Лоуренс Бизли, Арчибальд Грейси

Правда о «Титанике». Участники драматических событий о величайшей морской катастрофе

LAWRENCE BEESLEY

ARCHIBALD GRACIE

THE STORY OF THE TITANIC

AS TOLD BY ITS SURVIVORS

Предисловие

В книге, посвященной «Титанику», впервые приведены самые важные воспоминания выживших после гибели огромного корабля: полный текст книг Л. Бизли «Гибель парохода „Титаник“», полковника А. Трейси «Правда о „Титанике“» и рассказы второго помощника Г. Лайтоллера и младшего радиста Г. Брайда.

Книга «Гибель парохода „Титаник“. История и уроки» Лоуренса Бизли вышла в 1912 году, ставшая первым крупным осмыслением катастрофы, содержит не только воспоминания Бизли о столкновении с айсбергом и спасении в шлюпке. Автор приводит самый полный анализ структурных недостатков судна. Лоуренс Бизли, молодой ученый, выпускник престижной частной британской школы, был пассажиром второго класса на «Титанике». Он направлялся в Соединенные Штаты в отпуск.

В книге «Правда о „Титанике“», написанной полковником Арчибальдом Грейси, содержится захватывающая история о его поистине чудесном спасении из-под тонущего «Титаника». Кроме того, в книге содержатся наиболее полные и эмоционально насыщенные воспоминания других выживших. Благодаря показаниям нескольких десятков человек читатель словно переживает первое потрясение от столкновения с айсбергом, постепенно осознает степень катастрофы, испытывает замешательство и отчаяние, став свидетелем гибели двух третей пассажиров судна.

Вероятно, полковник Грейси стал последним человеком, покинувшим «Титаник». Он так полностью и не оправился от истощения и переохлаждения и не дожил до публикации своей книги в 1913 году. Он умер 4 декабря 1912 года, примерно через 8 месяцев после катастрофы, став во многом такой же жертвой «Титаника», как и другие, утонувшие в Северной Атлантике.

Чарльз Герберт Лайтоллер служил на «Титанике» вторым помощником. Один из немногих офицеров, выживших в катастрофе, он руководил посадкой пассажиров в спасательные шлюпки. Кое-кто пытался осудить его, как становится ясно из попыток «обеления» (его собственный термин) или реабилитации в ходе расследования. В самом деле, несмотря на проявленное Лайтоллером мужество, его критиковали за строгое соблюдение принципа «Вначале женщины и дети». Кое-кто упрекал его в том, что для него жизнь одной пассажирки первого класса оказывалась в шесть раз ценнее жизни мужчины — пассажира третьего класса. Однако к чести Лайтоллера следует заметить: членам экипажа приходилось производить отбор тех, кого сажали в спасательные шлюпки, потому что шлюпок не хватало на всех. Времени бросать жребий не было, а если бы посадка шла по принципу «кто первый сел, тот и спасся», все окончилось бы паникой и давкой и погибших было бы гораздо больше.

Как и полковник Грейси, Лайтоллер пошел ко дну вместе с кораблем; но поток воздуха из гигантской трубы, которая, упав, утопила многих в ледяной воде (ее температура составляла 28 градусов по Фаренгейту, или примерно минус 2 градуса по Цельсию), оттолкнул его от корабля и позволил спастись. В книге приведены шесть относящихся к делу глав из его автобиографии, «„Титаник“ и другие корабли», опубликованной в Англии в 1935 году. В Америке книга не издавалась.

Гарольд Брайд служил на «Титанике» младшим радистом. Его интервью напечатали в номере «Таймс» от 28 апреля 1912 года, посвященном «Титанику».

Воспоминания выживших и иллюстрации способны передать читателям ту острую боль, какую породила в обществе гибель «Титаника». Помимо страданий самих выживших и горя тех, кто оплакивал своих близких, помимо собственно факта гибели огромного корабля, крушение «Титаника» приводило в замешательство и казалось многим едва ли не святотатством. Трагедия «Титаника» затмевает более поздние морские катастрофы, такие как гибель «Лузитании» или пожар на лайнере «Морро Касл».

Почему гибель «Титаника» так потрясла человечество? Частично подобная бурная реакция объясняется связанными с лайнером суевериями. Многие считали, что судостроители искушали судьбу, во всеуслышание провозглашая корабль непотопляемым. В прессе развернули громкую кампанию, освещавшую будущий триумфальный рейс «Титаника» в Нью-Йорк, и намекали на возможный рекорд скорости, который будет поставлен в ходе рейса. Авторы, склонные к спиритизму, напоминали о дурных предзнаменованиях, имевших место уже после того, как корабль отошел от причала. Кроме того, часто рассказывают о пассажирах, в том числе пропавших без вести, которые видели вещие сны, предупреждавшие их об опасности путешествия на «Титанике». С «Титаником» часто связывают много сверхъестественного.

Однако во многом ответ на вопрос, почему история «Титаника» по-прежнему вызывает такой интерес, заключается в том положении, какое занимал «Титаник» в 1912 году. «Титаник» считался не просто средством передвижения, способным доставить пассажиров из одного места в другое, подобно многим другим трансатлантическим лайнерам. Он стал плавучим символом статуса, объектом почти безоговорочной веры. Его владельцам удалось представить свое детище символом безопасности, роскоши, эксклюзивности и социальных привилегий.

Прежние представления вдребезги разбились всего за несколько часов. Водонепроницаемые отсеки, которые так расхваливали владельцы, оказались бесполезными. Последнее достижение техники XX века затонуло и пошло ко дну, как какой-нибудь примитивный парусник XVII века.

Общая судьба ждала миллионеров и нищих иммигрантов, путешествовавших третьим классом. Неожиданно оказалось, что смерть может настигнуть Ротшильда или Гуггенхейма с такой же скоростью, как обычного кочегара. В общем, гибель «Титаника» продемонстрировала судьбу человечества в миниатюре. Кроме того, трагедия показала, что героизм немногих перевешивает страх толпы. Имена Астора, Уайденера и Штрауса теперь известны благодаря не только оставленным ими состояниям, но и тому, как они вели себя в последние минуты перед смертью.

Катастрофа «Титаника» напоминает древнегреческие трагедии с их темой неотвратимости рока и зловещие предзнаменования средневековых моралите. Она знаменовала собой конец эпохи. Вместе с «Титаником» ко дну пошли уютные и самодовольные эдвардианские иллюзии, согласно которым не существовало пределов человеческой изобретательности и прогресса. На место столь дорого обошедшихся иллюзий пришло суровое осознание новой эпохи, исполненной неуверенности, ненадежности и небезопасности. Первым ее предвестником стал «Титаник». Катастрофа «Титаника» провела границу в истории человечества, и по этой причине, помимо заключенной в ней человеческой драмы, она всегда будет возбуждать интерес как трагедия исторического и эпического масштаба.

Лоуренс Бизли

Гибель парохода «Титаник» история и уроки

Предисловие

Обстоятельства, при которых написана книга, таковы. Примерно через пять недель после того, как выжившие с «Титаника» высадились в Нью-Йорке, меня пригласили на обед, который устраивали почтенные бостонские юристы, Семьюэл Дж. Элдер и Чарльз Т. Галлахер. После обеда меня попросили рассказать присутствующим о том, что перенесли выжившие, покидая «Титаник» и добираясь до «Карпатии».

После того как я завершил свой рассказ, Роберт Линкольн О’Брайен, редактор «Бостон геральд», попросил меня в интересах общества написать подробные воспоминания о гибели «Титаника». По его словам, в то время готовились к публикации книги людей, которые не присутствовали лично при крушении, а собирали сведения из газетных репортажей. Он сказал, что считает подобные книги вредными, переполненными сенсациями и в целом рассчитанными на то, чтобы взбудоражить общественное мнение. Просьбу О’Брайена поддержали все присутствовавшие на обеде; уступив, я пошел с ним в издательство «Хоутон Миффлин», где мы обсудили вопрос об издании книги.

