всешутейшим собором. Здесь важен весь контекст. А он у Петра почти везде и во всем один: вызов, хотя и не всегда столь шокирующий. (Не только вызов, но еще и попытка подойти к решению государственных задач по-своему, оригинально, нетрадиционно.)

Перемены вносятся даже в религиозные церемонии. Водосвятие 1699 года, к примеру, построено так, что царь идет не следом за властями в окружении бояр, а с преображениями, во главе первой роты! Для современников перемена места есть перемена смысла. «Благочестивый царь», некогда всегда бывший центром всей церемонии, превращается в далеко не самого главного ее участника. И это только начало! В дальнейшем обращение царя к Богу и царское моление за правоспавный народ как важнейшая обязанность «православного царя» отходит на второй план.

Петр, исходя из принципа государственной целесообразности. покусился даже на милосердие и ни-шелюбие: в Великий пост под страхом штрафа было запрещено раздавать милостыню. Для царя нище-любие стало не путем к спасению, а поощрением… тунеядства.

Всешутейший собор — очень самобытная русская затея. Не потому, что подобных затей нигде не было. Было Еще в IX веке появились при императоре Михаиле III в Византии. Там также устраивались комедийные действия типа причащения, где вместо хлеба и вина употребляли уксус и горчицу, а бесчинные песни распевались на мотив духовных.

Здесь мы имеем в виду, в первую очередь, типичность «поведенческого кода», положенного в основу «всешутейших мистерий». Петр использовал традиции антиповедения, которым не нужны были переводчики: смыслы, заложенные в жесты, одежду, поведение, «прочитывались» сразу и без посредников. «Язык» Всешутейшего собора — язык опрокинутого, вывернутого поведения — был хорошо понятен его российским современникам. (И здесь «уши» спец-службовской ментальности нельзя не заметить. И далее…)

Смысл антиповедения — в разоблачении. Способ — в замене тех или иных регламентированных норм на их противоположность, в создании «опрокинутого мира». При этом нормы следует понимать в самом широком смысле. Меняются, «опрокидываются» участники церемонии; меняются их место, число, порядок, одежды (выворачиваются, одеваются в одежды неположенного сословия, чина, пола и т. д.); в уста участников вкладываются противоположные, неположенные, «срамные» речи и т. д. Но, главное, как итог — меняется на противоположный знак оценка того, что подвергается осмеянию, разоблачению, исправлению.

Антиповедение вошло в кожу русского человека. По законам сакрального антиповедения выстраивает свои действия юродивый В Святки, Масленицу и иные праздники на страну обрушивается настоящая экспансия антиповедения. Петр, в соответствии со своими целями, придал дидактическому антиповедению еще более разрушительный смысл, интуитивно чувствуя, что именно эта форма может сильно повлиять на повседневную жизнь. Ведь если поведение есть часть культуры, способ неосознанного постижения ее на ментальном уровне, то прежде всего следует разрушить поведенческие стереотипы, эти краеугольные камни обиходной культуры, высмеивая, изничтожая, превращая пристойное в неблагочинное, постыдное посредством смеха и шутовства. (Здесь даже сложно разделить, где так называемая маскарадная культура, а где действительно результат того, что все российское общество постепенно «пропитывалось» спецслужбовским духом.)…»[233].

Итак, как видим, даже такие «шутейные», на первый взгляд, заведения, как Всепьянейший (или все-шутейный) собор Петр мог использовать если не в качестве прямого аналога службы безопасности, то, по крайней мере, как своеобразную структуру для «прокатки» и проверки дееспособности будущих высших лиц государства. И в этом ракурсе можно рассматривать «собор» как своеобразный центр проверки на лояльность сановников своему государю. И эти свои предположения мы можем подкрепить только одним — тем фактом, что через «собор» прошли все первые лица государства петровской эпохи[234].

Кроме того, здесь завязывались и служебные связи, складывались определенные группы влияния, шел поиск союзников (различными представителями администрации), решались вопросы внешней и внутренней безопасности. И что тоже важно, такой «мальчишник» никому не мешал, наоборот, способствовал выстраиванию вертикали власти.

Как пишет Е. Анисимов, «шутовство не мешало Ромодановскому занимать высокие места в управлении». Особую роль в стремительном взлете его сыграл Стрелецкий розыск 1698 года, где он прекрасно организовал следствие и получал важнейшие сведения о замыслах стрельцов и связях их с царевной Софьей. «Достиг этого Ромодановский благодаря открывшемуся у него пыточному таланту. Он был человек более жестокий и беспощадный, чем сам Петр. Порой царь даже выражал (возможно, показное) возмущение кровопийством «государя»». На службе в Стрелецком розыске Ромодановский, как считает исследователь, «превзошел себя». «Особая жестокость его имела объяснение: в один из критических моментов стрелецкого бунта 1698 года Ромодановский засомневался в своих действиях. Его не было видно и после разгрома мятежников под Воскресенским монастырем. Первый розыск тогда провел боярин А. С. Шеин, а не Ромодановский, что вызвало недоумение Петра Алексеевича. Он писал в Москву, что узнал о подавлении бунта, «зело радуемся, только зело мне печально и досадно на тебя, для чего сего дела в розыске не вступил. Бог тебя судит! Не так было говорено на загородном дворе в сенях». Строки письма говорят о том, что при отъезде царя с Великим посольством политический сыск был поручен Ромодановскому, а он возложенную миссию не оправдал, и испугался? и выжидал. По этому поводу Петр писал ему: «Я не знаю, откуды на вас такой страх бабей».

Но когда мятеж окончательно был подавлен, а Петр срочно вернулся домой, Ромодановский стремился сделать все, чтобы загладить свою оплошность и странную растерянность. Это, скорее всего, было какое-то временное помутнение, непонятный страх. Однако царь всегда помнил об этом. В июле 1698 года Петр Алексеевич писал Ромодановскому о деле одного из стрельцов, который бььп запытан до смерти. Царь решил для себя, что Ромодановский не случайно избавился от свидетеля: «И в том суди тебя Бог, что ты, не боясь его, хочешь воровство это замять». Взволнованный сыс-карь отписал, что обвинения в «норовлении воровству» неосновательны и что он-де всегда оставался «верным рабом и прочее». Думается, что он оставался честным перед царем и, «испив крови», расслабился. А мысль, что его подозревают в неверности, „добавляла Ромодановскому служебного рвения, что государю, собственно, и было нужно"»[235].

Этому можно найти подтверждение и у О. Чайковской, считавшей, что если вначале помощники Ромодановского, расследуя дело, выезжали на место, то с течением времени их начальник стал давать распоряжения другим приказам, а через них и местным властям, произвести то или иное следственное действие: разыскать и доставить беглеца, произвести аресты или обыски (не могу согласиться только с тем, что «а таким обыскам подвергались целые кварталы и улицы, целые деревни, какой-нибудь монастырь целиком или какой-нибудь полк целиком»; «зачисток» тогда все же не было), и распоряжения Ромодановского выполнялись беспрекословно. Затем он сделал еще один важный шаг — стал отдавать распоряжения местным властям непосредственно, в частности, приказным избам, не обращаясь к их московскому начальству[236].

То есть, несмотря на отдельные «проколы» Ромодановский и его команда все продолжали набирать силу[237].

Мало того, современных исследователей «поражает редкая для тех времен быстрота и слаженность его работы; не успел какой-нибудь несчастный с дыбы простонать чье-либо имя — и уже мчался нарочный с приказом: арестовать»[238].

Но чему удивляться — «безопасность» для российских чиновников всегда оставалась «приоритетным» направлением деятельности. В «жертву» ей всегда бросались и время, и решение иных задач, ну и прочее.

И летели из Москвы «от Ромодановского во все концы страны… „нарочные посыльные", как правило, то были солдаты, а порою и гвардейские офицеры Преображенского полка. Вот одно из распоряжений Ромодановского: разыскать скрывшегося от следствия знаменитого народного проповедника Григория Талицкого. Сыщики, разосланные по стране, должны были искать „по городам и по селам, и по монастырям, и по приходским церквам, и по рыбным ловлям, и на кораблях, и на карбусах, и на мелких судах, и во всяких местах, всякими мерами", казалось бы, иголка в стоге сена? Талицкий был найден примерно через месяц, это при тогдашних-то дорогах и тогдашних транспортных средствах»[239].

Ромодановскому все казалось мало, он «добился нового важного указа, который обязывал не только государственных должностных лиц — приказных судей, городовых воевод и т. д., но и помещиков, и монастырские власти: „таких людей, которые учнут за собой сказывать государево слово и дело, присылать к Москве, не расспрашивая" и передавать непосредственно в Преображенский приказ „к стольнику, ко князю Федору Юрьевичу Ромодановскому". Нарушение этого указа влекло за собой различные кары: выговоры и штрафы (даже если речь шла о воеводах), а дьяк Ярославской приказной избы по приказу Ромодановского был бит батогами»[240].

Как видно из сказанного, Ромодановский подминал под себя не только обывателей, перед ним трепетал весь административный аппарат: не могли спокойно ночью спать и простой писарь, и сам воевода. Доставалось «на орехи» и духовенству, правда здесь «кесарь» действовал предельно осторожно, понимая, что церковь есть особый государственный институт, обладающий не только мирской властью, но воздействием на души своих прихожан, в том числе и высокого звания. И быть преданным анафеме, даже такому монстру как Ромодановский, не хотелось. Чреватость конфликта с православной церковью была налицо, и никто не желал играть с огнем[241].

«Положение Приказа ничуть не изменилось с административными реформами Петра, возникновением губернского деления, коллегий и Сената, — пишет далее Чайковская. — Когда новорожденная Юстиц-коллегия, ведению которой подлежали все суды, попыталась вмешаться в деятельность Приказа, то есть самого могущественного судебного учреждения, сделать это ей не дали. Материалы дел, которые вел Приказ, не выдавались никому без именного царского указа. Действовать вопреки указу позволил себе киевский губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын, один из самых образованных людей тогдашней России, человек сильного ума и огромного достоинства. Когда к нему привели арестованных по «слову и делу», он счел необходимым, прежде чем отправить их в Москву, самому их допросить. Ромодановский тотчас устроил громкий скандал, отказался принять арестантов „для того, что киевский губернатор колодников разыскивал, а по указу теми колодниками не токмо разыскивать, а роспрашивать не велено", и потребовал, чтобы Сенат призвал губернатора к порядку. Ответ не заставил себя ждать. Петр подтвердил указ 1702 года: губернаторам разрешалось допрашивать изветчика только о том, какого рода извет он собирается сделать, и если речь идет о государевом деле, обязан, „не расспрашивая, оковав руки и ноги, присылать в Москву, в Преображенский приказ немедленно"»[242].

В середине 1710-х годов Преображенский приказ перестал быть единственным органом сыска (часть сыскных дел перешла к «маэорским канцеляриям» и к Тайной канцелярии), Ф. Ю. Ромодановский до самой своей смерти оставался «главным палачом державы». В 1717 году с ним в конфликт вступила Юстиц-коллегия по причине того, что Ромодановский считал политический сыск делом исключительно своей «вотчины». После смерти место Ф. Ю. Ромодановского занял его сын Иван, который подал царю челобитную. «Со всегорестными слезами о конечном сиротстве» просил его не оставить милостями, а главное — батюшкиным служебным «наследством». Но Ромодановский-младший не просчитал ситуацию: «во время его судейства шли непрерывные реорганизации, у кормила власти постоянно менялись люди, и в 1728 году, под предлогом болезни, он ушел в отставку. В 1729 году сам Преображенский приказ был распушен, хотя его помещение использовалось с теми же целями лет восемьдесят»[243].

Кто же занял место страшного Преображенского приказа? Вот что пишут об этом современные историки. «Во второй половине 1710-х годов важное место в системе политического сыска заняли так называемые маэорские розыскные канцелярии, которые так именовались из-за того, что во главе них стояли майоры гвардии. Они ведали каким-либо конкретным розыскным делом по личному поручению царя. Петр часто прибегал к услугам гвардейцев для самых разных поручений. Канцелярии майоров (а их насчитывалось двенадцать) по своей сути были временными следственными комиссиями, похожими на сыскные приказы XVII века. Подчас, они, начав с одного дела, быстро разрастались в целое учреждение со штатом приказных и обширным делопроизводством. Майорские канцелярии занимались преимущественно делами по «третьему пункту» («кража государственного интереса», «похищения казны»), а также другими должностными преступлениями. Но царь часто передавал майорам и политические дела. Майорским канцеляриям предоставлялись значительные права проводить весь цикл расследования (допросы, очные ставки, пытки) и готовить проекты приговоров. Царь был в курсе дел канцелярий и направлял весь ход расследования в них. К 1724 году Петр, завершая государственную реформу, решил ликвидировать ставшие уже ненужными маэорские канцелярии. Указ об этом был издан 22 января 1724 года. Чуть раньше Петр решил прикрыть и Канцелярию тайных розыскных дел»[244].

Неужели Петр «проникся» либеральным духом и был готов отказаться от каких-либо спецслужб, дабы предстать перед собственными гражданами в роли «царя-освободителя»? Нет, конечно[245].

Напомним, что «канцелярия тайных розыскных дел, более известная как Тайная канцелярия, возникла в начале расследования дела царевича Алексея[...]. 4 февраля 1718 года Петр продиктовал П. А. Толстому «пункты» для первого допроса сына-преступника. Позже именно к Толстому и стала сходиться вся информация по начатому розыску. Вокруг него, типичного петровского порученца, сложился штат приказных новой, но весьма похожей на майорские, розыскной канцелярии, хотя до самого переезда в Петербург весной 1718 года ведомство Толстого канцелярией не называлось. Иначе говоря, розыск по делу царевича Алексея поначалу был личным поручением Толстому, точно так же, как раньше по заданию Петра А. Д. Меншиков вел Кикинское дело, которое было частью следствия по делу Алексея. Выбор Петра Андреевича Толстого на роль руководителя розыска по делу царевича можно объяснить тем, что он до этого блестяще провел операцию по возвращению из-за границы блудного царского сына. Возможно, Толстой, желая выслужиться, сам напросился на это поручение царя. В Италии, где Толстой настиг царевича, он сумел уговорить Алексея вернуться домой, причем сделал это не без обмана. Не случайно привлеченный по делу царевича Иван Нарышкин Толстого «называл Иудою, он-де царевича обманул и выманил». После успешной миссии в Италии царь поручил Толстому уже расследование дела о побеге царевича. До этой истории Толстой не входил в круг ближайших сподвижников Петра. В молодости он принадлежал к враждебной Петру группировке Милославских, но потом сумел заслужить доверие царя и добиться для себя ответственных поручений, что было нелегко: Петр был недоверчив, и никто из родственников и сторонников Милославских — заклятых врагов молодого царя при нем карьеры не сделал. Один только Толстой сумел преодолеть инерцию недоверия царя.

Тайная канцелярия как учреждение появилась на свет в Петропавловской крепости и была типичной временной розыскной комиссией. Толстой быстро составил штат учреждения из шести-девяти подьячих разных приказов и канцелярий. Им обещали, что работа их в канцелярии будет временной, до «скончания дела» Алексея. По устройству канцелярия была похожа на приказное учреждение с по-вытьями — отделениями во главе со старыми подьячими. Вместе с Толстым в качестве его помощников, которых позже стали называть «асессорами», заседали старшие гвардейские офицеры А. И. Ушаков, Г. Г. Скорняков-Писарев и И. И. Бутурлин. Никаких регламентов, инструкций о работе Канцелярии не существовало. В принципе закрытие Тайной канцелярии было предрешено смертью царевича Алексея 26 июня 1718 года. Через несколько дней после этого Толстой постановил отправить обратно в Москву на прежнюю работу дьяка Тимофея Пале-хина, который был „взят к тайным розыскным делам… которые дела ныне произошли к окончанию"»[246].

Но даже после того, как Толстой выполнил все щекотливые поручения Петра, Тайная канцелярия не была распущена. Для ее работы дела всегда находились, и работы было хоть отбавляй[247]. Так, 8 августа 1718 года с борта боевого корабля царь писал Толстому: «Мой господин! Понеже явились в краже магазейнов ниже именованные, того ради, сыскав их, возьми за караул». Далее император в подробности расписывал, где искать «воров», как вести следствие, какие ставить вопросы, и прочее[248].

Е. Анисимов отмечает, что с «образованием Тайной канцелярии наметилось географическое распределение дел между ею и Преображенским: колодников по Петербургу и окрестностям велели присылать в Тайную, а из Москвы и центральных губерний России — в Преображенский приказ, который стал называться канцелярией. В 1718 году в Москве А. И. Ушаков создал, по заданию Петра, филиал Тайной канцелярии — ее Контору, которая разместилась на Потешном дворе в Преображенском. Деление сыска на два ведомства оказалось временным. Осуществляя реформу управления, Петр предполагал передать политический сыск Сенату. 15 января 1724 года царь указал: „Следующиеся в Тайной розыскной канцелярии дела важные решить, а вновь, подобно прежде бывшим (колодников и дел), присылаемых ни откуда не примать, понеже оставшиеся за решением дела отослать в Правительствующий Сенат и с подьячими... Царь хотел усилить в Москве значение филиала Сената — Московской Сенатской конторы. Она воспроизводила структуру «большого» Сената в Петербурге. Преображенская канцелярия должна была, по примеру Тайной канцелярии в Петербурге, перешедшей в Сенат, стать Конторой розыскных дел Московской конторы Сената. Однако реорганизацию сыска по плану царя из-за его смерти в 1725 году так и не провели. Думаю, что в неисполнении указа царя виноваты сами сенаторы, которые тянули с приемом бумаг от Тайной канцелярии и явно не желали взваливать на свои плечи новое и очень сложное поручение. Петр же, занятый другими делами, их не понукал, да к тому же и сам был непоследователен — приказывал вести в канцелярии новые дела»[249].

А, может быть, царь, составив распоряжение о реорганизации политического сыска, передумал заниматься этим делом в силу каких только ему понятных причин? Быть может, Петру Алексеевичу, как натуре деятельной, хотелось, чтобы реформированию подверглась каждая клеточка государственного механизма, но такой монстр, как спецслужбы — его вполне устраивал и в первозданном виде? Что могло не понравиться, например, царю в самой механике политического дела: оно «всегда начиналось с извета (доноса). То мог быть чей-то подслушанный разговор, чье-то слово, вырвавшееся в минуту раздражения, даже чья-то шутка; главным доказательством вины считалось собственное признание обвиняемого, главным методом расследования — пытка. Если Уложение царя Алексея Михайловича ее как-то ограничивало, то в петровских застенках она была безгранична — пытали до тех пор, пока не сознается; когда несчастный, наконец «сознавался», его пытали снова, требуя, чтобы назвал сообщников, а когда полуживой он с дыбы выкрикивал чьи-то имена, названных тотчас хватали — и политическое дело разрасталось. Тут работали профессионалы, у них были специально разработанные инструкции: рекомендовалось, например, прерывать пытку, чтобы дать ранам затянуться: истязание по затянувшимся ранам было уже вовсе непереносимо. Многие умирали на пытке, а оправдательных приговоров Приказ практически не знал. Если не казнили смертью, то увечили, клеймили (порохом, который поджигали на лице по форме клейма, чтобы навечно держалось) и ссылали на каторгу — всегда вместе с семьей — в разные концы страны, чаше на Север, а всего чаше в Сибирь. Сосланные шли пешком сотни верст (и умирали в пути). Шли немые, безносые (если не смертная казнь, то урезание языка, вырывание ноздрей), искалеченные кнутом, шли вместе с малыми детьми и стариками. Шли, пугая своим видом жителей городов и деревень, мимо которых проходили»[250].

Все по принципу: «Вор должен сидеть в тюрьме!»

* * *

И еще один аспект, который нами уже подымался, но требующий более подробного разбора: взаимоотношения сыскных политических структур и православной церкви. Здесь центральную роль во времена Петра Алексеевича играл Феофан Прокопович, государственный и церковный деятель, писатель и поэт, глава Ученой дружины, обладавший даром реформатора: он обосновал замену патриаршества Синодом, составил церковный труд «Духовный регламент», но и сыграл «зловещую роль» в преследовании старообрядцев. Был одним из первых лиц в организации Академии наук, завел при своем доме школу для сирот, писал лирические стихи на русском, латинском и польском языках, ввел в употребление слово «россиянин», рассчитывая, таким образом, способствовать ассимиляции многочисленных иностранцев, привлекавшихся на русскую службу.

Полный «джентльменский набор»[251].

Но историки подходят к этой личности сдержанно и прозаично:

«Во многом история взаимоотношений церковных и сыскных органов отражала то положение, в котором находилась церковь в самодержавной России со времен Московской Руси. А эти взаимоотношения сводились к полному подчинению церкви светскому государству. Сам процесс такого подчинения — характернейшая черта в развитии многих народов и стран. Но в России он приобрел особо уродливые черты, превратил церковь в государственную контору, полностью подчиненную и зависимую от воли самодержца. […] Священник рассматривался властью как должностное лицо, которое служит государству наряду с другими чиновниками, обязан принимать изветы. В указе 1737 года о доносах на возможных поджигателей сельский священник назван в одном ряду с дворцовыми и иными приказчиками, которым деревенский изветчик должен был в первую очередь сообщить о своих подозрениях. Священники действовали как помощники следователей: увещевали подследственных, исповедовали колодников, а потом тщательно отчитывались в этом в Тайной канцелярии. Обычно роль следователей в рясе исполняли проверенные… попы из Петропавловского собора. Даже в 1773 году для «увещевания и исповеди» в Казанскую секретную комиссию о восстании Пугачева был откомандирован протопоп Петропавловского собора Андрей Федоров»[252]. (Последний факт, с точки зрения времени, это уже достаточно серьезное отступление от рассматриваемой проблемы. Но. думается, автор прав: такие параллели более чем полезны.)

Интересные факты: сами священники брали на себя функции не только добровольных доносчиков, но и таких же добровольных следователей. Последние свидетели-священники оказывались, как видим, даже в большей степени профессионалами, чем те, которых подбирал в свое ведомство Ромодановский. Ну, что же, для России такая вещь — священники как следователи спецслужб — не вызывает удивления. Конформизм проявлялся во всех срезах общества и уж тем более в священнической среде, которая, пожалуй, ближе всех стояла к российскому высшему свету.

А потому, как правило, люди в рясе не могли остаться в стороне от участия в важнейших политических процессах. «Они становились подследственными (изветчиками, ответчиками, свидетелями). Их пытали, казнили, как и любого из подданных государя. При этом светская власть грубо вторгалась в сферу компетенции церкви, мало считаясь с мнением православных иерархов. И в рассматриваемое время это было нормой. Когда в 1703 году были арестованы дьякон Иесей Шоша и монах Симонова монастыря Петр Конархист за сочинение «непристойной тетради», то Ф. Ю. Ромодановский отослал преступников в Духовный приказ с указанием расстричь их и наказать Стефан Яворский признал вину Конархиста не столь великой и отпустил его в Симонов монастырь, а более виноватого Шошу сослал на покаяние в Соловецкий монастырь. Узнав об этом мягком, на его взгляд, приговоре, Ромодановский распорядился пересмотреть решение местоблюстителя патриаршего престола и сослать Шошу не просто на покаяние, а в «монастырские жестокие труды» на Соловки, а Конархиста отправил в не менее суровое место — Кириллов монастырь»[253].

Задержим внимание на этой фразе «это было нормой». Но нормой было и вмешательство церкви в светскую жизнь, обвинения, выдвигаемые иерархами по отношению к отдельным гражданам, откровенное «наускивание» политического сыска на своих оппонентов из той же светской среды.

А уж упрятать обвиненных порой в мифических грехах церкви было куда. Интересно, существовала ли при русской православной церкви некая структура подобная, например, Преображенскому приказу. Может быть, и существовала. Но, в принципе, и на «свет», и на церковь хватало одних «преображенцев», которые, как правило, и не собирались прислушиваться к возражениям духовных пастырей. Так, в 1725 году был подвергнут аресту архимандрит Иона Сапникеев. Синод выразил недовольство: «Знатные духовные персоны арестуются иногда по подозрениям и доносам людей, не заслуживающих доверия, от чего не только бывает им немалая тягость, но здравию и чести повреждение». Обращение это осталось без ответа: Иона на свободу не вышел. «Единственной уступкой служителям культа было соблюдение правила, запрещающего пытать священнослужителя. Но это затрудение сыском преодолевалось легко. Тайная канцелярия попросту требовала от Синода прислать попа для расстрижения преступника — священника или монаха («обнажение от монашества»), Процедура эта занимала несколько минут, и с этого момента священник или монах, которому срезали волосы и обрили лицо, становился «распопом», «расстригой», причем бывшему монаху возвращали его мирское имя («И вышеозначенной монах Иоаким… при обнажении сказал, что в бельцах было имя ему Иаков Ведениктов сын», и дверь в застенок для него была широко открыта: «О нем объявить в Синоде… и когда с него то [сан] сымут, указал Е. в. накрепко пытать». Так распорядился Петр I об архимандрите Гедеоне. Естественно, что приговоры сыскных и иных органов государства о лишении сана и наказании церковников подлежали обязательному исполнению Синодом, хотя ему часто разрешали определить место заточения. Можно было считать милостью, если государь позволял наказать преступника, не расстригая его, или отдавал его в руки церковного суда»[254].

Как видим, последнее слово в споре между политическим сыском и церковью (которая всеми силами стремилась удерживать за собой государственную и общественную значимость) оставалось за императором, который, стоя над схваткой, все же как опытный кукловод вовремя дергал за все веревочки, правильно расставляя акценты. (Правильно, конечно, исходя из собственных интересов, даже если они не совпадали с интересами спецслужб.)

Но Петр, как нам кажется, переигрывал, и в последние годы жизни это было особенно заметно. Спецслужбы потихоньку подминали под себя все общество, все его слои. Это грозило большими опасностями, как для обывателей, так и для самого императора: его могли попросту «отодвинуть» в сторону (учитывая, что здоровье подводило его все чаше и чаще, а наследников он так и не назначил).

Петр Алексеевич мог бы опереться в случае необходимости на ту же православную церковь, которая в состоянии была довести всю «правду» до паствы. Но… «За покорность церковников светская власть платила сторицей — без ее гигантской силы и могущества официальная церковь никогда бы не справилась со старообрядчеством. А именно старообрядцы признавались церковью заклятыми врагами, недостойными пощады. Горделивое утверждение некоторых отечественных историков о том, что в России XVII–XVIII веков не было ужасов инквизиции Западной Европы, требует значительных оговорок. Действительно, церковных судов, подобных инквизиции католической церкви, у нас не было. Но их роль исправно исполняли органы политического сыска, как и все государство, взявшее на себя функции защиты православной веры в ее единственной официальной версии. В России не было такого количества костров для еретиков, как в Западной Европе, но их заменяли гари, к которым своими грубыми, бесчеловечными методами официальная церковь и власти понуждали старообрядцев. Законодательство о старообрядцах имело неуклонную тенденцию к ужесточению, что видно как по принятым законам конца XVII — первой половины XVIII века, так и по проекту Соборного уложения 1700–1703 годов. На старообрядцев, как на диких зверей, устраивались в лесах многолюдные облавы. Конец XVII — первая половина XVIII веков прошли под знаком [...] тотального преследования старообрядцев. Своей бескомпромиссностью, жестокостью в многолетней борьбе с «расколом» официальная церковь способствовала, в сущности, подлинному расколу русского общества, превращению его части в париев и одновременно к отторжению от официальной церкви верующих народных масс, втайне симпатизировавших старообрядческим мученикам. Вместе с тем наступление на раскольников как врагов веры и государства вело к усилению фанатизма старообрядчества, к идейному застою, окрашенному эсхатологическими цветами ожидания конца света»[255].

Да, старообрядцы при Петре Алексеевиче были возведены в ранг настоящих изгоев общества. Церковь (вернее та ее часть, которая шла на компромисс со спецслужбами) и политический сыск развернули настоящий геноцид (иное слово и характеристику подобрать сложно) против тех, кто общался с Богом не как все. Их унижали, оскорбляли, поносили на каждом углу. Их хотели не просто изничтожить (в том числе и физически), а стереть о них память, сделать так, чтобы такое понятие, как «старообрядец», «раскольник» навсегда исчезло из лексикона. Отсюда и те страсти, которые сопровождали преследования староверов[256].

Не знаю, насколько полно был проинформирован о жестокостях сам Петр Алексеевич. Но, думается, что это не так уж и важно. Почему? Да потому, что даже гибель одного человека в этой борьбе перечеркивала все поставленные цели. Но кто в России считался со смертью обывателя? Как говорится, «умер Максим, и черт с ним…»

Мало того, Петру Алексеевичу удалось «взрастить» лидеров антистароверческого движения: «…три церковных иерарха: архиепископ Нижегородский Питирим, Феофан Прокопович и Феодосий Яновский. Они особенно тесно сотрудничали с политическим сыском. Питирим был настоящим фанатиком борьбы с расколом. Он пытался одолеть старцев в религиозной дискуссии, которая сочеталась с шантажом и угрозами, умело вносил смуту в их среду, вылавливал наиболее авторитетных старцев, отправлял их в Петербург на допросы в Тайную канцелярию и Синод. Да и сам Священный Синод почти с первого дня работы в 1721 году стал фактически филиалом Тайной канцелярии. Феодосий был близким приятелем Толстого и Ушакова. В Синоде была оборудована тюрьма с колодничьими палатами, где людей держали столь же сурово, как в Петропавловской крепости: в оковах, в голоде, темноте и холоде. Была тюрьма и в Александро-Невском монастыре. Сюда, в эту подлинную вотчину Феодосия, привозили церковников, заявивших «слово и дело» или обвиненных в «непристойных словах». Здесь Феодосий и его подчиненные допрашивали их, а потом отсылали Толстому. Одновременно из Тайной канцелярии к Феодосию присылали пытанных в застенке и раскаявшихся раскольников. Феодосий должен был установить, насколько искренним было раскаяние этих, не выдержавших мучений людей, и затем сообщал об этом Толстому»[257].

Вот и «недостающее звено» в структуре Тайной канцелярии, это — Синод, со всей сопровождающей политический сыск атрибутикой: тюрьмы, пыточные камеры, дознаватели и прочее. Налицо была и тесная связь, и взаимодействие двух «спецслужб» на поприще борьбы с «врагами внутренними»[258].

Вот, например, — сюжет, приводимый в литературе:

«В деле некоего священника Якова Семенова (1720 год) сохранилась бумага Феодосия, которую он сообщил […] в Тайную канцелярию; „Он, поп, в бытность в Москве, будучи в расколе, действовал по старопечатным книгам…и за такое его дерзновение, ежели не касается до него какое государственное дело, надлежит его, с наказанием сослать в Соловецкий монастырь в земляную тюрьму для покаяния и быть ему до кончины жизни неисходно". Тайная канцелярия так бы и поступила, если бы колодник вскоре не умер в тюрьме. После ссылки и заточения самого Феодосия в 1725 году, к чему приложил руку Феофан Прокопович, последний занял место не только главы Синода, но и ближайшего сподвижника А. И. Ушакова в делах веры. До самой своей смерти в 1736 году, Феофан тесно сотрудничал с сыском. Он давал отзывы на изъятые у врагов церкви сочинения, участвовал в допросах, писал доносы. Он давал Ушакову советы по делам веры. В 1734 году Феофан долго увещевал старца Паф-нутия, читая ему священные книги и пытаясь вступить с ним в беседу, но Пафнутий «наложил на свои уста печать молчания, не отвечал ни слова и только по временам изображал на себе крест сложением большаго с двумя меньшими перстами». Увещевание проходило в присутствии секретаря Тайной канцелярии, Пафнутия спрашивали о скитах старообрядцев и их жителях. Не достигнув цели, Феофан рекомендовал Ушакову поручить беседу со старцем архиепископу Питириму, но и этот опытный церковный следователь успеха не добился. Старца увезли вновь в Тайную канцелярию и после допросов приговорили в 1736 году к битью кнутом и ссылке на каторгу». (А сколько всего существовало в России в те времена подобных Феофанов. Мало того, они страдали явным душевным расстройством: даже заполучив от властей наказание за несовершенные проступки, доказав свою невиновность, они продолжали верой и правдой служить тем, кто еще недавно их преследовал. Настоящий душевный мазохизм[259].) Но продолжим знакомство с судьбой Феофана и ему подобных:

«Как и Феодосий, Феофан не только боролся, рука об руку с Толстым и Ушаковым за чистоту веры, но и использовал могучую силу политического сыска для расправы со своими конкурентами в управлении церковью. Жизнь великого грешника Феофана проходила в писании доносов, ответов на «пункты». Феофан был умнее, изворотливее и удачливее Феодосия и кончил жизнь свою не как Феодосий в запечатанной подземной камере, а в собственном доме в Петербурге. И хотя после смерти Феофана в церкви не осталось таких, как он, умных, «пронырливых» и жестоких инквизиторов, дело, которое было начато Никоном, подхвачено Питиримом, Феодосием и Феофаном, продолжили чиновники специального Сыскного приказа, который к середине XVIII века исполнял роль инквизиторского филиала Тайной канцелярии. Сюда передавали из Тайной канцелярии упорствующих в своих убеждениях старообрядцев «для изыскания истины пытками». В приказе была налажена целая система мучений людей. Старообрядец либо там погибал, либо выходил из него раскаявшимся в своих убеждениях изгоем и калекой. Пытки в приказе были очень жестокие. Приведу несколько примеров. Дмитрий Белов был пытан 13 апреля 1752 года (50 ударов), 6 ноября 1752 года (35 ударов), 18 января 1753 года за отказ признать свою ересь получил 35 ударов. При этом у дыбы стоял священник и увещевал вернуться к церкви. Так было и с 60-летним каменщиком Яковом Куприяновым, которого в 1752 году пытали и на первой пытке дали 90 ударов кнута, а на второй — 70 ударов. На третьей пытке несчастный получил 100 ударов! Несмотря на эти мучения, Куприянов от старообрядства не отрекся. Его приговорили сначала к сожжению, но потом били кнутом и сослали в Рогервик — известно, что раскольников в Сибирь, боясь их побегов, не ссылали. Упорствующий в расколе дворцовый 70-летний крестьянин Полуехт Никитин был настоящим борцом за то, что теперь называют свободой совести. В 1747 году он выдержал две пытки, на которых получил 73 удара кнутом, но по-прежнему утверж дал: „Будь-де воля Божия, а до души моей никому дела нет и никто отвечать не будет"»[260].

* * *

Итак, подводя черту и под правлением Петра Великого вообще, и под действием в этот период специальных служб, стоит отметить, что русский император ставил перед собой и перед своими приближенными (в том числе и руководители разведки и сыска) просто глобальные задачи:

— Россия должна стать сильной сухопутной страной в Европе, и влияние ее на Запад должно быть определ я ющим;

— Россия должна стать «притягательным центром» для всех славянских народов. А это означало и влияние на Востоке, где славянская община была в те времена сильна;

— Россия должна добиться выхода к Черному и Средиземному морям, где она могла столкнуться с Австрией.

— Россия должна была превратиться в жестко централизованное государство, на охране интересов которого стоят спецслужбы.

Отсюда и отличительная черта российских спецслужб — широкие масштабы работ. Впервые в истории России спецслужбы распространяют свое влияние и на всю Россию, и на всю Европу, и на большую часть Азии.

Второй отличительной чертой спецслужб при Петре Алексеевиче была их активность. Русский царь никогда не ограничивался только одной информацией. Спецслужбы использовали очень разнообразные агентурные комбинации и применяли агентурные контрмеры.

Впервые, во времена Петра Алексеевича была поставлена задача борьбы с дезинформацией, клеветой, лжесвидетельством. Петр требовал от русских спецслужб тщательной разработки, проверки и критического подхода к всякого рода доносам.

В 1715 году царь Петр приказывает не обращать внимания на анонимные письма. Любую анонимку он приказывал сжигать, не читая, «понеже многим являются подметные письма, в которых большая часть воровских и раскольнических вымышлений, которыми под видом добродетели яд свой наливают»[261].

А за четырнадцать лет до того Петр Алексеевич подписал указ «о казнении смертной казнью ложных свидетелей».

При Петре Великом спецслужбы использовали и всю совокупность научных достижений. Так, в переписке Петра с Головкиным за 1706 год содержалось сообщение последнего, что, так как секретарь фельдмаршала Огильви — некий Пейч заподозрен в написании подметных писем, то в целях разработки Пейча его переписка и подметные письма были подвергнуты настоящей научной экспертизе.

Экспертиза включала в себя следующие этапы: письма были предъявлены трем группам «экспертов»:

а) писарям, присланным гетманом Мазепой;

б) двум ученым монахам из Киево-Печерского монастыря;

в) двум монахам из Братского монастыря.

Все группы исследовали письма раздельно и дали отдельные заключения.

Так, в этих аспектах, как и во многих других. Петр уловил тенденцию провидчески[262].

Глава V

ОТ ЕКАТЕРИНЫ ДО ЕКАТЕРИНЫ: СПЕЦСЛУЖБЫ ВСЕГДА НАЧЕКУ

Январь 1725 года выдался суровым, но россияне, кажется, и не замечали холода. Им было не до этого: 25-го числа скончался, скоропостижно, император Петр Великий. На престол взошла императрица Екатерина I.

Перемен не ждали: Тайная канцелярия продолжала работать, в частности, по делу монаха Самуила Выморокова. Следствие продолжалось до лета 1725 года, а в августе императрица подписала приговор.

Тогда же Екатерина ознакомилась с подробностями дела Феодосия Яновского и Родышевского (подробности этих дел царице докладывал сам Иван Ромодановский).

Летом 1726 года Петербург и Москву потрясло из ряда вон выходящее событие. Указом от 28 мая 1726 г. императрица Екатерина I положила конец существованию Тайной канцелярии (Канцелярии тайных дел). Следственные дела из Петербурга поступили в Москву, в Преображенский приказ и тем самым «политический розыск российской империи вновь был консолидирован»[263].

По мнению исследователей, «здравый смысл подсказывал необходимость создания организации, способной оперативно проводить политический сыск в столице. При тогдашнем уровне развития связи, находясь в Москве, немыслимо было заниматься расследованиями петербургских дел. Попытки вменить политический розыск Сенату и Верховному тайному совету следует признать крайне неудачными: заседавшие там знатные дворяне техники розыска не знали и знать не хотели по причине недостойности этого занятия. Поэтому уже через пять лет, в 1731 году, новая императрица Анна Иоанновна восстановила Тайную канцелярию. Полное название этого сыскного учреждения выглядело следующим образом: «Тайная розыскных дел канцелярия». В момент организации этого ведомства императрица и ее двор находились в Москве, но уже в 1732 году они переехали в Санкт-Петербург; вслед за ними туда же отправилась и Тайная канцелярия. Возглавил ее Андрей Иванович Ушаков, полковник лейб-гвардии Семеновского полка и генерал-адъютант. Московским отделением Тайной канцелярии заведовал С. А. Салтыков, списочный состав обоих отделений на 1732 год был весьма невелик — 21 канцелярист и 2 секретаря. Генерал Ушаков скончался в 1747 году, тогда же его место занял И. И. Шувалов»[264].