В то время руководство издательства придерживалось такой же точки зрения, что и я: не стоит подробно записывать некоторые происшествия, связанные с гибелью «Титаника». Казалось, что самые страшные подробности лучше как можно скорее забыть.

И все же я решил несколько дней подумать над предложением. На следующей встрече мы снова пришли к согласию, решив, что, наверное, будет разумно записать историю гибели «Титаника» как можно точнее. В таком решении меня поддерживала надежда, что короткий рассказ, который я урывками писал на борту «Карпатии», успокоит общественное мнение, рассказав правду о том, что произошло, по свежим следам. Мой рассказ о катастрофе был опубликован во всех американских, английских и колониальных газетах именно с тем результатом, на какой я рассчитывал, что позволяет мне надеяться, что книга окажет такое же действие.

Решиться на написание книги мне помогло и другое — сознание долга нас, всех тех, кому повезло выжить в катастрофе, перед теми, кто утонул вместе с кораблем.

Глава 1

Строительство и подготовка к первому рейсу

Трудно представить историю более трагическую, чем история парохода «Титаник» компании «Уайт Стар лайн». Весь мир нетерпеливо ждал, когда лайнер спустят на воду и когда он отправится в свой первый рейс; весь мир читал о его огромных размерах и о несравненных удобствах и роскоши. Многие испытывали величайшее удовлетворение, думая о том, что спроектировано и построено такое удобное и, превыше всего, такое безопасное, «непотопляемое» судно. И вдруг мир узнал, что огромный красавец лайнер пошел на дно, как будто он был самым обычным грузовым пароходом водоизмещением в несколько сотен тонн; вместе с «Титаником» погибло свыше полутора тысяч пассажиров, в их числе некоторые всемирно известные личности! Невероятность такого события потрясла все человечество.

Если бы историю «Титаника» можно было написать в одном абзаце, вышло бы примерно вот что.

«Титаник» был построен на известной верфи «Харленд энд Вулф» на Куинс-Айленд, в Белфасте, одновременно с кораблем-близнецом, «Олимпиком». Корабли-близнецы знаменовали собой такой рывок в размерах, что для строительства были подготовлены специальные столярный и котельный цеха, и им отдали место, которое обычно занимали три стапеля. Киль «Титаника» заложили 31 марта 1909 года; он был спущен на воду 31 мая 1911 года. Судно прошло испытания в присутствии представителей Торговой палаты 31 марта 1912 года в Белфасте, прибыло в Саутгемптон 4 апреля и вышло в свой первый рейс до Нью-Йорка в следующую среду, 10 апреля. Всего на борту находились 2208 пассажиров и членов экипажа. В тот же день «Титаник» зашел в Шербур, а позже отправился в Нью-Йорк. Ожидалось, что лайнер прибудет к месту назначения утром в следующую среду. Но до места назначения он так и не дошел. В воскресенье, в 23:45, на 4Г46' северной широты и 50°14′ западной долготы, лайнер столкнулся с айсбергом и через 2,5 часа пошел ко дну. 815 пассажиров и 688 членов экипажа утонули; 705 человек были спасены «Карпатией».

Вот некоторые цифры, связанные с «Титаником», самым большим лайнером в мире. Его длина на 3 дюйма превышала длину «Олимпика», а брутто-тоннаж был больше на 1000 регистровых тонн. Гибель «Титаника» стала величайшей в истории морской катастрофой. Весь цивилизованный мир был потрясен до основания, узнав о масштабе потерь и количестве погибших; мир так и не оправился от шока, что, несомненно, к лучшему. Нельзя успокаиваться, пока возможность подобной катастрофы не устранится окончательно с помощью законов, принятых отдельными странами, а также международных соглашений. Ни один живой человек не имеет права думать о произошедшей катастрофе, не приняв к сведению все, что послужит во блага мира в будущем. Лишь после того, как подобные знания будут применяться на практике к сооружению, оснащению и навигации пассажирских судов — и не раньше, можно будет перестать сокрушаться о катастрофе «Титаника» и о сотнях людей, без нужды принесенных в жертву.

Для того чтобы прояснить многие вопросы, которые возникают по ходу чтения книги, необходимо сказать несколько слов о строительстве и оснащении судна. Приведу несколько цифр в надежде, что они помогут читателю лучше разобраться в произошедшем.

Создавая «Титаник», кораблестроители вдохновлялись соображениями скорости, водоизмещения, пассажиро- и грузовместимости. Высокая скорость обходится очень дорого, так как огромна первоначальная стоимость необходимого мощного оборудования, высоки эксплуатационные расходы. Кроме того, необходимо сокращать пассажиро- и грузовместимость для снижения сопротивления воды и облегчения судна. Из-за больших размеров экипажу труднее заходить в порты и швартоваться; если водоизмещение очень велико, в то время как остов судна сужен ради скорости, увеличивается осадка. Поэтому корпус «Титаника» проектировали шире, чем у обычных океанских лайнеров, увеличив полное водоизмещение. В то же время благодаря широкому корпусу осадка лайнера не превышала пределов допустимого. Кроме того, «Титаник» способен был вместить больше пассажиров и груза; следовательно, значительно увеличивалась его рентабельность. Разницу в указанных показателях можно увидеть из сравнения «Титаника» с «Мавританией» (судно компании «Кунард» 1907 года постройки):

Длина построенного судна составляла 883 фута, ширина — 91½ Фута; высота от киля до мостика — 104 фута. Корабль имел 8 стальных палуб, двойное дно. Пространство между наружным днищем и вторым дном было разделено поперечными и продольными перегородками на 46 отсеков. Бортовые или скуловые кили призваны были уменьшить амплитуду колебаний бортовой качки; несомненно, они хорошо выполняли задачу, но, как оказалось, стали недостатком, потому что именно та часть корабля задела айсберг. Предполагают, что после столкновения кили были вдавлены внутрь, что усилило удар по обшивке. Правда, неизвестно, был бы в противном случае конечный результат другим.

Машинное оборудование стало воплощением последних достижений прогресса в кораблестроении: помимо поршневых двигателей, на «Титанике» имелась паровая турбина низкого давления. Подобное сочетание увеличивает мощность при том же потреблении пара, что стало значительным шагом вперед по сравнению с использованием только поршневых двигателей. Поршневые двигатели вращали два крайних винта, а турбина — средний, что делало «Титаник» трехвинтовым судном. Для обслуживания силовых установок на корабле имелось 29 громадных жаротрубных котлов и 159 топок. На «Титанике» имелось 4 эллипсоидных трубы шириной 24 фута 6 дюймов (самая широкая часть). Через 3 трубы выходили дым и водяные газы; четвертая труба исполняла роль вытяжного вентилятора.

Корабль был оснащен 16 спасательными шлюпками длиной 30 футов. Шлюпбалки поставила шведская компания The Wellin Davit and Engineering; на тот момент это были самые передовые устройства для спуска шлюпок. После спуска первой шлюпки они могли поворачиваться в сторону шлюпочной палубы и забирать с нее другие шлюпки. В случае необходимости корабль можно было укомплектовать 48 шлюпками, что было бы более чем достаточно для спасения всех, кто находился на борту в ночь столкновения. Корабль был разделен на 16 отсеков с помощью 15 поперечных водонепроницаемых перегородок, которые шли от двойного днища до верхней палубы на носу и до салонной палубы на корме. В обоих случаях перегородки были гораздо выше ватерлинии. Сообщение между машинным отделением и трюмной командой велось через водонепроницаемые двери, которые можно было одновременно закрыть с капитанского мостика; простой выключатель замыкал мощные электромагниты. Кроме того, двери можно было закрыть вручную с помощью рычага, а в том случае, если нижний уровень случайно оказался бы затоплен, платформа под настилом закрывала их автоматически. Эти отсеки были сконструированы так, что, если бы два самых больших оказались затоплены водой — при обычных условиях вещь маловероятная, корабль по-прежнему оставался бы на плаву. Конечно, в ночь столкновения затопленными оказалось больше двух отсеков, но сколько именно, пока точно не установлено.

Экипаж «Титаника» состоял из 860 человек, в том числе 475 стюардов, поваров и т. д., 320 кочегаров и 65 человек, занятых навигацией. Механизмы и оборудование на «Титанике» были лучшими из тех, какие можно было приобрести, и представляли собой последнее слово в кораблестроении. Толщина стальных плит, из которых был построен «Титаник», была больше, чем у любого построенного до тех пор судна; брусы, балки, переборки и палубы отличались исключительной крепостью. Упоминать об этом не было бы необходимости, если бы у части общества не сложилось впечатление, будто из-за турецких бань, спортивных залов и других так называемых признаков роскоши пришлось пожертвовать некоторыми более важными вещами, отсутствие которых повлекло за собой потерю стольких жизней. Однако подобное впечатление ошибочно. Все упомянутые признаки роскоши стали дополнениями для удобства и комфорта пассажиров. На крупных океанских лайнерах их присутствие так же оправданно, как и в большом отеле. На палубе «Титаника» имелись места, где можно было разместить дополнительные шлюпки и спасательные плоты, не жертвуя «роскошью». Ошибка заключалась в том, что дополнительные шлюпки не поставили, а вовсе не в конструкции судна, где не нашлось места для их хранения. На ком должна лежать ответственность за ненадлежащее количество шлюпок — вопрос другой; он должен рассматриваться позже.

Задумав путешествие по Соединенным Штатам, я решил пересечь океан на «Титанике» по нескольким причинам. Во-первых, меня привлекала новизна путешествия на самом большом корабле. Кроме того, друзья, которые путешествовали на «Олимпике», описывали его как самый комфортабельный корабль на море; в то же время сообщалось, что «Титаник» еще удобнее благодаря повышенной остойчивости. Я поднялся на борт 10 апреля, в среду, в 10 утра, переночевав в Саутгемптоне. Трогательно вспоминать, что, садясь в то утро завтракать в отеле, я видел из окон четыре огромных трубы «Титаника», возвышавшиеся над крышами различных судоходных контор напротив. Мимо отеля на корабль шла вереница кочегаров и стюардов. За соседним столиком сидели три пассажира «Титаника», которые обсуждали будущее плавание. Среди прочего, они оценивали вероятность крушения. Вставая из-за стола, я посмотрел на соседей; на корабле я видел их, но их не было среди тех, кто утром в понедельник отозвался на перекличке на «Карпатии».

Поднявшись на борт вместе с двумя друзьями, которые приехали проводить меня из Эксетера, я до отплытия осматривал различные палубы, обеденные салоны и библиотеки. Палубы оказались очень протяженными; не будет преувеличением сказать, что на таком огромном лайнере нетрудно было заблудиться. Мы случайно забрели в спортивный зал на шлюпочной палубе. Вскоре после нас в зал зашел инструктор с двумя фотографами. Он усадил нас на велотренажеры и велел крутить педали. Вначале мы приняли фотографов за его знакомых, но позже узнали, что они представляли один лондонский иллюстрированный журнал. В зал заходили другие пассажиры, и инструктор в белом фланелевом костюме бегал туда-сюда. Он казался олицетворением розовощекого здоровья и силы, когда помогал одному пассажиру сесть на электрического «коня», другому — на «верблюда». Зрители со смехом наблюдали за тем, как неопытных седоков энергично трясет и подбрасывает вверх-вниз, пока инструктор управлял моторчиком, который позволял машинам так реалистично имитировать езду на коне и на верблюде.

Как сообщают, в ночь катастрофы, пока оркестр, стоящий за дверьми спортивного зала, неустанно играл и оркестранты видели, как вода поднимается все выше, инструктор находился на дежурстве внутри. Он присматривал за пассажирами на велосипедах и гребных аппаратах, помогая им и подбадривая их до последнего. Мне кажется уместным, чтобы его фамилия вместе с фамилиями оркестрантов — по-моему, его фамилию (Макколи) прежде никуда не вносили — очутилась в почетном списке тех, кто до последнего исполнял свой долг.

Глава 2

От Саутгемптона до ночи столкновения

Вскоре после полудня раздались свистки, которые призывали друзей-провожающих сойти на берег. Убрали сходни, и «Титаник» медленно пополз вдоль причала под аккомпанемент последних приветов со стороны тех, кто остался на берегу. Мы не слышали приветственных гудков и сигналов с других кораблей, хотя этого можно было ожидать в час, когда самое крупное судно в мире выходило в свой первый рейс. Было тихо и довольно обыденно, обошлось без ярких и живописных церемоний, которые подсказывает воображение в подобных случаях. И все же пассажирам и провожающим пришлось поволноваться. С отходом «Титаника» связаны два драматических инцидента. Они же вызвали интерес к отплытию в порту. Первое происшествие имело место перед тем, как убрали последние сходни. Группа кочегаров бежала по причалу с узлами, в которых находились их пожитки и инструменты; они подошли к сходням, явно намереваясь подняться на корабль. Но младший офицер, стоявший у берегового конца сходней, не пустил их на борт. Кочегары что-то доказывали, бурно жестикулировали, очевидно пытаясь объяснить, почему они опоздали, но офицер оставался непреклонным и решительно оттеснил их. Сходни убрали, несмотря на крики опоздавших. Тем самым был положен конец их упорным попыткам попасть на «Титаник». Должно быть, те кочегары по сей день благодарны своей непунктуальности и строгому офицеру, не пустившему их на «Титаник»! Они наверняка до конца жизни будут повторять рассказ о том, как опоздали на судно. Скорее всего, тот офицер спас им жизнь.