Итак, недолгое правление вдовствующей императрицы Екатерины I привнесло в российскую действительность серьезное сокращение числа спецслужб, отслеживающих политическую ситуацию. Однако Анна Иоанновна (с большими трудностями вступившая на русский престол) восстановила status quo, «уравновесив» количество спецслужб. Стоит отметить, однако, что количество сотрудников Тайной канцелярии было весьма скромным. Но, видимо, их хватало для наблюдения, арестов, обысков, следствия и доведения дел до суда[265].

Чем же объяснить поступок Екатерины, которая по сути дела, перечеркнула все то, что сделал ее неугомонный муж?

Скорее всего, царица, попав под влияние А. Д. Меншикова, выполняла почти все его прихоти, в том числе и просьбу, распустить Тайную канцелярию. Меншиков явно боялся, что люди из этого «ведомства» могут оказаться в числе его противников по внутриполитической борьбе, а потому их следовало нейтрализовать. И способ — указ императрицы — безотказный.

Но смерть Екатерины 1, приход к власти Петра II, арест Меншикова, его ссылка, скоропостижная смерть совсем молодого императора, восхождение «на вершину» Анны Иоанновны — все это изменило ситуацию и в стране, и на арене борьбы между различными политическими группировками (спецслужбы играли в этом противостоянии не последнюю роль)[266].

Считается, что «деятельность Тайной канцелярии сделалась неотъемлемым элементом высшей государственной политики. В течение трех десятилетий (1731–1761 годы) вмешательство этого инструмента политического розыска не раз коренным образом меняло расстановку сил при дворах властителей Российской империи: «Дело Артемия Волынского и „новой“ русской партии», «дело Наталии Лопухиной», «дело Долгоруких», «дело Егора Столетова» и прочие — все эти этапные расследования Тайной канцелярии невообразимым и подчас совершенно неожиданным образом сказывались не только на судьбах отдельных влиятельных персон, но и на реализации глобальных политических проектов»[267].

Да, последнее замечание более чем справедливо: такие дела, как следствие и суд над одним из первых лиц исполнительной власти России не могли не «откликнуться» на обстановке в стране в целом. Да и дело Долгоруких сыграло на руку определенной политической группировке, которая вела ожесточенную борьбу за власть. И, как видим, политический сыск вмешивался в самые настоящие политические распри, идущие на российской «арене». Таким образом, они утрачивали свой «имидж» — борцов с врагом внешним и внутренним, и постепенно, но верно превращались в политических марионеток.

Отсюда и изменения, происходившие в механике деятельности спецслужб. «В процессе совершенствования методов работы политического сыска Империи оттачивалась и техника ведения «интенсивного допроса», то есть допроса, связанного с целенаправленным физическим воздействием на допрашиваемого либо угрозой такового в целях понуждения последнего к раскрытию утаиваемой информации. В разных странах техника подобных допросов рознилась порой довольно заметно; нельзя не признать, что на ее формирование оказывали влияние самобытные черты того или иного народа»[268]. Думается, однако, что «самобытные черты того или иного народа» здесь ни при чем. Изменялась роль разведки и контрразведки, ее задачи, цели, а значит и подходы к достижению оных. И здесь уже никто не чурался самых жестких мер в деле добычи информации или в деле уничтожения того или иного деятеля.

Для оценки специфических черт российской следственной практики не следует сбрасывать со счетов ее двоякий характер: «с одной стороны, экзекуционные процедуры осуществлялись на этапе предварительного следствия (в той же самой Тайной канцелярии, хотя и не только там), с другой — на этапе исполнения судебного приговора. В обоих случаях наказания могли быть очень схожими (например, порка), но цели они преследовали совершенно различные: экзекуция во время следствия побуждала к даче правдивых показаний, а во время исполнения судебного приговора она означала «общественное воздаяние» преступнику, то есть являлась местью»[269].

Представляется, что это все же частности: порка всегда оставалась поркой, то есть чем-то унизительным, ущемляющим человеческое достоинство. И не важно, когда происходила порка — во время следствия или во время исполнения решения суда. А «общественное воздаяние» или «дача правдивых показаний» — это обыкновенная казуистика. Не более того[270]. Однако «применение пытки в России имело несколько самобытных норм, которые нельзя было наблюдать в прочих странах. Одна из таких норм нашла свое выражение в пословице: «Доносчику — первый кнут». Смысл этого правила сводился к следующему: если обвиненный не признавал сразу же все пункты доноса, то такой донос рассматривался как ложный и допросу «с пристрастием» подвергался автор доноса. [Да, пожалуй, подобный подход был возможен только в России] Именно он должен был под пыткой доказать обоснованность собственных обвинений, и если это ему удавалось, то только после этого оговоренное им лицо превращалось в обвиняемого. Практический смысл этой правовой «нормы», по мнению ряда исследователей, «очевиден: она страховала от напрасных оговоров и заставляла доносителя считаться с реальной угрозой собственному здоровью»[271]. Да нет, не было здесь даже намека на какую-то «страховку». Просто, как это было принято на Руси, сыскная служба била всех: и правых, и виноватых. Так — удобно, никто не в претензии, все получают «по заслугам». Можно только удивляться, как, даже в условиях столь сурового отношения к «доносчикам», последние на Руси никогда не переводились. Это была своего рода национальная игра: с помощью сыска сводить старые счеты. А чтобы избежать возможной мести, прибегали к анонимкам. Власть одной рукой боролась с ними, а другой поощряла, считая, что среди сотни анонимок и лживых доносов, быть может, и найдется одно «зерно».

Исследователи обращаются и к другой, весьма любопытной норме, которая может быть сформулирована следующим образом: «сознающегося пытать трижды». «Это правило означало необходимость трехкратного получения признаний обвиняемого. Чтобы показания были признаны достоверными, их надлежало повторить в разное время не менее трех раз без изменений. Даже незначительная корректировка показаний расценивалась следователями как новое показание, которое самим фактом своего появления обесценивало предыдущее. Эта норма должна быть признана как очень суровая. поскольку каждый допрос означал новую пытку (в ходе одного допроса обвиняемый не мог дать два показания). Подобная жестокость была отнюдь не бессмысленна. Она была призвана побуждать обвиняемого к даче правдивых показаний до того, как его начнут пытать, то есть на этапе угрозы пыткой. Обвиняемый должен был понять, что если он не признается до начала пытки, то в дальнейшем своим признанием он мучения все равно не остановит — его обязательно вызовут еще два раза и всякий раз будут пытать для подтверждения сказанного»[272]. Очень сложно и запутанно. Но позволяло не выпускать из своих цепких объятий каких-либо подозреваемых (даже тех, чьи проступки и не тянули на средней степени тяжести преступление), а вдруг послабление приведет к потере бдительности? Такое уже не раз, как мы имели возможность убедиться, происходило. Так что лучше засудить невиновного, чем выпустить на волю подозреваемого в совершении преступления (даже если его вина не доказана).

Шли годы, и «в процессе развития сыска техника допросов претерпела весьма существенные изменения. Следственный конвейер в России впервые применил Петр Великий. Это случилось при организации им «великого сыска» во время расследования обстоятельств стрелецкого мятежа 1698 года. Смысл монаршего нововведения заключался в том, что пытка обвиняемого начиналась в отсутствие следователя, так сказать в «превентивном порядке». То, как палач измывался над жертвой, никто не контролировал: следователь с писарем подходили позже для того лишь, чтобы узнать, готов ли обвиняемый дать признательные показания под запись в протокол. Петр Великий пошел на столь чудовищное попрание всех процессуальных норм и здравого смысла из-за того, что количество пыточных застенков, оборудованных для мучений стрельцов, превышало число следователей (четырнадцать и восемь, соответственно), а потому последние не могли присутствовать одновременно на всех допросах под пыткой»[273]. Это и так, и не так. Просто и следователь, и уж тем более писарь не желали «утомлять» себя «черновой работой». А следователей всегда было меньше, чем подследственных. (Быть может, только палачей в России было более чем предостаточно. Вот они-то и «развлекались» в отсутствие следователей.) А то что Петр Алексеевич пошел «на столь чудовищное попрание всех процессуальных норм и здравого смысла», так на то он и самодержец, самостоятельно определяющий, какой закон выполнять сегодня, а какой завтра[274].

«Понятно, — отмечают исследователи, — что такая методика организации допроса создавала благоприятную почву для разного рода злоупотреблений. (Еще сколько? Это добавим мы.) Историческая литература пестрит описаниями весьма мрачных деталей пыток, которым подвергались подследственные, как в петровское время, так и во времена Тайной канцелярии Анны Иоанновны. В 1736 году Василия Дмитриевича Головина пытали прикладыванием углей к открытым ранам, оставленным на спине кнутом, после чего раскаленными иглами «прочистили под ногтями». Всего через три года, в июне 1740 года, Артемию Петровичу Волынскому на допросе вырвали язык и при этом разорвали щеки до ушей. Бывший свидетелем его страданий Александр Нарышкин расплакался. Подобное калечение подследственных, лишавшее всякого смысла дальнейшие допросы, обычно осуществлялось после окончания следствия. (Но кто знал во время допросов, подходит следствие к концу или нет.) Причинение страданий обвиняемому делалось самоцелью такой пытки»[275]. Вообще, мало кто выходил из подвалов той же Тайной канцелярии, а если и удавалось избежать смерти, то на волю возвращались калеки: и физически, и морально сломленные люди[276].

Но, продолжим: «несмотря на глубокую секретность расследований, жуткие подробности допросов под пыткой все же просачивались в общество, формируя у людей весьма негативное отношение, как к самой Тайной канцелярии, так и к методам ее работы. Обеспокоенная этим императрица Елизавета Петровна в 1742 году подписала именной Указ, который фактически положил конец, как практике «следственного конвейера», так и палаческому произволу во время допроса. Этим Указом устанавливался регламент допроса под пыткой и перечислялись лица, чье присутствие считалось необходимым для проведения допроса. Императрица постоянно держала в поле зрения работу своей секретной полиции, не перепоручая другим лицам контрольные функции. Именно из доклада, подготовленного в 1755 году для представления императрице, мы знаем сегодня точный порядок проведения допроса «с пристрастием», имеем достоверные описания орудий пыток и способов их применения. Этот доклад можно назвать своего рода «квинтэссенцией» палаческого опыта, наработанного тремя десятилетиями неустанной работы заплечных дел мастеров Тайной канцелярии.

При проведении пытки считалось необходимым непосредственное присутствие в пыточной камере (т. н. застенке) следующих лиц:

а) судей (следователей), которые составляли перечень вопросов к обвиняемому (так называемые допросные пункты), а также определяли достоверность получаемых ответов на основании материалов дела;

б) секретаря суда (следственной комиссии), который составлял официальный акт (протокол) о проведенном следственном действии (допросе, очной ставке, принесении повинной, передопросе и пр.);

в) подьячего — сотрудника Тайной канцелярии, который вел в произвольной форме запись всех действий, происходящих в застенке, и дословно фиксировал все сказанное во время допроса; на основании этих записей подьячего секретарь и составлял затем свой акт, включавший наиболее существенные моменты допроса;

г) доктора, которому надлежало контролировать физическое состояние допрашиваемого и своевременно оказывать ему необходимую помощь. Запрещалось нахождение в пыточной камере любых посторонних лиц, а также солдат конвоя.

Так называемые допросные пункты, то есть перечень вопросов к обвиняемому и полученных от него ответов — прообраз современных протоколов допросов[277]. Все, как в цивилизованных западноевропейских странах.

Елизавета Петровна пошла не в отца, но в мать: она, как и ее родительница, стремилась поставить под собственный контроль действия спецслужб. Ее шаги были достаточно робкими, ограниченными, оставляющими «лазейки» для самостоятельности и самоуправства представителей политического сыска (он ведь продолжал существовать). Робость императрицы объяснялась еще и тем, что ей не на кого было опереться в противостоянии с теми политиками (в том числе и из сыска), которым были «не по нутру» реформаторские порывы Елизаветы Петровны.

Но Елизавета не останавливалась на полпути. Согласно ее распоряжению, «допрос не мог производиться, если кто-либо из поименованных выше лиц отсутствовал. Допрос начинался с того, что конвойные солдаты препоручали обвиняемого палачу (кату, экзекутору) и его помощникам, после чего покидали застенок. Обвиняемого предупрежу дали о том, где он находится, и объясняли, чем может ему грозить отказ от дачи показаний либо дача ложных показаний. Смысл этого увещевания заключался в том, чтобы прямой угрозой подавить в допрашиваемом волю к сопротивлению и вызвать его на откровенность. В зависимости от настроения членов комиссии, обвиняемому могли даже рассказать о разновидностях пыток и порядке их проведения. Этот краткий экскурс был призван усилить психоэмоциональное напряжение человека. После этого начиналось зачитывание и обсуждение «допросных пунктов». Если следственная комиссия приходила к заключению, что допрашиваемый запирается, пусть даже неявно и не желает сотрудничать с властями, то тогда в свои права вступал экзекутор (главный палач) с помощниками»[278].

Итак, несмотря на «либерализацию» взаимоотношений государства и лиц, преступивших закон, следователей и их подопечных, палачей и жертв, экзекуторы оставалась «востребованными», поскольку следственное дело требовалось «прокрутить», как можно быстрее.

Елизавета, несмотря на свою очень осторожную тягу к уступкам простым обывателям, все же не избавилась от страха перед возможными покушениями на собственную персону. И поэтому не поставила, подобно матери, жирную точку в непрерывной истории политического сыска. Но нет, духа не хватило…

Политическому сыску удавалось пережидать и более опасные бури, чем те, что уготовили ей наследники Петра Великого по женской линии. Даже в условиях скрытой нелюбви Елизаветы Петровны к спецслужбам политический розыск сохранил свои позиции, и даже, думается, усилил их. Последнее произошло благодаря тому, что сотрудникам Тайной канцелярии все же удалось внушить императрице: без их службы она пропадет[279].

Вернемся к книге Е. Анисимова. Согласно его размышлениям, «28 мая 1726 года в истории Тайной канцелярии была поставлена точка. (И все же не точка, а, скорее всего, лишь был обозначен временный обрыв в непрерывной цепочке ее деятельности.) В тот день появился указ Екатерины 1 на имя Толстого (самого Петра Андреевича), где сказано, что Тайная канцелярия „учинена была на время для случившихся тогда чрезвычайных тайных розыскных дел и, хотя тому подобные дела и ныне случаются, однако не так важные и больше бывают такие дела у… князя Ромодановского". Поэтому канцелярию было предписано ликвидировать»[280].

Ясно как день: Тайную канцелярию рассчитывали нейтрализовать, чтобы исключить ее из политической борьбы. А. Меншиков «скооперировался» с самим Ромодановским, и этот тандем достиг в кратчайшие сроки серьезных результатов, которые обеспечивали им (правда, на короткое время) безопасный тыл[281].

Но подобная ситуация вскоре была нарушена в своей, как любил выражаться Меншиков, гармонии. Но все по порядку. «В феврале 1726 года «при боку» Екатерины 1 возник Верховный тайный совет, составленный из «первейших» вельмож того времени. Сразу же он стал «стягивать» к себе власть, в том числе и в делах политического сыска. «Верховники» выполняли роль одновременно следователей и судей: на своих заседаниях они выслушивали записи допросов, экстракты по делам сыска, выносили приговоры, принимали доклады И. Ф. Ромодановского и А. И. Ушакова. После смерти Екатерины I (7 мая 1727 года) и с восшествием на престол двенадцатилетнего Петра И некоторое время сыскными делами ведал фактический регент А. Д. Меншиков. Он распоряжался, как расследовать начатое в апреле 1727 года дело П. А. Толстого и его сообщников, а также княгини А. П. Волконской, которую светлейший заподозрил в интригах против себя. После падения Меншикова политическим сыском стал вновь ведать Верховный тайный совет. «Верховники» даже присутствовали при пытках. Из Совета руководили следственным делом Меншикова, там же составлялись инструкции и указы офицерам гвардии, которые допрашивали светлейшего, заслушивали рапорты и экстракты о ходе следствия по его делу»[282].

Итак, Тайную канцелярию сменил Верховный тайный совет. Но и он совершенно открыто выполняет политические заказы, а совсем не борется с внутренними врагами, не говоря уже о противнике, действовавшем извне.

И Тайная канцелярия, и Верховный тайный совет считали своим наипервейшим долгом вмешаться во внутриполитическую борьбу. Иначе быть и не могло, поскольку в Совете был представлен самый цвет российской аристократии.

И Совет чувствовал свою силу: «К „верховникам“ приходили доклады от порученцев и местных властей, причем они стремились сосредоточить у себя важные политические дела и указывали Сенату, чтобы он самостоятельно такие не решал. На примере сыскной деятельности Верховного тайного совета видно, что центр высшей власти можно определить по тому, в чьем ведении состоит тайная полиция, политический сыск»[283]. Вот и это — самое главное: кто держал спецслужбы за уздцы, тот и «правил Россией». Существовало одно исключение. «Поскольку малолетний царь Петр II делами сыска не занимался, основная тяжесть работы лежала на А. И. Остермане и князе А. Г. Долгоруком, отце фаворита царя Ивана Долгорукого. Текущие, «маловажные» дела после ликвидации Преображенского приказа в 1729 году сосредоточили в Сенате. Однако вскоре и сам Верховный тайный совет прекратил свое существование»[284].

Советы и канцелярии появлялись и исчезали, но оставалась потребность в получении разведин-формации, в противостоянии иностранным шпионским структурам.

То есть, разведка и контрразведка существовали всегда.

Стоит согласиться с утверждением о том, что после смерти Петра I, в течение XVIII века происходит дальнейшая модернизация России, пусть даже и не всегда удачная. Передовые идеи часто наталкивались на сопротивление подавляющей части дворянства и не находили реализации в исторических условиях того времени. Но в области тайнописи в послепетровской России происходят важные события[285].

В 30-е годы XVIII века в России появляются совершенно новые системы тайнописи — алфавитные, позже — неалфавитные коды. В алфавитном коде текст и шифрообозначения нумеровались параллельно друг с другом. В этом-то и заключено было слабое место, которое значительно облегчало дешифровку (избежать ее можно было путем перемешивания шифрообозначений; вводятся в обиход различные уловки). В 1735 году «государев муж» А. Вешняков разработал собственную систему, в которой каждому шифрообоз-начению соответствовала не отдельная буква того или иного алфавита, а целая словарная величина: буква «Д» — десять, слово «король» — двенадцать, слог «ба» — шестьдесят пять и т. д. Кроме того, в данную систему А. Вешняков заложил определенный сложный код, заключавшийся в отсутствии цифр три и семь. Таким образом, слово «король» можно изобразить тремя комбинациями: 312, 132, 123. В любом случае известно, что речь идет о шифрообозначении «двенадцати». «Следственно, яко оне бы не были, но едино 12 будет видеть». Специально оговаривалась система так называемых пустышек, то есть ничего не объясняющих шифрообозначений, вводимых с одной целью — запутать, сбить с толку контрразведку противника, не дать ей возможность прочитать зашифрованное послание.

Подобные приемы имели очень древнюю историю. Так называемые пустышки использовались еще задолго до Петра I, но в 30-е годы XVIII века приобретают особое значение: их становится шачительно больше, что свидетельствует о факте понимания составителями шифров зависимости раскрываемости тайнописи от частоты употребления одних и тех же величин. Необходимость скрыть от чужих глаз тексты секретных донесений послов, агентов вела, разумеется, к созданию новейших систем шифров, к их частой смене, модификации, доработке, созданию так называемых пустышек. В связи с этим в середине 1750-х годов, возникают новые виды тайнописи. «Цыфир-ные» азбуки увеличиваются в объеме, включая в себя более тысячи величин. Вот что пишут о данном подходе специалисты: «Словарь шифров включает буквы, слоги, географические названия, имена, даты. Шифровальщики отказываются от идеограмм, знаков и целиком и полностью переходят к цифрам; создаются особые знаки, так называемые скрытые пустышки. Другими словами, при их дешифровке отдельные элементы текста могут ничего не значить. Например, в одной из цифирей зашифрованный знак «+» означал, что следующее за ним шифрообозначение не несет смысловой нагрузки. Два знака «++» говорили шифровальщику, что не следует читать два следующих за ним шифрообозначения. Некоторые знаки сообщали о ненужности строк, страниц и даже параграфов текста! Все зависело от фантазии автора шифрованного сообщения. В результате получалось нагромождение цифр, усложнявшее работу вражеских шифровальщиков, ради чего и создавались данные системы. Первые успехи в России криптографов в дешифровке иностранных шифров связывались с именем математика Христиана Гольдбаха. Особенно он прославился при раскрытии шифров посла Франции в России Д. Шетарди. В результате тяжелой и кропотливой работы Гольдбах приобрел огромный опыт в дешифровке, что позволяло ему раскрывать чужую «цыфирь» в течение двух недель. В результате дворцового переворота в 1762 году на престол России восходит императрица Екатерина II, при которой внешняя и внутренняя политика была отмечена важными законодательными актами, выдающимися военными событиями и значительными территориальными приобретениями; престиж екатерининской России в Европе значительно укрепился. История тайнописи при Екатерине II была тесно связана с графом Н. И. Паниным. В 60—80-е годы XVIII века по его указаниям вводились в обиход разнообразные новые шифры. Не меньше внимания граф уделял дешифровке переписки иностранных посланников в России со своими королями. В этом деле Н. И. Панин весьма преуспел в перлюстрации (тайное вскрытие и копирование корреспонденции) бумаг послов, предпринятой еще в 40—50-е годы того же века канцлером А. П. Бестужевым-Рюминым, создателем так называемых черных кабинетов (структура перлюстрации). Для повышения надежности переписки необходимо было пользоваться разными шифрами, употребляя их попеременно, «чтоб в случае, ежели б две или три пиесы [шифротекста] вдруг шифрованы быть над-лежали. оные разными цыфирьми писаны были».

Особое внимание следовало уделять знакам, обозначающим ту или иную «цыфирь». С одной стороны, шифрующий должен был указать своему корреспонденту шифр, которым пользовался сам; с другой стороны, эту информацию требовалось как можно тщательнее скрыть»[286].

Насколько все же сложна была (так же, как и сегодня) система, которую используют для сокрытия от противника важнейшей информации, сколь изо-щренны в своих выдумках ее создатели — работники спецслужб. Стоит только помнить об одном: каждое новое усовершенствование системы влечет за собой соответственное усовершенствование и контрсистем — методик расшифровки, повышения квалификации тех, кто занят этим непростым делом. Все это характерно не только для прошедшего XX века или нашего времени. Нет, все вышесказанное относится и к первой половине XVIII века, когда тайнопись «вступила» в свой золотой век: здесь и высококлассные специалисты, и использование тщательно продуманных шифров, и умение талантливо работать над дешифровкой писем противника.

Но вернемся к описанию действий российских разведки и контрразведки, благо, что исследовательская литература содержит много интересных историй. Вот одна из них:

«Шведский посол в России Эрик Нолькен энергично… и систематически посылал сообщения о полном упадке русской армии после турецких походов. Якобы полки составлены из одних молодых солдат, которые едва умеют обращаться со своим оружием, во многих полках не достает одной трети до комплекта и т. д. Заметим, что на 90 % сведения Нолькена были дезинформацией, которую он сам и фабриковал (Каков гусь! — В. Т.). Однако его донесения производили большой эффект в правящих кругах Швеции (Можно только этому порадоваться. — В. Т.). Швеция начала переговоры с Турцией о заключении военного союза против России. В ответ императрица Анна Иоанновна запретила вывоз хлеба в Швецию из русских портов. В 1738 году в Турцию из Швеции отправился дипкурьер майор Синклер (Цинклер) с секретными документами, касающимися планов войны с Россией. Однако русская разведка не дремала. Правда, в то время в России не было специального разведывательного ведомства, эти функции выполняли отдельные чиновники, о которых мы сейчас знаем очень мало (автор ошибается, функции разведки взяла на себя Коллегия иностранных дел. — В. Т.). Одним из самых блестящих разведчиков России XVIII века был Иван Иванович Неплюев (1693–1773). Он окончил Новгородскую математическую школу и Санкт-Петербургскую морскую академию. С 1721 по 1734 год являлся русским резидентом в Стамбуле, в 1739 году участвовал в переговорах о заключении Белградского мира. Затем был назначен губернатором Киева и главным комиссаром всей Малороссии (то есть «государевым оком» при гетмане). Агентура Неплюева успешно функционировала в Турции, Персии и многих странах Европы (именно в это время Неплюев служил по ведомству иностранных дел. — В. Т.). Шведская агентура (то есть русская агентура в Швеции. — В. Т) донесла Неплюеву о поездке Синклера. Неплюев сообщил о ней генерал-фельдмаршалу Бухарду Кристофу Миниху (1683–1767). Миних вызвал к себе поручика Тверского драгунского полка Левицкого и дал ему секретное поручение. Причем по простоте душевной Миних вручил ему собственноручно написанную инструкцию. В ней Левицкому предписывалось взять с собой трех унтер-офицеров или капралов и ехать в Польшу на перехват Синклера, а «ежели его найдете, то стараться его умертвить или в воду утопить» (немец Миних не в ладах был с русским языком). (И Миних суров, и автор — тоже; что же еще мог приказать генерал-фельдмаршал? — В. Т.) Самое забавное, что генерал-фельдмаршал под этой инструкцией поставил свою подпись. Левицкий четко выполнил приказ: Синклера убили (наемные убийцы в рядах российских спецслужб, как видно, существовали всегда и во все времена. — В. Т.), все его документы доставили Миниху. Однако об убийстве скоро узнали в Польше, а затем и в Швеции. Стокгольмская чернь даже попыталась разгромить дом русского посла (удивительно: почему «чернь» и почему не разгромила? — В. Т.). Поэтому императрица Анна Иоанновна на всякий случай отправила Левицкого и всех, причастных к сей государственной тайне в Сибирь, в Тобольскую губернию. («За что боролись, на то и напоролись», — так говорят русские. — В. Т.) Для утешения Левицкому присвоили очередной воинский чин. Через несколько лет его вернули в центральную Россию, где он продолжал делать карьеру»[287]. (Интересно, какую? Офицера или киллера? Об этом автор умалчивает. — В. Т.)

Интересный и весьма показательный пример. Правда, чего мог опасаться Миних, отдавая собственноручно подписанный приказ, и собственноручно составленные инструкции? Думается, что действовал он согласованно с расчетами российской императрицы. В противном случае не миновать было ему снести свою голову.

Продолжим: «Позиция короля Фредерика, а также деятельность русской разведки сорвали вмешательство Швеции в русско-турецкую войну 1735–1739 годов. Но через два года Швеция все-таки объявила войну России. Причем главной причиной тому стал бардак на российском престоле (странная формулировка. — В. Т.). По-другому ситуацию не назовешь. Подробное описание династического кризиса в России во второй половине XVIII века выходит за рамки нашей работы, поэтому мы упомянем о нем вскользь, уделив внимание лишь тем деталям, которые имели отношение к русско-шведской войне. Петр I убил в 1715 году своего единственного законного сына Алексея не столько из-за того, что тот был противником реформ, сколько из боязни за судьбу своей полузаконной жены Екатерины (Марты Скавронской) и ее потомства (это уже откровенный перегиб, поскольку, например, Петр так и не оставил никаких документов на предмет правил престолонаследия. — В. Т.). Но вскоре умер ребенком их сын Петр Петрович, «шишечка», как его любовно называл Петр I. Тогда Петр изменил закон о престолонаследии, по новому закону царствующий монарх сам назначал себе наследника. (Вот! — В. Т.) Однако Петр не сумел (или не успел) этого сделать»[288].

Сложно эту ситуацию назвать «бардаком». Но автор продолжает: «После смерти Петра Великого единственным законным наследником остался его внук Петр Алексеевич, сын несчастного царевича Алексея и Софии Шарлотты Христины Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Но ему было, увы, только 10 лет. С помощью «птенцов гнезда Петрова»: А. Д. Меншикова, начальника Тайной канцелярии П. А. Толстого, генерал-адмирала Ф. М. Апраксина и канцлера Г. Н. Головкина (а также двух гвардейских полков) на престол взошла Екатерина I»[289].

Опять, уже в который раз получает подтверждение факт вмешательства российских спецслужб во внутриполитическую борьбу. Зачем! Зачем? Что у сыска, разведки и контрразведки не хватало своих дел или некуда было девать избыток сил и энергии? Что-то очень сомнительно. Думается, что все просто: российские спецслужбы в большей степени использовались (или участвовали самостоятельно, поскольку ими руководили не профессионалы разведчики или дипломаты, а политики) во внутреннем противостоянии из-за особенностей российской политической действительности: это когда «силовое» ведомство видело своей целью не поддержание порядка, а проталкивание к трону своих людей[290].

Через два месяца после смерти Петра (21 мая 1725 года), — пишет цитируемый нами автор, — в Петербурге состоялась свадьба старшей дочери Петра и Екатерины, царевны Анны Петровны с двадцатипятилетним голштинским герцогом Карлом Фридрихом. Формально и Анна, и Елизавета являлись незаконнорожденными дочерьми Петра Алексеевича, поскольку обе родились до его официального брака с Екатериной (Мартой Скавронской), но тогда об этом все предпочитали помалкивать[291]. Да и потом мало кто вспоминал.

Карл Фридрих оказался не очень удачной кандидатурой на роль жениха для дочери Петра Великого. Герцогство Голштинское имело размеры примерно 150 на 50 километров, и рассмотреть его на европейских картах можно было только через увеличительное стекло. Отец Карла, герцог Фридрих был приятелем и участником игр юного шведского короля Карла XII, а затем и мужем его старшей сестры Гедвиги-Софии. В Северной войне Фридрих Голштинский сражался на стороне шведов и погиб в 1702 году в битве при Клиссо-во. Карл Фридрих был его единственным сыном. В ходе Северной войны датчане отняли Голштинское герцогство у малолетнего Карла Фридриха. Но Петр I после смерти Карла XII призвал Карла Фридриха в 1721 году в Петербург и 22 ноября 1724 года помолвил его с дочерью Анной. От этого брака в 1728 году родился Карл-Петер-Ульрих, герцог Голштинский. Младенец оказался наследником по женской линии сразу двух престолов — Российской империи и Шведского королевства.

Тем временем в России после смерти Екатерины I в 1727 году на престол был возведен двенадцатилетний Петр II (сын царевича Алексея). По сути дела он был единственным легитимным русским царем после Петра I в течение всего XVIII века. Происхождение всех остальных было достаточно спорным. (Предположим, что это не так: можно ли считать спорным происхождение Анны Иоанновны, которая приходилась Петру Алексеевичу родной племянницей? — В. Т.[292]) Но, увы, через три года юный император умер от оспы, не оставив потомства. Посему российские вельможи и гвардейские офицеры выбрали на российский престол Анну Иоанновну, дочь слабоумного царя Ивана. Петр I выдал Анну Иоанновну за Фридриха Вильгельма, герцога Курляндского. Тот в 1711 году умер, однако Анна продолжала жить в Митаве. Вскоре молодая вдовушка нашла себе утешение в лице конюха Бирона. Позже она попыталась заставить Курляндский сейм признать ее фаворита дворянином, но сейм отказал ей. (Эти «сложности» для российской действительности роли не играли. — В. Т.)

Поначалу петербургские олигархи (этот термин, скорее, из наших времен. — В. Т.) попытались ограничить власть императрицы Анны, но вскоре она стала неограниченной правительницей. Фактически же в ее царствование правил Бирон. Императрице Анне требовался наследник. И она вспомнила о своей племяннице — дочери Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского. Других потомков у слабоумного Ивана V не было (другое дело, что злые языки утверждали, будто больной Иван был бесплоден, а дочек ему «настругал» спальник Василий Юшков)[293]. [Ну, эта «особенность» была для России делом привычным: рождение наследников престола приписывали не их родителям, а «дядям» со стороны[294].]

В 1718 году у Карла Леопольда и Екатерины Ивановны родилась дочь, которую крестили по протестантскому обряду и нарекли Елизаветой-Христиной. «После ее рождения семейная жизнь супругов совсем разладилась, и через три года мучений Екатерина Ивановна забрала свою трехлетнюю дочь и уехала в Россию. Императрица Анна Иоанновна перекрестила Елизавету-Христину по православному обряду, после чего она стала Анной Леопольдовной.

28 января 1733 года в Петербурге состоялась свадьба Анны Леопольдовны с Антоном Ульрихом герцогом (принцем) Брауншвейг-Люнебургским. 12 августа 1740 года у Антона Ульриха и Анны Леопольдовны родился сын, названный Иваном Вскоре больная императрица Анна Иоанновна выпустила манифест, в котором объявила Ивана наследником престола»[295].

Конечно, эта ситуация не прибавляла «весу» Российской империи на политической (международной) арене, но назвать все это «бардаком» язык не поворачивается: обыкновенная околопрестольная возня, поиски наследника в ситуации, когда императрицы не имели собственных детей. Другое дело заключается в том, что в эти малозначительные события были вмешаны, естественно, и руководители спецслужб и что выбор императриц оказался не самым лучшим[296]. Что поделать, такова жизнь.

Но было бы несправедливо сводить всю деятельность российских спецслужб исключительно к участию в «подковерных интригах» вокруг царского трона, царских наследников, русских принцесс с немецкими корнями и немецких принцев с русской родословней. Не все так просто. Правильнее сказать: все не так просто, а даже наоборот.

Вот что пишет историк Е. Анисимов:

«В царствование императрицы Анны Ивановны (1730–1740 годы) для сыскных дел использовались все известные ранее организационные формы: и постоянные учреждения, и временные комиссии, и сыскные поручения отдельным чиновникам. С ликвидацией Верховного тайного совета сыск перешел к Сенату. Однако 24 марта 1731 года появился именной указ об образовании новой Тайной канцелярии. Ее возникновение весьма напоминает создание «маэорских канцелярий» и первой Тайной канцелярии Толстого. В указе проявляется забота о загруженных делами сенаторах, и чтобы им не было «помешательства… в прочих государственных делах», все «важные дела» по политическому сыску передаются генералу А. И. Ушакову. Трудно сказать, так ли уж был загружен делами Сенат, но думаю, что вступившая на престол Анна Ивановна не доверяла сенаторам, среди которых было немало ее врагов, и хотела держать политический сыск под своим контролем. Поэтому она и поручила, как ранее Петр 1 Ромодановскому, сыскные дела своему доверенному человеку Ушакову. Новая Канцелярия тайных розыскных дел вселилась в старые хоромы в Преображенском, унаследовав от Преображенского приказа и статус центрального учреждения, а также бюджет — 3360 рублей, то есть ту самую сумму денег, которая положена была по штату на бывший Преображенский приказ. Именно на такие ничтожные деньги из бюджета в 6–8 миллионов рублей содержался в 1731 году политический сыск. В этом была преемственность органов политического сыска, как и в том, что «Тайная» — так в просторечии стали называть Тайную канцелярию — пользовалась архивом закрытого Преображенского приказа»[297].

Структуры «новые», но лица старые, в этом нет сомнения. Да еще и унаследовавшие «преображенские хоромы», бюджет, архивы, методы работы и проч.

То есть сменилась вывеска, да и то чисто номинально[298].

Но продолжим: «В начале 1732 года двор вернулся в Петербург, и вместе с ним Ушаков со своей канцелярией, которая в связи с объявленным «походом» государыни в Петербург получила название Походная канцелярия тайных розыскных дел. Под Канцелярию очистили помещения в Петропавловской крепости. Летом 1732 года, когда стало ясно, что столицей вновь стал Петербург, появился указ: „Тайную канцелярию взять из Москвы в С[анкт]-Петербург и от оной Канцелярии оставить Контору и быть в дирекции… генерал-адъютанта Семена Андреевича Салтыкова". С сентября решено Канцелярию „именовать… просто Канцелярией тайных розыскных дел“. Создание Тайной канцелярии стало настоящим триумфом Андрея Ивановича Ушакова, резким поворотом его карьеры. К 1731 году он сумел преодолеть обидный провал в своей карьере, когда в мае 1727 года его втянули в дело Толстого да еще обвинили в недонесении, то есть по статье, которую — ирония судьбы! — Ушаков за свою жизнь в сыске предъявил множеству людей. До этой неудачи карьера Ушакова шла вполне успешно. Он родился в 1670 году в бедной, незнатной дворянской семье. Согласно легенде, до тридцати лет он жил в деревне с тремя своими братьями, деля доходы с единственного крестьянского двора, которым они сообща владели. (Это чистой воды легенда. — В. Т.) Ушаков ходил в лаптях с девками по грибы и, „отличаясь большою телесною силою, перенашивал деревенских красавиц через грязь и лужи, за что и слыл детиною@. В 1700 году он оказался в Новгороде на смотру недорослей и был записан в преображенцы. По другим данным, это явление Ильи Муромца политического сыска произошло в 1704 году, когда ему было уже 34 года»[299].

Интересное начало жизни для человека, сделавшего карьеру на самом не простом, но авантюристическом поприще российской государственной службы, где сломали шею многие, еще более «крутые» личности. Но, быть может, так и выкристаллизовывались те люди, которые смогли не просто найти свое место в бушующем политическом океане, но и занять лидерские позиции.

«Как бы то ни было, Ушаков довольно быстро, благодаря своим способностям и усердию, сумел выслужиться, — отмечал Е. Анисимов. — Поворотным моментом в его карьере стало расследование дел участников восстания Булавина в 1707–1708 годах. С тех пор Петр I начал заметно выделять среди прочих скромного и немолодого офицера. К середине 1710-х годов. Ушаков уже входил в элиту гвардии, в своеобразную «гвардию гвардии». Он стал одним из десятка тех гвардейских майоров, особо надежных и многократно проверенных на разных «скользких» делах порученцев, которым царь часто давал самые ответственные задания, в том числе и по сыскным делам. Среди этих гвардейских майоров, людей честных, инициативных, бесконечно преданных своему полковнику, Ушаков выделялся тем, что в свое время помогло Ромодановскому сделать карьеру: как и страшный князь, Ушаков любил и умел вести сыскные дела»[300].