Второе происшествие случилось вскоре после того; хотя его, несомненно, подробно описали очевидцы, наблюдавшие с берега, возможно, вид произошедшего с палубы «Титаника» будет небезынтересным. Когда «Титаник» величественно двигался вдоль причала, а толпа друзей махала руками, мы поравнялись с пароходом «Нью-Йорк», пришвартованным рядом с «Океаником». Провожающие махали руками тем, кто находился на «Титанике»; с таким же успехом они могли махать пассажирам и других кораблей. Но когда нос «Титаника» находился примерно на одном уровне с носом «Нью-Йорка», послышалось несколько громких щелчков, напоминавших револьверные выстрелы. С того борта «Нью-Йорка», который был обращен к причалу, полетели мотки каната, которые упали в толпе. Провожающие в страхе отступали, спасаясь от канатов. Мы надеялись, что никого не задело, но матрос, стоявший рядом со мной, уверял, будто видел, как уносят какую-то женщину. И вдруг, к нашему изумлению, «Нью-Йорк» пополз к нам, очень медленно, но неуклонно, как будто его притягивала какая-то невидимая сила, которой он не мог противостоять. Происшествие тут же напомнило мне один опыт, который я показывал много раз в классе, когда ученики проходили основы физики. Маленький магнит пускался на пробке в чаше с водой, а небольшие стальные предметы, размещенные на соседних кусках пробки, притягивало к плавающему магниту магнитной силой. Кроме того, я вспомнил, как в детстве, принимая ванну, наблюдал за большой целлулоидной уткой, которая, благодаря явлению, которое называется капиллярным притяжением, притягивала к себе более мелкие игрушки: уточек, лягушек, жуков. Все они плавали вместе, не ведая о том, что в природе испытывают антипатию друг к другу. Масса игрушек напоминала «счастливые семейки», животных и птиц разных пород, каких сажают в одну клетку и показывают на морских курортах для развлечения отдыхающих. На «Нью-Йорке» выкрикивали приказы, матросы носились туда и обратно, выбирая канаты и закрывая матами тот борт, который мог пострадать от столкновения. Буксир, который за несколько мгновений до того отошел от носа «Титаника», обогнул нашу корму и подошел к корме «Нью-Йорка». После швартовки буксир стал оттаскивать «Нью-Йорк» со всей силой, на какую были способны его двигатели. Первое время казалось, что ничего не выйдет. Если не считать серьезности происшествия, было необычайно смешно наблюдать за тем, как маленький буксир, пыхтя, пытается оттащить пароход, как будто маленький мальчик оттаскивал с дороги щенка, зажав в зубах поводок, расставив ноги, раскачивая головой и всем телом из стороны в сторону, чтобы тащить с наибольшей силой. Вначале казалось, что два судна столкнутся в области кормы; но офицер, руководивший операцией с кормового мостика «Титаника», отдал приказ остановиться. «Нью-Йорк» перестало притягивать к нам, и буксир оттащил его наискось по доку; его корма прошла в нескольких ярдах от борта «Титаника». На меня произвела сильное впечатление полная беспомощность огромного лайнера в отсутствие какой-либо управлявшей им движущей силы. Однако всем еще пришлось поволноваться; «Нью-Йорк» развернулся носом к причалу, а его корма раскачивалась совсем рядом с нашим носом. Он медленно пополз на «Тевтоник», который был пришвартован с другой стороны. Борта накрыли матами, уменьшая силу удара. Впрочем, как мы заметили, удар был не настолько силен, чтобы причинить существенный ущерб. Со стороны носа к «Нью-Йорку» подошел еще один буксир. Два буксира оттащили его к краю причала, который оканчивался на берегу реки.

Мы медленно двинулись вперед и буквально проползли мимо «Тевтоника», но, невзирая на это, «Тевтоник» так притягивало к нам, что его нос развернулся на несколько градусов в сторону «Титаника». Толпа кричала, группа высокопоставленных чиновников, возможно начальник порта и его подчиненные, стоявшие ближе к воде, стали перепрыгивать через швартовные тумбы. Все пятились. Но вот мы вышли из дока, и, когда медленно повернули в реку, я увидел, как «Тевтоник» медленно возвращается в нормальное положение. Те, кто наблюдали за происшествием, вздохнули с облегчением.

Хотя происшествие было неприятным, всем пассажирам, перегнувшимся через ограждения, интересно было наблюдать за тем, как офицеры и матросы различных судов избегали столкновения. Мы с удовольствием смотрели, как стоявшие на швартовочном мостике «Титаника» офицер и матросы отдавали команды по телефону и звонили в колокол, подавали сигналы красными и белыми флажками, по мере того как то увеличивалась, то уменьшалась угроза столкновения. Самым заинтересованным зрителем оказался молодой американский кинематографист; он вместе с женой наблюдал за происходящим, вертя ручку своего аппарата с явным удовольствием. Очевидно, он считал явной удачей, что в такое время оказался на борту. Однако ни снятый им фильм, ни сам оператор не добрались до места назначения, и запись происшествия с палубы «Титаника» так и не была показана на экране.

Пока мы шли по реке, все только и говорили о происшествии; пассажиры разбились на группки; многие сравнивали инцидент с недавним случаем, когда «Олимпик» столкнулся с крейсером «Хоук». Все согласились, что это подтверждает теорию присасывания, которую столь успешно применили в суде юристы «Хоука», хотя многие высмеивали ее, когда в Адмиралтействе высказали предположение, почему крейсер врезался в «Олимпик». И поскольку я пытаюсь изложить все, что происходило на «Титанике», в хронологическом порядке, необходимо помнить, что среди пассажиров и членов экипажа нашлось немало тех, кто счел происшествие дурным предзнаменованием. Моряки, как известно, крайне суеверны; многие люди склонны следовать их примеру, точнее, примеру любого, кто высказывается с убежденным видом и повторяет свои мысли при первом удобном случае. Ощущение тайны, окутывающее пророчество, особенно зловещее (ибо человеческий мозг, видимо, устроен так, что с большей готовностью воспринимает дурное пророчество, чем доброе предзнаменование, возможно, из подсознательного страха перед тем, чего он боится, а может, из болезненного, нездорового влечения к чему-то плохому), заставляет многих относиться к суеверным теориям с определенным почтением. Не то чтобы они всецело верили в дурные предзнаменования или готовы были сообщить близким друзьям, что верят в нечто подобное; но ощущение, что другие верят, и некоторая убежденность, что «в этом все же что-то есть», ведет к признанию самых нелепых и диких теорий. Позже я намерен подробнее обсудить вопрос суеверий применительно к нашей жизни на «Титанике», но сейчас слегка опережу события, описав второе так называемое «дурное предзнаменование», которое увидели в Квинстауне. Когда к «Титанику» подошло одно из посыльных судов, перевозившее пассажиров и почту, пассажиры, задрав головы, смотрели на огромный лайнер, возвышавшийся над ними, и вдруг увидели голову кочегара, черную после работы, которая высунулась из огромной трубы — той, что предназначалась для вентиляции. Труба возвышалась над самой высокой палубой. Кочегар забрался в трубу шутки ради, но для некоторых зрелище стало «дурным знаком», который внушил им страх перед грядущей опасностью. Одна видевшая кочегара американка — да простит она меня, если читает эти строки! — обратилась ко мне с глубочайшей убежденностью и серьезностью. По ее словам, она в большой степени связывала гибель «Титаника» именно с тем происшествием. Вы можете назвать ее слова отъявленной глупостью. Да, так и есть, но не для тех, кто верит в подобные вещи; и хорошо, если такие пророческие мысли об опасности не получают распространения среди пассажиров и членов экипажа; похоже, они обладают нездоровым влиянием.

Миновав Спитхед, мы шли вдоль берегов острова Уайт, который выглядел прекрасным в свежей весенней зелени, обменялись салютами с буксиром компании «Уайт Стар лайн», который лежал в дрейфе в ожидании буксировки одного из лайнеров к берегу. Вдали мы заметили несколько военных кораблей. Со стороны моря вход в залив охраняли несколько черных эсминцев. В полный штиль мы подошли к Шербуру — как раз сгустились сумерки. Мы вышли оттуда около 20:30, приняв на борт пассажиров и почту. В полдень четверга мы подошли к Квинстауну после приятного путешествия через Ла-Манш, хотя утром из-за холодного ветра невозможно было сидеть на открытой палубе.

Побережье Ирландии выглядело очень красивым, когда мы подошли к гавани Квинстауна. В ярких лучах утреннего солнца перед нами предстали зеленые холмы; над зазубренными серыми утесами, окаймлявшими побережье, виднелись группы домиков. Мы взяли на борт лоцмана и медленно вошли в гавань. Лот приходилось бросать постоянно. Винты задевали дно и поднимали песок; из-за этого вода помутнела и побурела. Мне показалось, что корабль остановился внезапно, и, поскольку я не знал, какова глубина у входа в гавань, решил, что, может быть, с помощью лота выявили, что глубина меньше, чем считалось безопасным для крупного лайнера размера «Титаника». Мои подозрения как будто подтвердил песок, поднятый со дна, — однако это просто предположение. Пассажиров и почту взяли на борт с двух посыльных судов, и ничто не могло дать нам лучшего представления о громадных размерах «Титаника». Мы стояли на корме и смотрели вниз с верхней палубы; к носу причаливали посыльные суда, авизо, казавшиеся простыми скорлупками рядом с величественным многопалубным судном, которое возвышалось над ними. Поистине, «Титаник» был величественным лайнером! В его движениях было нечто изящное, когда он еле заметно покачивался на волнах, то еле заметно ныряя вниз, то выравниваясь. Качка была заметна, только если наблюдать за носом судна по сравнению с какой-нибудь вехой на берегу в отдалении; два маленьких посыльных судна мотало туда-сюда, как пробки, рядом с «Титаником», и мы в полной мере могли оценить все достоинства передвижения на крупных судах по сравнению с мелкими суденышками.

После того как закончилась пересадка, посыльные суда отчалили, ив 1:30 ночи, когда винты снова взболтали песок, «Титаник» медленно развернулся на четверть круга. Его нос развернулся вдоль побережья Ирландии. Затем мы быстро отошли от Квинстауна; однако еще много миль видели маленький белый домик на холме за кормой. В нашем кильватере парили и кричали сотни чаек; они дрались и ссорились из-за остатков обеда, которые выбрасывали по трубам, пока мы входили в гавань; теперь они следовали за нами, надеясь на дальнейшее угощение. Я долго наблюдал за ними и был поражен тем, как легко они устремлялись вниз и успевали за кораблем, как будто едва шевеля крыльями; выбрав одну чайку, я следил за ней по нескольку минут кряду и не замечал, чтобы она шевелила крыльями с целью ускорить свой полет. Птица кренилась то в одну, то в другую сторону, подхваченная порывами ветра; она напоминала аэроплан, который парит в потоках воздуха. Не теряя изящной простоты, птица успевала за «Титаником», который вспарывал воду со скоростью двадцать узлов; если ветер был встречным, птица взмывала вверх и летела вперед наискосок; так же наискось она спускалась, ее крылья изгибались красивой аркой, а хвостовые перья расправлялись, словно веер. Было очевидно, что птица владеет тайной, какую мы лишь начинаем постигать, — тайной использования воздушных потоков, в которых можно то подниматься, то опускаться или планировать с минимальным расходованием сил. Кроме того, чайки напоминали парусники, которые идут на всех парусах при встречном ветре. Конечно, авиаторы берут пример с чаек; возможно, вскоре мы увидим аэроплан или планер, который изящно ныряет вверх и вниз при встречном ветре, неуклонно продвигаясь вперед над Атлантическим океаном. Чайки еще были за нами, когда наступила ночь; они по-прежнему кричали и ныряли в широкий пенный кильватер, который мы оставляли за собой; но утром они исчезли. Возможно, увидели ночью пароход, который направлялся к ним домой, в Квинстаун, и полетели за ним.

Всю вторую половину дня мы шли вдоль побережья Ирландии; берега охраняли серые утесы. Холмы за ними выглядели угрюмыми и голыми. Вечером побережье удалилось от нас к северо-западу, и последнее, что мы видели в Европе, были горы Ирландии, туманные и тусклые в наступившей тьме. Думая о том, что мы в последний раз увидели сушу перед тем, как высадимся на берегах Америки, я вернулся в библиотеку, чтобы написать письма, не догадываясь о том, сколько всего неожиданного, яркого и внушительного произойдет с нами, со сколькими бедами придется столкнуться и сколько хороших людей придется оплакать, прежде чем мы снова увидим землю.

После того как мы вышли из Квинстауна, с четверга до утра воскресенья, рассказывать почти не о чем. Море было спокойным — более того, таким спокойным, что почти никто не отсутствовал в столовой; ветер был западным и юго-западным, «свежим», как было написано в ежедневной сводке, но его порывы часто бывали холодными, часто такими холодными, что невозможно было сидеть на открытой палубе. Вот почему многие из нас проводили почти все время в библиотеке, где читали или писали письма. Каждый день я писал по нескольку писем и бросал их в ящик, висевший у двери в библиотеку; скорее всего, они и сейчас находятся там.

По утрам в небе, покрытом облаками, вставало солнце. Облака тянулись над горизонтом длинными узкими полосами и поднимались ярус за ярусом; по мере того как солнце поднималось все выше, облака становились красными, розовыми и постепенно выцветали до белого. Красивое зрелище для того, кто прежде не пересекал океан (или, более того, не удалялся от берегов Англии). Приятно стоять на верхней палубе и наблюдать за морской гладью, раскинувшейся всюду, куда ни посмотри, пока не смыкалась с линией горизонта, как казалось, бесконечно далеко. За кормой тянулся белопенный кильватер; под ним, как можно было предположить, лопасти винтов взрезали волны Атлантики. Наш кильватер напоминал ровную белую дорогу, окаймленную по обеим сторонам зелеными, синими и сине-зелеными волнами, которые постепенно закрывали белую линию, которая тянулась к горизонту и исчезала на краю света, ближе к Ирландии и чайкам. Поверхность воды блестела и переливалась на утреннем солнце. И каждый вечер солнце садилось в море прямо у нас на глазах. Золотистая волнистая дорожка на поверхности океана постепенно исчезала, когда солнце скрывалось за горизонтом; она как будто убегала от нас быстрее, чем мы плыли, — словно солнце было клубком золотистой пряжи и нить ее исчезала слишком быстро, чтобы мы успевали за ней.

С полудня четверга до полудня пятницы мы прошли 386 миль, с пятницы до субботы 519 миль, с субботы до воскресенья 546 миль. Как сказал нам казначей, расстояние в 519 миль, пройденное во второй день, разочаровало командование. По их расчетам, мы должны были прийти в Нью-Йорк в среду утром, а не вечером во вторник, как ожидалось. Впрочем, в воскресенье мы с радостью увидели, что проделали большее расстояние, и решили, что все же успеем в Нью-Йорк вечером во вторник. Казначей заметил: «В первом рейсе скорость не увеличивают, не собираются идти быстрее; не думаю, что мы пройдем больше 546 миль; неплохой ежедневный пробег для первого рейса». Мы заговорили о пройденном расстоянии за обедом; помню, что затем беседа перешла на скорость и конструкцию трансатлантических лайнеров с точки зрения удобства движения. Все, кому довелось много раз пересекать Атлантику, единодушно утверждали, что «Титаник» — самый удобный корабль, на котором им приходилось плыть; они предпочитали скорость, с какой мы шли, более быстроходным судам, потому что на тех вибрация ощущалась сильнее. Кроме того, более быстроходные суда двигаются по волнам зигзагом, а не прямо вперед, качаясь вперед-назад, как «Титаник». Затем я привлек внимание сидевших за нашим столом к тому, как «Титаник» кренится на левый борт (это я заметил раньше). Поскольку мы сидели за столом главного казначея, мы без труда видели в иллюминаторы линию горизонта.

Вскоре всем стало очевидно, что корабль кренится на левый борт, так как линия горизонта и море по левому борту были видны почти все время, а по правому борту — только небо. Казначей заметил: возможно, по правому борту загружено больше угля. Несомненно, так бывает на всех судах — все они немного кренятся; но ввиду того, что «Титаник» получил повреждения именно по правому борту, перед тем как затонуть, он так сильно накренился на левый борт, что между бортом корабля и спускаемыми шлюпками образовался большой зазор, который дамам приходилось перепрыгивать или преодолевать, сидя на специально положенных стульях. Вот почему крен, замеченный нами ранее, может представлять дополнительный интерес.