А кто не умел или не любил? Сам российский император Петр Алексеевич (Великий) быстро пристрастился к этому делу: писал инструкции для допросов, сам вел последние, присутствовал на пытках (хотя сам кровью не марался), внимательно следил за ходом дел. интересовался судьбой последствен-ных и так далее. Но для императора все это — лишь побочные делишки, а вот для Ушакова и ему подобных совсем иное…[301]

«В мае 1714 года Ушаков, по указу Петра, создал свою «маэорскую канцелярию» и занялся запушенными рекрутскими делами и доносами фискалов. В том же 1714 году Петр поручает Ушакову «проведать тайно» о кражах в подрядах, о воровстве в Военной канцелярии и Ратуше, а также об утайке дворов от переписи. Для такого дела недостаточно рвения и честности, нужны были какие-то особые способности в сыскном деле. Ими, вероятно, Ушаков и обладал. По-видимому, по этой причине именно Ушакова царь поставил первым заместителем к П. А. Толстому в образованную в марте 1718 года Тайную канцелярию. В отличие от других асессоров — Г. Г. Скорнякова-Писарева и И. И. Бутурлина — Ушаков показал себя настоящим профессионалом сыска. Он много и с усердием работал в застенке и даже ночевал на работе. Интересная черточка характера Ушакова видна из дела Степаниды Соловьевой, которая в июне 1735 года была в гостях у Ушакова и за обедом жаловалась на своего зятя Василия Степанова. Баронесса сказала, что зять «ее разорил и ограбил и при том объявила словесно, что в доме того зятя ее имеетца важное письмо». Хозяин сразу насторожился и спросил: «По двум ли первым пунктам?». И хотя Соловьева уклонилась от ответа, в Тайной канцелярии вскоре завели на Соловьеву и ее зятя дело. Как видим, начальник Тайной канцелярии и в дружеском кругу за обеденным столом оставался шефом политического сыска» [302].

Все эти «дела» — мелочь, не стоящая даже того, чтобы их отмечали в сообщениях, поступаемых «наверх»[303]. Но они о многом могут поведать. И, в первую очередь, о том, что ради своей карьеры, такие люди как Ушаков не чурались самой грязной работы, даже по мелочам.

«В награду за расследование дела царевича Алексея Ушаков в 1719 году получил чин бригадира и 200 дворов. С успехом он заменял и самого Толстого, который, завершив дело царевича, тяготился обязанностями начальника Тайной канцелярии. Многие сыскные дела он перепоручал Ушакову, который делал все тщательно и толково. К середине 1720-х годов Ушаков сумел укрепить свои служебные позиции и даже потеснил князя И. Ф. Ромодановского, который был не так опытен и инициативен, а главное — влиятелен при дворе, как его покойный отец. Ушаков стал докладчиком у Екатерины I по делам сыска. Гроза, которая в начале мая 1727 года разразилась над головой Толстого, А. М. Девьера и других, лишь отчасти затронула Ушакова — он не угодил на Соловки или в Сибирь. Его лишь как армейского генерал-лейтенанта послали в Ревель. Во время бурных событий начала 1730 года, когда дворянство сочиняло проекты об ограничении монархии, Ушаков был в тени, но при этом он подписывал только те проекты переустройства, которые клонились к восстановлению самодержавия в прежнем виде. Возможно, в тот момент Ушаков угадал, за кем нужно идти. Позже, когда Анне Ивановне удалось восстановить самодержавную власть, лояльность Ушакова отметили: в 1731 году императрица поручила ему ведать политическим сыском»[304].

Выбор Екатерины Алексеевны, и Анны Иоанновны был точен, прямо «в яблочко». Ушаков был как раз тем человеком, который находился именно на своем месте, руководя политическим сыском[305].

«Ушаков, несомненно, вызывал у окружающих страх. Он не был ни страшен внешне, ни кровожаден, ни угрюм. Современники пишут о нем как человеке светском, вежливом, обходительном. Люди боялись не Ушакова, а системы, которую он представлял, ощущали безжалостную мощь той машины, которая стояла за его спиной. „Он, Шс-тардий, — рапортовали члены комиссии по выдворению из России французского посланника в 1744 году, — сколь скоро генерала Ушакова увидел, то он в лице переменился. При чтении экстракта столь конфузен был, что ни слова во оправдание свое сказать или что-либо прекословить [не] мог“.

Следя за карьерой Ушакова, нельзя не удивляться его поразительной „политической непотопляе-мости“. В этом с ним мог сравниться только князь А. М. Черкасский, который, как и Ушаков, несмотря на непрерывные перевороты и смены властителей, сумел не только прожить всю жизнь в почете и богатстве, но и умереть в собственной постели. При этом, вероятно, ни тот, ни другой не имели душевного покоя — так резко менялась в те времена ситуация в стране, а главное — при дворе. На крутых пресловутых поворотах истории в послепетровское время легко теряли не только чины, должности, свободу, но и голову. Вместе с Артемием Волынским Ушаков судил князей Долгоруких, а вскоре, по воле Бирона, он пытал уже Волынского. Потом Ушаков же допрашивал самого Бирона, свергнутого Минихом, еще через несколько месяцев «непотопляемый» Ушаков уличал во лжи на допросах уже Миниха и других своих бывших товарищей, признанных новой императрицей Елизаветой врагами отечества. Вместе с любимцем императрицы Лестоком в 1743 году Ушаков пытал Ивана Лопухина, и если бы Ушаков дожил до 1748 года (он умер в 1747 году), то, несомненно, он бы вел «роспрос» и самого Лестока, попавшего в опалу»[306].

Как видим, на совести Ушакова немало загубленных душ, в том числе не просто каких-то там неизвестных обывателей, но и ряда высокопоставленных лиц — Долгоруких, Волынского, Миниха, и еще многих других. Верой и правдой он служил всем: и Анне Иоанновне, и ее неудачливым наследникам, и Елизавете Петровне. Проживи он еще (умер все-таки в достаточно молодые годы), отдал бы дань и Екатерине Алексеевне. Уверен, что и последняя была бы в полном восторге от служебного рвения Ушакова[307].

Почему? «Ушаков сумел стать человеком незаменимым, неприступным хранителем высших государственных тайн, стоящим как бы над людскими страстями и борьбой партий. Одновременно он был ловок и, как тогда говорили, «пронырлив», мог найти общий язык с разными людьми. Вежливый и обходительный, он обращался за советом к людям, в данный момент к тому, кто был «в силе», хотя, вероятно, сам лучше знал свое сыскное дело. Так, с А. И. Остерманом он составлял доклады для императрицы Анны по наиболее важным делам; тезки прекрасно дополняли друг друга, хотя доклады и одного Ушакова отличались особой деловитостью, краткостью и тактом. Тут нельзя не отметить, что между самодержцами (самодержицами) и руководителями политического сыска всегда возникала довольно тесная и очень своеобразная деловая и идейная связь. Из допросов и пыточных речей они узнавали страшные, неведомые как простым смертным, так и высокопоставленным особам тайны. Перед ними разворачивалось все «грязное белье» подданных и все их грязные закулисные дела. Благодаря доносам, пыточным речам государь и его главный инквизитор ведали, о чем думают и говорят в своем узком кругу люди, как они обделывают свои делишки. Там, где иные наблюдатели видели кусочек подчас неприглядной картины в жизни отдельного человека или общества в целом, им открывалось грандиозное зрелище человечества, погрязшего в грехах. И все это — благодаря особому «секретному зрению» тайной полиции. Только между государем и главным инквизитором не было тайн и «непристойные слова» не облекались, как в манифестах, в эвфемизмы. И эта определенная всей системой самодержавной власти связь накладывала особый отпечаток на отношения этих двух людей. Она делала обоих похожими на сообщников, соучастников не всегда чистого дела политики — ведь и сама политика не существует без тайн, полученных сыском с помощью пьпок, изветов и донесений агентов. Иначе невозможно объяснить, как смог Ушаков, этот верный сыскной пес императрицы Анны, сохранить при ее антиподе — императрице Елизавете — такое влияние и пользоваться так же, как при Анне, правом личного доклада у государыни, совсем не расположенной заниматься какими-либо делами вообще. Исполнительный, спокойный, толковый, Ушаков не был таким страшным палачом-монстром, как князь Ромодановский, он всегда оставался службистом, знающим свое место. Ушаков не рвался на политический Олимп, не интриговал, он умел быть для всех правителей, начиная с Петра I и кончая Елизаветой Петровной, незаменимым в своем грязном, но столь важном для самодержавия деле. В этом-то и состояла причина его политической „непотопляемости"»[308].

Все правильно, но даже те, кто интриговал, кто основательно увяз в политическом противоборстве, кто считал делом своей жизни игру в «дворцовые перевороты», те, впрочем, отличались «политической непотопляемостью»[309].

Дело в другом, Ушаков, как один из немногих, сумел мимикрировать к политической ситуации, умел лавировать между опасными «подводными» (политическими) рифами, знал, кому поклониться, кого «подмастить», кого просто столкнуть с дороги, кого, наоборот, поддержать, кого «подпереть плечом». О, Ушаков, судя по всему, был настоящим мастером своего дела[310]. Именно это его спасало не в самое лучшее для него (и всей страны) время.

И еще одно. «Как и ее предшественники, Анна Ивановна была неравнодушна к сыску. В. И. Веретенников, детально изучивший историю Тайной канцелярии 1731–1762 годов[311], пришел к обоснованному выводу, что ни с одним учреждением, „кроме Кабинета, у Анны не было таких тесных отношений, в дела никакого другого учреждения не входила сама императрица так близко, так непосредственно". Появление генерала Ушакова в личных апартаментах императрицы с докладом о делах сыска вошло в обычай с самого начала работы Тайной канцелярии. Ушаков либо докладывал государыне устно по принесенным им выпискам о делах, находящихся в производстве или законченных «исследованием», либо оставлял у нее экстракты дела. На них императрица писала свою резолюцию «Быть по сему докладу» или, в зависимости от своих пристрастий, меняла предложенный ей проект приговора: „Вместо кнута бить плетьми, а в прочем быть по вашему мнению. Анна". Да и сама императрица давала распоряжения об арестах, обысках, лично допрашивала некоторых колодников, „соизволив… спрашивать перед собой". Она порой внимательно следила за ходом расследования и интересовалась его деталями. Особенно это заметно в делах «важных», в которые были вовлечены известные люди (дело А. Л. Черкасского, княжны Юсуповой). 29 ноября 1736 года Анна Ивановна открыла и первое заседание Вышнего суда по делу князя Д. М. Голицына, а потом бывала и на других его заседаниях.

14 декабря того же года императрица (через А. П. Волынского) указывала, как допрашивать Голицына»[312].

Но Анна Иоанновна (так правильно, а не «Ивановна») лишь интересовалась ходом следствия, однако сама вряд ли посещала застенки, где велись допросы (в этом с уважаемым автором согласиться не могу, не вижу источников, на которые можно «опереться» в этом утверждении). А это присутствие на суде по делу князя Д. М. Голицына, это, скорее всего, самореклама[313].

В общем-то, российская императрица Анна Иоанновна, ее правление недооценены отечественными историками. Там было много чего, что заставило бы по-иному взглянуть на всю российскую действительность и не разрисовывать ее — историю — только одним цветом — серым[314]. Это, кстати, касается и заинтересованности Анны Иоанновны в делах политического сыска.

«Когда весной 1740 года пришел черед заниматься делом уже самого Волынского и его конфидентов, Анна сама допрашивала замешанного в деле князя А. А. Черкасского, постоянно получала от следователей отчеты, читала журналы и экстракты допросов, а 21 мая, выслушав очередной доклад, распорядилась начать пытки бывшего кабинет-министра. Это был указ о пытке любимца, доклады которого так ей нравились еще совсем недавно. Наконец, недовольная работой следователей, она сама взялась за перо и составила список вопросов для застенка, приписав, чтобы забрать „ево все письма и концепты (выписки), что каса-этца до евтова дела и не исотрал ли их в какое время"»[315].

Но это достаточно слабые доказательства того, что Анна Иоанновна была одержима (а не просто интересовалась проблемами) сыском. Быть может, и просто женский интерес, который брал вверх над человеческой натурой.

«В царствование Анны Ивановны в системе политического сыска видное место занял Кабинет министров — высший правительственный орган, созданный в 1731 году в помощь императрице. По многим, особенно «неважным», делам Ушаков обращался в Кабинет, где заседали влиятельнейшие сановники — А. И. Остерман, кн. А. М. Черкасский, потом П. И. Ягужинский и А. П. Волынский. Из некоторых протоколов Кабинета видно, что Ушаков работал рука об руку с кабинет-ми-нистрами и стремился добиться коллективной ответственности с министрами по наиболее острым делам, и чего последние, естественно, стремились избежать. Недовольство Ушакова таким положением прорвалось во время допроса Волынского 17 апреля 1740 года, когда Ушаков говорил не без раздражения бывшему кабинет-министру:

„По делам Тайной канцелярии что надлежало, о том не токмо графу Остерману, но князю Черкасскому и тебе непрестанно говаривал, чтоб те дела слушать, а от вас говаривано, что времени нет“»[316].

То есть, «завязанными» на политическом сыске оказывались все высокопоставленные лица Российской империи, причем многие, впоследствии, оказались сами в тех же темницах, где присутствовали на допросах несчастных подследственных. Как говорится, никогда не зарекайся от сумы и тюрьмы[317].

«Переезд двора в Петербург вынудил перестроить структуру политического сыска. В Москве была оставлена Контора тайной канцелярии со штатом в семнадцать человек. Ею ведал «в надлежащей тайности и порядке» главнокомандующий Москвы С. А. Салтыков. Семен Андреевич Салтыков был не только родственником императрицы, но и одним из ее преданных сторонников, помогших ей восстановить самодержавие. Уезжая в Петербург, она поручила Москву именно надежному Салтыкову. Он сосредоточил в своих руках всю власть в старой столице, а также во всей обширной Московской губернии. Сыскной орган — Контора тайной канцелярии — оказался также в его ведении. В этом-то и состояла перестройка системы сыска. Начиная с 1731 года и до конца XVIII века, московский главнокомандующий был руководителем московского отделения сыскного ведомства и подчинялся непосредственно государыне. Контору тайной канцелярии разместили на старом месте, в Преображенском под началом секретаря Василия Казаринова (не давало спокойно спать само слово «Преображенское». — В. Т.). Однако сразу после вступления Салтыкова в должность Казаринов впал в немилость и под арестом был доставлен в Петербург. Что он натворил, неизвестно, но Анна предписала Салтыкову „на место его определить добраго и надежнаго, и к тем делам способнаго секретаря", а всех других служителей заново аттестовать и вести „как надлежит — с добрым и крепким порядком, без всякаго послабления". Возможно, какие-то „послабления" (например, взятки) и стали причиной опалы Казаринова»[318].

То есть «оборотни в погонах» существовали еще и тогда, в очень далекие времена, в период царствования Анны Иоанновны. Но взяточники (особенно в таких чинах) — вещь маловообразимая, из ряда вон выходящий случай[319]. До взяток ли было перегруженным сверх меры сыскарям?

«При Анне Ивановне были организованы четыре следственные комиссии; по делу князя А. А. Черкасского (1734 год), князя Д. М. Голицына (1736 год), князей Долгоруких (1738 год) и А. П. Волынского (1740 год). Позже, в короткое правление Анны Леопольдовны, действовали еще две временные следственные комиссии: по делам Э. И. Бирона и А. П. Бестужева-Рюмина (1740–1741 гг.). С приходом к власти Елизаветы Петровны была создана следственная комиссия по делу Остермана, Миниха, Левенвольде и других. В 1743 году существовала следственная комиссия по делу Лопухиных, в 1749 году — комиссия о преступлениях Лсстока, а в 1758–1759 годах — следственная комиссия по делу канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Все эти комиссии учреждались по именному указу. Среди членов комиссии обязательно числился начальник Тайной канцелярии, который, в сущности, и направлял деятельность комиссии, ибо настоящее «исследование» велось в стенах, точнее застенках, Тайной канцелярии. Закончив работу (как правило, весьма непродолжительную), следственная комиссия, на основе допросов подследственных, составляла экстракт (иногда «Краткий», иногда «Обстоятельный») на высочайшее имя государыни и «сентенцию» — приговор, который верховная власть «апробировала», то есть одобряла. Во многих случаях этот приговор был лишь выражением высочайшей воли, что делало заселение таких комиссий формальностью. Примером может служить расследование по делу кабинет-министра А. П. Волынского весной 1740 года[320]. После нескольких заседаний, на которых Волынский был обвинен в тяжких государственных преступлениях, следственная комиссия как бы растворилась, ушла на задний план и все дело сосредоточилось в Тайной канцелярии, где начались допросы, пытки и очные ставки в застенке. Из девяти человек следственной комиссии при деле Волынского остались только двое — Ушаков и сенатор И. И. Неплюев. Получив 6 июня 1740 года именной указ «более розысков не производить, но из того, что открыто, сделать обстоятельное изображение и доложить», они написали доклад, обвинив Волынского в оскорблении государыни, в сочинении «разных злодейских рас-суждений», а также в намерении посадить на престол своих потомков. Так было раздуто с помощью следственной комиссии знаменитое дело Волынского, которое привело его и нескольких близких ему приятелей на эшафот и вызвало панику в Петербурге. Здесь важно подчеркнуть, что комиссия, руководствуясь негласными указаниями, послушно направила дело по худшему для Волынского варианту, притом что доказательств его государственных преступлений у следствия не было»[321].

Волынский, как и многие другие, оказался безвинной жертвой. И таких было немало, но история не сохранила их имена. А Волынский — фигура очень значимая, он занимал в свое время второе — после императрицы — место в иерархии высокопоставленных чиновников. Но тот же Волынский, будучи на самом верху правительственного Олимпа, сам участвовал в допросах, внимательно следил за ходом следствия по очень важным делам, интересовался деятельностью политического сыска[322].

«Многие факты из истории следственных комиссий убеждают, что такие комиссии были фиктивными органами расследования, они, в сущности, лишь подбирали материал для репрессий и утверждали то, что им предписывалось заранее свыше. Даже вопросы подследственным, как и приговоры по их делам, готовились не в комиссии, а при дворе, и ее членам строго предписывалось вести допрос, не уклоняясь от предложенных пунктов. Обычно следственные комиссии созывались поспешно, входившие в них сановники и генералы слабо представляли себе не только суть дела, но и не помнили всех вопросов, по которым они должны были допрашивать преступников. В январе 1741 года следственная комиссия генерала Г. П. Чернышева, которой поручили допросить сподвижника Бирона, А. П. Бестужева-Рюмина, получила из Кабинета министров не только «учиненные для допросу Алексея Бестужева-Рюмина пункты», но и указ-предупреждение о том, чтобы при допросе преступника комиссия не принимала «у него притом других никаких посторонних и излишних доказательств». Членов комиссии призывали действовать согласованно: «Имеете вы все собраться в нашей Тайной канцелярии и… сами, прослушав те пункты в какой силе оные состоят, в твердой памяти иметь, почему б могли вы при допросе его единогласно поступать, дабы иногда, от разных между вами разговоров, каким-либо образом к закрытию надлежащего или в чем ко отговорке его, причины ему не подать». Дело в том, что предыдущая комиссия о Бироне не сумела выполнить задание — «пространнее доказать» его преступления и вообще действовать „для приведения его в надлежащее чювствование и для явного его обличения"»[323].

Координация действий следственных комиссий — дело хорошее, но не в деле преследования инакомыслящих или во внутриполитической борьбе.

При этом раскладе «согласованность» скорее напоминала политический заказ, чем объективное расследование преступления. Подобного рода политический заказ мог потянуть за собой и новые «допуски» в несоблюдении самых элементарных правовых актов[324].

«После переворота Елизаветы Петровны в ноябре 1741 года наступила очередь приводить в «надлежащее чювствование» тех, кто посылал с этой целью Чернышева к Бирону, а именно Миниха, Остермана, Головкина и других сановников свергнутой правительницы Анны Леопольдовны. Образованная в конце 1741 года следственная комиссия быстро обнаружила, что опальные деятели «явились во многих важных, а особливо против собственной нашей персоны и общего государства покоя преступлениях». Комиссия «разобралась» с этими преступлениями, допросила Миниха и других опальных вельмож, составила экстракт из допросов и передала его в созданный 13 января 1742 года суд, который приговорил их к смерти.

…В этой комиссии, как и во всех предыдущих и последующих, участвовал А. И. Ушаков. В комиссию по делу Лестока (1748 года) входил новый начальник Тайной канцелярии А. И. Шувалов. Он же вместе с А. Б. Бутурлиным и Н. Ю. Трубецким, вошел и в комиссию об А. П. Бестужеве в 1758–1759 годах»[325].

Новые времена, новые лица, новые имена. Неизменным оставались только цели, задачи, методы работы. Все те же «подковерные игры», та же борьба за   власть, те же столкновения между собой и между «конкурирующими фирмами»[326].

Те, кто умело уворачивался от ударов судьбы, удачливо удерживался «на плаву» (как, например, A. И. Ушаков); другие, навсегда исчезали в казематах спецслужб (как, например, уже неоднократно упоминавшийся А. П. Волынский).

Не изменились времена и после прихода к власти в России дочери Петра Елизаветы, и длительного ее правления.

* * *

Е. Анисимов, как и его предшественники[327] , считает, что в «правление Елизаветы Петровны (1741–1761 годы) в работе сыска не произошло никаких принципиальных изменений. В Тайной канцелярии, в отличие от других учреждений, даже люди не сменились. А. И. Ушаков — верный слуга так называемых немецких временщиков и «душитель патриотов» вроде Волынского (неичень удачные формулировки. — В. Г.), рьяно взялся за дела врагов дочери Петра Великого, постоянно докладывая государыне о наиболее важных происшествиях по ведомству госбезопасности, выслушивал и записывал ее решения, представлял государыне экстракты и проекты приговоров. Вот отрывок из подобного документа за 1745 год: „Невского пехотного полку сержант Алексей Ерославов — в произношении непристойных слов и в брани B. и. в., також и генералов всех и с тем, кто их жаловал, и в брани ж всех, кто на свете есть, и в говорении, будто бы Дмитрий Шепелев хотел В. в. окормить, а Андрей Ушаков и Александр Румянцев хотели В. в. с престола свергнуть, чтобы быть по-прежнему на престоле принцу Иоанну, а Александр Бутурлин хотел В. в. срубить, и в кричании им, Ерославовым, неоднократно Слова и дела. А в роспросс, також и в застенке, с подъему он, Ерославов, показал, что-де ничего не помнит, что был безмерно пьян и трезвой-де ни от кого о том не слыхал, и злого умыслу никакова за собою и за другими не показал, и об оном ево безмерном в то время пьянстве по свидетельству явилось". Предложение Ушакова о наказании буяна сводилось к следующему: „За безмерным тогда ево пьянством и что он молод — гонять спицрутен и написать в салдаты". Елизавета великодушно утвердила проект приговора. Особенно пристрастно императрица занималась делом Остермана, Миниха и других в 1742 году. Она присутствовала при работе назначенной для следствия комиссии, но при этом, невидимая для преступников, сидела за ширмой (так в свое время поступала и Анна Ивановна). И впоследствии Елизавета требовала подробных отчетов об узниках, интересовалась всеми мелочами следствия. С увлечением расследовала государыня и дело Лопухиных в 1743 году. На материалах следствия лежит отпечаток личных антипатий Елизаветы к тем светским дамам, которых на эшафот привели их длинные языки и одна из которых, Наталья Лопухина, пыталась конкурировать с императрицей в бальных туалетах. Кроме того, Елизавета в 1743 году как самодержица начинающая, может быть, впервые из следственных бумаг Тайной канцелярии узнала о том, что о ней болтают в гостиных Петербурга, и эти сведения, полученные нередко под пытками, оказались особенно болезненны для самовлюбленной, хотя и незлой императрицы»[328].

Да, неспроста Елизавету Петровну интересовали слухи, которые о ней распространялись по российской столице: власть ее была хрупка, поскольку она взошла на трон, поддержанная двумя-тремя сотнями гвардейских офицеров и не имела достаточной поддержки среди образованного общества (и это, несмотря на то, что она была дочерью Петра и по-настоящему русской царицей за последние десять — пятнадцать лет). Не знаю, что посоветовали ей ее сторонники (среди последних было немало дипломатов, так или иначе связанных со структурами внешней разведки, знавших, что необходимо, дабы получить поддержку со стороны и российских, и западноевропейских политически влиятельных кругов), но политику она, в первые дни, месяцы и годы своего царствования проводила достаточно взвешенную, постепенно завоевывая симпатии населения[329].

Не оставляла в стороне она и те службы, которые могли влиять на сознание обывателей опосредованно, которые могли защитить ее от врагов внешних и внутренних. В этом Елизавета Петровна не была оригинальной, но сказывался первоочередный фактор ее национальной принадлежности. А также ее дотошливость, скрупулезность и осторожность, стремление вникнуть в каждую мелочь[330].

Согласно исследованию Анисимова, «Елизавета сама выслушивала некоторых доносчиков. Протоколы допросов прямо из следственной комиссии отвозили к императрице, которая их читала и давала, через Лестока и Ушакова, новые указания об «изучении» эпизодов дела. Она же дала распоряжение о начале пыток Ивана Лопухина и допросе там же беременной Софьи Лилиенфельд. И хотя по этому делу Елизавета сама никого не допрашивала, но по другим делам такие допросы она таки вела. В 1745 году из доклада Ушакова она узнала, что некий дворянин Андриан Беклемишев и поручик Евстафий Зимнинский восхищаются правлением Анны Леопольдовны и ругают ее, правящую императрицу. Оба дворянина были доставлены к допросу самой императрицы. Затем Елизавета вместе с Ушаковым и А. И. Шуваловым допрашивала изветчика по этому делу и даже делала какие-то записи в виде протокола допроса. В роли следователя выступила Елизавета и в 1746 году, когда допрашивала княжну Ирину Долгорукую, обвиненную в отступничестве от православия. Императрица, недовольная ответами Долгорукой, распорядилась, чтобы Синод с ней «не слабо поступал». (Формулировка словно из наших времен. — В. Т.) В 1748 году императрица следила за розыском Лестока, писала заметки к вопросным пунктам, в которых не сдержала своих чувств и упрекала Лестока в предательстве. На полях ответов Лестока она делала пометки. В 1758 году, когда вскрылся заговор с участием А. П. Бестужева и великой княгини Екатерины Алексеевны, императрица лично допрашивала жену наследника престола»[331].

Пожалуй, единственное дело, к которому Елизавета проявляла повышенный интерес, было дело небезызвестного Лестока. Он был связан — косвенно, побочно — с теми, кого дочь Петра Великого когда-то сбросила с трона, и, видимо, она очень опасалась, что единственный, оставшийся на свободе «друг» немецких претендентов на русский трон, может представлять определенную опасность.

Опасность эта была «подсознательной» (или, как сказали бы сейчас, «виртуальной»). Скорее всего, Елизавета Петровна сама себя убедила в том, что может существовать некий заговор, во главе которого якобы стоит Лесток. На самом деле последний уже давно отошел от каких-либо политических дел, и сам, будучи напуганным арестами своих бывших родственников и друзей, был готов дать любые признательные показания, лишь бы его оставили в покое[332].

Что же касается «допроса жены наследника престола» (будущей Екатерины Великой), то и допроса, как такового, не было: Елизавета в присутствии многочисленных свидетелей поинтересовалась у Екатерины о ее взаимоотношениях с Бестужевым и получила исчерпывающий и подтверждающий полную невиновность подозреваемой ответ. Этим и удовлетворилась.

Подобный «допрос» Елизавета могла позволить себе, благодаря тому, что за ее спиной маячил новый руководитель российских спецслужб, который и настоял на необходимости задать Екатерине Алексеевне пару вопросов. К этому времени уже десять лет начальником Тайной канцелярии был Александр Иванович Шувалов, родной брат влиятельного Петра Шувалова и двоюродный брат фаворита императрицы И. И. Шувалова. А. И. Шувалов — один из ближайших друзей молодой цесаревны Елизаветы, который с давних пор пользовался особым доверием Елизаветы, и уже с 1742 года ему поручали дела сыскного свойства. Он арестовывал принца Людвига Гессен-Гамбургского, вместе с Ушаковым расследовал дело лейб-компанца Петра Грюнштейна. По-видимому, работа с опытным Ушаковым стала для Шувалова хорошей школой, и в 1746 году он заменил заболевшего шефа на его посту. В сыскном ведомстве при нем все осталось по-прежнему — налаженная Ушаковым машина продолжала исправно работать. Правда, новый начальник Тайной канцелярии не обладал галантностью, присущей Ушакову, а даже внушал окружающим страх странным подергиванием мускулов лица. Как писала в своих записках Екатерина II, «Александр Шувалов не сам по себе, а по должности, которую занимал, был грозою всего двора, города и всей империи, он был начальником инквизиционного суда, который звали тогда Тайной канцелярией. Его занятие вызывало, как говорили, у него род судорожного движения, которое делалось у него на всей правой стороне лица от глаза до подбородка всякий раз, как он был взволнован радостью, гневом, страхом или боязнью»[333].

Итак, Шувалов, новый глава сыскной структуры Российской империи, наводящий ужас на всех, в том числе и на саму Елизавету Петровну. Однако «Шувалов не был таким, как Ушаков, фанатиком сыска, в конторе его не ночевал, а увлекся коммерцией и предпринимательством. Много времени у Шувалова отнимали и придворные дела — с 1754 года он стал гофмейстером двора Петра Федоровича. И хотя Шувалов вел себя с наследником предупредительно и осторожно, сам факт, что его гофмейстером стал шеф тайной полиции, нервировало Петра и его супругу. Последняя писала в своих записках, что встречала Шувалова всякий раз „с чувством невольного отвра-щения“. Это чувство, которое разделял и Петр, не могло не отразиться на карьере Шувалова после смерти 25 декабря 1761 года императрицы Елизаветы и прихода к власти Петра III. Новый император сразу же уволил Шувалова от его должности. Одно только упоминание Тайной канцелярии пугало подданных Елизаветы. Это видно из дел сыска и из «Записок» Екатерины, которая сообщает, что „тогда эта Тайная канцелярия наводила ужас и трепет на всю Россию" и что любой человек, ставший причастным к тайнам политического сыска, „умирал от страху, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не привлекли его к делу“. Екатерина вспоминает, что Елизавета, недовольная Петром Федоровичем, не раз угрожала ему „крепостью", и это вызывало трепет у молодого человека»[334].

Елизавета Петровна знала, кем пугать представителей немецких фамилий, не желающих брать бразды правления в свои руки. Но, думается, это было излишним. Ведь немцев в России и так недолюбливали, а спецслужбы «спали и видели», как бы не допустить их — немцев — до царского трона[335].

Однако пойти против воли императрицы Елизаветы Петровны не рискнули: «Отстранив от власти потомство царя Иоанна Алексеевича, Елизавета постаралась упрочить русский престол за потомками Петра I. Императрица вызвала в Россию своего племянника, герцога голштинского Карла-Петера Ульриха (сына старшей сестры Елизаветы — Анны Петровны) и объявила его своим наследником. Карл-Петер получил в крещении имя Петра Федоровича. С самого рождения мальчик рос без матери, рано лишился отца и был предоставлен попечению воспитателей, которые оказались невежественными и грубыми, жестоко наказывали и запугивали болезненного и слабого ребенка. Когда великому князю исполнилось 17 лет, его женили на принцессе небольшого анхальт-цербстского княжества Софии Августе Фредерике, получившей в православии имя Екатерины Алексеевны.

Все связанное с Россией было глубоко чуждо Петру, воспитанному в протестантской Голштинии. Он плохо знал и не стремился изучить язык и обычаи страны, в которой ему предстояло царствовать, с пренебрежением относился к православию и даже к внешнему соблюдению православного ритуала. Своим идеалом русский принц избрал прусского короля Фридриха II, а своей главной целью считал войну с Данией, некогда отобравшей у голштинских герцогов Шлезвиг. (Автор, по-моему, «перегибает палку»: вряд ли такого человека далеко не глупая императрица Елизавета могла двинуть на престол. — В. Т.)

Елизавета недолюбливала племянника и держала его в стороне от государственных дел. Петр, в свою очередь, стремился противопоставить двору императрицы свой «малый двор» в Ораниенбауме. В 1761 году, после смерти Елизаветы Петровны, Петр III вступил на престол.

Едва взойдя на престол, Петр III бесповоротно восстановил против себя общественное мнение. Он известил Фридриха II о намерении России сепаратно, без союзных Франции и Австрии, заключить мир с Пруссией. С другой стороны, несмотря на краткость своего царствования, Петр III успел сделать весьма важные и благодетельные распоряжения. Во-первых, замечателен «Манифест о вольности дворянства», который ликвидировал обязательность государственной службы для дворянства. Теперь оно могло служить только по своей охоте. Дворяне получили возможность жить в своих поместьях, свободно выезжать за границу и даже поступать на службу к иностранным государям. Но вместе с тем военная или гражданская служба дворян поощрялась государством. Во-вторых, последовал указ о секуляризации церковных земель: у церкви изымались все имения и передавались в ведение специальной государственной Коллегии экономии, в имения назначались офицеры-управители. Бывшие монастырские крестьяне получали земли, которые они обрабатывали для монастырей; они освобождались от оброка в пользу церкви и облагались казенным оброком, как и государственные крестьяне.

Петр III запретил преследовать староверов, а тем из них, которые бежали за границу, было разрешено вернуться; им отводили в Сибири земли для поселения. Крестьянам, оказавшим неповиновение помещичьей власти, было объявлено прощение в случае, если они принесут раскаяние. Многие вельможи, сосланные в предыдущее царствование, были возвращены из Сибири, в том числе и знаменитый фельдмаршал Б.-Х. Миних, герцог Э. И. Бирон и другие. (И это все при нелюбви к России? Не сходятся концы с концами… — В. Т.)[336] Но самое главное его действо было впереди.)

Краткое царствование Петра III стало важным событием в истории политического сыска. Именно тогда запретили «Слово и дело!» — выражение, которым заявляли о государственном преступлении, и была ликвидирована Тайная канцелярия, работавшая с 1731 года. Решения пришедшего к власти 25 декабря 1761 года императора Петра III оказались подготовлены всей предшествующей историей России. К 1762 году стали заметны перемены в психологии людей, их мировоззрении, многие идеи Просвещения превращались в общепризнанные нормы поведения и политики, они отражались в этике и праве. На пытки, мучительные казни, нечеловеческое отношение к заключенным стали теперь смотреть как на проявление «невежества» прежней эпохи, «грубости нравов» отцов. Внесло свою лепту и двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны, которая фактически запретила смертную казнь. Наконец, даже для многих твердых приверженцев кнута стала очевидной архаичность прежних принципов работы политического сыска. Это отразилось в проекте главы Уложения о государственных преступлениях, который подготовили в недрах Тайной канцелярии в середине 1750-х годов”[337]. (Но если он так не любил Россию, то зачем ему претворять в жизнь, то, что «было подготовлено его предшественниками»? Чтобы завоевать себе любовь своих подданных? Но он мало знал последних, не общался ни с кем, кроме узкого круга своих приближенных, и даже от жены держался на почтительном расстоянии”[338].)

Опубликованный 22 февраля 1762 года знаменитый манифест о запрещении «Слова и дела» и закрытии Тайной канцелярии был выдержан в стиле, характерном для тогдашней идеологии, и явился, несомненно, шагом власти навстречу общественному мнению, людям, выросшим под угрозой пасть жертвой «Слова и дела». В указе откровенно признавалось, что институт «Слова и дела» служит не благу людей, а их вреду. Уже сама такая постановка вопроса была новой, хотя при этом никто не собирался отменять институт доносительства и преследования за «непристойные слова». Большая часть манифеста 1762 года посвящена пояснениям того, как теперь, при отмене «Слова и дела», нужно доносить властям об умысле в преступлениях «по первому и второму пункту» и как этим властям следует поступать в новой обстановке. Уже это одно наводит на мысль, что речь идет не о коренных преобразованиях, а лишь о модернизации, совершенствовании политического сыска. Из манифеста вытекает, что все прежние дела по сыску запечатываются государственными печатями, предаются забвению и сдаются в архив Сената. Только из последнего раздела манифеста можно догадаться, что Сенат и его Московская контора становятся не только местом хранения старых сыскных бумаг, но учреждением, где будут вестись новые политические дела. Однако манифест все-таки очень невразумительно говорит о том, как же теперь будет организован политический сыск. Все становится ясно, когда мы обратимся к документам о ликвидации Тайной канцелярии. В. И. Самойлов установил, что существовал указ Петра III от 7 февраля 1762 года, который предполагал вместо Тайной канцелярии «учредить] при Сенате особую экспедицию», а 16 февраля император утвердил указ об этом. Еще через шесть дней появился манифест об уничтожении Тайной канцелярии. Согласно указу 16 февраля всех служащих Тайной канцелярии во главе с ее асессором С. И. Шешковским перевели в Сенат и указом 25 февраля 1762 года им предписывалось «быть на том же жаловании, как ныне они получают» в новой Тайной экспедиции Сената. Из сенатских бумаг следовало, что Московская контора Тайной канцелярии переходила под ведение Сената. По смете 1765 года на все ведомство политического сыска выделялось 2000 рублей в год. Эти деньги шли на жалованье чиновников. Реально же на сыск тратилось гораздо больше — из бюджета Сената и гарнизона Петербурга. Окончательно статус Тайной экспедиции был утвержден указом Екатерины II 19 октября 1762 года, а также в ходе начавшейся в 1763 году реформы Сената. Тайная экспедиция вошла в его Первый департамент, где велись самые важные «государственные и политические дела». Во главе Экспедиции был поставлен С. И. Шешковский, ставший одним из обер-секретарей Сената. Он поддерживал связь по делам своего ведомства непосредственно с генерал-прокурором и государыней»[339].

Итак, те реформы Сената, о которых много говорилось еще во времена Петра Великого, наконец-то начались, но потребность в них уже отпала. Структуры, которые необходимо было реформировать в начале XVIII века, к 1760-м годам приспособились к российской действительности и, подобно хамелеонам, меняли окраску тогда, когда в этом была острая необходимость. И делалось это безболезненно и для самих учреждений, и для той обстановки, в которой они эволюционировали’[340]. И это касалось не только Синода.

«…Указы Петра III об уравнивании в правах всех религий, выделение денег на строительство лютеранской кирхи породили слухи о скором закрытии православных церквей. Понятно, что указ о секуляризации не способствовал росту популярности Петра в среде российского духовенства. Приверженность Петра к немцам, неумеренное поклонение перед Фридрихом II, заведенная царем строгая военная дисциплина — все это вызывало неудовольствие гвардии. Попытки преобразовать армию по прусскому образцу и создание для этого специальной комиссии, ликвидация «лейб-компании» подтверждали давнее подозрение о намерении Петра III ликвидировать гвардейские полки. Голштинские родственники императора и ораниенбаумские офицеры теснили при дворе старую знать и заставляли ее беспокоиться о будущем. Неудовольствием гвардии и излишней самоуверенностью своего супруга искусно воспользовалась умная Екатерина, и Петр III должен был уступить ей престол», — так подытоживают правление российского императора Петра Федоровича отечественные исследователи.