Вернусь ненадолго к движению «Титаника». Я очень любил стоять на шлюпочной палубе, часто забиваясь в проем между шлюпками № 13 и 15 по правому борту (две шлюпки, запомнить которые у меня есть все основания, ибо первая благополучно доставила меня на «Карпатию», а вторая, как мне казалось какое-то время, могла рухнуть на головы мне и остальным пассажирам шлюпки № 13, потому что ее спускали следом за нами, а мы не могли освободить заклинившие тали) и наблюдать за движением корабля по волнам как бы в двух плоскостях. Во-первых, я смотрел, как ритмично поднимается и опускается швартовочный мостик, — с него был спущен лаглинь, который тянулся за нами в кильватере, — и наблюдал за ритмичностью подъемов и спусков. Я даже засекал среднее время, за которое корабль поднимался и опускался, но цифр не помню. Во-вторых, я следил за бортовой качкой, наблюдая за ограждением левого борта и сравнивая его положение с линией горизонта. Конечно, многое можно объяснить тем, что по пути в Нью-Йорк мы пересекали Гольфстрим, который простирается от Мексиканского залива до Европы; но куда больше меня занимала такая же ритмичная бортовая качка. Во время моих наблюдений я впервые обратил внимание на левый крен. Глядя вниз с кормы шлюпочной палубы или палубы В на палубу третьего класса, я часто замечал, что пассажиры третьего класса развлекались вовсю. Их любимой игрой были сопровождаемые громкими криками прыжки через скакалку, как правило парами; прыгали обычно под руководством одного шотландца-волынщика. Иногда он наигрывал что-то, по словам Гилберта «напоминающее воздух». Обычно он стоял в стороне от всех, на возвышении на корме, над «игровым полем». Казалось, что волынщик, мужчина двадцати — двадцати пяти лет, хорошо одетый, всегда в перчатках, холеный, выглядит там не на месте. Кроме того, он не радовался вместе со своими спутниками. Часто наблюдая за ним, я предположил, что он потерпел какую-то неудачу на родине, может быть, разорился, и денег у него осталось, как говорится, лишь на билет третьего класса до Америки. Как бы там ни было, он не выглядел ни достаточно решительным, ни достаточно счастливым. Кроме того, я обратил внимание на одну супружескую пару, привлекшую мое любопытство. Муж ехал в третьем классе, а жене купил билет во второй. Каждый день он поднимался по лестнице, которая вела с палубы третьего класса на палубу второго класса, и они с женой с нежностью разговаривали, стоя по разные стороны разделявшей их невысокой перегородки. Мужа я впоследствии не видел, но мне показалось, что его жена была на «Карпатии». Виделись ли они в ночь воскресенья? Весьма сомнительно; вначале его не пустили бы на палубу второго класса, а если бы и пустили, шансы увидеть жену в темноте, в толпе, были весьма ничтожными. Из всех, кто так радостно играл на палубе третьего класса, я после узнал совсем немногих на «Карпатии».

Возвращаюсь к воскресенью, дню, когда «Титаник» столкнулся с айсбергом. Наверное, было бы интересно передать события того дня в подробностях, чтобы сравнить оценки ситуации разными пассажирами перед самым столкновением. Утром главный казначей вел службу в салоне; поднявшись после обеда на палубу, мы обнаружили, что сильно похолодало. Из-за холода немногие решились остаться на пронизывающем ветру — искусственном, созданном главным образом, если не исключительно, быстрым перемещением огромного корабля в холодном воздухе. Я мог судить, что в то время не было ветра, так как ранее, в Квинстауне, заметил примерно такую же картину. Пока мы шли, дул сильный ветер. Он прекратился, как только мы остановились, но поднялся вновь, когда мы вышли из гавани.

Возвращаясь в библиотеку, я ненадолго задержался у входа, чтобы еще раз прочесть, сколько мы прошли за день, и оценить наше положение на карте; преподобный Картер, священник англиканской церкви, был занят тем же, и мы возобновили разговор, какой вели уже несколько дней. Мы обсуждали сравнительные достоинства таких всемирно известных образовательных учреждений, как Оксфорд, который окончил мой собеседник, и Кембридж, который окончил я. Мы рассуждали о возможностях формирования личности в каждом из университетов, помимо собственно образования, и сделали вывод о недостатке в англиканской церкви достаточным образом подготовленных людей. Судя по всему, он принимал этот вопрос очень близко к сердцу. Затем заговорили о службе в его английском приходе. Он рассказал мне о некоторых проблемах своих прихожан, а потом признался, что не сумел бы справиться даже с половиной своих дел без той помощи, какую оказывала ему его жена. В то время я знал ее лишь поверхностно, но, встретившись с ней позже в тот же день, понял кое-что из того, что он имел в виду, когда говорил, что своим успехом как приходской священник он во многом обязан ей. Упоминаю о своих встречах с Картерами в тот день — тогда и ближе к вечеру, потому что, хотя они, возможно, не представляют особого интереса для читателя, мои слова наверняка станут некоторым утешением для его прихожан, которые, не сомневаюсь, его любили. Далее он упомянул о том, что вечером службы не будет, и спросил, хорошо ли я знаком с казначеем и можно ли попросить его воспользоваться салоном вечером, где он хотел бы «спеть гимны». Казначей тут же согласился, и вечером Картер начал готовиться, прося всех знакомых — и многих незнакомых — прийти в салон в 20:30.

В тот вечер библиотека была переполнена из-за холода на палубе; но в окна мы видели ясное небо, ослепительное солнце, которое как будто предвещало спокойную ночь и ясный завтрашний день. Все мы надеялись через два дня оказаться в Нью-Йорке, если и в оставшееся время погода будет такой же. Подобные разговоры доставляли всем нам радость. Вспоминая тот день, я отчетливо вижу библиотеку во всех подробностях — красиво обставленное помещение с диванами, креслами, небольшими письменными и карточными столиками, бюро и застекленными стеллажами по одной стене… Почти вся мебель была отделана красным деревом; между стеллажами стояли белые рифленые деревянные колонны, которые поддерживали верхнюю палубу. В окна был виден застекленный коридор, где по общему согласию устроили игровую площадку для детей; там играли двое детей Навратил с отцом — он был очень им предан и не отходил от них ни на шаг. Кто бы мог подумать, что с маленькой группой, весело игравшей в коридоре, связана поистине драматическая история — похищение детей в Ницце, вымышленные имена, разлука отца с детьми через несколько часов, его гибель и их последующее воссоединение с матерью после периода сомнения в их происхождении! Сколько еще таких же семейных тайн раскрылось на «Титанике» или ушло на дно вместе с кораблем? Этого мы уже никогда не узнаем.

В том же коридоре супружеская пара с двумя детьми; одного из них отец обычно несет на руках; все они молоды и счастливы; глава семьи всегда одет в серый костюм с короткими брюками; на плече у него висит камера. После того вечера я никого из них не видел.

Рядом со мной — так близко, что я невольно слышу обрывки их разговора, — две молодые американки, обе в белом, возможно, подруги. Одна из них побывала в Индии и решила вернуться домой через Англию; вторая — школьная учительница в Америке, изящная девушка в пенсне, которое усиливает решительное выражение ее лица. С ними джентльмен, оказавшийся фотографом, жителем Кембриджа (штат Массачусетс). Общительный, утонченный, он вежливо беседует с дамами, с которыми познакомился лишь несколько часов назад. Время от времени в их разговор встревает знакомая девочка и требует, чтобы они посмотрели на большую куклу, которую она сжимает в руках… Больше я никого из той группы не видел. В противоположном углу сидят молодой американский кинооператор и его молодая жена, очевидно француженка. Жена с удовольствием раскладывает пасьянс, а муж сидит откинувшись на спинку кресла, наблюдает за ней и время от времени вносит свои предложения. Их я тоже больше не видел. В центре зала сидят два католических священника. Один из них — либо англичанин, либо ирландец, скорее последнее, — тихо читает. Второй — смуглый, с бородой, в широкополой шляпе, серьезно беседует с другом на немецком и, очевидно, разъясняет какой-то стих из открытой перед ним Библии. Рядом с ними молодой инженер пожарной службы, который направляется в Мексику; он принадлежит к той же конфессии, что и сидящие с ним рядом пассажиры. Ни один из них не спасся. Здесь можно заметить, что процент пассажиров-мужчин, спасшихся из второго класса, ниже, чем среди представителей других классов, — всего восемь процентов.

Припоминаю многие другие лица, но невозможно описать каждого в пределах короткой книги; из всех, кто сидел в библиотеке в тот воскресный вечер, я потом встретил на «Карпатии» лишь двух-трех человек. Окидывая взглядом читателей, спиной к стеллажам стоит библиотечный стюард, худой, сутулый, с печальным лицом. Обычно он лишь выдает книги; однако в тот вечер он был занят больше, чем раньше: раздает пассажирам бланки багажных деклараций. Моя декларация лежит передо мной, и я заполняю «Декларацию для нерезидентов Соединенных Штатов. Пароход „Титаник“; № 31444, D» и т. д. Заполнив декларацию, я не вернул ее стюарду, а механически сунул в блокнот. Кроме того, передо мной лежит небольшой картонный квадратик: «Компания „Уайт Стар“. Пароход „Титаник“, 208. Бирка подлежит возврату после выдачи сданной на хранение ценной вещи. Ценности, принадлежащие пассажирам, хранятся в сейфе казначея. Компания не несет ответственности перед пассажирами за утерю денег, украшений или аксессуаров, не сданных на хранение». Я сдал на хранение деньги: положил их в конверт, запечатал, надписал свою фамилию и вручил казначею; «бирка» — моя квитанция. Скорее всего, мой конверт вместе с другими такими же, по-прежнему нетронутый, лежит на дне океана, но, вероятно, и нет, о чем я напишу ниже.

После ужина Картер пригласил всех желающих в салон. Один пассажир, сидевший за казначейским столом напротив меня, играл на пианино (молодой шотландец-инженер, который собирался вместе с братом выращивать фрукты на ферме у подножия Скалистых гор). Около сотни собравшихся пели гимны. Их просили выбрать гимн, какой они хотели, но, поскольку желающих оказалось много, пришлось исполнять лишь те, которые пользовались наибольшей популярностью. Когда Картер объявлял очередной гимн, он кратко рассказывал о его авторе, а в некоторых случаях описывал обстоятельства, при которых гимн был сочинен. Думаю, его глубокие познания произвели на всех сильное впечатление, как и желание поделиться с нами своими знаниями. Любопытно, что многие думали об опасностях, поджидающих в море. Я заметил, с каким благоговением исполняли гимн «За тех, кто в море».

Мы пели до начала одиннадцатого; увидев, что стюарды готовятся разносить пассажирам печенье и кофе перед тем, как те разойдутся спать, Картер закончил вечер. Под конец он, тепло поблагодарив казначея за то, что тот разрешил воспользоваться салоном, напомнил об удобстве и безопасности нашего путешествия, упомянул о том, какую уверенность испытывают пассажиры на борту огромного лайнера благодаря его устойчивости и размерам, и выразил надежду, что через несколько часов мы завершим наше приятное путешествие и благополучно высадимся в Нью-Йорке. Все время, пока он говорил, в нескольких милях впереди нас поджидала огромная опасность — айсберг, которому суждено было потопить наш огромный лайнер и многих из тех, кто с благодарностью слушал простые, прочувствованные слова священника. Сколь хрупки человеческие надежды и уверенность, которая покоится на материальных вещах, созданных человеком!

Невыносимо думать, что огромная, бесполезная глыба льда оказалась способна роковым образом повредить прекрасный «Титаник»! Бесчувственная масса стала опасной для жизни многих хороших людей, мужчин и женщин, способных думать, строить планы, надеяться на лучшее и любить — и не просто стала опасной, но и прервала их жизнь! Какое унижение! Неужели мы никогда не научимся предвидеть подобные опасности и вовремя предотвращать их? Как показывает история, неизвестные и неожиданные законы открываются ежедневно. Несмотря на то что новые знания накапливаются и пригождаются человечеству, нет уверенности в том, что способность предвидеть и заранее предотвращать угрозу станет одной из привилегий, которой воспользуется весь мир? Возможно, такой день скоро настанет. Пока же необходимо принимать все меры предосторожности и не пренебрегать мерами безопасности, какими бы дорогостоящими они ни были.

После окончания встречи мы с Картерами побеседовали за чашкой кофе. Затем я пожелал им спокойной ночи и примерно без четверти одиннадцать ушел к себе в каюту. Они были хорошими людьми; после их гибели мир стал беднее.

Возможно, многим приятно будет узнать, что их друзья также находились в тот вечер в салоне и что последние звуки гимнов еще звучали у них в ушах, когда они тихо и отважно стояли на палубе… Кто может сказать, какое влияние оказало исполнение гимнов на их поведение и пример, поданный ими остальным?

Глава 3

Столкновение и посадка в шлюпки

Мне повезло, потому что я приобрел билет № D 56 в двухместную каюту, в которой находился один. Моя каюта располагалась довольно близко к салону и была удобной во всех отношениях для прогулок по палубам. На таком огромном лайнере, как «Титаник», непросто ориентироваться: палуба D располагалась на три уровня ниже шлюпочной палубы. Под нею находились палубы Е и F. Путь из каюты на палубе F до верхней палубы, занимавший пять лестничных маршей, представлял собой довольно значительную нагрузку для людей, не привыкших к физическим упражнениям. Среди прочего, владельцев «Титаника» критиковали за то, что корабль оснастили лифтами; кое-кто называл лифты избыточной роскошью и говорил, что место, которое они занимали, можно было занять дополнительными спасательными шлюпками. Хотя другие предметы роскоши еще можно назвать избыточными, лифты определенно таковыми не являлись; например, пожилые дамы, жившие в каютах на палубе F, с трудом поднимались бы в ходе путешествия на верхнюю палубу, если бы не возможность вызвать лифт. Наверное, самое наглядное представление о размерах «Титаника» давал именно лифт, когда он спускался сверху и медленно проплывал мимо палуб, высаживая и принимая пассажиров, как в большом отеле. Интересно, где в ту ночь находился мальчик-лифтер? К сожалению, я не встретил его ни в нашей шлюпке, ни на «Карпатии», когда мы проводили перекличку выживших. Он был довольно молод — не больше шестнадцати, по-моему, — ясноглазый красивый мальчик, который любил море, игры на палубе и вид на океан. Однако в рейсе он почти не знал ни отдыха, ни радостей. Однажды, высаживая меня из кабины, он посмотрел в большой вестибюль, где пассажиры играли в кольца, и с тоской произнес: «Ах, хотелось бы мне иногда выходить туда!» Мне бы тоже хотелось, чтобы он мог выйти, и я в шутку предложил на час сменить его в лифте, чтобы он понаблюдал за игрой; но он с улыбкой покачал головой и поехал вниз, так как кто-то нажал кнопку на нижней палубе. Думаю, после столкновения он не был на дежурстве в кабине лифта, а если был, то наверняка все время улыбался пассажирам, пока вез их к шлюпкам, которые готовились покинуть тонущий корабль.