Глава VI

ЗОЛОТОЙ ВЕК ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ И СПЕЦСЛУЖБ

Чтобы понять, почему золотой век Екатерины «золотым» считали и представители российских спецслужб, недостаточно обратиться только к узкому, «спецслужбовскому» аспекту. Необходимо, хотя бы бегло, взглянуть на екатерининское время вообще.

Вот что отмечает важного современная литература[341]:

Вторая половина XVIII века в России связана с именем императрицы, чье правление составило целую, неделимую эпоху в истории огромной страны. Хотя Екатерина II взошла на престол в 1762 году, уже с 1744-го (мнение, правда, оспаривается), С момента своего появления в российской столице, она оказывала влияние на ход событий в огромной империи. Правда, в первые годы жизни в Санкт-Петербурге юная немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская (родилась 21 апреля 1729 года), повенчанная с наследником престола (будущим императором Петром Федоровичем, тоже — немцем) под именем Екатерины Алексеевны, казалась не более «чем игрушкой в чужих руках» (не совсем справедливо). Таковой она впрочем, какое-то время и была, существуя между «молотом и наковальней» — себялюбивой и деспотичной императрицей Елизаветой Петровной, с одной стороны, и не скрывавшим неприязни к супруге мужем-недорослем — с другой. Но в суете и склоках придворной жизни Екатерина ни на минуту не теряла своей главной цели, ради которой она приехала из далекой, но культурной Германии в суровую Россию, ради которой терпеливо сносила горькие обиды, насмешки, а иногда и откровенные оскорбления. Цель — корона Российской империи.

Екатерина быстро уяснила для себя, что ее незадачливый муж не даст ей ни единого шанса к тому, чтобы она продвинулась к своей заветной цели, сохранив еще и уважение окружающего ее общества (в том, что так и будет, будущая императрица не сомневалась ни минуты). Она настойчиво и сознательно стремилась к тому, чтобы быть в хороших, если не в приятельских, отношениях как с влиятельнейшими сановниками Елизаветы Петровны, так и с иерархами православной церкви, с послами ведущих европейских держав, с «объектами многочисленных амурных увлечений собственного мужа».

При этом будущая императрица еще и много занималась самообразованием, читала труды французских просветителей, английских экономистов и немецких философов, упорно осваивая коварный русский язык.

Дворцовым переворотом 28 июня 1762 года на российский престол была возведена не случайная женщина, как бывало не раз в российской истории XVIII века, а «долго и целеустремленно готовившаяся к принятой на себя роли».

Первые два-три года царствования Екатерины II заслуживают специального рассмотрения по двум причинам: в эти годы императрица старательно разбирала то, что осталось ей в наследство от дочери Петра Великого, а с другой стороны, в эти же годы «выявились зачатки новой политики, получившей название просвещенного абсолютизма»[342].

Спустя семь лет после вступления на престол, когда положение Екатерины в стране стало достаточно прочным и, казалось, ничто ей не грозило, она «мрачными красками обрисовала положение страны в год», когда встала у руля власти: «финансы находились в запущенном состоянии, отсутствовали даже сметы доходов и расходов, армия не получала жалованье, флот гнил, крепости разрушались, повсюду народ стонал от произвола и лихоимства приказных служителей, повсюду царил неправый суд, тюрьмы были переполнены колодниками, в неповиновении находились 49 тысяч приписных к уральским заводам крестьян, а помещичьих и монастырских крестьян в Европейской России — 150 тысяч».

Обрисовав подобным образом ситуацию, сложившуюся в стране, императрица Екатерина Алексеевна чересчур «сгустила краски, но во многом она соответствовала действительности». Екатерина еще скромно умолчала о двух главных бедах, которые несколько лет просто не давали ей спать: «первая состояла в насильственном овладении престолом, права на который у нее отсутствовали совершенно; вторая беда — это наличие трех законных претендентов на престол в лице двух свергнутых императоров и наследника — сына Павла Петровича».

От незадачливого мужа Петра Федоровича удалось избавиться достаточно быстро: через неделю после захвата власти его убили гвардейские офицеры, «приставленные для охраны». Нелюбимый (и это надо признать) сын Павел Петрович никакой реальной угрозы собой не представлял: он не имел надежных союзников ни в гвардейских полках, ни при дворе, ни среди сановников, не говоря уже о спецслужбах.

Единственная угроза могла исходить от пребывавшего в качестве узника в Шлиссельбургской крепости 22-летнего Иоанна Антоновича. Как считают исследователи, «не случайно императрица вскоре после воцарения пожелала на него взглянуть: он выглядел физически здоровым, но многолетняя жизнь в полной изоляции нанесла невосполнимый урон — он оказался умственно неразвитым и косноязычным молодым человеком». После посещения, естественно тайного, тюрьмы, где томилась российская «Железная маска», Екатерина Алексеевна успокоилась: нет, этот бледный, замученный желудочными болями молодой человек, с акцентом говорящий по-русски, не пользующийся никаким уважением даже среди охранявших его тюремщиков не представляет для нее никакой серьезной опасности. Это так, но самозванцев, претендующих на престол, вполне хватало.

Екатерина, кроме того, «не упомянула о внешнеполитическом наследии, полученном от супруга: разрыв с союзниками по Семилетней войне, заключение союза со вчерашним неприятелем Фридрихом II, передача в его распоряжение корпуса Чернышева и подготовка к войне с Данией». И здесь, во внешней политике ей досталось не самое лучшее наследство. Историки считают, что «проще и выгоднее всего для Екатерины было дезавуировать внешнеполитические акции Петра III — они были крайне непопулярны как в обществе, так и в действующей армии и особенно в гвардейских полках, по повелению императора готовившихся к походу против Дании. Однако отказ от внешнеполитического курса супруга был неполным: Екатерина не пожелала пребывать в лагере союзников, чтобы продолжать Семилетнюю войну, но, к радости изнеженных гвардейцев, отменила датский поход и отозвала корпус Захара Чернышева. Не разорвала она и союза с Фридрихом II, поскольку имела виды на благожелательное отношение прусского короля к судьбам трона Речи Посполитой, где ожидали скорой смерти Августа III, а также Курляндии, где императрица намеревалась вернуть герцогскую корону Бирону».

Первые шаги императрицы на международной арене можно считать вполне удачными. И не последнюю роль в том сыграли российские дипломаты, прекрасно осведомленные о политических играх, развернувшиеся в Западной Европе. Кроме того, они пустили в ход все необходимые тайные рычаги влияния, дабы не допустить внешней изоляции России (внешняя разведка сработала безукоризненно). Европейские державы спокойно среагировали на серьезные «телодвижения» России, направленные на изменение той ситуации, которая сложилась вокруг нее после окончания Семилетней войны[343].

Нельзя не согласиться с современной точкой зрения о том, что для Екатерины сложность представляли внутриполитические задачи: «Именно в этой сфере от императрицы требовалось проявить максимум осторожности, предусмотрительности, умения лавировать и даже действовать вопреки своим убеждениям. Этими качествами она обладала в полной мере.

Преемственность политики в отношении дворян императрица подтвердила указом 3 июля 1762 года, повелевавшим крестьянам находиться в таком же беспрекословном повиновении помещикам, как и прежде. Заметим, личные воззрения Екатерины на крепостное право вступали в вопиющее противоречие с ее законодательством, то есть практическими мерами, не ослаблявшими, а усиливавшими крепостной гнет. Преемственность политики проявилась и в подтверждении Екатериной нормативных актов предшествующего царствования: она оставила в силе указ Петра III о запрещении владельцам мануфактур покупать крестьян и его же указ об упразднении Тайной розыскных дел канцелярии. (Здесь — внимание!)

Оба указа затрагивали интересы немногочисленной прослойки населения. Первый указ ущемлял мануфактуристов, но их в стране насчитывалось несколько сотен, и их протест можно было игнорировать. Что касается Тайной розыскных дел канцелярии, то ни Петр III, ни Екатерина не уничтожили орган политическое сыска, а всего лишь изменили его наименование — отныне политическими преступлениями стали ведать Тайные экспедиции при Сенате и при Сенатской конторе в Москве[344]. Полная преемственность карательных учреждений подтверждается тем, что штат Тайной экспедиции был укомплектован сотрудниками Тайной розыскных дел канцелярии во главе с кнутобойцем Шешковским.

Зачитываемый крестьянам манифест убеждал их беспрекословно повиноваться властям, поскольку „собственное сопротивление, хотя бы и правильными причинами понуждаемо было, есть грех, не простительный противу Божьей заповеди". Если крестьяне будут продолжать сопротивляться, то их надлежало усмирять „огнем и мечом и всем тем, что только от вооруженной руки произойти может"»[345].

Но было бы поверхностным считать, что единственная цель Екатерины Алексеевны в этом плане — утихомирить крестьян. Доставалось «на орехи» и дворянству. И здесь без привлечения спецслужб обойтись было нельзя (учитывая, в первую очередь, сословную корпоративность).

Однако порой приходилось прибегать к очень жестким мерам, привлекая к этому делу и сыск. Свидетельством тому может служить почти «детективная» история, о которой могли бы поведать современные историки:

«Первым широко известным маньяком в России была Дарья Салтыкова, знаменитая «Салтычиха». После смерти мужа она осталась владелицей шести тысяч душ в Вологодской, Костромской и Московской губерниях. За семь лет она замучила до смерти 139 человек, в основном женщин, в том числе и девочек одиннадцати-двенадцати лет. Поводом для расправ были, например, нечистое мытье полов или стирка платья. Сначала она наказывала сама, нанося побои скалкой, палкой или поленом. Затем по ее приказанию к казни подключались ее. гайдуки и конюх. Провинившуюся били розгами и плетью. А Салтычиха подгоняла слуг криками «бейте до смерти». Что часто дословно и выполнялось. Иногда Салгычиха опаляла провинившейся волосы, била ее головой об стену, обваривала кипятком или брала горячими щипцами за уши. Детей сбрасывала с высокого крыльца или морила голодом.

В 1762 году в возрасте 32 лет она была арестована. Юстиц-коллегия произвела следствие, которое длилось шесть лет (какой-то немыслимый срок. — В Т.) и на котором Салтычиха ни разу ни в чем не созналась. Ее приговорили к смертной казни, но императрица Екатерина заменила ей наказание. Женщину лишили дворянства и фамилии. Она была возведена в Москве на эшафот и прикована к столбу с табличкой на шее «мучительница и душегубица» и после часового стояния помещена в подземную тюрьму в Ивановском московском девичьем монастыре, где и сидела до самой своей смерти в 1806 году. Ее сообщники — крестьяне, дворовые люди и «поп» также были наказаны. Их выпороли кнутом. Затем им вырезали ноздри и отправили в ссылку в Нерчинск на вечные каторжные работы.

(И дале начинается самое главное.)

Вина Салтычихи сегодня под сомнение не ставится. Но история с ее арестом и судом над ней была очень странной. Дело в том, что слухи о зверствах Салтычихи ходили в Московской губернии активно, но барыню не трогали. Она имела отличные связи при дворе и платила региональным представителям тайной полиции'[346]. Потому бесконечные жалобы и ходатайства крестьян оставлялись без внимания. Ей ничего не было даже за покушение на дворянина Тютчева, который пренебрег ее любовью, предпочтя ей дворовую девку.

И вдруг по жалобе двух московских крестьян ее моментально арестовывают, пусть и через несколько лет, но все же осуждают. При этом не казнят, а фактически заминают дело, отправляя ее в острог и не превращая ее казнь в публичный акт.

Никаких определенных версий такого разворота событий нет. но есть определенные факты.

Первое.

Салтычиху арестовали сразу после того, как на престол взошла Екатерина И. Возможно, императрица воспользовалась этим поводом, чтобы сменить подчистую все руководство тайной полиции и поставить туда своих людей. И дело Салтычи-хи было первой успешной операцией ее ставленников.

Второе.

Ярая поборница гражданских прав, Екатерина понимала, что сможет в своих интересах использовать историю с Салтычихой. Доказательство тому — попытка провести уже в то время государственную реформу и отмену крепостного права. Вольное экономическое общество, в котором заправлял любовник Екатерины граф Орлов, предложило на публичное обсуждение вопрос об отмене крепостного права.

Реформы не вышло, так как основная часть дворянства была к этому не готова, и даже изуверка-Салтычиха их не убедила. Но не исключено, что Екатерина была даже в чем-то благодарна маньячке за то, что та существовала на свете. Поэтому императрица и оставила ее в живых, заменив смертную казнь пожизненным заключением»’[347].

В этой истории для нас очень много любопытных деталей. И то, что сыск по наводке императрицы Екатерины Алексеевны заинтересовался этим страшным делом, начал расследование, и самое главное, довел его до логического конца, довольно строго наказав всех виновных (неважно, что смертную казнь Салтычихе заменили более мягким наказанием). И еще одно: Салтычихе удавалось долгое время, по крайней мере те шесть лет, пока шло следствие, усиленно противодействовать полиции и даже подкупать кое-кого из региональных ее представителей. Это означало, что нечистые на руку полицейские чиновники вполне могли спустить на тормозах все начинания Екатерины, особенно на уровне губерний. Это было бы тем более досадным, так как в дело оказывались вмешанными спецслужбы. То есть получалось, что именно последние могли представлять собой «консервативные» силы. Как оказалось, в стане «консерваторов» были представлены только отдельные представители спецслужб, в большинстве своем сыск (не говоря уже о представителях внешней разведки) поддерживал императрицу во всех ее делах. И это радовало, так как получить внутренний фронт в лице разведчиков, контрразведчиков и политического сыска российской императрице Екатерине Алексеевне не улыбалось.

Быть может, «дело Салтычихи» (таких как Салты-чиха в России было немало) было запущено Екатериной как раз для того, чтобы проверить: кто есть кто и насколько можно доверять лицам, обеспечивающим безопасность государства и самой императрицы.

Но вернемся к изложению политических действий российской императрицы, представленному в литературе: «Главная цель Екатерины II состояла, однако, не в подтверждении или развитии законодательных инициатив своих предшественников и в особенности супруга, а, напротив, в доказательстве никчемности законотворчества Петра III: надлежало опорочить его царствование, убедить подданных, что страна в его правление катилась в пропасть и единственное ее спасение состояло в низложении опасного для судеб нации монарха. В частности, надлежало определить будущее двух важнейших нормативных актов шестимесячного царствования Петра III: манифестов о вольности дворянства и о секуляризации церковных имений. (Кому-то может показаться, что эти два манифеста далеки от спецслужб, но это только на первый взгляд. — В. Т.)

Ученице Вольтера, конечно же, импонировала секуляризация, но она, зная недовольство церковников манифестом Петра III, поспешила обвинить бывшего супруга, что он «начал помышлять о разорении церквей», и объявила секуляризацию мерой «непорядочной и бесполезной», заверила церковников, что у нее нет желания «присвоить себе церковные имения». 12 августа 1762 года императрица ликвидировала Коллегию экономии и вернула вотчины духовенству. Это была тактическая мера. В конце того же года она поручила рассмотреть судьбу церковных имений специальной комиссии. Укомплектованная сторонниками секуляризации комиссия сочинила угодный императрице доклад, и она 26 февраля 1764 года утвердила его — недвижимые и движимые имения черного и белого духовенства подлежали секуляризации. В спор светской и духовной власти за право владения церковным имуществом вмешались монастырские крестьяне, отказавшиеся повиноваться монастырским властям. Это укрепило Екатерину в намерении осуществить секуляризацию».

Думается, что подобные действия Екатерины Великой в экономике не могли обойтись без серьезной подготовительной работы, в которой оказались задействованными и спецслужбы, в первую очередь политический сыск. Именно сыск мог собрать сведения, проанализировать их и представить в обобщенном виде императрице данные о состоянии настроений населения Российского государства, об основных требованиях, выдвигаемых представителями различных социальных слоев. И сами же представители политического сыска занимались если не полной разработкой, то проработкой, по крайней мере, отдельных глав манифеста.

Представляется, что и послабления, направленные в сторону дворянства, продуманы в Тайной канцелярии: «Императрица полагала, что освобождение дворян от обязательной службы усилит их независимость от трона, что противоречило ее представлениям о роли в обществе абсолютной монархии. Однако отменить манифест Петра III она не отважилась, как не отважилась и подтвердить его. Она решила спрятаться за спину специально учрежденной комиссии[348], которой дала два исключающих друг друга поручения. С одной стороны, она осудила манифест Петра III, ибо он, по ее мнению, „в некоторых пунктах еще более стесняет ту свободу, нежели общая отечеству польза и наша служба теперь требовать могут". Из этого повеления следует, что императрица намеревалась расширить дворянские привилегии.

С другой стороны, этой же комиссии было поручено изобрести способы, как заинтересовать дворян в продолжении службы. Комиссия сочинила доклад, расширявший дворянские привилегии (освобождение от телесных наказаний, от внесудебных репрессий и др.), но не изыскала мер, вынуждавших дворян служить. В годы, когда императрица разбиралась с наследием супруга, она стала претворять в жизнь и меры, положившие начало новому этапу в истории России».

(Стоит добавить только одно: в Комиссию входили исключительно представители Тайной канцелярии, чьи аналитические способности, знание реальной ситуации и, наконец, знание законов обеспечили разработку необходимых документов и проведение реформ в жизнь. Как оказалось, удачно: «и овцы целы, и волки сыты», — вот как можно было оценить действия комиссии.)

«В течение 1762–1764 годов были отменены монополии на торговлю смолой, а также на производство обоев, сусального золота и серебра, кроме того, объявлена свобода рыбных, тюленьих и табачных промыслов и свобода открывать сахарные заводы». Экономика могла развиваться тогда, когда была уверена в поддержке со стороны «силовых структур» и внутри страны, л, тем более, за рубежом, где российским коммерсантам необходима была и поддержка, и защита.

И еще одно:

«К этим же годам (1760-е годы) относятся две акции Екатерины, внесшие существенные изменения в структуру административных органов. Одна из них связана с проектом Н. И. Панина об учреждении Императорского совета и реформой Сената. Реформа Сената прошла безболезненно. Рациональное зерно разделения Сената на шесть департаментов с пятью сенаторами в каждом состояло в том, что его громоздкий состав позволял многим сенаторам бездельничать, считать своей главной обязанностью не работу, а присутствие в учреждении. В департаментах сокращалась возможность прятаться за спины других, повышалась в шесть раз эффективность работы Сената. Столь же безболезненно произошла и ликвидация гетманства на Украине. Восстановление гетманского правления, упраздненного еще при Петре Великом, являлось плодом фаворитизма, когда Елизавета Петровна в 1750 году назначила гетманом 22-летнего брата фаворита К. Г. Разумовского».

Екатерина прекрасно была знакома с российской историей и не могла позволить себе допустить тех проколов, которых допустил Петр на Украине, не прислушавшись к сообщениям спецслужб о готовящемся предательстве гетмана Мазепы. Она, в отличие от Петра Великого, сделала шаг первой, обеспечив безопасность своему режиму и на Украине.

«В 1765 году были введены еще два крупных новшества. Первое из них — открытие Вольного экономического общества. Оно должно было помочь помещикам рационально организовать хозяйство, приспособить его к рыночным отношениям. (А кто его возглавил, кто входил? Возглавил его А. В. Олсуфьев — человек из ведомства политического сыска, а входили в экономическое общество — язык не поворачивается назвать его вольным — бывшие гвардейские офицеры, дипломаты и другие, те, кто удачно вышел в отставку.)

Другое новшество было связано с объявлением Вольным экономическим обществом конкурса на лучший ответ на вопрос: „Что полезнее для общества — чтоб крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?". В течение двух лет Экономическое общество получило 162 конкурсные работы, в том числе 129 прислали немцы, 21 — французы, 7 — русские. Конкурсные работы прислали Вольтер и Мармонтель, Граслен и Эйлер. Они подвергли резкой критике крепостничество, считали его противоречащим природе и человеческому разуму, писали о неминуемом упадке общества, в котором господствует рабство, об угрозе выступлений народа, доведенного до отчаяния, о паразитизме дворянства». (О, эти работы давали богатую пищу для анализа ситуации, сложившейся в стране, а также настроений, отражающих состояние того или иного социального среза. И сегодня, когда читаешь даже отдельные фрагменты этих проектов, кажется, что просвещенней русского человека быть не может. А если сложить все предложения, то, в результате, можно запросто превратить Россию в самое процветающее государство. В то же время проекты Вольтера, Мармонтеля, Граслена и Эйлера остались известны только самой императрице, да еще нескольким лицам. Дипломатическое ведомство, ссылаясь на Тайную канцелярию не советовало распространять их из-за очень смелых мыслей.)

Считается, что «просвещенный абсолютизм — политика, порожденная временем разложения феодальной системы и вызреванием в ее недрах капиталистических отношений, нацеленная на устранение мирными средствами устаревших феодальных порядков. Просвещенный абсолютизм отличался от обычного деспотизма декларированием соблюдения законов, одинаковых для всех подданных. Теоретические основы просвещенного абсолютизма были разработаны выдающимися деятелями французского просвещения Монтескье, Вольтером, Д’Аламбером, Дидро и др. Эти просветители умеренного крыла призывали к эволюционной, без потрясений, смене общественно-экономических отношений, что устраивало монархов Европы и способствовало возникновению союза королей и философов, способного, как полагали короли, предотвратить угрозу их тронам. Идеи просвещения разделяли прусский король Фридрих II, шведский король Густав III, австрийский император Иосиф II и др. […]». В конце 1766 года императрица «приступила к осуществлению важнейшей акции своего царствования — созыву комиссии для составления нового Уложения. Уложенная комиссия, созванная Екатериной, отличалась от предшествующих, по крайней мере, тремя особенностями: более широким представительством — право избирать депутатов, было предоставлено дворянам (по одному депутату от уезда), горожанам (по одному депутату от города), государственным и экономическим крестьянам (по одному депутату от провинции при трехступенчатых выборах: погост — уезд — провинция), оседлым «инородцам» (тоже по одному депутату). Кроме того, каждое центральное учреждение посылало в Комиссию по одному своему представителю. Таким образом, права избирать депутатов были лишены крепостные крестьяне, составлявшие большинство населения страны, а также духовенство. В итоге в Уложенную комиссию было избрано около 450 депутатов, из коих 33 % составляли выборные от дворянства. 36 % — выборные от горожан, около 20 % — выборные от сельского населения, 5 % — правительственные чиновники. Если учесть, что чиновники являлись дворянами, а некоторые города и государственные крестьяне избирали депутатами дворян, то удельный вес дворянства в Уложенной комиссии, составлявшего 0,6 % населения страны, значительно повысится. Депутатам предоставлялись существенные льготы и привилегии: помимо жалованья, выдававшегося сверх получаемого на службе, депутаты до конца дней своих освобождались от смертной казни, пыток и телесных наказаний; имения депутатов не подлежали конфискации sa исключением случаев, когда надлежало расплатиться за долги; решение суда относительно депутатов не приводилось в исполнение без благословения императрицы; за оскорбление депутата взыскивался двойной штраф; депутатам выдавался особый знак с девизом: „Блаженство каждого и всех"»[349].

Отследить за порядком избрания депутатов могли только те, кто следил за правопорядком. И они справились с этой непростой задачей. Но необходимо было следить и за самими депутатами, поскольку последние, разомлевшие от хлынувших на них прав, обязанностей и всяческих благ, запросто нарушали закон.

Продолжим:

«Вторая особенность екатерининской комиссии состояла в новшестве, неведомом предшествовавшим комиссиям: императрица составила «Наказ» с изложением своих взглядов на задачи Уложенной комиссии, которыми должны руководствоваться депутаты. Основной текст «Наказа» включал двадцать глав, поделенных на 520 статей, из которых 245 восходят к «Духу законов» Монтескье, 106 — к книге итальянского ученого-юриста Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях».

Императрица была глубоко убеждена, что размеры территории России обусловили для нее единственно приемлемую форму правления в виде абсолютной монархии: „Государь есть самодержавный, ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства… Всякое другое правление не только было бы для России вредно, но и вконец разорительно". (Применительно к спецслужбам, это означало, что именно государь определяет те законы, которые необходимы им для функционирования. Согласно формулировке «просвещенный абсолютизм», только за самодержцем оставалось право выбора правил, только он мог отнести или отвергнуть последние, исходя из «просвещения, как правило, собственного». Отсюда просвещение легко трансформировалось в монархию, и на место «просвещенного абсолютизма» на сцене появлялся абсолютизм монархический.)

Но заслуживают положительной оценки статьи, предохранявшие общество от деспотизма, произвола монарха. Учреждениям дано право обращать внимание государя на то, «что такой-то указ противен Уложению, что он вреден, темен, что нельзя по оному исполнять». Прогрессивное значение имели статьи, определившие экономическую политику правительства, включавшую заботу о строительстве новых городов, развитии торговли и промышленности и особенно земледелия как важнейшей отрасли хозяйства.

«Наказ» предусматривал реформу судоустройства и судопроизводства. Автор руководствовался принципом: «Гораздо лучше предупреждать преступления, нежели наказывать». «Наказ» протестовал против норм Уложения 1649 года, предусматривавшего одинаковое наказание за умысел и действие: «Слова не вменяются никогда в преступление, разве оные приуготовляют или последуют действию беззаконному». Запрещались пытки в качестве способа судебного доказательства, содержание под стражей подозреваемого, вина которого не доказана. «Наказ» провозглашал веротерпимость — «ибо гонения человеческие умы раздражали». (К сожалению, все эти прекрасные начинания остались на бумаге и не были применены в деятельности политического сыска. В противном случае сыск можно было распускать. Именно так: распускать; правда — только в России.)

Самым уязвимым местом «Наказа» современные исследователи считают «решение им крестьянского вопроса».

Откроем любой учебник по истории XVIII века и найдем там:

«В первоначальном варианте „Наказа", который императрица давала читать вельможам для критики, крестьянскому вопросу было уделено больше внимания, и решался он более радикально, чем в опубликованном тексте. В опубликованном „Наказе" императрица излагала свое отношение к крестьянскому вопросу в духе секретного письма А. А. Вяземскому: „Надо относиться к крестьянам так, чтобы человеколюбивыми поступками предупредить грядущую беду“ — выступления доведенных до отчаяния крепостных. Екатерина не предлагала регламентировать повинности крестьян в пользу помещика, а всего лишь рекомендовала помещикам, чтобы те „с большим рассмотрением располагали свои поборы"». (А. Вяземский — подробно о нем ниже — был одним из руководителей силовых структур того времени, обер-прокурором. Очень значимая фигура на политической доске России.)

«Третья особенность Уложенной комиссии 1767–1769 годов состояла в наличии наказов депутатам, составленных участниками их выборов, — в наказах отражены сословные требования избирателей. Дворянские наказы требовали принятия строгих мер против побегов крестьян, в них были жалобы на обременительность рекрутской и постойной повинностей, разорявших крестьян и тем самым наносивших ущерб благополучию помещиков.

Многие наказы содержали жалобы на мздоимство канцелярских служителей, волокиту в правительственных учреждениях, предлагали вместо назначаемых правительством чиновников заполнять административные должности дворянами, избранными на уездных и провинциальных собраниях. Важнейшая особенность городских наказов состояла в отсутствии требований отменить крепостнический режим или заменить самодержавный строй более демократическим: напротив, горожане претендовали на дворянские привилегии — освобождение от телесных наказаний, предоставление права владеть крепостными, восстановление указа, разрешавшего промышленникам покупать крестьян к мануфактурам. Городские наказы требовали монополии горожан на занятия торговлей и лишения или ограничения этих прав для дворян и крестьян. Наказы горожан, как видим, не выходили за рамки существовавших социальных и политических порядков.

Манифест о созыве Уложенной комиссии был обнародован 16 декабря 1766 года, а торжественное открытие ее состоялось через полгода, 30 июля 1767 года. Оно сопровождалось молебном в Успенском соборе в присутствии императрицы, после чего депутаты дали присягу „проявить чистосердечное старание в столь великом деле“»[350]. (Все ждали продолжения начатых реформ. Поговаривали, что они могут затмить даже петровские преобразования, поскольку изменилось само русское общество. Исчезла, или была глубоко загнана, боязнь перед возможным переворотом. В разработке теоретической части реформ принимали участие самые лучшие представители чиновничьего, военного мира — России вне зависимости от служебной принадлежности. Все, казалось, на стороне Екатерины Алексеевны. Но все быстро началось и достаточно быстро закончилось.)

Осенью 1768 года Турция начала войну с Россией, 18 декабря руководитель Уложенной комиссии А. И. Бибиков объявил «о прекращении работы Большого собрания комиссии на том основании, что начавшаяся война требовала присутствия депутатов либо на театре военных действий, либо в учреждениях, обслуживавших военные нужды. Депутаты Большой комиссии распускались, „доколе от нас паки созваны будут", но, закончив войну победным миром и подавив движение под предводительством Е. И. Пугачева. Екатерина так и не возобновила работу Уложенной комиссии».

Эта Комиссия многое успела, но еще больше бы она реализовала теоретических идей на практике, если бы не последовавшие в начале 1770-х годов антиправительственные выступления («Пугачевщина»), Напуганная непредвиденным поворотом дел на окраинах империи Екатерина решила больше не «баловаться» экспериментами, особенно в сфере государственного строительства и взаимоотношений с различными социальными слоями.

Современные историки отмечают три позитивных результата деятельности Уложенной комиссии:

Первая из задач Уложенной комиссии, обозначенная в Манифесте 16 декабря, состояла в том, «дабы лучше нам узнать быть можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». Наказы депутатам, а также дискуссии в Уложенной комиссии дали достаточный материал для серьезных размышлений — «они выполнили такую же роль во внутренней политике Екатерины II, какая выпала на долю шляхетских проектов в 1730 году, ставших программой действий правительства Анны Иоанновны»[351]. (Может быть, и так…)

Вторая задача: «Деятельность Уложенной комиссии способствовала распространению в России идей французского Просвещения. Роль распространителя этих идей, хотела того императрица или нет, выпала на долю ее «Наказа»: с 1767 по 1796 годы он издавался не менее семи раз общим тиражом до пяти тысяч экземпляров. (Огромный тираж по тем временам.)

Указ требовал, чтобы «Наказ» читали в правительственных учреждениях наравне с «Зерцалом правосудия» петровского времени.

Третий итог деятельности Уложенной комиссии состоял в укреплении положения Екатерины на троне — она остро нуждалась В опровержении репутации узурпатора престола.

Не прошло и трех месяцев после ее вступления на престол, как возвращенный из ссылки А. П. Бестужев-Рюмин (когда-то руководил российской внешней разведкой) услужливо выступил с инициативой поднесения ей титула «Матери Отечества». Постановление о поднесении императрице титула Матери Отечества, подписанное всеми депутатами Уложенной комиссии, имело огромное политическое значение. Это был своего рода акт коронации императрицы, совершенный не кучкой заговорщиков, возведших ее на трон, а представителями всех сословий страны. Эта акция подняла престиж императрицы как внутри страны, так и за ее пределами»[352]. (Удивительно, что во главе этой верноподданнической акции стоял хотя и отставной, но все же бывший служитель разведслужбы.)

Невозможно оспорить и еще одно утверждение: «Крестьянская война провела четкую разграничительную линию в расстановке социальных сил: в борьбе с мятежным крестьянством главную опору самодержавию составило дворянство. Но во враждебном крестьянству лагере оказались также купцы и промышленники. Этот факт едва ли не убедительнее всего характеризует низкий уровень развития капиталистических отношений и такой же низкий уровень классового сознания формировавшейся буржуазии. Получая привилегии от феодааь-ного государства, используя ресурсы крепостнической системы, купцы и промышленники не выступали ни против самодержавия, ни против крепостничества. Более того, купцы и промышленники в Уложенной комиссии, как отмечалось выше, требовали не ликвидации дворянских привилегий и буржуазного равенства, а предоставления их им самим. Плоды «истинного торжества» вкусило, прежде всего, дворянство. Вместе с тем правительство оценило верность старым порядкам промышленников и верхушки купечества. Правительственная политика ближайших десятилетий была нацелена на удовлетворение чаяний дворянства и купечества.

Крестьянская война обнаружила слабость местных органов власти, неспособность их собственными силами поддерживать „тишину". Именно поэтому заботы императрицы были направлены на совершенствование областной администрации, реформирование которой намечалось провести еще до крестьянской войны. „Я только что дала моей империи учреждение о губернии, — информировала Екатерина Вольтера в 1775 году, — которое содержит в себе 215 печатных страниц… и, как говорят, ни в чем не уступает Наказу". Проведение областной реформы преследовало охранительные и фискальные цели. Вместо ранее существовавшего деления территории России на губернии, провинции и уезды вводилось двухчленное деление на губернии и уезды, в основе которого лежал принцип численности податного населения: в губернии должно было жить 300–400 тысяч душ, а в уездах 20–30 тысяч душ мужского пола.

В итоге проведения реформы вместо 23 губерний было создано 50. Еще одно следствие областной реформы состояло в том. что она значительно увеличила штат чиновников. (В том числе и полицейских.) А так как все высшие и средние должности в губернской и уездной администрации заполнялись дворянами, то последние получили новый источник дохода: обычно в губернских и уездных учреждениях служили ушедшие в отставку офицеры»[353].

Областная реформа почти вдвое увеличила численность в стране городов: все пункты размещения губернской и уездной администрации были объявлены городами, а их население — мещанами и купцами.

Первыми, кому Екатерина Великая нанесла своей реформой удар, были запорожские казаки, издавна привлекавшие в свою среду активные элементы, готовые выступить против крепостничества. В начале июня 1775 года войска генерала Текели, возвращавшиеся с русско-турецкой войны, внезапно напали на Запорожскую Сечь и полностью разрушили ее. (Такой успех был достигнут благодаря умелым действиям военной разведки и сохранению втайне, благодаря шифрованным письмам.)

В манифесте, извещавшем об этом событии население России, Екатерина отмечала (с плохо скрываемой радостью), что казаки хотели «составить из себя область, совершенно независимую, под собственным своим неистовым управлением». После Ясского мира 1791 года основная масса запорожских казаков была переселена на Кубань[354].

Не осталась в стороне от «столбовой дороги» губернской реформы и Левобережная Украина, что привело к упразднению там, в начале 1780-х годов «административного деления на полки и сотни и введению наместничеств, губерний и уездов. Все войсковые регалии, напоминавшие о прежней автономии Украины (знамена, печати и др.), были доставлены в Петербург. Таким образом были окончательно ликвидированы остатки автономии Украины и элементы ее национальной государственности»[355].

Подведем итоги.

Мы не случайно столь подробно остановились на социальных и экономических преобразованиях, составивших основное содержание внутренней политики Екатерины Великой.

Все дело в том, что Екатерина считала: без опоры на правоохранительные структуры ей не обойтись. И правильно считала: особенности восприятия русским народом реформ могли вызвать сильнейшие социальные потрясения. И только полиция в состоянии была держать ситуацию под контролем.

Императрица, просчитывая каждый свой шаг на этом сложнейшем поле, коим была российская действительность, считала тайный сыск своим первоочередным союзником. Причем воспринимала не как охранительную структуру, а как аналитиков, экспертов, консультантов, проводников своих идей. И в этом она была права.

* * *

Здесь стоит вернуться к книге Е. Анисимова, поскольку представленные в ней материалы и обобщения позволяют взглянуть на непосредственную деятельность политического сыска, оставляя в стороне его социальный и экономический аспекты.

И вот что мы находим, применительно к екатерининской эпохе:

«Пришедшая к власти в июне 1762 года Екатерина II и ее ближайшие сподвижники понимали важность политического сыска и тайной полиции вообще. Об этом говорила императрице вся предшествующая история России, а также ее собственная история вступления на трон. Весной и летом 1762 года, когда началась реформа сыскного ведомства, на какое-то время сыск оказался ослаблен. Между тем сторонники императрицы почти в открытую готовили путч в ее пользу, а в это время Петр III не имел точных сведений о надвигающейся опасности и поэтому только отмахивался от слухов и предупреждений разных людей на этот счет. Если бы работала Тайная канцелярия, даже в том виде, в котором она была в 1761 году, то оцин из заговорщиков Петр Пассек, арестованный 26 июня 1762 года и посаженный под стражу на полковую гауптвахту по доносу, был бы доставлен в Петропавловскую крепость, где его пристрастно допросил бы А. И. Шувалов. Учитывая, что Пассек был личностью ничтожной, склонной к пьянству и гульбе, то расспросы с пристрастием быстро развязали бы ему язык, и заговор Орловых был бы раскрыт. (Итак, сыскное ведомство изначально было на стороне Екатерины Алексеевны. Оно сделало свой выбор сознательно, не оставшись в стороне от той политической борьбы, которая захлестывала Россию до самых краев.)

…Пришедшая к власти Екатерина II не хотела повторять ошибок своего предшественника на троне. Тайная экспедиция при ней сразу же заняла важное место в системе власти. В сущности, она получила все права центрального государственного учреждения, а ее переписка стала секретной, и на конвертах в Экспедицию надлежало писать «О секретном деле»[356].

Сыск не просто превращался в «центральное государственное учреждение», а в структуру, подотчетную исключительно одной императрице. Такая ситуация была на руку и самой Екатерине, и руководству спецслужб, поскольку выводила последние из-под контроля различных ведомств (например, коллегии иностранных дел).

«Политический сыск при Екатерине II многое унаследовал от старой системы, но в то же время был отличен от нее. Эпоха тогдашнего просвещенного абсолютизма предполагала известную открытость общества, либерализм в политике. Реформы Екатерины способствовали упрочению сословного строя, немыслимого без системы привилегий. Привилегии же сословий, в свою очередь, приходили в противоречие с режимом самодержавной власти и всеми ее институтами, в том числе и политическим сыском. В записке 1763 года императрица писала, что дворянские привилегии не уничтожали основополагающих начал законодательства о сыске. Система преступлений по «первым двум пунктам», «подозрение», «извет» и другие атрибуты сыска сохранялись, но применительно к привилегированному классу их действие должно быть смягчено. Дворянина можно подвергнуть наказанию, только если он «перед судом изобличен и виновен не явится», причем доказательства его вины «требуются вящщие, нежели прошву недворянина». Освобождался он и «от всякого телесного истязания», а имение дворянина — государственного преступника не отбирали в казну, а лишь отдавали «в наследство» родственникам. Основой подобного отношения к дворянину-преступнику являлось убеждение, что образованный дворянин потенциально менее склонен к преступлениям, чем не попавший под лучи Просвещения простолюдин. Эги начала были положены в основу законодательства о дворянстве. Однако практика политического сыска показывала, что опасение верховной власти перед лицом угрозы, исходившей от дворянина, как и от любого другого подданного, всякий раз перевешивало данные дворянскому сословию привилегии и преимущества. Закон всегда позволял лишить подозреваемого дворянства, титула и звания, а потом пытать и казнить[357].

Все эти околодворянские споры, «узлы», несогласовки лишь усложняли спецслужбам их внутреннее существование, так как служившие там дворяне оказывались втянутыми в ненужные никому споры.

Однако в целом концепция госбезопасности времен Екатерины II была основана на поддержании «покоя и тишины» — основы благополучия государства и его подданных. Согласно законодательным запискам Екатерины о будущем устройстве России, Тайная экспедиция имела две главные задачи: во-первых, собирала сведения «о всех преступлениях противу правления» и, во-вторых, «велит преступников имать под стражу и соберет все обстоятельства», то есть проводит расследование. Однако екатерининский сыск не только подавлял врагов режима, «примерно» наказывая их, но и стремился лучше узнать общественные настроения и разными средствами направить их в нужное власти русло. Впрочем, не следует идеализировать реальную политику. (То, о чем мы уже говорили выше.) Средства эти подчас далеко выходили за рамки даже тогдашней законности и очень напоминали (или просто копировали) те осуждаемые просвещенным абсолютизмом методы насилия и жестокости, к которым прибегали власти до Екатерины. Это естественно — природа самодержавия по существу не изменилась. Характерные для второй половины XVIII века проявления либерализма, просвещенности и гуманности в политике отражали во многом лишь стиль правления лично императрицы Екатерины II — женщины образованной, умной, не злой и гуманной. Когда она умерла, и на престол вступил Павел I, самовластие утратило благообразные черты «государыни-матушки», и все увидели, что никакие привилегии и вкоренившиеся в сознание принципы Просвещения не спасают от самовластия и даже самодурства самодержца»[358].

Да, это так. Но все же, не стоит на одну доску ставить таких двух близких и разных, одновременно, людей, как Екатерина Алексеевна и ее сын Павел Петрович.

«Впрочем, и Екатерина, при всей своей нелюбви к насилию, порою переступала грань тех моральных норм, которые считала для себя образцовыми. Она так и не смогла осуществить свои мечты о справедливом и независимом суде. Естественно, что в русских условиях следовать взятым из книг благим мечтам без кровопролития затруднительно, но важно и то, что идеи либерализма, терпимости и законности приходили в противоречие со свойствами народа и режимом неограниченной личной власти. Между тем сохранение этой власти оставалось всегда главной целью всех без исключения самодержцев. Поэтому и при Екатерине II оказались возможны, допустимы многие неприглядные и «непросвещенные» методы сыска и репрессий, начиная с бесстыдного чтения чужих писем и кончая замуровыванием преступника заживо в крепостном каземате по указу императрицы-философа»[359].

Ничему не надо удивляться: императрица правила так, как считала нужным, используя для поддержания порядка и собственного имиджа все те средства подавления и принуждения, которые были накоплены ее предшественниками.

«Как и все ее предшественники, Екатерина II признавала политический сыск своей первейшей государственной «работой», проявляя при этом увлеченность и страстность, вредившую декларируемой ею же объективности. В сравнении с Екатериной II императрица Елизавета Петровна кажется жалкой дилетанткой, которая выслушивала почтительные и очень краткие доклады Ушакова во время туалета между закончившимся балом и предстоящей прогулкой. Екатерина же знала толк в сыске, вникала во все тонкости того, «что до Тайной касается». Императрица сама возбуждала сыскные дела, писала, исправляла или утверждала «вопросные пункты», ведала всем ходом расследования наиболее важных дел, выносила приговоры или одобряла «сентенции» — приговоры. Постоянно получала императрица и какие-то агентурные сведения, за которые платила деньги. В одной из записок генерал-прокурору она писала: «Выправься по Тайной, за что мною сему человеку приказано дать и для чего не выдано?». Она лично допрашивала подозреваемых и свидетелей. В 1763 году она писала генерал-прокурору Глебову: „Нынешнею ночь привели враля […], которого исповедовать должно, приезжайте ужо ко мне, он здесь во дворце будет"[360].

Под постоянным контролем императрицы шло расследование дела Василия Мировича (1764 год), самозванки — «княжны Владимирской», т. е. «княжны Таракановой»… (1775 год). Огромна роль императрицы при расследовании дела Пугачева в 1774–1775 годах, причем Екатерина II усиленно навязывала следствию свою версию мятежа и требовала доказательств ее. Самым известным политическим сыскным делом, которое было начато по инициативе Екатерины II, оказалось дело о книге А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790 год). Екатерина указала разыскать и арестовать автора, прочитав только 30 страниц сочинения. Императрица еще работала над своими замечаниями по тексту книги Радищева, ставшими основой для допроса, а сам автор был уже «препоручен Шешковскому». Направляла императрица и весь ход расследования и суда. Через два года Екатерина руководила организацией дела Н. И. Новикова. Она дала указания об арестах, обысках, сама сочинила пространную «Записку» о том, что надо спрашивать у преступника, а потом вносила уточнения к списку вопросов. Возможно, что ей принадлежат явно неодобрительные «возражения» на ответы Новикова. Наконец, она сама приговорила Новикова к пятнадцатилетнему заточению в крепости»[361].

Как видим, у Екатерины до всего доходили руки, причем действия свои она явно просчитывала на пять — десять ходов вперед (чего только, например, стоил арест Н. Новикова, одного из московских масонов: этот арест послужил своеобразным сигналом к преследованию «вольных каменщиков», которых Екатерина Великая жаждала просто стереть с лица земли (боялась революции).

«Екатерина II использовала все способы сыскной организации, которые придумали еще до нее. В основе этой организации лежало все то же поручение, точнее, сочетание персональных поручений доверенным лицам, временным следственным комиссиям с рутинной работой постоянных органов политического сыска. «Сенатская концепция» организации сыска строилась на том, что генерал-прокурор Сената был руководителем сыскного ведомства — Тайной экспедиции, как части Первого департамента Сената. И вообще, должность генерал-прокурора после реформы Сената стала ключевой в системе управления. Императрица постаралась назначить на нее не просто опытного чиновника, а своего доверенного человека. Для этого в 1764 году она сместила старого генерал-прокурора А. И. Глебова и назначила на его место князя А. А. Вяземского[362].

В наставлении императрицы Вяземскому о ведении дел написаны и такие выразительные слова: «Совершенно надейтесь на Бога и на меня, а я, видя такое ваше угодное мне поведение, вас не выдам». Почти три десятка лет Вяземский оставался доверенным поручением императрицы в Сенате, и Екатерина II была им неизменно довольна — он оказался одним из лучших исполнителей ее воли, хотя и вызывал неприятие многих людей»[363].

Раз уж пошла речь о генерал-прокурорах, то стоит рассказать о последнем из них, чей талант раскрылся в годы правления Екатерины Великой — Александре Николаевиче Самойлове[364].

Все эти люди — Глебов, Вяземский и Самойлов — верой и правдой служили Екатерине Алексеевне, руководя, по сути, всеми правоохранительными структурами, поддерживающими порядок внутри страны.

Но это далеко не все лица, на деятельности которых, в связи с историей российских спецслужб стоило остановиться.

«При Екатерине II важное место в системе политического сыска занял главнокомандующий Москвы, которому была подчинена Московская контора Тайной экспедиции. На этом месте сидели доверенные императрицы П. С. Салтыков, князь М. Н. Волконский и князь А. А. Барятинский — стойкий борец с масонами. Расследованием политических дел занимались и главнокомандующие Петербурга князь А. М. Голицын (дело «Таракановой») и граф Яков Брюс (дело Радищева, 1790 год), а также другие доверенные чиновники и генералы, действовавшие как в одиночку, так и в комиссиях, — генерал Веймарн (дело Мировича), К. Г. Разумовский и В. И. Суворов (дело Петра Хрущева и братьев Гурьевых, 1762 год). Для Суворова это было уже не первое поручение или, как тогда говорили, «комиссия». В мае 1763 года он расследовал дело камер-юнкера Федора Хитрово, за что получил благодарность императрицы. Особым доверием Екатерины II пользовались А. И. Бибиков и П. С. Потемкин. Бибикову было поручено расследование причин мятежа Пугачева во главе созданной в ноябре 1773 года в Казани Секретной следственной комиссии. В мае 1774 года в Оренбурге образовали вторую Секретную комиссию капитана А. М. Лунина. Отчеты об их работе, как и другие документы политического сыска, императрица читала в числе важнейших государственных бумаг. Это чтение стало для нее привычкой — в одном из писем Бибикову Екатерина писала: «Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами». Слова эти написаны были в 1774 году. И потом еще более двух десятилетий сыск оставался «под глазами» императрицы»[365].

Как видим, сыск «воспитал» целую плеяду личностей, чьи жизнь и деятельность достойны отдельного разговора и даже книги[366]. Но был человек, обойти которого или ограничиться только одной — двумя строками просто невозможно. Это — С. И. Шешковский.

«Степан Иванович Шешковский, руководивший Тайной экспедицией 32 года (1762–1794 годы), стал, благодаря этому, личностью весьма знаменитой в русской истории. Еще при жизни Шеш-ковского имя его окружало немало легенд, в которых он предстает в роли искусного, жестокого и проницательного следователя-психолога. Он начал работать в Тайной канцелярии в 1740-х годах, проявил себя как исполнительный чиновник не без задатков и интереса к сыску. Интересен один, касающийся этого обстоятельства эпизод из его карьеры. Шешковский родился в 1727 году в семье приказного Ямской конторы. Одиннадцатилетний мальчик был пристроен отцом в 1738 году в Сибирский приказ. В 1740 году Шешковского взяли на время к «делам Тайной канцелярии», а потом, как это было принято в таких случаях, вскоре вернули в Сибирский приказ. Вообще такие «покормочные» места высоко ценились среди приказных, как и сам расположенный в Москве, но тесно связанный с Тобольском Сибирский приказ. Учреждение это считалось настоящей «серебряной копью» для умелых крючкотворов. Но Шешковский совершил неожиданный для нормального карьериста-подьячего поступок: в феврале 1743 года он без спроса своего начальства уехал в Петербург. Вскоре беглец вернулся из столицы с указом Сената о переводе его в Московскую контору Тайной канцелярии. Неизвестно, как ему удалось этого добиться, но без ведома А. И. Ушакова назначение шестнадцатилетнего юноши на новое место кажется невозможным. Шешковский понравился и преемнику Ушакова, А. И. Шувалову. В 1748 году Шувалов дал ему такую характеристику: «Писать способен и не пьянствует и при делах быть годен».

Потом Шешковский занял должность архивариуса Тайной канцелярии, что было весьма почетно. Следующая ступенька — место протоколиста. Эта работа требовала особого дара точно и сжато излагать в протоколе суть происходящего в сыске, а также грамотно составлять подаваемые «наверх» экстракты и проекты приговоров. Если учесть, что А. И. Шувалов был придворным, светским человеком и предпринимателем, то ясно, почему многие дела канцелярии он поручал своим подчиненным, среди которых Шешковский явно выделялся. С Шуваловым у него были тесные связи — известно, что, приехав в Петербург в 1752 году, Шешковский жил в доме Шувалова в качестве приживала, домашнего человека и секретаря. Благодаря поддержке своего начальника после 1754 года он занял ключевой пост секретаря Тайной канцелярии, которому подчинялся весь, хотя и небольшой, штат сыскного ведомства. Назначение это было наградой «за добрыя и порядочныя его при важных делах поступки и примерные труды». К моменту реорганизации сыска в начале 1762 года Шешковский, не достигнув и 35 лет, уже имел огромный опыт сыскной работы и служил асессором Тайной канцелярии, став вторым лицом в политическом сыске. (На самом деле он был первым, но неофициально, скрытно подменяя своего начальника, подсиживая его, «подмазывая» механизмы и подкупая людишек, от которых зависело его дальнейшее продвижение вверх по служебной лестнице.)

По указу Петра 16 февраля, то есть в тот же день, как в Сенате получили указ о ликвидации Тайной канцелярии, было предписано «асессора Шешков-ского, переименовав того же ранга сенатским секретарем, ныне же действительно и определить в учреждаемую для того при Сенате экспедицию». Затем он стал обер-секретарем Сената. Когда в 1794 году Шешковский умер, то он состоял в чине тайного советника «при особых порученных от Ея и. в. делах».

Шешковский был известен Екатерине II уже с 1763 года […]. В 1764 году было дело Мировича, в котором Шешковский сыграл свою роль. В 1767 году он уже коллежский советник и его выбирают депутатом в Комиссию по составлению Уложения от Второй Адмиралтейской части Санкт-Петербурга, что свидетельствовало о высоком общественном статусе и известности Шешковского. Несомненно, он пользовался доверием императрицы. Чаще всего связь с ней Шешковский поддерживал через А. А. Вяземского или статс-секретарей, но известно, что он и лично докладывал государыне («Имел я счастие всеподданнейше докладывать Ея и. в.»). Он бывал на тайных заседаниях у императрицы по делам политического сыска, причем его проводили в личный кабинет Екатерины тайно. Шешковскому поручались срочные, не терпящие отлагательств дела, императрица требовала его совета по разным делам, о чем сохранились сведения. (Участие Шешковского в деятельности Комиссии по составлению Уложения только подтверждает наши данные об участии «экспертов» политического сыска в выработке важнейших документов, затрагивающих государственное устройство России. А то что Шешковский выступал непосредственным консультантом императрицы по большинству из важнейших государственных дел, это говорит уже об очень многом.)

Авторитет его у императрицы был высок. В 1775 году она сообщает Якову Брюсу о том, что она поручила Шешковскому разобраться в запутанных личных делах Натальи Пассек, и, как пишет императрица, «он подал мне приложенную выпись» и посоветовал сдать дело в архив и более им не заниматься, что императрица и сделала. В другой раз она пишет Брюсу по поводу уничтожения неизвестной нам книги: «Мне о книге говорил Шешковский, что ее жечь сумнительно, понеже в ней государские имена и о Боге написано и так довольно будет, отобрав в Сенат, истребить не палачом», то есть не публично. Для допросов пойманного осенью 1774 года Пугачева она послала именно Шешковского, которому поручила узнать правду об истоках самозванства Пугачева и его возможных высоких покровителях. В рескрипте М. Н. Волконскому от 27 сентября 1774 года она писала; «Отправляю к вам отсель Тайной экспедиции обер-секретаря Шешковского, дабы вы в состоянии нашлись дело сего злодея привести в ясности и досконально узнать все кроющиеся плутни: от кого родились и кем производились и вымышлены были». (Да, чем только не приходилось заниматься «мастеру на все руки» Шешковскому.) В тот же день она сообщала П. С. Потемкину о посылке Шешковского и характеризовала его: «Шешковский… которой особливой дар имеет с простыми людьми (разговаривать) и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил труднейшия разбирательства». Шешковский по многу часов подряд допрашивал Пугачева и для этого поселился возле его камеры в Старом монетном дворе. Как сообщал императрице 8 ноября 1774 года М. Н. Волконский, «Шешковский… пишет день и ночь злодеев гисторию». Высокую оценку своих способностей Шешковский оправдывал многие годы. Его считали самым крупным специалистом по выуживанию сведений у «трудных», упрямых арестантов. Он знал, как нужно их убеждать, уговаривать (по терминологии тех времен — «увещевать»), запугивать.

А. А. Прозоровский, писавший Шешковскому льстивые письма, сообщал 4 мая 1792 года по поводу дела арестованного Н. И. Новикова:

«Жду от Ея и. в. высочайшаго повеления и сердечно желаю, чтоб вы ко мне приехали, а один с ним не слажу. Экова плута тонкаго мало я видал. И так бы мы его допросили, у меня много материи, о чем его допрашивать».

Как видим, Прозоровский признает авторитет Шешковского в сыскном деле. Отправляя по указу императрицы Новикова в Петербург, Прозоровский 13 мая писал Шешковскому: «Птицу Новикова к вам отправил, правда, что не без труда вам будет с ним, лукав до бесконечности, бессовестен, и смел, и дерзок». По-видимому, Шешковский был согласен с Прозоровским, который в письме 14 августа отвечал Степану Ивановичу: «Верю, что вы замучались, я немного с ним имел дела, да по полету уже приметил, какова сия птичка, как о том и Е. в. донес». Понятно, из чего проистекали трудности «работы» с незаурядным Новиковым у ограниченного Прозоровского и у малообразованного Шешковского. О направленности мышления Шешковского много говорит эпизод с Колокольцевым. Студент Невзоров, проходивший по делу Новикова, вспоминал, как в Алексеевском равелине Шешковский расспрашивал его товарища Колокольцева, «отчего произошла французская революция, сие чудовищное произведение кровопийст-венной философской просвещенной политики», и какое участие в этом принимали масоны. По-видимому, Шешковский умел подать себя государыне, держа ее подальше от многих тайн своего ведомства. В письме 15 марта 1774 года к генералу А. И. Бибикову — руководителю следственной комиссии в Казани Екатерина ставила деятельность руководимой Шешковским Тайной экспедиции в пример Бибикову, возражая против расспросов «с пристрастием»: «При распросах какая нужда сечь? Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами ни одного человека при допросах не секла ничем, а всякое дело начисто разобрано было и всегда более выходило, нежели мы желали знать». (Неужели Шешковский был либералом? Нет, конечно. Здесь на свет появляются мифы и легенды, которые появились лишь после того, как он сошел с государственной арены.)

…Кстати, к легендам о Шешковском. Из них не ясно: были ли пытки в Тайной канцелярии или их все-таки не было? Екатерина II, как мы видим, писала, что пытки в ведомстве Шешковского не допускались, сын же А.Н. Радищева, также не самый беспристрастный в этом деле человек, сообщал, что Шешковский «исполнял свою должность с ужасною аккуратностью и суровостью. Он действовал с отвратительным самовластием и суровостью, без малейшего снисхождения и сострадания. Шешковский сам хвалился, что знает средства вынуждать признания, а именно он начинал тем, что допрашиваемое лицо хватит палкой под самый подбородок, так что зубы затрещат, а иногда и повыскакивают. Ни один обвиняемый при таком допросе не смел защищаться под опасением смертной казни. Всего замечательнее то, что Шешковский обращался таким образом только со знатными особами, ибо простолюдины были отдаваемы на расправу его подчиненным. Таким образом вынуждал Шешковский признания. Наказания знатных особ он исполнял своеручно. Розгами и плетью он сек часто. Кнутом он сек с необыкновенной ловкостью, приобретенною частым упражнением. (Хорош либерал!)

Сын Радищева никогда не видел Шешковского, и начальник Тайной экспедиции представлялся ему садистом, могучим кнутобойцей, каким он на самом деле не был. Наоборот, «как теперь помню, — говорил один ветеран екатерининских времен другому, — его небольшую мозглявую фигурку, одетую в серый сюртучок, скромно застегнутый на все пуговицы, и с заложенными в карманы руками». Думаю, что Шешковский был страшен тем, чем страшны были людям XVIH века Ромодановский, Толстой, Ушаков и Шувалов. Он, как и они, олицетворял Государственный страх. Точно известно, что самого сочинителя «Путешествия» ни плеть, ни кнут не коснулись, но, по рассказам сына, он упал в обморок, как только узнал, что за ним приехал человек от Шешковского. Когда читаешь письменные признания Радищева, его покаянные послания Шешковскому, наконец, написанное в крепости завещание детям, то этому веришь: Радищевым в Петропавловской крепости владел страх, подчас истерическая паника. Вероятно, свои ощущения от встреч с Шешковским он и передал сыну. При этом вполне возможно, что Радищев не был трусом и истериком. «Увещевая» узника, попавшего к нему, Шешковский грубил, угрожал, унижал, а возможно, и давал легкие тумаки или действительно тыкал тростью в подбородок, как описал это сын Радищева. Для людей небитых (а Радищев уже взрос под защитой сословных привилегий и учился за границей) такого обращения было достаточно, чтобы перепугать их, заставить каяться и, прощаясь с жизнью, писать малым детям завещание. Нельзя исключить и того, что Шешковский, который через тяжкий и унизительный канцелярский труд из подьячих вышел в тайные советники и обладал столь могущественной властью над людьми, пользовался доверием государыни, не без наслаждения измывался над оробевшими столбовыми дворянами, либералами, «нашалившими» светскими повесами, писателями, от которых, как всегда считали в политическом сыске, «один вред и разврат». Эти нежные, избалованные люди никогда не нюхали воздуха казематов Петропавловский крепости и после недельного сидения в каземате представали перед Шешковским с отросшей бородой и со спадающими без пояса штанами — как их принимали в крепости, будет сказано ниже, — и «мозглявый» начальник Тайной экспедиции казался им могущественным исчадием ада, символом той страшной для частного человека слепой силы государства, которая могла сделать с любым человеком все, что угодно. (Да, тонким психологом, настоящим знатоком человеческих душ был господин Шешковский. Вряд ли что-то могло утаиться от его цепкого, внимательного взгляда. Его, видимо, и боялись и уважали одновременно.)

Шешковский был человеком, очень хорошо осведомленным в делах подданных Екатерины…«Он везде бывал, часто его встречали там, где и не ожидали. Имея, сверх того, тайных лазутчиков, он знал все, что происходило в столице: не только преступные замыслы или действия, но и даже вольные и неосторожные разговоры». В этом рассказе нет преувеличений: информация через добровольных и тайных агентов приходила в политический сыск всегда. Наверняка Шешков-ский ею пользовался и передавал сведения императрице. Возможно, поэтому государыня была так прекрасно осведомлена о личных делах многих придворных. Этим можно объяснить ее обширные знания о том, что говорят в столице, в народе, в высшем свете. Конечно, эти сведения она получала от придворных сплетников, статс-секретарей, прислуги, но также и от Шешковского. Он же, как и все начальники политического сыска, любил копаться в грязном белье. В основе могущества Шешковского лежала зловещая тайна, окружавшая его ведомство, благорасположение государыни. К этому нужно прибавить непомерные амбиции выходца из низов. Поэтому Шешковского боялись и старались не вступать с ним в распрю. Г. Р. Державин описывает свою стычку с Шешков-ским по одному из сенатских дел, на полях которого были проставлены пометы рукой Шешковского. «Шешковский был в отличной доверенности у императрицы и у Вяземского по делам Тайной канцелярии. Как и сие дело следовало прежде Сената в страшном оном судилище… то, взяв на себя важный присвоенный им, как всем известно, таинственный, грозный тон, зачал придираться к мелочам… «Слушай, Степан Иванович, — сказал ему неустрашимо Державин, — ты меня не собьешь с пути мнимою тобою чрезвычайною к тебе доверенностью императрицы, и будто она желает по известным тебе одному причинам осудить невиновного. Нет, ты лучше мне скажи, какую ты и от кого имел власть выставлять своею рукою примечания, которые на деле видны, осуждающий строжае, нежели существо дела и законы обвиняемого и тем, совращая сенаторов с стези истинной, замешал так дело, что несколько лет им занимались и поднесли к императрице нерешенным?» Шешковский затрясся, побледнел и замолчал, а потом был вынужден уступить Державину. Отрывок этот хорошо передает манеру поведения Шешковского. Но он же свидетельствует, как было непросто возразить всесильному инквизитору, раз для этого неробкому Державину потребовалась неустрашимость — свойство, нужное в бою.

Легенды приписывают Шешковскому также роль иезуитствующего ханжи, своеобразного палача-морализатора, который допрашивал подследственных в палате с образами и лампадками, говорил елейно, сладко, но в то же время зловеще: «Провинившихся он, обыкновенно, приглашал к себе: никто не смел не явиться по его требованию. Одним он внушал правила осторожности, другим делал выговоры, более виновных подвергал домашнему наказанию». То, что Шешковский приглашал людей к себе домой для внушений, было по тем временам делом обычным. Многие сановники, особенно генерал-прокурор и высшие чины полиции, несмотря на официальный запрет регламентов, «вершили дела» дома, в том числе и розыскные. Подтверждаются документами и сведения о ханжеских нравоучениях Шешковского, которые снискали ему среди жителей Петербурга особую кличку. Книгопродавец Г. К. Зотов, привлеченный по делу Радищева, на допросе 6 июля 1790 году показал, что после первого допроса в Тайной экспедиции «приходили к нему многие незнакомые люди и спрашивали ево: „Был ли ты у духовника?" Он, Зотов, спрашивал: „У какого?" Они ответствовали: „У Шешковского“. Я-де им говорил, что никогда не бывал и его не знаю, а они ему на сие говорили: „Врешь ты, дурак. Мы знаем, что был“».

Одна из легенд рассказывает о том, что императрица Екатерина II, возмущенная «невоздержанностью» генеральши М. Д. Кожиной, предписала Шешковскому высечь проказницу: «Она всякое воскресенье бывает в публичном маскараде, поезжайте сами, взяв ее оттуда в Тайную экспедицию, слегка телесно накажите и обратно туда доставьте, со всякою благопристойностью». Узнать наверняка, было ли такое происшествие на одном из петербургских балов, мы не можем. Но мы знаем, что Шешковский имел, по заданию государыни, беседы с дамами высшего света. Такие, как бы сказали в позднейшую эпоху, «профилактические беседы» вели с болтливыми кумушками и другие сановники императрицы. Главнокомандующий Москвы П. Н. Волконский писал императрице в 1774 году: «Обыкновенно здесь… всякое дело (слухи) больше умножают, как оно, в самом деле, есть, а по большей части барыни. Я уже многим принужден был мораль толковать; кажется поосторожнее стали в болтаньях своих».

Известно также, что весьма гуманная и терпимая к проделкам своих подданных Екатерина, следовавшая девизу «Будем жить и дадим жить другим!», иногда вдруг взрывалась и вела себя, как богиня Гера — суровая хранительница нравственности подданных. В этом проявлялись и традиция полицейского государства, и традиции патернали-стической самодержавной власти, носитель которой выступал в роли Отца (или Матери) Отечества, заботливого, но строгого воспитателя подчас неразумных детей — подданных, и просто ханжество, каприз, плохое настроение государыни. Сохранились письма императрицы разным людям, которым Екатерина, по ее же словам, «мыла голову» и которых предупреждала с нешуточным гневом, что за такие дела или разговоры она может употребить свою власть самодержицы и заслать ослушника и «враля» куда Макар телят не гонял, о чем есть свидетельства документов. В свое время, в 1734 году, императрица Анна требовала от главнокомандующего Москвы С. А. Салтыкова вызвать некоего провинившегося попа и именем императрицы «покричать на него». Почти так же писала в 1766 году Екатерина II уже сыну анненского наместника, П.С. Салтыкову, ставшему главнокомандующим Москвы, о болтливом князе А. В. Хованском: «Постращайте его хорошенько. чтоб он сдержал отвратительный свой язык, ибо иначе я должна буду сделать ему больше зла, нежели сколько причинит ему эта острастка». При Екатерине усердно следили за нравственностью жителей столиц, как из высшего свела, так и из низов. Для этого в Тайной экспедиции и полиции собирали разнообразные сведения. Из дела Григория Винского следует, что при выяснении одной банковской аферы в 1779 году по всему Петербургу стали забирать в Петропавловскую крепость (в качестве подозреваемых) молодых людей, соривших деньгами и ведших «рассеянную жизнь». Сведения о таких повесах, по-видимому, были уже известны перед их арестами Шешковскому. Не случайно, что первое, о чем подумал Винский, попав в каземат и почувствовав, что его начинают раздевать, был страх: «Ахти, никак сечь хотят!».

Опасения Винского были небезосновательны: наибольшую известность в обществе Шешковско-му принесли его сеансы «домашнего наказания». Легенда гласит «В кабинете Шешковского находилось кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло и, как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению хозяина, вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресел и замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предполагать того, что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслами опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло, обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок, и с креслами поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки. Но, несмотря на эту тайну, молва разносила имя Шешковского и еще увеличивала действия его ложными прибавлениями. Во все царствование Екатерины II он был для всех страшным человеком: одно напоминание о нем многих приводило в ужас».

Сама техническая идея опускающегося под пол кресла была известна задолго до Шешковского: подъемные столы использовались для поздних ужинов без прислуги при Елизавете Петровне. Так что у Шешковского вполне могло быть такое механическое кресло; вспомним, что Кулибин придумывал механизмы и посложнее. А вот записок тех, кого Шешковский «воспитывал» таким образом, не сохранилось. Правда, есть одно воспоминание, в котором можно заподозрить намек на то, что мемуарист прошел такую процедуру. В одной беседе он сказал: «Страшный человек был этот Шешковский, бывало, подойдет так вежливо, так ласково попросил приехать к себе объясниться… да уж и объяснится!» Привычка Шешковского исправлять таким своеобразным способом нравы подданных подтверждается и А. Ф. Багговутом, записавшим историю о крестьянине, подавшем Екатерине II челобитную. Крестьянина якобы преследовала убитая им же помещица. Крестьянин, отсидев срок в сумасшедшем доме, надоедал властям просьбами наказать его так, чтобы помещица оставила его преследовать по ночам. Порка, заданная страдальцу по его же слезной просьбе не помогла — призрак убиенной не давал ему покоя. Екатерина вызвала Шешковского и дала ему прочитать челобитную крестьянина. Степан Иванович якобы сказал: «Позвольте мне, Ваше Величество, взять крестьянина с собою, он навсегда забудет свою барыню». Но гуманная государыня на предложение Шешковского не согласилась. Зато она разрешила Шешковскому допросить драматурга Якова Княжнина, человека интеллигентнейшего и слабого. Как пишет Д. Бантыш-Каменский, Княжнин «был допрашивай Шешковским в исходе 1790 года, впал в жестокую болезнь и скончался 14 января 1791 года».

Когда Шешковский умер, новый начальник Тайной экспедиции А. Макаров не без труда привел в порядок расстроенные дела одряхлевшего ветерана политического сыска и особенно развернулся при Павле I, что и немудрено — новый император сразу же задал сыску много работы»[367].

Мы не случайно столь обильно цитировали то, что касается личности Шешковского в книге Е. Анисимова: это, пожалуй, единственная на сегодняшний полнейшая биография человека, непосредственно возглавлявшего политический сыск времен Екатерины Великой.

Но у нас есть и свои соображения насчет оценок этой личности, на которых мы и хотим остановиться.

Шешковский прожил недолгую, но достаточно насыщенную жизнь, насыщенную не столько разнообразными событиями, сколько знакомством с многочисленными людьми (причем, в большей степени с теми, с кем сводила его служба). Видимо, Шешковский родился, что называется «в фуражке»: едва ли не с одиннадцати лет он решил сам для себя, что будет служить в том ведомстве, где окажется востребованным его талант тонкого психолога, крючкотвора и прирожденного следователя. Тайная канцелярия — вог то единственное место, где он мог в полной мере приложить свои способности. Да, его наружность щупленького человечка никак не вязалась с этим грозным заведением. И Шешковский был, скорее, исключением из правил: и Ромодановский, и Ушаков, и Шувалов своей комплекцией полностью отвечали занимаемой должности. Но Екатерина сделала ставку на тщедушного человечка, имевшего в кармане рекомендации и Ушакова, и Шувалова, и не прогадала: Шешковский оказался как раз на своем месте. Добавим к этому его умение толково вести следствие, распутывать невообразимые «клубки», знание, за какую нитку дернуть, где «нажать», а где «расслабить» затянувшийся узел, с кем и как вести беседу, как подойти к тому или иному лицу, дабы суметь получить интересующую информацию.

Но Шешковский не был и выскочкой, он с усердием и старанием прошагал по служебной лестнице — от простого писаря до руководителя, лица приближенного к самой императрице Екатерине Алексеевне. Причем на каждой из ступеней он делал все, чтобы получить похвалу вышестоящего начальника. Не забывал он и о тех, кто стоит ниже его, но от кого во многом может зависеть его успех, его продвижение вверх, его работа в целом. Его коллеги и боялись своего начальника, и уважали, и за глаза величали «чудовищем».

И еще одно: Шешковскому удалось, не прилагая особых усилий, создать себе имидж человека, имени которого пугались даже самые сильные духом, имя которого произносили шепотом, при встрече с которым, начинали дрожать от страха и ст ремились перебежать на другую сторону улицы.

Шешковский, однако, никогда не кичился своей должностью, своими природными дарованиями, своими успехами в следственных делах, своим знакомством с сильными мира сего, тем, что мог одним росчерком пера решать судьбы людей, ранее ему совершенно незнакомых и представляющих различные общественные слои.

Шешковский, таким образом, представлял из себя классический тип европейского чиновника, который действует исключительно ради собственной карьеры, не нарушая закона, не подсиживая конкурентов, заботясь «о славе Отечества» и проч.

Именно такой человек в полной мере устраивал Екатерину, как чиновник, как человек, радеющий за порученное ему дело, действующий не за страх, а за совесть. К сожалению (для императрицы) таких людей можно было пересчитать по пальцам, в остальных превалировали те черты, которые перечеркивали все их усилия в деле карьеры и в деле служения престолу и государству.

Увы, второго такого человека российская история и история российских спецслужб больше не знала. А жаль!

Года два назад в научной периодике была опубликована интереснейшая статья, раскрывающая механизмы взимодействия спецслужб европейских стран (в том числе и России), на основных положениях которых стоит подробно остановиться. И вот почему. Статья эта, хотя и несколько выходит за хронологические рамки нашего повествования, дает возможность сравнить спецслужбы различных стран, выявить общее и особенное, понять, в чем отличия отечественных сыскарей от их западноевропейских коллег.

Итак:

«В XVIII–XIX веках угроза государственной безопасности, вызванная активностью революционного движения во всем мире, а также широкое распространение печатного слова заставили руководителей полицейских служб во всей Европе систематизировать разнообразные методы своей тайной работы и превратить их в настоящую полицейскую науку. Хотя эта попытка почти не нашла отражения в серьезных научных грудах по современной истории Европы, главы всех правительств, независимо от их политических взглядов, с редким единодушием делали ключевыми политическими фигурами руководителей органов государственной безопасности, которые брали на вооружение методы, разработанные их коллегами в других странах. (Интересно, что брали русские спецслужбы из арсенала европейцев?)

В результате в период между 1750 и 1900 годами в деятельности секретных полиций отмечается много общего, и это связано, прежде всего, с тем, что европейские правительства впервые столкнулись с противником, который одновременно владел мечом и пером. Жозеф Фуше во Франции, Антон Перген в Австрии, Петр Рачковский в России были среди тех магистров шпионской науки, которые внедрили в своих организациях новые методы обеспечения государственной безопасности. Политическая полиция стала неотъемлемым инструментом европейских правительств, применявшимся всеми политическими режимами — авторитарными, демократическими и реформаторскими. Россия, которую многие считали самой авторитарной страной в Европе, тоже заимствовала, обычно с опозданием, европейский опыт в сфере деятельности политической полиции. (Заметим — «с опозданием».)

Родоначальником европейской тайной полиции был министр полиции Франции с 1759 по 1774 годы Габриэль де Сартин (он изменил свое настоящее имя «Сартин», получив дворянство). В последние одиннадцать лет своей полицейской деятельности он также наблюдал за книгопечатанием, будучи главным цензором Франции. Он лично знал многих выдающихся писателей Просвещения, среди которых был драматург Бомарше, ставший одним из самых ценных секретных агентов Сартина. (И в России можно было найти немало писателей, сотрудничавших с полицией или разведкой[368].)

Другим был Дени Дидро, старый школьный товарищ Сартина, который пристально наблюдал за его издательской деятельностью. В то же время Сартин интересовался мнением Дидро по поводу ряда рукописей, и, как считает Дидро, побудил его написать больше пьес. Когда «Французская Энциклопедия» Дидро была опубликована, Сартин помог облегчить ее продажу в провинции и за границей, хотя в самом Париже она была запрещена.

Среди новшеств, которые произвели глубокое впечатление на глав других государств, была сеть осведомителей, созданная Сартином за пределами Франции. Прусский король Фридрих II (1740–1786) направил руководителя берлинской полиции изучать полицейское дело во Франции и распорядился применить в Пруссии наиболее эффективное из французского опыта. Австрийская императрица Мария Терезия также воспользовалась рекомендациями Сартина для реформирования своей полиции. (И Екатерина немало использовала из деятельности французской полиции, считая, что при всей своей чудовищности, Франция привнесла серьезные изменения в структуры, отвечающие за безопасность.)

Вскоре после восшествия на престол, сын и наследник Марии Терезии Иосиф II (1780–1790) обратился к австрийскому дипломату Иоганну Антону графу фон Пержену с предложением продолжить реформу политической полиции. Пержен развернул свою деятельность в Европе, организовав подразделения тайной полиции (с секретными приказами и инструкциями, известными только должностным лицам) и негласно использовал обычную полицию для установления всеохватывающей политической слежки. Тайная и обычная полиция совместно осуществляли надзор за чиновниками, лицами, предположительно или открыто враждебными короне, и следили за общественным мнением — о состоянии последнего требовались достоверные сведения. Высокопоставленные чиновники, в первую очередь наместники провинций, также должны были собирать конфиденциальные сведения и сообщать о них центральной полиции, таким образом они становились продолжением полицейской системы.

Для поддержания своей системы Пержен ввел регистрацию всего населения Австрийской империи, включая иностранцев (раньше такая практика применялась лишь в Вене). И регистрация, и надзор были необходимы, — говорил Пержен, — чтобы «обеспечить внутренний мир, безопасность и благоденствие» и иметь возможность выявлять при помощи «тайного розыска любого рода опасные тенденции еще до того, как они созреют». В то время как реформистский бюрократический аппарат Иосифа II распространял во владениях Габсбургов более функциональное, рациональное и просвещенное правление, австрийская политическая полиция приобретала все возрастающую власть в контроле над населением. (И это не могло ускользнуть от пристального взгляда русской императрицы Екатерины Алексеевны.)

В 1790 году Леопольд II (1790–1792) почти полностью упразднил министерство полиции и агентурную сеть. Передав большую часть полицейских полномочий провинциям, он повелел, чтобы главной заботой для исполнителей законов стали общее благо и личная безопасность подданных. Но после внезапной кончины Леопольда II в 1792 году и с началом войны с Французской республикой, его наследник Франц II повелел Пержену восстановить министерство полиции вместе с подразделением политического розыска, и их главной заботой стали тайные антимонархические общества, которые насаждали французские республиканцы. Ко времени отставки Пержена в 1802 году характерной чертой австрийской политической полиции стала ненасытная жажда информации, что привело к развитию шпионажа внутри страны и по всей Европе.

Тайная полиция в австрийских владениях достигла пика своего могущества в правление императора Франца II благодаря назначению в 1816 году министром полиции графа Иосифа Седлнитски. Во многом это произошло потому, что он действовал рука об руку с князем Клеменсом Меттернихом, министром иностранных дел и канцлером вплоть до революции 1848 года, лишившей его власти. Седлнитски руководил полицией, хотя Меттерних имел в своем распоряжении «службу внешней разведки, которая снабжала его… донесениями из главных европейских столиц и академических кругов Германии и Италии, пополняя досье, которые составлялись агентами Седлнитски в самой империи».

В марте 1824 года Меттерних распорядился, чтобы Седлнитски делился сведениями с полицейскими службами иностранных государств в целях совместной борьбы с опасностью, которую представляли тайные революционные общества. В то же время тайные австрийские агенты были разбросаны по всей Италии и Германии, где было мощное национально-освободительное движение против империи.

Тайная австрийская полиция, управляемая штабом из двенадцати человек в самом Министерстве полиции, взялась за расширение сети агентов и осведомителей, которая включала провинциальную полицию, наместников провинций и дистриктов, а также специальные комиссариаты, учрежденные в горячих точках. От пограничной стражи поступали сведения о лицах, пересекавших границу. Политическая полиция скрытно руководила цензорами, проверявшими газеты, книги, произведения искусства, театры, а также перлюстрировала корреспонденцию в почтовых отделениях в поиске политической информации.

Во Франции ловкий якобинец, цареубийца из третьего сословия, Жозеф Фуше, проявил себя новатором в работе секретной французской службы. С июля 1799 года он возглавлял министерство полиции при Директории, остался на этом посту при первом консуле Наполеоне до сентября 1802 года, занимал эту должность с июля 1804 года по июнь 1810 года, а также в период с марта 1815 года до июня 1815 года — во время знаменитых «Ста дней».

Наконец, после реставрации династии Бурбонов при короле Людовике XVIII он снова был министром полиции с июля по сентябрь 1819 года.

В начале своей карьеры он был комиссаром Комитета общественного спасения, созданного в апреле 1793 года для управления революционной Французской Республикой. Когда глава Комитета Робеспьер вознамерился избавиться от Фуше, он не предвидел контратаку со стороны последнего. Между тем Фуше, собрав группу противников Робеспьера, позаботился о его аресте с последующим судом и казнью на гильотине вместе с соратниками.

Когда генерал Наполеон Бонапарт вернулся из Египетского похода, Фуше организовал тайный заговор против власти, пришедшей на смену революционерам, то есть Директории, которой служил в качестве министра полиции, и таким образом расчистил путь для государственного переворота, совершенного Наполеоном 18-го брюмера. При Наполеоне Фуше остался министром полиции.

Никто не сделал больше, чем Фуше, для установления и обеспечения власти Наполеона, однако Наполеон, не имея полного доверия к Фуше, передал часть полицейских полномочий другим должностным лицам и службам, действуя в соответствии с классической формулой «разделяй и властвуй». Наполеон начал формировать корпус жандармов как подразделение регулярной полиции еще в бытность первым консулом и повысил ранг корпуса при Империи, когда часть жандармов даже использовалась в качестве секретных агентов в штатской одежде.

Фуше как-то заметил, что политическая полиция стала неотъемлемой частью правительственного механизма в Европе, независимо от формы правления. «Задача высшей полиции (полиции безопасности), — писал Фуше, — огромная в любом случае — работает ли она в рамках представительной власти или же она действует на благо правительства централизованного, аристократического, диктаторского или деспотического». Быть полезным своему шефу являлось первостепенной задачей для Фуше; именно поэтому он начал составлять для Наполеона ежедневные бюллетени о положении дел в стране, основанные на донесениях, поступавших к руководителю «surete» — подразделения службы политической безопасности министерства полиции «от секретных агентов и осведомителей, постоянных и временных, служащих и частных лиц, мужчин и женщин из различных слоев общества». Подобно своим австрийским коллегам, Фу-me запрашивал огромное количество сведений и, весьма вероятно, не успевал их прочитать. (Шешковский, как писали современники, читал все, используя на это даже редкие минуты отдыха, боясь упустить что-нибудь самое важное.)

Он требовал докладов от префектов и начальников всех департаментов, а также пользовался источниками информации во всех иностранных посольствах, аккредитованных в Париже. В число множества обязанностей Фуше входили контроль над паспортной системой, содержание тюрем, а также руководство, хотя и не в полном объеме, жандармерией. Фуше предотвращал появление пред судом «нежелательных элементов», чтобы они не могли использовать открытые заседания для изложения своих взглядов или раскрытия сведений, которые лучше было бы хранить в тайне. Вместо этого Фуше использовал свои чрезвычайные полномочия для высылки таких людей из Парижа.

Как руководитель цензуры министр полиции контролировал прессу, которую он считал главной виновницей Французской революции. Фуше придерживался мнения, что издательское дело, особенно издание газет — одно из основ общественного порядка и в качестве такового является заботой полиции. Он предупреждал о «ранее неизвестном прессе общественного мнения». Традиционные ограничения, такие как религия, более не держат в повиновении общество, получившее доступ к прессе. Фуше наставлял издателей во время периодических встреч с ними и даже редактировал и исправлял авторские рукописи. А в это время его цензоры выискивали в печатных изданиях слова и выражения, которые могли быть восприняты как вызов власти Наполеона.

Фуше, подобно Пержену, сам собирал сведения, беседуя с политическими деятелями всех оттенков, особенно с якобинцами слева и аристократами и монархистами справа. Среди предостережений, адресованных тем, кого он считал опасными, были слова, обращенные к военному министру графу Бернадотту: «Если вы окажетесь во главе заговора против Наполеона, ваша голова слетит с плеч. Я даю вам слово, и я его сдержу».

Воззрения Фуше нашли отражение в «Конституции» 28 Плювиоза 8-го года (17 февраля 1800 года). Эта «Конституция» превратила Францию в централизованное бюрократическое государство, составной частью которого являлась полиция. За весь XIX век ни революции, ни смены правительств не смогли поколебать эту иерархически организованную административную систему.

Фуше закончил свою карьеру службой Бурбонам; он играл ключевую роль в реставрации династии в лице Людовика XVIII. Самые влиятельные аристократы верили, что только Фуше, якобинец и цареубийца, мог «спасти страну».

К середине века, вопреки развитию демократии, а может и благодаря ей, органы политической полиции сохранили свой особый статус. Например, агенты полиции пользовались судебной неприкосновенностью, если они действовали во имя национальной безопасности — практика, поддержанная в 1849 году судебным экспертом Александром Вивьеном, который, выступая перед депутатами Национального собрания Франции, говорил:

«При представительном правлении бывают обстоятельства, когда в случае крайней общественной необходимости, министры прибегают к мерам, нарушающим права человека… Сделав их подвластными общей юстиции, мы парализовали бы усилия, направленные на обеспечение общественных интересов, и создали бы в государстве новый центр власти, который угрожал бы всем остальным. Способы, которыми действует «surete general» (служба государственной безопасности), находятся вне сферы судебной юрисдикции, даже если при этом могут быть ущемлены права человека.»

Вивьен совершенно ясно выразил точку зрения, распространенную не только во Франции, но и на всем континенте, о том особом месте, которое занимает политическая полиция в любом государстве, даже в демократическом.

Луи Наполеон, получивший власть в результате избрания президентом Франции в 1848 году, утверждал, что общественные интересы являются его собственными интересами, однако использовал существовавшую полицейскую систему для государственного переворота 2 декабря 1851 года, который привел к установлению Второй империи. Полицейские разжигали страх перед социалистической опасностью, производили аресты, совершала покушения, закрывали газеты[369]. В свою очередь, руководство полиции манипулировало плебисцитом 1852 года. Однако к 1868 году никакие усилия полиции не могли остановить нарастающего общественного недовольства, которое вскоре было подогрето франко-прусской войной. Империя рухнула в результате народного восстания 4 сентября 1870 года.

С установлением Третьей республики, пришедшей на смену Второй империи, политическая полиция оказалась в ведении министра внутренних дел, но при непосредственном подчинении Дирекции общей безопасности (surete generate). Номенклатура изменилась, но система, установившаяся в начале XIX века, продолжала существовать.

В России система политического сыска, сложившаяся при Петре 1 в начале XVIII века, оказалась недееспособной столетия спустя, когда отзвуки Французской революции побудили русское правительство перенять кое-что из тех методов, которые практиковались в Париже. Поскольку общественное мнение стало силой, угрожавшей традиционному образу правления, руководители ведомства государственной безопасности также ввели новые правила для печати»[370].

С этим, выделенным мной последним замечанием, согласиться никак не могу. В качестве доказательства приведу ряд интересных документов, которые бы опровергли вывод западного исследователя (хотя, в целом, его статья, дает нам представление, насколько вперед ушли европейские спецслужбы и что, пожалуй, только Шешковский может «претендовать» на статус и уважение, обращенные к западноевропейским руководителям спецслужб).

Вот эти документы.

«Инструкция из Государственной коллегии иностранных дел отправляющемуся в Крым консулом премьер-майору Никифорову.

Из давних лет здешний императорский двор прилагал прилежное старание при Порте оттоманской и при ханах крымских о содержании в Крыму при лице ханском одной под именем консула уполномоченной персоны как для подлиннаго и надежнаго разведывания о тамошних обращениях, так и ради других полезных политических намерений, не меньше же и для того, дабы посредством такой уполномоченной с здешней стороны и при хане обретающейся персоны пограничныя спорный дела и обыкновенно случающиеся тамо безпорядки сокращены, а тишина и спокойствие толь наилучше сохранено и утверждено, здешние ж подданные за торгами и промыслами в ханских владениях находящиеся от обид и утеснения защищены, а российская комерция вообще в пользу здешняго государства и подданных по возможности была обращена, и вследствие таких здешняго императорского двора долговременных стараний и домогательств, наконец, ныне владеющий хан крымский за обещанное ему и фаворитам его, известному доктору Мустафе и переводчику Якубе, денежное награждение и подарки оказал действительно к учреждению в Крыму консула свою склонность и о надобности такого учреждения представил и Порте, которая в угодность ему или и собою подала на то согласие, и здешнему резиденту Обрескову учинила о том формальное уже объявление; почему дабы время втуне не уронить и оказуемою ныне хана крымскаго и Порты оттоманской склонностью отныне и поелику возможно вскоре пользоваться, за потребно и нужно раз-суждено одну достойную и способную персону к исправлению консульской должности к хану крымскому немедленно отправить, а к сему вы достаточным признаны.

Дабы сим делом толь наилучше ускорить, отправлен ныне по указу коллегии иностранных дел от ки-евскаго генерал-губернатора Глебова к хану крымскому с письменным и формальным об учреждении в Крыму российскаго консула требованием поручик Бастевик, который по сему делу в обсылках и переговорах между ханом и генерал-губернатором Глебовым неоднократно употреблен был; сего требования и сам он, хан крымский, иметь желал по-видимому для того, дабы оному учреждению порядочное основание положить. Означенномуж поручику Бастеви-ку велено хана уведомить, что отсюда один достойный человек в консульском чине и звании с потребными подарками к его светлости неукоснительно отправится; також хана предупредить и о том, что определяемому отсюда консулу поручено будет с его светлостью согласиться и постановить за взаимными от Порты оттоманской и от здешняго императорского двора ратификациями письменный акт, на каком основании и при каких преимуществах тому консулу здешнему при его светлости пребывать и содержану быть, а в чем именно оный акт главнейше состоять имеет, о том Бастевику приказано хана чрез упомянутых же фаворитов словесно предуведомить и тем его к снисхождению на сие заблаговременно приуготовить, как усмотрите из приложенной при сем сокращенной выписки обо всем происхождении сего дела.

Для будушаго о том акте с ханом крымским соглашения и действительнаго заключения онаго, прилагается при сем сокращенной выписки обо всем происхождении сего дела.

Для будущаго о том акте с ханом крымским соглашения и действительнаго заключения онаго, прилагается при сем полная мочь от ея императорского в-ва канцлера, а для акредитования вас при хане в консульском звании следует при сем же верющее от ея ж имп. в-ва канцлера письмо. Вы по получении'оных, сей инструкции и прочаго к вашему отправлению потребнаго, имеете не мешкав ехать в Киев к тамошнему генерал-губернатору Глебову и от него ожидать своего дальнейшаго отправления к хану, а ему, генерал-губернатору поведено, придав к вам одного до-статочнаго на турецком и татарском языках переводчика и двух надежных толмачей и потребный до татарских границ конвой, вас к хану при особливом письме своем отправить в силу приложенной при сем копии с указа к нему же, генерал-губернатору отправлен наго.

Вы потому имеете следовать в Бахчисарай или туда, где хан крымский обретаться будет, и поступать по нижеследующему:

1. По прибытии вашем в определенное вам место, надобно вам чрез поручика Бастевика, которому при хане прибытия вашего ожидать велено, снестись к ханским переводчикам Якубом и доктором Мустафою и объявить им, что вы присланы туда при письме от главнаго киевскаго командира в достоинстве уполномоченнаго от высочайшаго ея имп. в-ва двора консула для бытия в Крыму при лице его ханской светлости, и при себе имеете о том верющее письмо отея. имп. в-ва первенствующаго министра, при чем поручено вам постановить с его светлостью письменный акт, состоящий в некоторых статьях, кои бы служили прочным и порядочным основанием делу об учреждении консульском; а до чего точно те статьи касаться имеют, о том надлежит вам тому доктору и переводчику знать дать по содержанию следующего при сем проекта, с котораго и перевод на татарском языке при сем же приобщается, равно как и примечания на оный акт, кои хранить вам в тайности для единаго собственнаго знания и употребления вашего. Вы потщитеся при сем случае того доктора и переводчика, а чрез них и самого хана крымскаго по возможности склонять не токмо на постановление того акта, но и к тому, дабы он, хан на себя перенял исходатайствовать на оный и ратификацию от Порты оттоманской. Вы можете доказывать и объяснять им, что его светлости от сего акта не имеет последовать ни малейшаго вреда или предосуждения, ниже от Порты оттоманской какого-либо зазрения и нарекания, ибо в том акте не включается ничего такого, что бы его светлости и Порте оттоманской во вред и иредосуждение вменяемо и истолковано быть могло, и чего бы и сама она, Порта, другим державам, да и здешнему императорскому двору в ея собственных владениях уже не дозволила; что оное постановление для издешней стороны весьма нужно и необходимо, инаково ж российский консул порученную ему должность согласно с декором высоч. двора своего исправлять не может, ниже о поручаемых ему делах его светлости свободно представлять посмеет, не выговоря о себе и состоянии своем никакой надеждости и находясь тамо во всегдашней неизвестности, и якобы партикулярный человек всяким случаям подверженный, а не публичный персона под защитою народных прав, и которой довлеют как в разсуждении соседства и знатности российской державы, так и характера, которым тот консул прямо от двора снабден и уполномочен, весьма отличныя пред другими преимущества, и что здешний двор примет себе сие особливым знаком искренней дружбы и благонаме-рения его светлости. Вы можете притом отозваться им, доктору и переводчику, что о благонамерении их и полезных услугах по делу учреждения консульскаго здешнему имп. двору уже довольно известно, и что вам велено оказать им за то достойное признание, да кроме сего без награждения они не останутся, а особливо, если хана склонять, как на постановление упоминаемого акта, так и на исходатайствование от Порты ратификации на оной, и к тому с успехом употреблять свое посредство и старание; что впрочем с вами присланы отсюда к хану по желанию его (о котором отзывались они к поручику Ба-стевику) подарки, кои вам ему и доставить велено, а именно: деньги, меха и карета со всем прибором и с лошадьми, тайно и без малейшей огласки, потому что публичных и никаких подарков от здешняго двора и к самой Порте оттоманской никогда не делается, а в сем разсуждении она, Порта может в подобном поступке российский имп. двор зазрить и осуждать и делать из того предосудительныя толкования. И когда вы от них доктора и переводчика, уведомлены и обнадежены будете, что хан крымский на требование и домогательство ваше согласен, то надлежит вам испросить себе от хана аудиенцию и на оной при письме от киевскаго генерал-губернатора Глебова подать ему верющее письмо от ея имп. в-ва канцлера, також проект известнаго акта на татарском языке и перевод с полной мочи к заключению онаго; а потом не оставите на письме положить по содержанию того проекта и подлинный акт в двух равногласяших экземплярах на российском и татарском или турецком языке и один из них на российском языке заручить с приложением своей обыкновенной печати, напротив уж того другой экземпляр на татарском или турецком языке от хана принять за его подписанием и печатью ж, и оными разменяться на особливой конференции. А коль скоро сие последует, то крайне нужно домогаться вам, чтоб хан крымский тот размененный российский экземпляр отправил неукоснительно к Порте для утверждения онаго с ея стороны ратификациею.

Вы же сами немедленно татарский экземпляр для того ж сюда отправите, також и обо всем обстоятельно уведомите с нарочным и резидента Обрескова, которому отсюда поручено будет всевозможные способы в его месте употребить к тому, дабы как сия ратификация тамо совершенное действо свое и исполнение возимела, так и размена б оной на здешнюю во свое срочное время учиниться могла в Константинополе или в Крыму, где Порта сему за потребно и пристойно быть разсудит.

Но если хан от постановления акта с исходатайствованием от Порты ратификации совершенно уклонится под какими нибудь резонами и затруднениями, или в оном пожелает учинить какия либо отмены, о чем вам не перед чрез известнаго доктора и переводчика сведать должно, то в первом случае не надлежит уже вам ни полной мочи ни проекта ему на аудиенции подавать, но такмо упомянутыя письма вручить и оставаться в молчании, отлагая сие дело впредь до удобнейшаго времени и обстоятельств, когда усмотрится об успехе онаго лучшая надежда; а дотоле можете довольствоваться одним патентом, который здешним резидентом Обресковым при Порте на чин ваш исходатайствован и к вам прислан будет, при чем не оставите вы подробно сюда донести обо всем том происхождении. В последнем же случае надобно вам, отобрав от хана мнение его, в чем бы оныя отмены точно состоять имели, представить сюда немедленно с нарочным и ожидать отсюда резолюции, между тем однакож вступить в консульскую должность и чрез ханскаго переводчика или доктора послать ему, хану, подарки от имени и стороны киевскаго генерал-губернатора Глебова приватно по росписи при сем прилагаемой, також и награждение сим фаворитам его, каждому по одному горностаевому и бельему меху и по сту турецких червонных, и прочим тамошним чиновным людям по оной лее росписи означенные подарки раздать.

2. В бытность вашу в Крыму при хане, надлежит вам возможное прилагать старание о сыскании себе любви его и доверенности, а о случающихся пограничных делах с ним, ханом сноситься и когда от границ получите известие о каких либо обидах здешним подданным от татар приключенных, или о каких либо поступках ими в противность и в нарушение име-ющагося между Поргою и здешним императорским двором мирнаго трактата учиненных о том имеете вы неукоснительно хану представлять и от него удовольствия суще обидными и поправления требовать во всем том, что в нарушение трактата последовало; а если бы случилось на границах споры и дела о землях, крепостях, селениях и сему подобных случаях, кои подлежали бы крайней важности или сумни-тельству, об оных, не вступая с ханом крымским в дальнейшие изъяснения, надлежит вам доносить сюда, в коллегию иностранных дел, требуя от оной в том наставления; но о прочих пограничных спорах и делах можете вы по сношению с киевским генерал-губернатором Глебовым и на месте с ним, ханом, изъясняться и оныя решить по справедливости. Требования же ваши и изъяснения учреждать на содержание с Портою заключеннаго трактата и конвенции разграничения, о коих всех, також и с трактата [1]700 года и последующей по нем конвенции [1]706, яко сопряженных с последними мирными договорами, прилагаются при сем копии с ландкартами разграниченных земель восточной и западной стороны реки Днепра и Азовского края, и о всем том, что бы по делам здешним тамо ни происходило, не меньше ж того о тамошних обращениях: например о будущих иногда походах иди восприятиях хана крымскаго, до какой бы стороны оныя не касались, а толь наипаче о восприемлемых иногда им противу здешней державы набегах или вредных намерениях предуведомлять с возможным поспешением чрез нарочных коллегию иностранных дел доношениями, також киевскаго генерал-губернатора Глебова, которому ныне пограничныя дела и кореспонденция поручены, и обрегающагося в Константинополе резидента Обрескова, а в нужном и потребном случае запорож-скаго и донскаго атаманов и прочих пограничных начальников письмами; ради сего приобщается при сем цыфирный ключ для кореспонденпии с резидентом Обресковым и для доношения сюда в коллегию иностранных дел по делам тайности подлежащим, а для писем к киевскому генерал-губернатору Глебову имеется особливый цыфирный ключ в киевской губернской канцелярии, из которой вам оный и дан будет.

3. И понеже главнейшая должность ваша состоять имеет в точных об всем разведываниях, то и надлежит вам надежных приятелей из ханских фаворитов или служителей тамошней канцелярии или временною дачею подарков для сообщения обо всем достоверных известий себе приискать и сущую в том истину на месте отбирать и различать, и по оным доношения и уведомления ваши куда потребно распо-ряжать с крайним осмотрением и осторожностию, дабы по важным каким либо случаям и, например, в будущих иногда хана крымскаго недружеских намерениях к набегам и нашествиям на здешнюю сторону или соседние народы, о чем выше упомянуто, не нанесть здесь излишне тревоги и заботы, и тем не подать цовода к мерам и распоряжениям вотще приемлемым, а на границах напраснаго движения войск и изнурения их и казенных издержек обыкновенно доныне бывших; в чем и заключается первый вид консульскаго в Крыму учреждения.

4. Дела здешния в разсуждении хана крымскаго натурально и главнейше касаться имеют:

1) до жалоб, обид и ссор между запорожскими и донскими казаками и вообще здешними пограничными подданными и между крымцами и другими татарами, в похищении людей и имения, в отгоне скота, в смертоубийствах и других самовольствах между сими соседними и свирепыми народами обыкновенно происходи мых; и

2) до освобождения российских пленных и выдачи беглецов поныне удержанных в Крыму или в других ордах ведомства и владения хана крымскаго

Что надлежит до перваго пункта, то для разбира-ния обосторонних исков и претензий, а особливо сомнительных, соглашенось и учреждено в 1761 году с обеих сторон содержать на границах повсегодно при наступлении весны нарочную комиссию, на которой все таковые сомнительные и другие накопившиеся в один год взаимные иски обоюдными комиссарами на общем съезде разсматриваются и к концу и решению приходят чрез добровольную генеральную письменную сделку, иногда заметно одни на другие, а иногда и денежным платежом за остающи-яся на которую нибудь сторону претензии. Сия комиссия отныне и впредь продолжаться имеет, одна-кож надлежит вам, не запуская дел в ожидании ея погодняго срока, прилагать прилежное старание о сокращении и совершенном искоренении всяких происходимых на границах ссор, злодейств и безпо-рядков и ради сего при самом начале их с ханом изъясняться, о будущих же обидах от татар здешней стороне приключаемых, ему, хану, представлять и у него скорой управы и удовольствия обидимым требовать; напротиву того, если здешними подданными турецким и ханским подданным в самом деле будет приключен какой либо вред, обида в похищении людей, скота и имения, или убийство и в том изобличены будут сами злодеи, или окажутся поличныс и другие достоверные тому доводы, а сие дойдет до знания вашего, или хан крымский о сем вам отзовется с жалобою, то во всех таковых случаях имеете вы при отсылке тех злодеев под конвоем и при обстоятельном описании дела, немедленно давать знать киевскому ген. — губернатору Глебову и в другая из пограничных команд по близости и принадлежности, и в том требовать тамо строгаго с винных взыскания и наказания, а обидимым удовлетворения, не допуская подобные безпорядки до дальнейших следствий и формальных от Порты оттоманской жалоб, о чем вам всевозможное попечение прилагать надлежит во всю тамошнюю бытность и особливо при начале оной, дабы Порта оттоманская чрез сие видеть и удостовериться могла, что от консульскаго в Крыму учреждения происходит не токмо для здешняго государства, но и для нея собственно существительная польза, и она, Порта от пограничных хлопот и докук пред прежним наипаче освобождена, а пограничные народы в лучшем порядке и тишине противу прежняго содержатся.

По 2 пункту, с пленных и здешних всякого звания беглецах, надобно поступать вам и требовать освобождения первых по 7 статье мирнаго трактата, а выдачи других по 8 статье онаго, и если бы поныне оставались еще в Крыму и в прочих хана крымскаго владениях в полону и в порабощении здешние подданные от начатия последней войны и после оной, кои бы магометанскаго закона не приняли, таковых надлежит вам отыскивать и отбирать безплатсжно и без выкупу, а какие беглые российские и к здешней державе принадлежащие люди ханами крымскими и в противность последняго мирнаго трактата приняты и по многократным здешним жалобам и требованиям поныне сюда не выданы и в татарской стороне удерживаются, о том пришлется к вам роспись впредь; но в сих обоих случаях при самом начале бытности вашей надлежит вам поступать с умсрен-ностию, дабы хану крымскому излишне не надоку-чить и не обратиться ему в тягость.

Но кроме сего продолжаются еще и другие пограничные споры между ханом крымским с Портой от-томанскаго и между здешним императорским двором, а именно:

1) о новостроющейся здесь на Дону при устье реки Темерника крепости святаго Димитрия;

2) о жилищах запорожских казаков, учиненных будто во владениях Порты оттоманской, о чем хан крымский ей, Порте, приносил напредь сего неоднократныя жалобы;

3) о селениях здешних заведенных будто в азовской барьерной земле; о которых он же, хан пред сим Порте же представлял;

4) о едичкульских татарах, кои по указу ханскому в 1759 году поселены близь реки Днепра и самих владений запорожских казаков в противность древнему обыкновению, а некоторым образом и противу трактатов, и

5) о строении крепости святыя Елисаветы.

Дело крепости святаго Димитрия и о жилищах запорожских, також и о селениях в барьерной земле ныне почти уже решено, потому что хотя Порта по жалобам и наветам хана крымскаго требовала нарочных комиссаров для осмотра местоположения той крепости и тех мест в барьерной азовской земле и в других турецких владениях, где б жилища запорожских казаков или здешния селения заводились, и ради сего от здешней стороны оные комиссары уже и определены были, но потом получено здесь из Ко-ушан и из Константинополя известие, что хан крымский для того ли чтоб здешнему двору показать услугу, или для того, чтоб жалобы и наветы его о упомянутых жилищах и селениях изобличены быть не могли, как он, хан, так и Порта, чаятельно в угодность ему, к тому осмотру нарочных посылать не желает, а притом она Порта намерена о признании здешняго права в строении той крепости учинить резиденту Обрескову формальное объявление, и следовательно когда в посылке нарочных остановка происходит не с здешней, но с турецкой и ханской стороны, то сие самое обстоятельство, а паче упомянутое формальное будущее резиденту Обрескову объявление ея имеет служить достаточным доказательством право-сти двора здешняго по сим всем делам; но если бы против чаяния оныя дела еще возобновились, или бы Порта предала их на хана крымскаго решение и раземотрение и о том бы хан крымский к вам отзываться стал, в таком случае имеете вы изъясняться, утверждать и доказывать в оных право здешнее по резонам изображенным в копии с инструкции, изготовленной определенному пред сим для осмотра крепости святаго Димитрия и барьерной земли здешнему комиссару, також и в копии с двух указов к киевскому ген. — губернатору Глебову отправленных, кои для известия и наставления вашего при сем прилагаются.

О деле же крепости святыя Елисаветы если хан крымский отзываться вам станет, надобно вам отзыв его о том принять на доношснис двору и ожидать отсюда наставления.

А елико касается до отводу едичкульских татар от реки Днепра, о том хотя бы желательно было отныне ж чрез вас у хана домогаться, но при первом случае за потребно не разсуждастся сим ему докучать, а можете вы при удобных обстоятельствах и времени об отводе тех татар, яко заселенных по реке Днепру вопреки древняго обыкновения и доброй соседственной дружбы, не меньше жив противность 705 года конвенции, которая в мирном трактате о границах за основание принята, и в которой селение подвластных Порте оттоманской народов по Днепру именно запрещено ему, хану крымскому, представлять и в том удовольствия от него требовать, доказывая между иным, что от ближняго соседства обоих сих диких и степных народов кроме пограничных неспокойств и безпорядков, никакого добра ожидать нельзя, ибо они между собою никогда в тишине ужиться не могут.

Впрочем обращаются еще с ханом крымским и другая здешния дела о Кабардинцах, Темиргойцах и сему подобных пограничных народах, но каким образом вам в разеуждении их поступать, о том при-шлется к вам отсюда наставление впредь.

5. Между тем нужно вам разведывать о состоянии Крыма вообще, и во первых о форме тамошняго правительства, — совершенно ли безпредельную власть хан крымский в том имеет, или с соучастием тамошняго дивана или совета?

Доколе простирается соучастие сего совета и по каким делам и случаям?

В коликам числе оный совет составлен и из каких людей и чину?

Может ли хан крымский собою что нибудь важное воспринимать?

2) О тамошних княжеских и мурзинских фамилиях, — в чем состоят пред прочими их преимущества, и какия между ими из древнейших остаются ныне в знатности и кредите у народа?

Сколь многочисленна фамилия Гиреев, из которой нынешние ханы происходят, и много ли у ны-нешняго хана крымскаго имеется детей и принцев ближних к наследству его и прсемничеству?

3) О гражданских законах: постановлены ль тамо порядочные и прочные и по оным ли, или иначе отправляется тамо правосудие?

4) О военной тамошней силе, — в каком она ныне состоянии, сколько действительных бойцов из всех орд генерально в случае нужды в поле выступить может, на каком находится содержании то войско, с тимаров ли и займов, т. е. с поместий и сему подобныг земских складов военные люди отправляют тамо свою службу, или из жалованья?

Сколь многочислены тамо военные расходы и казна?

В каком состоянии ныне тамошния крепости, а паче Перекоп, Шникале, Керчь, Кафа и Козлов?

В довольном ли запасе хан крымский в военных снарядах и других потребностях, яко то в пушках, свинце, порохе и в прочем, и откуда все сие получает, от Порты ли оттоманской и иных областей, или из домашних своих заводов, и не заводятся ли в тамошних гаванях вооруженныя и другие суда, и к какому употреблению оныя служить могут?

Також сколько тамо ныне по крепостям и гаваням сухопутной турецкой силы и галер или других военных судов?

5) О числе татарского народа вообще, — сколько исчисляется по примерной смете, или по имеющейся тамодшогда переписи всех жителей обоего пола в Крыму и в прочих ордах, подвластных хану крымскому?

Из того числа за военно неслужащими, також гражданами, купцами, художниками и разночинцами, многоль земледельцев?

Из какого состояния сии последние, — из природных ли татар, или из пленников и оружием покоренных греков и других христиан?

Какие полагаются на них погодные сборы и подати; наличными ли деньгами по оценке с земли и скота, или натурою берется с них от земных плодов и прочаго десятая часть, так как сие обыкновенно чинится в турецких владениях, или по окладу с душ, домов и имения?

И какую во всех чинах и званиях льготу и выгодность имеют природные татары пред христианами?

6) О казенных доходах хана крымскаго собственных и государственных, — откуда они главнейше и из каких источников в казну входят и в коликом числе?

Також сколько на содержание ханскаго двора определено и доколе простираются обыкновенный государствен ныя издержки погодно?

7) О положении полуострова Крыма, — окружен ли он оз всюду с поморья горами и трудными проходами, как сие по многим географическим картам приметно?

Где и какия в нем находятся гавани удобныя к содержанию купеческих и других вооруженных судов от Азовскаго и Чернаго моря?

Також нет ли мест способных к укреплению между ущелинами в тех горах и на других поморских урочищах, дабы трудно было наружному неприятелю с морской стороны высадить многочисленное войско, и можно ли такую высадку сделать тамо неудобною, или оный остров от ссго случая по существу своему находится без закрытия?

8) О изобилии тех земель и недостатке; какия главнейше бывают земныя тамо произращения и в чем наипаче состоит их богатство и недостаток?

Известно здесь, что полуостров Крым и оконеч-ныя онаго места не оскудны хлебом и скотом, разными фруктами, виноградным вином, медом, воском, шерстью, солью и прочим, что только от скотоводства и хлебопашества происходит; но вам надлежит обстоятельно сведать, какой сорз хлеба та земля наипаче произносит и становится ли онаго токмо на пропитание тамошних обывателей, или за излишеством и в отпуск выходит в турецкия и другия азиат-ския области?

Також нет ли в каком другом сорте и недостатка и нужды для тамошняго обихода, и чем сей недостаток награжден бывает?

И не имеется ли замо рудокопных заводов и других минеральных руд, годных на какия-нибудь потребности?

9) О нравах татарского народа генерально: пребывает ли оный в прежней свирепой и трубой жизни, или склоняется к умеренной и благоустроенной?

Имеет ли склонность к трудам, а паче к земледелию, и прилагается ли старание о приведении земледелия в лучший порядок и совершенство?

Заводится ли художество, рукодельное ремесло и фабрики, и в чем сии последний состоят?

Також сколь великое отвращение тот народ являет противу христианского имени вообще, а особливо противу России, и какого об ней мнения и разубеждения?

Имеет ли действительно к туркам любовь по единоверию, или примечается в нем внутренняя к ним ненависть, и что мыслят о правлении, силе и состоянии турецком?

Вы о всем вышсписанном и о прочем к знанию здешнему потребном не оставите сюда доносить, и хотя о некоторых из означенных обстоятельств здесь уже довольною частию известно, однакож вы будучи тамо на месте, об оных с лучшею подлинностью и точностью и о сущей истине разведывать можете.

6. Надобно ведать вам, что едисанская орда бывшая издревле под здешнею державою, чрез нарочных депутатов, а именно, в 1756 году чрез прислан-наго в Санкт-Петербург ногайца, называемого Кут-луакай Хаджи, а в 1759 году чрез присланнаго ж в Киев называемого Казнадар-Ага-Османа, и во время последняго возмущения своего прибегала с прошением к ея императорскому величеству о принятии ея в протекцию и подданство; а как нынешний хан крымский Крым Гирей находился тогда и счислялся между сею ж едисанскою возмутившеюся ордою и оною напоследок против воли и намерения Порты возведен, и потому он, хан, сколько известно, турецкою Портою ненавидим, да и сам он взаимно к ней не весьма благонамеренным себя оказывает, опасаясь от нея, Порты, себе низвержения, к тому же крайне восприимчиваго и отважнаго нрава, прони-цательнаго и остраго разума есть и на все способы готов к сохранению себя в ханском достоинстве, то надлежит вам прилежно, но с крайнею осторожностью и осмотрением примечать, не покусится ли он желанием быть в здешнем подданстве, или отступить от Порты и учинить себя самодержавным и ни от кого независимым государем?

В каких обращениях и коннексий он ныне с Портою пребывает?

Что мыслит о ея состоянии?

В какой сам он силе и кредите у едисанской и других крымских орд и у тамошних мурз, и на которую орду более полагает свое утверждение?

И если б он к вам собою прямо о том отзываться стал с требованием здешняго на то мнения и подкрепления, токо отзыв примите вы на доношение сюда, не вступая с ним в дальнейший разеуждения, дабы тем себя не обязать к чему излишнему и здешний двор не подвергнуть, нечаянно остуде и вражде с Портою оттоманскою, и в том имеете ожидать отсюда резолюцию.

Но если и без прямого отзыва ханскаго вы приметите в нем подобный мысли и склонность, или стороною чрез верных друзей сие дойдет до знания вашего, то не оставите немедленно и в подробности о сем коллегию иностранных дел с нарочным уведомить.

7. Что надлежит до распространения тамошних торгов, о том прислана к вам будет особливая инструкция из здешней комерц-коллеги и, между тем надлежит вам, высматривать, в чем бы можно было оную распространить в пользе здешних подданных. А дабы коммерция в пользе здешней обратиться имела, то за главнейшее и первоначальное правило поставлять вам должно перевес оной на здешнюю сторону, а по крайней мере баланс или равновесие, то есть чем превосходнее будет число отвозимых отсюда продуктов и вещей в Крым, против отпуска продуктов и вещей отсылаемых оттуда в российский раницы, тем выгоднее и прибыточнее будут торги для здешняго государства вообще; и потому надобно вам точно разведать, какие российские товары и произращения служат к нужде, знатнейшему расходу, или и роскоши тамошних обывателей, и какие крымские товары и произращения за дейсгвитель-ним их здесь недостатком и оскудением годны будут к единому необходимо нужному употреблению и обиходу в границах российских; и понеже комер-ция отсюда рекою Доном и Днепром в Трапизонд, Ангору и другия азиятския области Черным морем распространена быть может, то надлежит вам с торгующими в Крыму армянскими, греческими и другими азиатскими купцами ознакомиться и от них потребное получить сведение, нельзя ли из упомянутых мест завесть полезную и прибыточную торговлю прямо с Россией, ибо известно, что те области, а особливо ангорская провинция, изобилуют шелком, хлопчатою бумагою, наилучшим гарусом и ароматами, а сие все можно б было иногда частию на здешния нужды употреблять, а частью и за границы в прочил европейския государства отсюда отпускать с пользою и прибытком; и что по сему осведомлению вашему произойдет, о том не оставите вы сюда доносить, дабы здешнею комерц-коллегиею надлежащее старание и меры к сему употреблены быть могли. Из девятаго артикула мирнаго с Портою трактата усмотрите вы, что здешнему купечеству в Оттоманской империи в отправлении торгов дозволена такая же свобода, какую тамо имеют прочие европейские народы, а понеже те европейския нации, а особливо англичане, французы и голландцы по силе своих купечественных с Портою трактатов, имеют в империи ея многая преимущества и выгоды, которыми и здешним купцам по содержанию упомянутаго артикула равномерно пользоваться следует, то и не оставите вы возможным образом при хане домогаться, дабы тамо излишняго взыскания пошлин с здешних торгующих подданных более требовано и им никаких обид, утеснения, напрасной остановки и убытка приключаемо не было, как сие обыкновенно в Крыму над ними случалось под единым неосновательным предлогом и отговоркою, будто действие упомянутаго артикула до владения хана крымскаго касаться и распространяемо быть не должно, и будто и сама Порта к тому хана принудить не может, яко в деле принадлежащем до внутренних его распорядков, в которых он самовластен и в которые и Порта не мешается, вам надлежит у хана настоять и прилежно стараться, дабы здешние купцы и подданные не токмо в подобных случаях, но и во всем прочем, яко в судах, тяжбах и спорах с его подданными по торгам своим в крымских областях содержаны были на таком точно основании и при тех привилегиях, какия позволены французам, англичанам и голландцам в империи Оттоманской; а в чем состоят именно те привилегии, о том усмотрите вы из приобщенной при сем для известия и наставления вашего копии с купечествен-ных трактатов Портою заключенных с французскою и английскою короною и с голландскою республикою. Впрочем имеете вы сами давать суд и расправу здешним купцам в междуусобных коммерческих делах их и спорах по силе купеческих обрядов и регламенту и будущей о том особливой инструкции из здешней коммерц-коллегии.

А дабы 9 артикул мирнаго трактата имел свое полное действие и в крымских владениях, и ханы бы крымские к соблюдению онаго директно и с своей стороны были обязаны и ни чем более от исполнения того артикула отговориться не могли, то сей артикул, також и прочее, что к полезнейшему истолкованию и разумению онаго служить бы могло, внесено будет в особливой статье проектованного пись-меннаго акта, если тот акт постановить вы предус-пеете.

8. Известно здесь, что ныне владеющий хан крымский запрещает плавание из турецких областей по Черному морю рекою Днепром в Запорожскую Сечь, а оттуда обратно торговым судам, принуждая их приставать для нагружения товаров в крымских гаванях в надежде, что сим способом не токмо может он налагать и получать с них пошлины по своему произволу и прочий от коммерции прибыток, но и полуостров Крым учинить центром торгов российских с турецкими, из чего неминуемо последовать имеет здешним подданным в коммерции ущерб и отягощение, а особливо, когда они по такому ханскому запрещению принуждены будут товары свои сухим путем до крымских портов для отпуска в турецкий владения привозить, а не водою по реке Днепру и прямо в определенное им место, минуя Крыма.

Ради сего не оставите вы при хане с твсрдостию настоять и требовать о немедленной отмене того запрещения, представляя ему в резон между прочим, что пока постановленное трактатами как обеим империям, так ему, хану, предосудительное запрещение здешним купцам на своих собственных торговых судах по Черному морю столь обеим нациям прибыточную навигацию иметь отменено не будет, а между тем ходящия в Сечь и оттуда тем морем турецкий суда с товарами, кои здешним подданным принадлежат, или на счет их нагружены бывают, от него, хана, воспрепятствованы и запрещены будут, то уже коммуникация в торгах между российскими и турецкими владениями необходимо остановиться имеет, толь наипаче, что здешним подданным в разеуждении знатных издержек, да и по самой неудобности, а при том и по дальнему разсто-янию, сухим путем товаров своих в Крым для отпуска далее Черным морем и оттуда к себе обратно доставлять отнюдь несходно и не можно; и следовательно сия остановка противная будет не токмо соседней дружбе, но и статье последняго освященного вечномирнаго трактата, по силе которой дозволено здешним подданным торговать на турецких судах безпрепятственно и с такою лее свободою, с какою и других держав подданные в областях оттоманской империи торгуют.

9. С консулами других держав, кто тамо ныне обретается или впредь обретаться будет, надобно вам пристойное и ласковое обхождение иметь, но за поступками и делами их прилежно примечать, також будет к хану от польской республики и вельмож, или горских владельцев и прочих народов присылаемы будут посланцы и нарочные люди, то о прямой причине таковых присылок надобно вам надежный известия сюда присылать и о том же, смотря по нужде и материи, уведомлять и киевскаго генерал-губернатора Глебова, також и резидента Обрескова; а когда бы хан крымский, по высылке ныне от себя прус-скаго резидента Боскампа, вновь ему при себе пребывание дозволить похотел от того имеете пристойными способами и внушениями отвращать его, хана и воздерживать.

10. В бытность вашу в Крыму надлежит вам во всем содержать и вести себя согласно с декором здеш-няго императорскаго двора неоскудно и непостыдно; ради чего определяется вам с императорского в-ва ежегоднаго жалованья 2000 рублев, на проезд ваш туда и на исправление экипажа 1000 рублей, на отправление курьеров и кормовыя им деньги 1000 рублей, на канцелярские расходы и на наем дома, ежели вам от хана безплатежной квартиры дозволено не будет — 500 рублей, на чрезвычайные расходы, подарки и дачи приятелям 1000 рублей, да на содержание сейме-нов и их караула 500 рублей, всего 6000 рублей, но из определенной суммы на чрезвычайные расходы тысячи рублев можете вы дачи производить приятелям за получаемый от них важныя и верный известия, пред-ставя о том наперед в коллегию иностранных дел и истребовав на то резолюцию, или не описывался в оную, смотря по нужде и по таким случаям, кои бы к донесению сюда не терпели времени, и о всех тамошних издержках присылать сюда по третям подробный счет; а кроме сего для исправления канцелярских дел и переводов определены к вам будут из киевской губернской канцелярии один переводчик, да один канцелярский служитель отсюда из коллегии; також два толмача и шесть человек гренадер из Киева.

11. Для известия вашего прилагаются при сем копии с циркулярных указов к здешним пограничным командирам, а именно в Киев к генерал-губернатору Глебову, командующему ныне украинским корпусом генерал-поручику Олицу, в Астрахань к тамошнему губернатору, в крепость святаго Димитрия к генерал-майору тамошнему коменданту Сомову, в крепость святыя Елисаветы к генерал-поручику Нарышкину, к донскому войсковому атаману Ефремову и с рескрипта к резиденту Обрескову о содержании с вами корреспонденции письмами по делам здешним, принадлежащим до их команд и места, и дабы они по будущим от вас представлениям и требованиям чинили во всем потребное исполнение; да при сам же следует к исполнению вашему копия с указу 1724 года о делах тайности подлежащих, а впрочем чего не достанет в сей инструкции, на первый случай ныне вам даваемой, оное наградите вы собственным искусством вашим и знанием.

12. Сию инструкцию надлежит вам хранить в крайней тайности, для единаго собственнаго знания вашего и употребления, и если бы нашлись вы в каких-нибудь опасных обстоятельствах по нечаянному случаю войны, высылки вашей и прочаго сему подобнаго, то не оставите вы во первых оную и прочие секрету подлежащие насылаемые вам отсюда указы истребить, дабы оные отнюдь и никаким образом до знания места вашего или Порты оттоманской дойтить не могли О всех же тамошних обращениях надлежит вам помесячно давать знать ныне киевскому ген. — губернатору Глебову, или тому, кому пограничныя дела и корреспонденция впредь поручены будут, а о важных делах и в коллегию иностранных дел доносить чрез нарочных курьеров из определенных к вам шести человек гренадер и присылаемых к вам из Киева рейтар и толмачей, и сим последним давать на проезд обыкновенную в путь их дачу, також рейтарам и толмачам кормовыя деньги на день по 6 коп, а будущим иногда из полону освобожденным пленникам кормовых же денег по 4 коп. с половиною на день.

Граф Михайла Воронцов, князь Александр Голицын.

В Москве, 14 мая 1763 года»[371].

Как-то не вяжется эта инструкция (подробная, дальше некуда) с выводом Ч. А. Рууда, статью которого мы цитировали выше.

Можно, конечно, сказать, что этот документ единственный в своем роде. Но это далеко не так:

«Инструкция из государственной коллегии иностранных дел майору Адольфу Бандре[372].

По указу Ея имп. в-ства отправляетесь вы ныне в Литву к виленскому воеводе князю Радзивилу как для подачи ему следующаго при сем в оригинале ея императорского в-ства письма, так и для учинения при том некоторых со стороны здешняго двора представлений, клоняющихся к преклонению его в российские виды при будущем выборе новаго в Польше короля; и для того надлежит вам[373].

1. Ехать отсюда немедленно через Ригу в то место, где помянутый князь находиться будет. По приезде вашем туда имеете вы к нему явиться и при вручении ея императорского в-ства письма испросить себе впоследствие онаго времени к особливому между вами свиданию.

2. По получении на то часа и когда вы наедине без свидетелей будете, сделать ему от себя пристойный комплимент, а потом сказать, что вы от особы ея императорского в-ства нарочно присланы к его светлости для осведомления о его мнениях и о причинах чинимых им вооружений, потому что гене-рально приписываются ему от всех такие виды, будто бы при будущем выборе короля польскаго намерен он не только вопреки намерению ея императорского в-ства действовать, но и озлоблять еще вооруженною рукою преданных ей и истинно о пользе отечества своего усердствующих вельмож, жертвуя в том партикулярной своей к ним вражде тишиною и благосостоянием сограждан своих; что ея императорское в-ство желала бы иметь причину сумневать-ся о подлинности сих неприятных подробностей, но имея с разных сторон многия и подтвердительныя известия, не может обойтиться подавать им к сожалению своему совершенную веру; что потому для предупреждения народных бедствий и угрожаемых ему самому князю напастей, ея императорское в-ство, памятуя совершенно похвальную и непременную отца его к российским интересам преданность, а особливо по человеколюбию своему предпочитая всегда кроткие способы насильственным, изволить ему милостиво советовать, дабы он от вредных предприятий и от сообщения с противниками вовсе уклонился, а вместо того приступил к стороне друзей российских и тем заслужил себе милость и щедроту ея императорского в-ства, которым тогда скоро увидит существительные опыты; чтобы он разсудил, что будучи знатностию рода, чина и богатства один из первейших членов республики, не может гражданскою войною, в которой натурально Россия участие принять должна будет, ничего выиграть, а все невозвратно потерять, тем больше, что лучшия его деревни лежат в близости от российских границ, следовательно и были бы первою здешняго возчувствования жертвою; что больше всего может он и собственную свою персону подвергнуть опасности, ибо в военное время нужда и необходимость приводит часто неволею на самыя жестокия меры; что даваемые ему вопреки советы происходят от людей коварных, которые на иждивении его в мутной воде рыбу ловить хотят; или от самых врагов, кои льстя ему теперь и приводя до крайности, копают падению его ров; что конечно из сих советников, когда его напасть постигнет, ни один при нем не останется, но каждой предал его тогда злому жребию, благовременно возьмет к спасению своему меры, а иной может быть и самым предательством потщится еще засдужить себе от неприятелей его мзду, и что впрочем ея императорское величество, есть ли он в нынешних своих мыслях упорно пребудет и пренебрегая полезные ему советы, вздумает раздражать ея императорское в-ство до конца, хотя и с крайним сожалением, но принуждена будет дать ему возчувствовать всю тягость своего гнева, которой теперь время еще упредить, и основать благосостояние свое на твердом начале, то есть на покровительстве и зашищении ея императорского в-ства.

3. На память вам и для большей точности в отзывах ваших к воеводе Виленскому, дабы оные всегда одинаковы и согласны быть могли, прилагается при сем на французском языке записка, которую вы ему как при первом свидании, так и после при удобных случаях сами читать можете, не выпуская ея однако никогда из рук и дополняя впрочем словесными изъяснениями поточной силе предыдушаго втораго артикула.

4. Есть ли толь сильными увещаниями убежденный, будет он приведен в некоторое колебание, то дабы первым импрессиям больше еще придать силы и одним разом решить дело, можете вы ему сказать именно, что во взаимство его к здешней стороне приступления, поручено вам наведаться, каких он для себя выгод желает; что вы имеете повеление донести о том без замедления двору ея императорского в-ства, равно как и российским в Варшаве министрам, которые по имеющей полной мочи может быть и собою в состоянии будут показать ему всякое удовольствие; что есть ли бы паче чаяния не могли они того без описки с двором учинить, то может он уже собственно от ея императорского в-ства милости и щедроты желаниям своим исполнения надежно ожидать.

5. Буде князь Радзивил поступит на объявление тех желаний своих, за которыя он мысли и поведение свое переменить захочет, то имеете вы действительно как сюда, так и в Варшаву к министрам ея императорского в-ства без потеряния времени об оных писать и по полученным из одного или другого места наставлениям неотменно исполнять.

6. В бытность вашу при князе Радзивиле имеете вы, равно как и в проезд ваш к нему, отзывы и разговоры ваши распоряжать со всякою умеренностию и не делая никаких угроз, ниже вступая в подробный изъяснения, есть ли в то время российския войска где-либо в Польшу или Литву вступать, но отговариваясь совершенным в том неведением.

7. Что напротив того случится, вам сведать примечания достойнаго о видах противной партии, о приемлемых ею мерах и о вооружениях ея, о том имеете вы и сюда, и в Варшаву Графу Кейзерлингу и князю Репнину обстоятельно доносить употребляя для надежности переписки следующий при сем цифирный ключ, который равномерно и в Варшаву сообщен.

8. Впрочем не оставите вы во время пребывания вашего при князе Радзивиле стараться опознать персональной его характер и окружающих его людей, также и состояние нынешних его военных людей, дабы по тому располагая поступки ваши, и здесь после обстоятельное обо всем описание сделать могли.

9. Буде из посторонних людей станет к вам кто с какими либо предложениями адресоваться, оныя имеете вы принимать единственно на доношение, сообщая и в Варшаву, что к тамошнему сведению нужно быть может.

10. Как здесь да и вам самим известно, что князь Радзивил будучи человек нравов развращенных руководствуется во всех своих поступках советами и внушениями окружающих его людей, то для на-дежнейшаго в комиссии вашей успеха, поручается вам употребить всевозможное старание, дабы из первых его фаворитов, буде бы другие способы не помогли, хотя обещанием некоторой суммы денег преклонить кого нибудь к подкреплению ваших представлений и к приведению князя на лугчия мысли.

11. Пребывание ваше при нем не определяется точно здесь, потому что оное зависит от успеха, который вы в комиссии вашей иметь будете и от сопряженных с оною обстоятельств, по которым вы во свое время без наставлений оставлены не будете, но если по первой вашей попытке и тем и другим образом удостоверитесь вы о сущей невозможности обратить на здешнюю сторону князя Радзивила, в таком случае, не теряя больше времени напрасно, имеете вы с ответом его сюда возвратиться.

12. На проезд вам определяется в оба пути две тысячи рублев, которые имеете вы получить из коллегии иностранных дел.

Н. Панин, князь А. Голицын

В Санкт-Петербурге, февраля 4 дня 1764 года»[374]

Каково? Все поставлено «на широкую ногу». Мало того, просчитано все, до последней копейки. Считали и писали специалисты, знающие толк не только в деньгах, но и то, как их «правильно» вложить, дабы даже разведка получила свои дивиденды.

И еще один крайне важный для нашей темы документ:

«Письмо графа Панина в Константинополь к резиденту Обрескову (В Санкт-Петербурге, 11 августа 1768 года)

Мы нашли способ не только получить копии с нескольких писем французскаго в Крыму эмиссара Тота к статскому секретарю дожу Шоазелю, но и разобрать еще шифры взаимной их корреспонденции, я прилагаю здесь одну с самой последней депеши, по содержанию которой уверитесь ваше прев-во, что она есть подлинная.

В настоящем критическом положении дел наших с Портою разсудил я за нужно сообщить вам сию пиесу для предъявления, но в крайней однакож конфиденции, Рейс-Эфендию, или кому другому из министерства нам доброжелательному, в той, кажется, справедливой надежде, что оное, открывая турецкому министерству всю связь и прямой источник доходящих к нему ложных и злостных известий о нашем в Польше поведении, достаточно будет убедить его внутренним признанием, что не дела наши и вынужденныя движения войск наших в Польше долженствуют беспокоить Порту, но что взаимные недоброжелатели и ненавистники обшаго нашего покоя и согласия, а особливо действующий в том г. Шоазель, изыскивают и находят не позволенные способы к тревожению ея собственными турецкими начальниками, а наипаче крымским ханом.

При сообщении сей депеши, как я выше сказал, прошу ваше прев-во препроводить ее пристойными внушениями, коих довольно найдете вы в собственном вашем проницании, а я, полагаясь на оное и на испытанное ваше в делах искусство, удовольствуюсь присовокупить здесь следующий только разсуждения.

Судя по всем обстоятельствам, можно кажется без ошибку полагать, что Порта с последних ея с вами изъяснений, кои толь горячи были, долженствовала между тем чрез полученный от вас из писем посла князя Репнина подлинный известия о происшедшем в Балте совершенно удостовериться, что та ея горячность была невмесна, и что мы не подали ей никакой законной причины к жалобам и неудовольствию; но как с другой стороны, по известному невежеству и высокомерности турков нельзя же ожидать, чтобы она в том призналась и остановила начатый свои военныя распоряжения потому одному, что побудительная к оным причина открылась после неосновательною, то и надобно нам с своей стороны, применяясь к политическому ея сложению, стараться дать ей приличные способы к исправлению той горячности без обнажения однакож себя пред своею зараженною публикою.

Тут, кажется, может уже с пользою употреблена быть означенная депеша барона Тота, ибо из нея получит Порта справедливый повод приписать волнение свое ложным к ней присланным известиям изве-стнаго балтского воеводы мошенника Якуба, который от посторонних ненавистников общему нашему согласию обольщен и подкуплен был, а примерным сего мошенника наказанием и выгнанием из Крыма подкуп ителя его барона Тота, оправдаться пред публикою своею и дать нам некоторое удовлетворение в неосновательном и противу нас принятом сумне-нии, что мы сочтем еще за удостоверитель-ный опыт дружеских ея мнений и склонностей к продолжению мира и добраго согласия.

Не неуместа еще, думаю я, будет остеречь Порту способом Тотовой депеши от хана крымскаго и вселить противу него недоверку, внушая, что без воли и повеления Порты ишет он завесть между обеими империями хлопоты и явную войну не для скрытных ли каких и ей самой предосудительных видов, и не полагает ли случай разрыва тем сроком, где их в действо произвести может, когда он себе дозволил в противность повелений Порты подавать повод тому Тоту к внушению ему всяких коварных вымыслов, приглашая его на сообщение себе новизн.

Равным же образом будете вы тою же депешею иметь случай довести мошенника Якуба до правед-наго наказания за двойную его измену, что особливо и поручаю я вашему прев-ву, как дело нужное для страха и получения другим его подобным.

В протчем пребуду, и т д.»[375]

Екатерина Великая (думается, без участия ее не обошлось при составлении всех этих документов) была «мастерицей» еще и на иные официальные «бумаги». Как, например «Манифест к славянским народам Балканского полуострова». «19» января 1769 года:

«Божиею милостию мы, Екатерина Вторая Императрица и Самодержица Всероссийская, и протчая, и протчая, и протчая

Объявляем всем славенским народам православнаго исповедания, в турецком подданстве находящимся.

Крайняго сожаления достойно состояние древностию и благочестием знаменитых сих народов, в каком они ныне находятся под игом Порты Оттоманской.

Свойственная туркам лютость и ненависть их к христианству, законом магометанским преданная, стремятся совокупно ввергать в бездну злоключений, в разсуждении души и тела, христиан живущих в Молдавии, Валахии, Мунтянии, Болгарии, Боснии, Герцеговине, Македонии, Албани и других областях.

Всему свету известно, какия все христианское правоверное сословие принуждено претерпевать везде в Турецкой державе беды и напасти: неудобо-носимыя подати, разныя суровости, обиды, удручения, частые и безвинныя убийства, утеснение свя-тыя церкви, лишение христианскаго учения соблазны от магометанства. Все сии обстоятельства и по себе, и по следствиям своим суть уже самыя зловредный; но есть еще и горшия сих.

Многия тысячи удаляясь несносных зол для сохранения природнаго своего благочестиваго закона, лишась рода, отечества и имения, принуждены по всей вселенной странствовать, неисчетное же множество христиан (о чем паче всего страждет и сокрушается святая Церковь Божия и мы с нею), не стерла лукавых искушений и тяжких мучительств, отторгнуты насильно от лона православныя веры и впали в Магометово нечестие. Сколькож ни достоин похвалы поступок первых, а других хулы, обоими однакоже свет православнаго христианства погашается в землях, где прежде в полном был сиянии, обращаются в небытие народы храбростию славные.

При последних двух войнах, происходивших между Всероссийскою Империею и Портою Оттоманскою, во время достохвальнаго владения деда нашего, блаженныя и вечно достойныя памяти государя Императора Петра Великаго и тетки нашей, государыни Императрицы Анны Иоановны приемлемо было намерение к освобождению оных из такого томительства, но Всевышний не благоволил по неиспытанным своим судьбам, чтоб толь далеко распространились тогдашния предприятия и совершилось утешение христиан, от нечестия магометанскаго и от свирепости варварскаго правительства бедствующих.

Порта Оттоманская по обыкновенной злобе ко Православной Церкви нашей, видя старания, употребляемый за веру и закон наш, который мы тщи-лися в Польше привести в утвержденный трактатами древния его преимущества, кои по временам насильно у него похищены были, дыша мщением, презрев все права народный и самую истину, за то только одно, по свойственному ей вероломству, разруша заключенный с нашею империею вечный мир, начала несправедливейшую, ибо безо всякой законной причины, противу нас войну, и тем убедила и нас ныне употребить дарованное нам от Бога оружие.

И сие есть то самое время, в которое христиане, под игом ея стенящие, еще больше почувствуют угнетение. Что все соображая, горестное благочестивых сих сынов Церкви Божия состояние приемлем мы ныне во всемилостивейшее разсуждение, и желаем сколько возможно избавлению их и отраде споспешествовать. Остается только, чтобы при производимых нашими армиями военных действиях и они сами содействовать потщились.

В успехах сей войны к обороне нашей империи и всего христианства, следовательно по причине необходимой и против природной нашей склонности предприятой, полагаем мы совершенную надежду на правосудие Божие и всесильное его известной войск наших храбрости способствование, а православные народы, вступая при том в виды до собственная) их избавления касающиеся, найдут также при Божием благословении премногия к тому средства в своем мужестве, ревности, единодушии и свойственном туркам смущении, каким варвары обыкновенно поражаются при непредвиденных ими важных предприятиях.

Подвиг сей заслужит похвалу пред Богом и пред светом.

Возстановление в прежнюю честь и благосостояние целых народов сколько имеет быть достопамятно, столько и производители онаго будут и ныне, и у потомства почтенны и славны. Самая смерть не долженствует устрашать, когда за сохранение отечества и благочестия подъемлется; сверх вечной и любезной памяти в роде и род еще, и венец мученический и блаженство небесное кажлаго в таком случае ожидает.

Мы по ревности ко православному нашему христианскому закону и по сожалению к страждущим в Турецком порабощении единоверным нам народам, обитающим в помянутых выше сего областях, увещеваем всех их вообще и каждый особенно, полезными для них обстоятельствами настоящей войны воспользоваться ко свержению ига и ко приведению себя по прежнему в независимость, ополчаясь где и когда будет удобно, против общаго всего христианства врага, и стараясь возможный вред ему причинять.

Наши армии вступая, при даруемых от Всевыш-няго праведному нашему оружию победах, в земли и места сих народов, и подкрепя их в похвальных предприятиях, совершать, когда Провидению Божию угодно будет благополучие всех тамошних земель, при чем старание употребится, чтоб ни малейших обид жителям показывано не было, которые хотя по необходимости должны будут войскам наши делать вспомоществование во пропитании, и для того заблаговременно все к тому нужное приготовлять, но и в том ни малейшей трудности не произойдет, ибо поселяне останутся в полной свободности отправлять свои работы, равно как бы в мирное время, А сверх того за все, что поставят для войск наших, будут немедленную получать плату.

Трудно поверить, чтоб из православных христиан славенских поколений в турецком подданстве живущих, нашлись такие, которые не восчувствовали б всей цены и важности преподающихся им способов к возведению своего отечества на прежнюю степень достоинства, и к избавлению своих единоплеменных и единоверных горестию и бедствиями изнуренных; напротив того мы совершенно уповаем, что все при-имут с должною благодарностию всемилостивейшее наше об них попечение и, припомня славу предков своих из России туда переселившихся, царства разный основавших, и вселенную звуком оружия наполнивших, а потому справедливо и славянами нареченных, докажут в самом деле, что и они, при всех постигших их несчастиях, наследственной храбрости и высокости мыслей однакож не лишились. И так каждый по своему состоянию, силе и возможности с охотою и усердием употребит себя к тому, в чем и когда возспособствовать может общему благому делу, а чрез то и собственному своему жребию, которая) прочность и на предбудущия времена свято и ненарушимо утвердится при заключении с Портою Оттоманскаго мира, когда высокопомерный неприятель принужден будет искать онаго от нас, увидев и почувствовав претерпеваемый им в продолжение войны сильныя поражения.

Наше удовольствие будет величайшее видеть хри-стианския области из поноснаго порабощения из-бавляемыя, и народы руководством нашим вступающие в следу своих предков, к чему мы и впредь все средства подавать не отречемся, дозволяя им наше покровительство и милость для сохранения всех тех выгодностей, которыя они своим храбрым подвигом в сей нашей войне с вероломным неприятелем одержат.

Впротчем все, которые отличат себя при том храбростию, предводительством, благоразумными советами и стараниями, обнадеживаются и особливою от нас отличиостию и императорским благоволением.

Дан в Санкт-Петербурге, 19-го генваря 1769 г. Екатерина».

Без комментариев.

Заключение

Подведем итоги.

Е. Анисимов, обобщая деятельность политического сыска в XVIII веке, писал, что «важнейшей особенностью истории русской государственности было то, что развитие правовых основ общественной жизни не затрагивало института самодержавия… Развитие его происходило фактически за пределами складывавшегося в России правового поля. В итоге существовало право, записанное и утвержденное в указах, уставах, Уложении, и одновременно царила воля самодержца, пределов которой право не устанавливало, а проявления которой и были собственно самодержавным правом. Можно привести много примеров, подтверждающих это, как из времен Петра I, так и после петровского периода. Выразительнее всего кажутся примеры из царствования Екатерины 11 — законодательницы знающей и опытной, для которой законность как непременное следование утвержденным ею же самой благим законам не оставалась пустым звуком. В 1772 году началось дело о фальшивомонетчиках братьях Пушкиных. Екатерина II сама им занималась. В деле оказался замешан вице-президент Коммерц-коллегии Федор Сукин, который, несмотря на свою очевидную вину, чем-то был симпатичен императрице. Она писала о Сукине князю М. Н. Волконскому: «Прикажите выдать жене его тысячу рублей, чтобы ей пока было чем жить, и велите ей сказать, чтоб она надеялась на мое правосудие и человеколюбие и поуспокойте их; а что [с ним] будет, право сама еще не знаю и сказать не могу. А законы ему, кажется, противны, разве я помогу». 2 апреля 1772 года Екатерина снова писала в Сенат о Сукине: «Теперь к его облегчению то единственно служить может и то не по законам, но из милосердия». О главном преступнике по этому делу — Сергее Пушкине — в письме императрицы сказано иначе: «Сенат поступит по законам и для того я уже в сем не мешаюсь».

В дневнике от 15 апреля 1789 года Храповицкий записал: «Назван умницей за то, что вместо ссылки на поселение по мнению Сената написал того 24-летнего преступника в матросы». Казалось бы, как хорошо, что у императрицы есть такой гуманный статс-секретарь, который смягчил наказание преступника. Между тем он тем самым самовольно изменил приговор Сената как высшего судебного органа империи, то есть нарушил закон. А уж о праве самодержавного монарха менять приговоры и законы много и говорить не приходится — закон ему не был писан вовсе. Именно эта внезаконная, в нарушение изданных самой же самодержавной властью законов возможность «мешаться» или «не мешаться» в любое дело и составляла суть самодержавия, его значение в решении дел политического сыска, в существовании такого юридически неопределенного, но фактически реального понятия, как «опала», которая дамокловым мечом висела над каждым подданным».

Представляется, что дело Пушкиных — Сукина — это частный случай. Таких дел по России было, видимо, огромное количество (и это дело не единственное, в которое вмешивалась сама российская императрица Екатерина Алексеевна, как, впрочем, до того и Елизавета Петровна, и Анна Иоанновна). Дело в другом, и это точно подметил исследователь. Спецслужбы, в первую очередь политический сыск, полностью находились в руках царствующих особ, которые управляли ими, как заблагорассудится: порой, в соответствии с законами, порой, исходя из собственных представлений о подозреваемых, о тяжести совершенных преступлений, о мерах наказания, о милостях и строгостях.

Анисимов подчеркивает в этой связи: «Во всех случаях расследования крупных политических дел заметно, что исходным толчком к их началу была ясно выраженная воля самодержца, который подчас исходил при этом не из реальной вины данного человека, а из собственных соображений, подозрений или капризов. Приведенный выше принцип властвования, выраженный Иваном Грозным в емких словах „Жаловать есь мы своих холопов вольны, а и казнить вольны же‘‘, виден и в не менее афористичном высказывании императрицы Анны Ивановны, знаменитой переписки Грозного и Курбского не читавшей, но мыслившей в 1734 году так же, как и ее дальний предшественник на троне: „А кого хочу я пожаловать, в том я вольна“. В этом же ряду стоит и высказывание Екатерины II, „мывшей голову“ одному из своих сановников: „Подобное положение, не доложась мне, не подобает делать, понеже о том, что мне угодно или неугодно, никто знать не может". Все вышесказанное нужно иметь в виду, когда читатель будет знакомиться с главами о расследовании политических преступлений, и особенно с главой о приговоре, жестокость или мягкость которого полностью зависела от воли государя»[376].

Но стоит напомнить, что у самодержца (даже учитывая, что вопросы безопасности, в том числе и личной, всегда оставались первоочередными) дел — более чем предостаточно. А потому вряд ли государь (или государыня) мог в полной мере и в полном объеме уследить за тем, как вели следствия в сыске, какие меры воздействия применяли, какие наказания использовали и насколько последние соответствовали существующим законам. Это могло служить причиной того, что не только самодержцы проявляли своеволие при наказании, но и сами непосредственные руководители спецслужб — Ромодановские (отец и сын), Ушаков, Шувалов, Шешковский и другие, чином поменьше, но с большими амбициями.

По мнению современных исследователей, «было бы ошибкой думать, что в России XVIII века существовало некое единое учреждение, которое, меняя названия, сосредоточивало бы в себе весь тогдашний политический сыск. Установить непрерывную цепочку преемственности сыскных органов: Преображенский приказ (1690-е — 1729 год) — Тайная канцелярия (1718–1726 годы, 1731–1762 годы) — Тайная экспедиция (1762–1801 годы) — не удается. Дело в том, что на государственные институты XVIII века нельзя переносить представления о «правильном» государственном аппарате, выработанные государствоведами XIX века и развитые в современной теории управления. Естественно, что при Петре I заметны тенденции к систематизации, унификации и специализации всей системы управления. Наиболее ярко они проявились в государственной реформе Петра 1717–1724 годов, когда новый аппарат власти создавался на основе учения камерализма. Вместе с тем эта реформа не изменила сути проявлений самодержавия как власти, которая никогда не терпела в отношении себя ни систематизации, ни регламентации, ни унификации каких бы то ни было функций. Не могла она допустить тем более и делегирования своих полномочий какому-либо учреждению или группе лиц. Это и понятно: противное с неизбежностью вело бы к гибели самодержавия — не подконтрольного никаким уставам, законам, регламентам режима личной власти.

В основе работы многих государственных институтов самодержавия, несмотря на общую для государства бюрократическую унификацию, лежали принципы поручений (или, как их называли в XVIII веке, «комиссий»), которые самодержец на время (или постоянно) давал кому-нибудь из своих доверенных подданных. Такие дела назывались «Его, Государя, дело». На принципах порученчества, а не делегирования части полномочий монарха учреждению или человеку и строилось все государственное управление и в XVII, и в XVIII веках. По этому принципу работал и подконтрольный только самодержцу политический сыск. При этом работа порученцев-следователей сочеталась с сыскной работой различных высших правительственных учреждений, а также центральных сыскных учреждений. В отдельные моменты какое-либо из этих учреждений получало в деле сыска преимущество, но потом, опять же по воле государя, отходило на задний план. Преемственность политического сыска выражалась не в преемственности учреждений, которые занимались делами по государственным преступлениям, а в преемственности и неизменности неограниченной власти самодержца[377]. Именно эта власть порождала политический сыск, давала ему постоянные импульсы к существованию и развитию в самых разнообразных организационных формах, контролировала и направляла его деятельность»[378].

Столь длинная цитата позволит нам уяснить, почему знак равенства, стоящий между императором-самодержцем и спецслужбами являет собой действительный факт.

Менялись императоры, менялись руководители спецслужб, менялись, наконец, вывески, под которыми «прятались» политический сыск, разведка и контрразведка, но оставалось одно — подчинение, государственный страх, трепет перед «оком государевым». И все это было возможно только благодаря тому, что сам государь своей твердой рукой направлял деятельность спецслужб. Можно вообще говорить о том, что спецслужбы России (в этом они мало отличались и от спецслужб Запада, как, например, показано в работе Рууда) работали не на государство, но на государя. Впрочем, для того времени, которое мы рассмотрели в этой книге, и то и другое воспринималось как единое, неразрывное целое.

Не нам судить то время, тех правителей и тех чиновников, что вершили следствие и суд. Грустно другое, мы слишком мало знаем о тех, кто «прошел» сквозь застенки, особенно о тех, кто был арестован и подвергся репрессиям по доносам, ничего общего не имеющими с действительностью. Можно было написать добрую сотню книг о судьбе этих несчастных. Но, увы, многое поросло травой забвения.

Примечания

1

См., например: Линдер И. Б., Чуркин С. А. История специальных служб России X–XX веков. М., 2004.

2

http://Vww.RUSGAL.ni/biblio/list/razved.html

3

Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. К истории создания центрального государственного аппарата в конце XV — начале XVI в. М, 1961.

4

Преображенский приказ — первый постоянный орган политического сыска, возглавлялся князем Федором Юрьевичем Ромодановским с 1698 года, его бюджет по штату составлял 3360 рублей в год; в 1702 году за ним было закреплено исключительное право ведения следствия и суда по «Слову и делу»; в середине 1710-х годов эту исключительность потерял, но оставался важнейшим органом в своей сфере; с 1717 года возглавлялся сыном Ромодановского князем Иваном Федоровичем; распущен в 1729 году.

5

Как писал один из современных историков, «правда, при Петре Великом в России появилась новая опричнина — Преображенский приказ, основанный Петром в конце XVII века, в отличие от опричнины, уже скрывал свое лицо от «широкой общественности». Это была настолько засекреченная структура, что точная дата ее учреждения не известна историкам до сих пор. Потому Приказа и боялись меньше, чем опричнины. И это позволяло агентам Приказа сражаться с теми, кого можно было считать «врагом народа» (Опричнина, за редким исключением подавления нескольких восстаний, сражалась с мирным народом, который по пьяни резала нещадно). Среди узников тюрем и камер пыток Преображенского приказа были и благородного происхождения люди, которые уклонялись от государственной службы. Были и пьянчуги, которые во хмелю допускали шутки или иронию в отношении власти любого уровня.

Но судьба у Преображенского приказа была та же, что и у опричнины. Эта служба не пережила своего создателя, Приказ был отменен самим Петром задолго до его смерти». (Быть может, автор и прав.

6

Храпачевский Р. Список спецслужб России в XVII — начале XVIII вв. с некоторыми комментариями. (Электронный вариант).

7

hup://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.htm

8

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

9

См. также: Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. К истории создания центрального государственного аппарата в конце XV — начале XVI в. М., 1961

10

http://www. RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

11

http //www.rusgal.ru/biblio/list/kryl html; Соболева ТА. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX в.). М., 1994

12

http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А. Указ. соч.

13

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://wwwyau.Su/observer/N 14_94/014.htm

14

См.: Алпатов М. А. Что знал Посольский приказ о Западной Европе во второй половине XVII в. // История и историки. М„1966.

15

Плугин В. Откуда есть пошла русская разведка // Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998. С. 14—15

16

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

17

Только под словом «вещий», как нам кажется, скрыт особый подтекст.

18

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http:// www.agentura.ru/culture007/story/

19

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/culture007/story/

20

См.: Плугин В. Откуда есть пошла русская разведка// Плу-гин В., Богданов А., Шеремет В Разведка была всегда… М., 1998.

21

Плугин В. Тайные войны времен князя Владимира// Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998. С. 40–55.

22

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

23

Там же.

24

Там же.

25

Русская военная разведка (электронный вариант). См.; hltp://www.rau.su/observer/N 14 94/014.htm

26

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agcntura.ru/culture007/story/

27

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

28

Ключевский В.О Курс русской истории. М., 1988. Т. 2.

29

Филюшкин А. Указ. соч.

30

Там же.

31

Филюшкин А. Указ. соч.

32

Быт великорусских крестьян-землепашцев. СПб., 1993.

33

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/culture007/story/

34

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/culture007/story/

35

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/cuiture007/story/

36

Филюшкин А. Указ. соч.

37

См.: Полное собрание русских летописей. СПб., 1841–1844. Т. 1–5.

38

Филюшкин А. Указ. соч.

39

Плугин В. «Невидимый фронт» Александра Невского // Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998. С. 150–151.

40

См.: Тихомиров М.Н. Классовая борьба в России XVII в. М., 1969 г.

41

«Здесь стоит обратиться к первоисточнику:

«Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора. Слово о новосвятых мучениках Михаиле князе Русском, и Феодоре, первом воеводе в княжестве его. Сложено вкратце на похвалу этим Святым отцом Андреем»

В год 6746 (1238-м), по гневу божиему за умножение грехов наших, было нашествие поганых татар на землю христианскую. Тогда одни затворились в городах своих, другие убежали в дальние земли, а иные спрятались в пещерах и расселинах земных. Михаил же бежал в Венгрию. Те, кто затворился в городах, каялись в своих грехах и со слезами молились богу, и были они погаными безжалостно перебиты; из тех же, кто скрывался в горах, и в пещерах, и в расселинах, и в лесах, мало кто уцелел. И этих через некоторое время татары расселили по городам, переписали их всех и начали с них дань брать. Услышав об этом, те, кто разбежался по чужим землям, возвратились снова в земли свои, кто остался в живых, князья и иные люди. И начали татары насильно призывать их, говоря: «Не годится жить на земле хана и Батыя, не поклонившись им». И многие приезжали на поклон к хану и Батыю. И вот какой обычай был у хана и Батыя: когда приедет кто-нибудь на поклон к ним, то не велели сразу приводить такого к себе, но приказано было волхвам, чтобы шел он сначала через огонь и поклонился кусту и идолам. А из всех даров, которые привозили с собой для царя, часть брали волхвы и бросали сначала в огонь, а уже потом к царю допускали и самих пришедших и дары. Многие же князья с боярами своими проходили через огонь и поклонялись солнцу, и кусту, и идолам ради славы мира этого, и просил каждый себе владений. И им невозбранно давались те владения, какие они хотели получить — пусть прельстятся славой мира сего.

И вот в то время, когда блаженный князь Михаил находился в Чернигове, бог, видя, как многие обольщаются славою мира сего, послал на него благодать и дар святого духа, и вложил ему в сердце мысль ехать к царю и обличить лживость его, совращающую христиан. Воспылав благодатью божиею, блаженный князь Михаил решил ехать к Батыю. И, прибыв к отцу своему Духовному, поведал он ему, так говоря: «Хочу ехать к Батыю».

И отвечал ему духовный отец: «Многие поехавшие исполнили волю поганого, соблазнились славою мира сего, — прошли через огонь, и поклонились кусту и идолам, и погубили души свои. Но ты, Михаил, если хочешь ехать, не поступай так: не иди через огонь, не поклоняйся ни кусту, ни идолам их, ни пиши, ни пития их не бери в уста свои. Твердо стой за веру христианскую, так как не подобает поклоняться христианам ничему сотворенному, а только господу богу Иисусу Христу». Михаил же ответил ему: «По молитве твоей, отче, как бог соизволит, так и будет. Я бы хотел кровь свою пролить за Христа и за веру христианскую». Гак же и Феодор сказал. И промолвил отеи духовный: «Вы будете в нынешнем веке новосвятыми мучениками на укрепление духа иным, если поступите так».

Михаил же и Феодор пообещали ему так поступить и благословились у духовного отца своего. Тогда он дал им с собою причастие и, благословив их, отпустил, сказав: «Бог да укрепит вас и да пошлет вам свою помощь, — ведь за него вы хотите пострадать». После этого Михаил отправился в дом свой и взял из имения своего все необходимое в дорогу.

Проехав многие земли, прибыл Михаил к Батыю. Поведали Батыю; «Великий князь русский Михаил приехал поклониться тебе». Царь Батый велел позвать волхвов своих. И когда волхвы пришли к нему, то сказал им царь: «Все, что нужно по вашему обычаю, сотворите и с князем Михаилом, а потом приведите его ко мне». Тогда они, придя к Михаилу, сказали ему: «Батый зовет тебя». Он же, взяв Феодора, пошел вместе с ним. И вот дошли они до того места, где были сложены горящие костры по обеим сторонам пути. И все поганые проходили через огонь и кланялись солнцу и идолам. Волхвы также хотели провести Михаила и Феодора через огонь. Михаил же и Феодор сказали им: «Не подобает христианам проходить через огонь и поклоняться ему, как вы поклоняетесь. Такова вера христианская: не велит поклоняться ничему сотворенному, а велит поклоняться только отцу и сыну и святому духу». Михаил же сказал Феодору: «Нельзя нам поклоняться тому, чему они поклоняются».

Тогда волхвы, оставив Михаила и Феодора на том месте, куда привели их, пошли и сказали царю: «Михаил повеления твоего, царь, не слушает: через огонь не идет и богам твоим не кланяется, говорит, что не подобает христианам проходить через огонь и поклоняться ничему сотворенному, солнцу и идолам, а следует поклоняться только создавшему все это — отцу и сыну " и святому духу». Царь сильно разъярился, и послал одного из вельмож своих, по имени Елдега, и сказал ему: «Так передай М и-хаилу: „Как посмел повелением моим пренебречь — почему богам моим не поклонился? Теперь одно из двух выбирай: или богам моим поклонишься и тогда останешься жив и получишь княжение, или же, если не поклонишься богам моим, то злой смертью умрешь*'.

Елдега, приехав к Михаилу, сказал ему: «Так говорит царь: „Как посмел повелением моим пренебречь — почему богам моим не поклонился? Теперь одно из двух выбирай: или богам моим поклонишься и тогда останешься жив и получишь княжение, или же, если не поклонишься богам моим, то злой смертью умрешь“. Тогда ответил Михаил: «Тебе, царь, кланяюсь, потому что бог поручил тебе царствовать на этом свете. А тому, чему велишь поклониться, — не поклонюсь». И сказал ему Елдега: «Михаил, знай — ты мертв!» Михаил же ответил ему: «Я того и хочу, чтобы мне за Христа моего пострадать и за православную веру пролить кровь свою».

Тогда стал говорить ему, горько плача, внук его Борис, князь ростовский: «Господин и отец, поклонись!» Так же и бояре стали говорить: «Все за тебя исо всеми людьми своими примем епитимью». И ответил им Михаил: «Не хочу только по имени христианином называться, а поступать как поганый». И когда говорил с ними Михаил, то Феодор думал про себя: «Ведь может поддаться Михаил мольбам их, вспомнив любовь жены своей и ласки детей своих, и послушается их». Тогда Феодор, вспомнив о наставлении отца своего духовного, сказал: «Михаиле, помнишь ли поучение духовного отца нашего, который учил нас от святого Евангелия?» Сказал господь: «Тот, кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее, а кто погубит душу свою ради меня, тот спасет ее». И еще сказал господь: «Какая польза человеку, если он приобретет царство мира всего, а душу свою погубит? И какой выкуп даст человек за душу свою? Кто будет чтить меня и слова мои в роде сем и признает меня пред людьми, того признаю и я пред отцом моим небесным. От того же, кто отречется от меня пред людьми, отрекусь и я пред отцом моим небесным».

И когда говорил гак Феодор Михаилу, то Борис и бояре начали еще настойчивее уговаривать и просить его, чтобы послушался их. Михаил же ответил им: «Не внемлю я вам и душу свою не погублю». После этого Михаил сорвал с себя княжеский плащ свой и швырнул его в ноги к ним, говоря; «Возьмите славу света этого, к которой вы стремитесь!» Когда услыхал Елдега, что не уговорили Михаила, то поехал к царю и поведал ему речи Михаила.

На месте же том было много христиан и поганых, и все слыхали, что ответил Михаил царю. После этого Михаил и Феодор стали отпевать себя и. свершив отпевание, приняли причастие, которое дал им с собою духовный отец их. И вот говорят окружающие: «Михаил, вот уже убийцы едут от царя, чтобы убить вас, поклонитесь и живы останетесь!» Михаил же и Феодор, как одними устами, ответили: «Не поклонимся и вас, думающих только о славе света этого, не послушаем». И начали они петь: «Мученики твои, господи, не отреклись от тебя, и тебя ради, Христос, страдают», и остальную часть псалма пропели.

И тут приехали убийцы, соскочили с коней и, схватив Михаила и растянув ему руки, начали бить его кулаками по сердцу. После этого повергли ниц на землю и стали избивать его ногами. Так продолжалось долго. И вот некто, бывший прежде христианином. а потом отвергшийся христианской веры и ставший поганым законопреступником, по имени Доман, отрезал голову святому мученику Михаилу и отшвырнул ее прочь. После этого сказали Феодору: «Если ты поклонишься богам нашим, то получишь все княжество князя своего». И ответил Феодор: «Княжения не хочу и богам вашим не поклонюсь, а хочу пострадать за Христа, как и князь мой!» Тогда начали мучить Феодора, как прежде Михаила, после чего отрезали честную его голову.

И так, восхваляя бога, пострадали и предали святые свои души в руки божие оба новосвятых мученика. Святые же тела их повержены были псам на съедение. И много дней лежали, однако божиею благодатью оставались невредимыми.

Человеколюбивый же господь, милосердый бог наш, прославляя своих святых угодников, пострадавших за него и за православную веру, явил столп огненный от земли до небес над телами их, сияюший пресветлыми лучами на утверждение христиан, и на устрашение поганых, и на обличение тех, кго оставил бога и поклоняется сотворенному человеком. Святые же и честные тела их некими богобоязливыми христианами сохранены были.

Случилось же убиение их в год 6753 (1245-й), месяца сентября в двадцатый день. Их же молитвами достойны все будем обрести милость и отпущение грехов от господа Иисуса Христа в этой жизни и в будущей, прославляя вкупе отца и сына и святого духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. (См.: http://www.drevne.ru/lib/mihcher.htm)

42

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

43

Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1988.

44

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

45

Плугин В. «Невидимый фронт» Александра Невского // Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998. С^159.

46

Плугин В. «Невидимый фронт» Александра Невского //

Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998. С. 169, 172, 173.

47

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

48

Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М… 1975.

49

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

50

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/014.htm

51

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

52

Данный подход следует распространить на всю заявленную тему, акцентируя внимание на каждом периоде. В противном случае нам грозит «утонуть» в бескрайнем море фактографии.

53

Филюшкин А. Указ. соч.

54

«Жизнь» и «смерть» определяют выбор, а далеко не какие-либо субъективные политические мотивы.

55

См.: Око всей великой России. Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989.

56

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

57

См.: Арсеньев А. В. История посылки первых русских студентов за Гранину при Борисе Годунове. СПб., 1887; Кром М. Зарождение политического розыска в России (коней XV — первая половина XVI века) //Жандармы России: Политический розыск в России-XV–XX веков. М.; СПб., 2002.

58

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

59

В сущности, устраивать над ним такую же чудовищную расправу не было необходимости.

60

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

61

См.: Савва В.И. О Посольском приказе XVI в. Харьков, 1917; История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/culture007/story/

62

Кром М. Зарождение политического розыска в России (конец XV — первая половина XVI века) // Жандармы России. Политический розыск в России XV–XX век. М.; СПб., 2002.

63

http://www. R USGAL.ru/bi blio/list/razved. ht ml

64

Белокуров С.А. О Посольском приказе. М., 1906.

65

“http: //www. R U SG AL. ru/biblio/list/razved. ht ml

66

Русская военная разведка (электронный вариант). См.:

http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

67

Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М„1998. С. 16.

68

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

69

См.: Великие государственные деятели России. М., 1996.

70

Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений X1X4XVI вв. М„1963.

71

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

72

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л., 1925.

73

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.sU/observer/N 1494/014.htm

74

См., например: Государственный архив России XVI столетия. М., 1978.

75

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

76

Флергер Дж. О государстве русском. СПб., 1906.

77

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.SU/observer/N 14_94/014.htm

78

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906.

79

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14 94/014.htni; Кром М. Зарождение политического розыска в России (конец XV — первая половина XVI века) // Жандармы России: Политический розыск в России XV–XX веков. М.; СПб., 2002.

80

См. также: Посольская книга по связям России с Англией 1613–1614 гг. М„1979.

81

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/0l4.htm

82

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1988. Т. 2. Лекция XXX.

83

Филюшкин А. Все началось с Блуда // Родина. 2000. № 4.

84

Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2001. Т. II. С. 14-19

85

Русская социально-политическая мысль XI — начала XX век^. Иван Грозный. М., 2002. С. 79—119.

86

Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2001 Т. 11. С. 68–71.

87

Русская социально-политическая мысль XI — начала XX ве^а. Иван Грозный. М., 2002. С. 120–122.

88

Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2001. Т. И. С. 78–101.

89

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

90

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 366–367; Скрынников Р. Г. Опричный террор. Л., 1969. С. 82–83, 92–96.

91

” http://www.agentura.ru/culture007/story/ (Выделено мной. —

В. Т.)

92

См.: Белокуров С. А. О Посольском приказе. М., 1906.

93

” См. о них: Рогожин Н.М. Иван Михайлович Висковатый // Око всей великой России. Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989. С. 54–71.

94

http://www.RUSGAL.ru/bibIio/list/razved.html

95

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

96

См.: Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI веке. Справочник /Составитель В. И. Савва. М., 1983.

97

http: /www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

98

Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI веке. Справочник /Составитель В. И. Савва. М., 1983.

99

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

100

См.: Горсей Д. Записки о России XVI — начала XVII в. М., 1990.

101

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http:// www.agentura.ru/culture007/story/

102

См. также: Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII века. М„1897.

103

http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX вв.). М., 1994.

104

См. в этом плане: Носов Н. Е. Становление сословнопредставительных учреждений в России. Л., 1969.

105

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/obsen/er/N 14 94/014.htm

106

Рогинский 3. И. Поездка гонца Герасима Дохтурова в Англию в 1645–1646 гг. Ярославль, 1959; Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/OI4.htm

107

Воссоединение Украины с Россией. Сборник документов. М., 1954. Т.З.

108

См., например: Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. М., 1978.

109

Путешествия русских послов XVI–XVII вв. М.;Л., 1954.

110

Око всей великой России. Об истории русской дипломатической службы XV1-XV1] веков. М., 1989. С.40.

111

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

112

Белокуров С. А. О Посольском приказе. М., 1906; Бухов Д. Начало и возвышение Московии // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М. 1876. Кн. 4.

113

http://www.rusgal.ru/biblio/list/kry1.html; Соболева Т. А. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX вв). М„1994.

114

Удалось обнаружить экземпляр, вышедший в начале XX века; занимательное чтение. См.: Котошихин Г. К. Россия в царствование Алексея Михайловича. М., 1906.

115

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

116

Котошихин Г. К. Указ. соч.

117

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http:// www.agentura.ru/culture007/story/

118

Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. К истории создания центрального государственного аппарата в конце XV — начале XVI в. М… 1961.

119

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.: http://www.agentura.ru/culture007/story/

120

См.: Местнический справочник XVII в. Вильно, 1910.

121

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) См.; http;//www. agentura.ru/culture007/story/

122

См., например: Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906; Путешествие в Московию барона Августа Майерберга. М., 1874.

123

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

124

См.: Котошихин Г. К. Россия в царствование Алексея Михайловича. М., 1906.

125

http://www. RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

126

См.: Сергеев Ф. П. Русская дипломатическая терминология XI–XVII вв. Кишинев, 1971.

127

Цит. по: http://www.geost.ru/rusrazvedka/piterl.html

128

bttp://www. RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

129

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014. htm

130

См.: Санин Г. А. Петр I — дипломат. Великое посольство и Ништадтский мир // Российская дипломатия в портретах. М., 1992.

131

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

132

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://wWw.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

133

См.: Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697–1710 гг. Л., 1986.

134

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014. htm

135

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14 94/014.htm

136

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14 94/014.htm

137

Возгрин В.Е. Указ. соч.

138

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www. rau.su/observer/N 14_94/014.htm

139

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www. rau. su/observer/N 14 94/014.htm

140

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observe г/N 14_94/014.htm

141

См.: Возгрин В. Е. Указ, соч.; Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. М., 1941. Т. 2.

142

См.: Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М„1984.

143

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://vQvw.rau.su/observer/N14_94/014.htni

144

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www. rau.su/obse rver/N 14 94/014.htm

145

Соловьев С. М. Указ. соч.

146

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.sU/observer/N 14_94/014.htm

147

Санин Г. А. Петр I — дипломат. Великое посольство и Ништадтский мир // Российская дипломатия в портретах. М., 1992.

148

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www. rau.su/observe r/N 14_94/014.htm

149

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 1494/014.htm

150

Цит. по: Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/014.htm

151

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. II (1702–1703 гг.). С. 434–436. (Сохранена старая стилистика и ор-фо графин.)

152

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I. С. 470–471. (Сохранена старая стилистика и орфография.)

153

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. II (1702–1703 гг.). С. 228. (Сохранена старая стилистика и орфография.)

154

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. III (1704–1705 гг.). С. 725. (Сохранена старая стилистика и орфография.)

155

Гражуль В. С. Тайны галантного века. Шпионаж при Петре 1 и Екатерине II. М., 1997.

156

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т II (1702–1703 гг.). С. 552–553. (Сохранена старая стилистика и орфография.)

157

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

158

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

159

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. II. (1702 г), С. 30–36. (Сохранена старая стилистика и орфография.)

160

См., также: Гражуль В. С. Тайны галантного века. Шпионаж при Петре I и Екатерине II. М., 1997.

161

http://www. RUSGAL. ru/biblio/1 ist/raz ved. html

162

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://^ww.rau.su/observer/N 14_94/014.htm

163

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

164

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

165

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: htt р://www. га u. su/observe r/N 14_94/014.htm

166

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N 14 94/014.htm

167

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www. га u. su/observer/N 14 94/014.htm

168

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/014.htm

169

Цит. по: http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

170

http://www. RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

171

Цит. по: http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

172

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

173

http://www.RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html; Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине 11). М., 1997.

174

Цит. по: Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

175

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

176

http://www. RUSGAL.ru/biblio/list/razved.html

177

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

178

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.Su/observer/N 14_94/014.htm

179

Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине II). М., 1997.

180

См.: http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — началоXX вв.). М., 1994.

181

Цит. по: http://wwwrusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А. Указ. соч.

182

Цит. по: http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А>рУказ. соч.

183

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 591, 593.

184

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV. Ч. II (1706 г.). Примечание к № 1067. С. 595–600. (Помета о времени получении письма: «В Оршу в 20 день того же месяца». Государственный архив. Кабинет Петра Великого. Отд. II. Кн. № 5. Л. 666–672.)

185

См.: Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине II). М., 1997; Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV. С. 59.

186

Цит. по: http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; См. также: Соболева Т. А. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX вв.). М., 1994.

187

Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине II). М., 1997.

188

Гражуль В. С. Тайны галантного века. Шпионаж при Петре I и Екатерине II. М., 1997. С. 7–9.

189

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

190

См.: Непотребный сын: Дело царевича Алексея Петровича. СПб, 1996; Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени //Записки Харьковского университета. 1910. № 4; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М„1957.

191

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в. М., 1999.

192

Веретенников В.И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

193

Анисимов Е. Указ. соч.

194

Богословский М. М. Из истории верховной власти в Росси». Пг., 1918.

195

Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре 1 и Екатерине 11). М., 1997.

196

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

197

Веретенников В, И. Очерки истории генерал-прокуратуры в России доекатерининского времени. Харьков, 1915.

198

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

199

Новомбергский Н. Слово и дело Государевы. Томск, 1909. Т 2.

200

См.: Веретенников В. И. Указ, соч.; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957.

201

Русская военная разведка (электронный вариант). См.: http://www.rau.su/observer/N14_94/014.htm

202

Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине II). М., 1997.

203

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

204

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

205

Богословский М.М. Петр Великий и его реформа. М., 1920*

206

Чайковская О. Указ. соч.

207

Голикова Н Б. Политические процессы при Петре I. М… 1957.

208

Чайковская О. Указ. соч.

209

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999; См., также: Анисимов Е. Политический розыск в XVIII веке // Жандармы России. Политический розыск в России XV–XX века. М., 2002. С. 92—111.

210

Семевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001.

211

Анисимов Е. Указ. соч.

212

См.: Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре 1. М., 1957.

213

Анисимов Е. Указ. соч.

214

Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре 1. М., 1957?

215

Новомбергский Н. Слово и дело Государевы Томск, 1909 Т.2.

216

Анисимов Е. Указ. соч.

217

Павленко Н И Петр Первый М, 1975.

218

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

219

Анисимов Е. Указ. соч.

220

См.: Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре 1. М„19–57.

221

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

222

Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

223

Анисимов Е. Указ. соч.

224

Семевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001.

225

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

226

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

227

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII в.: Опыт целостного анализа. М., 2001.

228

См.: Новомбергский Н. Слово и дело Государевы. Томск, 1909. Т. 2; Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957.

229

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

230

Кошель П. А. История сыска в России. Минск, 1996. Т. 1; Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

231

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

232

Анисимов Е. Указ. соч.

233

Знание — сила. 2002. № 2.

234

Cемевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001.

235

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

236

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

237

Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

238

Чайковская О. Указ. соч.

239

Чайковская О. Указ. соч.

240

То же.

241

См.: Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957^Семевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001.

242

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

243

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

244

Анисимов Е. Указ. соч.

245

См.: Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957; Hingley R. The Russian Secret Policy: Muscovite, Imperial Russian and Soviet Political Security Operations: 1565–1970. London, 1970.

246

Анисимов Е. Указ. соч.

247

Голикова Н. Б. Указ, соч.; Семевский М. И. Тайный сыск Петра 1. Смоленск, 2001.

248

Анисимов Е. Указ. соч.

249

Анисимов Е. Указ. соч.

250

Чайковская О. Великий царь или Антихрист? // Звезда. 2001. № 3.

251

Семевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001; Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени//Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

252

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI[I в. М., 1999.

253

Анисимов Е. Указ. соч.

254

Анисимов Е. Указ. соч.

255

Анисимов Е. Указ. соч.

256

См.: Кошель П. А. История сыска в России. Минск, 1996. Т. I; Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957.

257

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в. М., 1999.

258

Голикова Н. Б. Указ, соч.; Гурлянд И. Я. Приказ сыскных дел // Сборник статей по истории права, посвященный М. Ф. Владимировскому-Буданову. Киев, 1904.

259

Веретенников В.И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4.

260

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

261

Гражуль В. С. Тайны галантного века. (Шпионаж при Петре I и Екатерине 11). М., 1997.

262

Там же.

263

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

264

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

265

Веретенников В. И. Из истории Тайной канцелярии 1731–1762 гг. Очерки. Харьков, 1915.

266

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5.

267

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

268

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

269

То же.

270

См.: Кравцев И. Н Тайные службы империи. М., 1999.

271

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

272

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

273

Цит. по: http://www.murders.kuIichki.net/T_Kanc.htmI

274

Веретенников В. И. История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1910; Семевский М. И. Тайный сыск Петра I. Смоленск, 2001.

275

Цит. по: http://www.murders.kulichki.net/T Kanc.html

276

Веретенников В. И. История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1910.

277

Цит. по: http://www.murdere.kulichki.net/T_Kanc.html

278

Цит. по: http://www.murders.kulichki.net/T_Kanc.html

279

Наумов В. П. Елизаветна Петровна // Вопросы истории. 1993. № 5.

280

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в М., 1999.

281

Андреев В. В. Представители власти в России после Петра I. СПб., 1871; Семевский М. И. Царица Катерина.

282

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

283

Анисимов Е. Указ. соч.

284

То же.

285

http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева ТА Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX в). М., 1994

286

http://www.rusgal.ru/biblio/list/kryl.html; Соболева Т. А. Тайнопись в истории России (История криптографической службы России. XVIII — начало XX в.). М., 1994.

287

Цит. по: http://militera.lib.rU/h/shirokoradl/5_01 html

288

Цит. по: http://militera.lib.rU/h/shirokoradl/5_01 html

289

Цит. по: http://militera.lib.rU/h/shirokoradl/5_01 html

290

Кошель П. А. История сыска в России. Минск, Т 1

291

Цит. по: http://militera.lib.rU/h/shirokoradl/5_01 html

292

См. по этому поводу также: Мавродин В. В. Рождение новой России. М., 1988.

293

Цит. по: http://militera.lib.rU/h/shirokoradl/5_01.html

294

Подобные «подходы», например, существовали, когда речь шла о сыне Екатерины Великой Павле и о двух других (считавшихся незаконнорожденными).

295

Цит. по: http://militera.lib,nj/h/shirokoradl/5_0l.html

296

Это можно сказать и о Елизавете Петровне, подыскавшей жениха, — Петра Федоровича — для будущей Екатерины Алексеевны (Великой).

297

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

298

Об этом же смотри: Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии 1731–1762 гг. Очерки. Харьков, 1915.

299

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

300

Анисимов Е. Указ. соч.

301

Веретенников В. И. Из истории Тайной канцелярии 1734–1762 гг. Очерки. Харьков, 1915.

302

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

303

См.: Буганов В. И. Екатерина 1 // Вопросы истории. 1994. № 11; Брикнер А. Г История Екатерины Второй. М„1991. Т.2.

304

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

305

Арсеньев К. И. Царствование Екатерины 1.СП6., 1856; Мавродин В. В. Рождение новой России. М., 1988.

306

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в. М., 1999.

307

Андреев В. В. Представители власти в России после Петра 1.CПб., 1871

308

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество вXVIII в. М., 1999.

309

Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. Л., 1990; Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. 1994. № 11.

310

Кравцев И. Н. Тайные службы империи. М., 1999.

311

См.: Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени // Записки Харьковского университета. 1910. № 4; Его же. Очерки истории генерал-прокуратуры в России доекатерининского времени. Харьков, 1915; Его же. Из истории института прокуратуры начала Екатерининского времени // Российский исторический журнал. 1918. Кн. 5.

312

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в. М., 1999.

313

См.: Записки дюка Лирийского и Бервикского во время пребывания его при императорском российском дворе в звании посла короля испанского, 1727–1730 гг. СПб., 1909; Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань, 1891.

314

Корсаков Д. А. Анна Иоанновна. СПб., 1900; Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5.

315

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в. М., 1999.

316

Анисимов Е. Указ. соч.

317

Еше больше не повезло тем сановникам, кто погиб под пытками или был казнен, так и не узнав, что оклеветаны по ложным доносам.

318

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

319

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5.

320

См. о Волынском: Шишкин И. А. П. Волынский // Отечественные записки. I860. Т. 128–129; Готье Ю. В. «Проект о поправлении государственных дел» Артемия Волынского // Дела и дни» 1922. Кн. 3.

321

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

322

См.: Солоухин В. А. Древо. М., 1991.

323

Анисимов Е. Указ. соч.

324

Мавродин В. В. Рождение новой России. М., 1988.

325

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. N1., 1999.

326

Кравцев И. Н. Тайные службы империи. М., 1999.

327

См. например: Наумов В. П. Елизавета Петровна // Вопросы истории. 1993. № 5; и другие.

328

Анисимов Е Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

329

Каменский А. Б. От Петра 1 до Павла I: Реформы в России XVIII в.: Опыт целостного анализа. М., 2001.

330

См.: Наумов В. П Елизавета Петровна // Вопросы истории. 1993. № 5

331

Анисимов Е Дьфа и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI11 в М., 1999.

332

Наумов В. П. Елизавета Петровна // Вопросы истории. 1993. № 5.

333

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVI]I в. М., 1999.

334

Анисимов Е. Указ. соч.

335

Наумов В П. Елизавета Петровна // Вопросы истории. 1993. № 5.

336

См.: Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II: Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

337

См.: Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II: Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

338

Веретенников В. И. Из истории Тайной канцелярии 1731-^1762 гг. Очерки. Харьков, 1915.

339

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

340

Бильбасов В.А. История Екатерины II. СПб., 1891. Ч. 2.

341

Екатерина 11 (Электронный вариант) //www.5ka.ru

342

См., также: Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II: Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

343

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

344

Выделено мной. — В. Т.

345

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

346

Выделено мной. — В. Т.

347

История русской разведки и контрразведки. Проект газет «Версия» и «Агентура». (Электронный вариант.) http:// www.agentura.ru/culture007/story/

348

Выделено мной. — В. Т.

349

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

350

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

351

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

352

То же.

353

Екатерина II (Электронный вариант) //www.5ka.ru

354

Екатерина II (Электронный вариант) // www.5ka.ru

355

То же.

356

Анисимов Е. Дыба и кнуг. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

357

Анисимов Е. Указ. соч.

358

Анисимов Е. Указ. соч.

359

То же.

360

«Александр Иванович Глебов, занимавший в 1761–1764 годах пост генерал-прокурора, родился в 1722 году. В пятнадцатилетием возрасте он был определен сержантом в Бутырский пехотный полк, в составе которого штурмовал турецкую крепость Очаков. 17 августа 1739 года в сражении под Славучанами в чине поручика командовал небольшим отрядом, проявив незаурядную храбрость и смекалку. В этом бою получил тяжелое ранение.

…Находился на военной службе до 1749 года, после чего перешел на «статскую» в чине коллежского асессора. Он сумел завоевать доверие важного елизаветинского сановника графа П. И. Шувалова, который взял его под свое покровительство. Благодаря графу Глебов в 1754 году занял довольно неплохую должность — обер-секретаря Сената, а через два года стал обер-прокурором В ноябре 1758 года был удостоен ордена Святой Анны, а 16 августа 1760 года назначен генерал-кригскомисса-ром.

В отличие от князя Я. П. Шаховского, А. И. Глебов исполнял свои обязанности не столь рачительно, что особенно сказалось на снабжении армии во время войны с Пруссией.

25 декабря 1761 года только что вступивший на престол Петр III назначил А. И. Глебова генерал-прокурором Сената. Будучи очень дружен с императором, он довольно быстро занял прочное место среди приближенных к монарху вельмож. Ему поручалась подготовка целого ряда важных узаконений. В частности, Александр Иванович являлся одним из авторов известных манифестов: от 18 февраля 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» и от 21 февраля 1762 года об уничтожении Тайной канцелярии. В феврале 1762 года А. И. Глебов был награжден орденом Святого Александра Невского, став первым александровским кавалером царствования Петра III.

Будучи опытным царедворцем, хитрым и изворотливым (современники называли его «человеком с головой»), генерал-прокурор А. И. Глебов очень тонко оценил обстановку во время дворцового переворота 1762 года и, несмотря на привязанность к Петру III, сразу же поддержал Екатерину II. Он обладал исключительными способностями и трудолюбием, поэтому Екатерина И, хотя и знала о его дурных наклонностях и корыстолюбии, продолжала держать на высшем прокурорском посту. Более того, она поручила ему вместе с графом Н. И. Паниным руководство только что созданной Тайной экспедицией, занимавшейся всеми политическими делами.

Однако вскоре его положение при дворе заметно пошатнулось, чему в немалой степени способствовали сомнительные коммерческие сделки, особенно связанные с винным откупом в Иркутске, в которые он втянулся еще в бытность свою обер-прокурором. После проведенного расследования Екатерина II нашла, что Глебов в этом деле оказался «подозрительным и тем самым уже лишил себя доверенности, соединенной с его должностью». 3 февраля 1764 года А. И. Глебов был смешен с поста генерал-прокурора, с предписанием императрицы «впредь ни на какие должности его не определять».

Тем не менее Екатерина II и сама не склонна была отказываться от толкового, хотя и корыстолюбивого, сотрудника. Поэтому А. И. Глебов сохранил за собой должность генерал-кригс-комиссара, а в 1773 году был даже пожалован в генерал-аншефы. В 1775 году он получил новое назначение — стал Смоленским и Белгородским генерал-губернатором. Но уже в следующем году ревизия вскрыла серьезные злоупотребления и хищения в Главном кригскомиссариате. учиненные в бытность руководства им Глебовым. По поручению Екатерины II была образована специальная Следственная комиссия, а в июне 1776 года Глебов был вызван из наместничества в столицу, и тогда же его отстранили от всех должностей «донеже по делам, до него касающихся, решение последует». А. И. Глебов оказался под судом и подвергся допросам. Окончательный приговор по делу был утвержден Екатериной II лишь 19 сентября 1784 года, Глебов был признан виновным «в небрежении должности» и исключен из службы. На имения его наложили арест. Удаленный от всех дел А. И. Глебов проживал либо в своем имении в Москве, на Ходынке, либо в подмосковном Виноградове. Александр Иванович был женат трижды. Первая его жена Екатерина Алексеевна (урожденная Зыбина) умерла в 1746 году; вторая — графиня Мария Симоновна (урожденная Гендрикова) скончалась в марте 1756 года, через полтора месяца после свадьбы. Незадолго до своей отставки он женился в третий раз, взяв в супруги свою экономку Дарью Николаевну Франц, из-за чего рассерженная Екатерина II приказала не допускать его ко двору.

А. И. Глебов скончался в июне 1790 года и погребен в своем имении Виноградово» (См.: Звягинцев А., Орлов Ю. Око государево // «Обозреватель — Observer» http://rau.su/observer/ N02_98/2_15.HTM).

361

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политическим сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

362

Занимавший пост генерал-прокурора в 1764–1792 годах князь Александр Алексеевич Вяземский родился 3 августа 1727 г.

«Он принадлежал к старинному русскому княжескому роду, ведущему свое начало от внука Владимира Мономаха — князя Ростислава-Михаила Мстиславовича Смоленского. В двадцатилетием возрасте Александр Алексеевич окончил Сухопутный кадетский корпус. Во время войны с Пруссией участвовал не только в баталиях русской армии, но и в выполнении некоторых тайных (надо полагать, разведывательных) поручений командования, едва не стоивших ему жизни. К концу Семилетней войны А. А. Вяземский занимал уже должность генерал-квартирмей-стера и был хорошо известен молодой императрице Екатерине II. В декабре 1862 года она именно ему поручила «улаживание отношений» между бунтующими крестьянами и их хозяевами на уральских заводах. Он почти год занимался этим сложным делом и немало в нем преуспел, причем, проявляя сдержанность, гуманность и благоразумие, оставался достаточно твердым и решительным. В декабре 1763 года он был отозван с Урала, а на его место направлен генерал-майор А. И. Бибиков, закончивший начатую Вяземским миссию. 3 февраля 1764 года Екатерина II, убедившись в исключительной честности князя Вяземского, назначила его генерал-прокурором. Она лично написала ему «секретнейшее наставление», в котором четко определила его обязанности. Императрица напоминала А. А. Вяземскому, что генерал-прокурор должен быть совершенно откровенен с государем, поскольку «по должности своей обязывается сопротивляться наисильнейшим людям», и в этом только власть императорская «одна его подпора». Она подчеркивала, что не требует от него «ласкательства», но «единственно чистосердечного обхождения и твердости в делах». Екатерина 11 предостерегала генерал-прокурора от ввязывания в интриги при дворе и предлагала иметь только «единственно пользу отечества и справедливость в виду, и твердыми шагами идти кратчайшим путем к истине».

А. А. Вяземский, надо полагать, строго придерживался данного ему наставления и пользовался полным доверием императрицы, что позволило ему не только удерживать высший прокурорский пост в течение почти 29 лет, но и значительно расширить свои полномочия. Если в начале своей карьеры он наблюдал за Сенатом, а также за продажей соли и вина в империи, то с 1780-х годов уже прочно удерживал в своих руках не только юстицию, но также финансы и внутренние дела. Именно он впервые в России ввел строгую отчетность в финансовых делах, а также стал четко учитывать доходы и расходы за год.

Генерал-прокурор теперь единолично руководил всесильной Тайной экспедицией, и через его руки прошли почти все известные политические дела царствования Екатерины II: Е. Пугачева, А. Н. Радищева. Н. И. Новикова и других лиц. При нем развернул свою активную сыскную деятельность главный «кнуто-боец», или. как называл его А. С. Пушкин, «домашний палач кроткой Екатерины» С. И. Шешковский, имевший, по выражению императрицы, «особливый дар производить следственные дела».

А. А. Вяземский, в отличие от своего предшественника, деятельно руководил подчиненными ему прокурорами. При нем были введены в действие учреждения для управления губерний (1775 год), которые подробно регламентировали права и обязанности местной прокуратуры.

За «прилежания, усердия и ревность к пользе службы», он был удостоен множества наград, получив, в частности, ордена Святого Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Святой Анны, Святого Владимира 1-й степени, Белого Орла.

А. А. Вяземский имел воинский чин генерал-поручика и гражданский — действительного тайного советника.

В сентябре 1792 года А. А. Вяземский, по болезни, вышел в отставку, причем выполняемые им многочисленные обязанности Екатерина II возложила на несколько человек. Д. Бантыш-Каменский писал о нем так: «Князь Вяземский отличался верностью своею престолу, бескорыстием, был чрезвычайно трудолюбив, умел избирать достойных помощников; враг роскоши, но скуп и завистлив, как отзывались о нем современники».

А. А. Вяземский был женат на дочери елизаветинского генерал-прокурора Н. Ю. Трубецкого Елене Никитичне. Супруги имели четырех дочерей. Князь А. А. Вяземский скончался 8 января 1793 года». (См.: Звягинцев А., Орлов Ю. Око государево// «Обозреватель Observer» http://rau.su/observer/N02_98/ 2_15.HTM)

363

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

364

«Граф Александр Николаевич Самойлов, занимавший пост генерал-прокурора в 1792–1796 годах, родился в 1744 году. В шестнадцатилетнем возрасте вступил рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк, в составе которого спустя несколько лет, уже в офицерском чине, принимал участие в первой (при Екатерине II) русско-турецкой войне. За «храбрые и мужественные дела при Силистрии» получил свою первую награду — орден Святого Георгия 4-го класса. После войны положение молодого офицера при дворе упрочилось. В 1775 году ему был пожалован чин камер-юнкера и почти одновременно с этим он получил новое престижное назначение — правителя дел Императорского Совета. В этой должности пребывал двенадцать лет, оставаясь в то же время и на военной службе. Во второй русско-турецкой войне А. Н Самойлов участвует уже в чине генерал-поручика. Воинская колонна, которой он командовал, в декабре 1788 года штурмовала Очаков. Во главе ее шел на приступ и А. Н. Самойлов. За эту операцию Александр Николаевич был удостоен ордена Святого Георгия 2-го класса. Баталии, в которых принимал участие генерал-поручик Самойлов, следовали одна за другой. При взятии крепостей Каушаны, Килии и Бендеры он вновь отличился, за что получил орден Св. Александра Невского, а за штурм крепости Измаил 12 декабря 1790 года его грудь украсила очередная награда — орден Святого Владимира 1-й степени.

В 1791 году, после смерти Г. А. Потемкина-Таврического, А. Н. Самойлов, по поручению Екатерины II, некоторое время вел (до прибытия графа А. А. Безбородко) мирные переговоры с турками в Яссах. В конце января 1792 года именно он привез Екатерине II известие о заключении выгодного для России мира. За это императрица лично «возложила» на его грудь орден Святого Андрея Первозванного и пожаловала ему тридцать тысяч рубей.

17 сентября 1792 года Екатерина II назначила А. Н. Самойлова на «короткое время» генерал-прокурором, вместо тяжелобольного князя А. А. Вяземского, а затем утвердила в этой должности. Одновременно Александр Николаевич стал управлять Казначейством и Ассигнационным банком. Самойлов занимал пост генерал-прокурора четыре года. Пользовался благосклонностью императрицы, которая находила у него «равное усердие» с прежним генерал-прокурором. Однако к гражданским делам он привыкал с трудом. Ему гораздо легче было командовать войсками, вести солдат на штурм, нежели заниматься тягостными сенатскими решениями.

В качестве генерал-прокурора А. Н. Самойлов, как и его предшественники, стоял во главе политического сыска, руководя Тайной экспедицией. Одновременно оставался и членом Императорского Совета. В январе 1775 года он был возведен в графское достоинство. После смерти Екатерины II император Павел I отправил А. Н. Самойлова в отставку. Однако он продолжал быть членом Императорского Совета. Граф А. Н. Самойлов умер в 1814 году». (См.: Звягинцев А., Орлов Ю. Око государево (Электронный вариант) // «Обозреватель — Observer» http://rau.su/ observer/N02__98/2_l 5.НТМ).

365

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

366

См., например: Колпакиди А. И., Серяков М. Л. Щит и меч. Руководители органов государственной безопасности Московской Руси, Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации. СПб.; М., 2002.

367

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М„1999.

368

См., например: Видок Фиглярин Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение/Публикация А. И. Рейтблата. М., 1998.

369

Выделено мной — В. Т.

370

Рууд Ч. А. Взаимодействие политических полиций Австро-Венгрии, Франции и России // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер: Политология. 2003. № 4.

371

Сборник Императорского русского исторического общества. Т 48. С. 489–505. (Сохранена орфография оригинала.)

372

На концепте: «Быть по сему».

373

Помета: «В Санкт-Петербурге, 31 января 1764 года. Копия сообщена гр. Кейзерлингу при рескрипте № 13 от 5 февраля 1764 года».

374

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 51. С. 190–193. (Приложен перевод на французский язык.)

375

Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 87. С. Ц6—147. (Сохранена орфография оригинала.)

376

Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999.

377

Выделено мной. — В. Т.

378

Анисимов Е. Указ. соч.

Content

Телицын Вадим Леонидович Российские спецслужбы. От Рюрика до Екатерины Второй

Вадим Леонидович Телицын РОССИЙСКИЕ СПЕЦСЛУЖБЫ. ОТ РЮРИКА ДО ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ

ОТ АВТОРА

Введение

Глава I ОТ АДАМА…

Глава II ГРОЗНЫЙ, ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ И ЕГО «ГОСУДАРЕВО ОКО»

Глава III НОВЫЕ ЦАРИ И СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Глава IV ЭПОХА И ДЕЛА ПЕТРА ПЕРВОГО

Глава V ОТ ЕКАТЕРИНЫ ДО ЕКАТЕРИНЫ: СПЕЦСЛУЖБЫ ВСЕГДА НАЧЕКУ

Глава VI ЗОЛОТОЙ ВЕК ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ И СПЕЦСЛУЖБ

Заключение

Примечания