Раздевшись и забравшись на верхнюю койку, я читал примерно с четверти двенадцатого до столкновения с айсбергом, то есть до без четверти двенадцать. В то время я заметил особенно увеличившуюся вибрацию корабля и решил, что мы идем с гораздо большей скоростью, чем когда вышли из Квинстауна. Теперь я понимаю, что скорость — важный вопрос, напрямую связанный с тем, кто виноват в столкновении. И все же усилившаяся вибрация судна настолько застряла у меня в памяти, что мне кажется важным записать это обстоятельство. Мои наблюдения подтверждают два факта. Во-первых, я раздевался, сидя на нижнем диване, и мои босые ноги находились на полу. Тогда я отчетливо чувствовал вибрацию от двигателей внизу. Во-вторых, когда я читал, пружинный матрас подо мною вибрировал быстрее, чем обычно; такое укачивающее движение всегда было заметным, если лежать на койке, однако в то время вибрация значительно участилась. Если взглянуть на корабль в разрезе, станет ясно, что вибрация должна была подниматься почти напрямую снизу, ведь, согласно плану, салон на палубе D находился непосредственно над двигателями, а моя каюта находилась рядом с салоном. Если предположить, что сильная вибрация указывала на увеличенную скорость — как, по-моему, и было, — я уверен, что в ночь столкновения с айсбергом, во всяком случае, в то время, когда я не спал, лайнер шел быстрее.

Я читал в ночной тишине, нарушаемой лишь приглушенными шагами и голосами стюардов, которые доносились через вентиляцию. Другие пассажиры тоже находились в своих каютах — кто-то спал, кто-то раздевался, а кто-то только спускался из курительного салона, беседуя с друзьями. Вдруг мне показалось, что вибрация вновь усилилась, потому что сильнее завибрировал матрас подо мною. Никакого удара или толчка я не ощутил. Вскоре ощущение повторилось, и я подумал: должно быть, мы еще больше увеличили скорость. И все это время айсберг вспарывал борт «Титаника» и в пробоины хлестала вода, хотя ничто не указывало на катастрофу. Теперь, вспоминая о произошедшем, я невольно испытываю изумление. Достаточно представить себе крен… Огромное судно напоролось правым бортом на айсберг, а пассажир тихо сидит в постели, читает и не чувствует никакого толчка, ни крена на другой борт — а ведь я должен был что-то почувствовать, если то была не обычная качка, которая, впрочем, не была сильной, так как нам все время везло с погодой. Кроме того, моя койка находилась у правого борта; если бы судно сильно накренилось влево, я бы упал на пол. Почему же я ничего не замечал? На мой взгляд, ответ достаточно прост: сила удара «Титаника» об айсберг составляла миллион с лишним футо-тонн. Толщина стальных листов, которыми были обшиты борта, составляла менее дюйма; должно быть, айсберг разрезал их с такой же легкостью, как нож режет бумагу. Вот почему не было крена. Если бы судно сильно накренилось и пассажиры попадали с коек, стало бы понятно, что стальные листы достаточно крепки — во всяком случае, сопротивлялись удару. Возможно, тогда все были бы спасены.

Итак, не догадываясь о том, что с кораблем произошло нечто серьезное, я продолжал читать; по-прежнему я не слышал других звуков, кроме приглушенных разговоров стюардов и пассажиров соседних кают. Не слышалось ни криков, ни свистков, ни сигнала тревоги. Никто не боялся — даже самые робкие не испытывали страха. Но через несколько секунд я почувствовал, как двигатели замедляются и останавливаются; легкая качка и вибрация, бывшие неотъемлемыми спутниками нашей жизни на протяжении четырех дней, внезапно прекратились. Вот первый намек на то, что случилось нечто экстраординарное. Всем доводилось «слышать», как в тихой комнате внезапно останавливаются громко тикавшие часы; все тут же вспоминали и о самих часах, и о том, как они тикали, хотя до тех пор забывали о них. Точно так же все на корабле вдруг поняли, что двигатели — та часть корабля, благодаря которой мы двигались по океану, — остановились. Но сама по себе остановка двигателей ничего не значила; всем оставалось лишь гадать, почему мы остановились. Вдруг меня озарило: «Мы потеряли лопасть винта: когда такое происходит, двигатели всегда вначале ускоряются… Вот почему усиливалась вибрация!» Думая о произошедшем сейчас, я понимаю, что мой вывод был не слишком логичным: двигатели должны были продолжать работать все время и замедляться постепенно. И все же в то время такая гипотеза показалась мне вполне правдоподобной. Действуя соответственно, я спрыгнул на пол, набросил халат поверх пижамы, надел туфли и вышел из каюты в коридор рядом с салоном. К перилам прислонился стюард; видимо, он ждал, пока разойдутся спать пассажиры из верхнего курительного салона и можно будет погасить свет. Я спросил:

— Почему мы остановились?

— Не знаю, сэр, — ответил он, — но не думаю, что произошло что-то серьезное.

— Что ж, — сказал я, — выйду на палубу и посмотрю, в чем дело.

Я направился к лестнице. Когда я проходил мимо, он благожелательно улыбнулся и сказал:

— Отлично, сэр, но там наверху очень холодно.

Не сомневаюсь, он считал меня глупцом, потому что я без причины собираюсь подняться наверх; должен признаться, что и сам чувствовал себя глупо, потому что не остался в каюте. Мне казалось, что я склонен суетиться без нужды и действительно выгляжу глупо, разгуливая по кораблю в халате. Но я впервые пересекал океан; я наслаждался каждой минутой путешествия, и мне очень хотелось запомнить все впечатления; конечно, остановка посреди океана и поломка винта казались достаточной причиной для того, чтобы подняться на палубу! И все же отеческая улыбка стюарда меня немного смутила. Кроме того, ни в коридорах, ни на лестницах никого не было. Никто, кроме меня, не вышел на разведку. Я невольно почувствовал себя виноватым. Казалось, я нарушаю какую-то статью морского кодекса… а может, во мне говорил извечный страх любого англичанина показаться «не таким, как все»!

Я поднялся на три марша, толкнул дверь и вышел на верхнюю палубу. Хотя я и был одет, ветер показался мне пронизывающим. Подойдя к правому борту, я увидел океан на много футов подо мною, спокойный и черный; впереди — пустая палуба; она тянулась до кают первого класса и капитанского мостика. Сзади находились каюты третьего класса и кормовой мостик, ничего больше. Я вглядывался в темноту, но не заметил ничего напоминающего айсберг, ни сбоку, ни за кормой. На палубе были два или три человека; с одним из них — инженером-шотландцем, который аккомпанировал вечером в салоне, — я стал сравнивать впечатления. Он только начал раздеваться, когда двигатели остановились, поэтому был одет вполне тепло; никто из нас ничего не видел, все было тихо, и мы с шотландцем спустились на одну палубу ниже. Заглянув в курительный салон, мы увидели, что завсегдатаи играют в карты; рядом находились зрители. Мы зашли, чтобы узнать, не известно ли им что-нибудь. Очевидно, они тоже решили, что судно увеличило скорость, но, насколько я помню, никто из них не вышел на палубу, чтобы навести справки, хотя один из них увидел, как в иллюминаторе проплыл айсберг — огромный, выше «Титаника». Он привлек к айсбергу внимание своих спутников, и все наблюдали, как айсберг постепенно удаляется. Позже они возобновили игру. Мы поинтересовались высотой айсберга. Одни утверждали, что его высота составляла сто футов, другие — шестьдесят; один из зрителей — инженер-механик, который вез в Америку макет карбюратора (под вечер он заполнял декларацию рядом со мной и спрашивал библиотечного стюарда, как задекларировать свое изобретение), — сказал: «У меня наметанный глаз; по-моему, высота айсберга составляла от восьмидесяти до девяноста футов». Мы согласились с его оценкой и стали строить догадки, что произошло с «Титаником». Мы пришли к выводу, что айсберг царапнул наш правый борт и капитан приказал остановиться из перестраховки; необходимо осмотреть корабль сверху донизу.

— По-моему, — сказал кто-то, — айсберг попортил новую краску, и капитану не хочется идти дальше, пока царапину не закрасят.

Мы посмеялись над такой заботой капитана о корабле. Бедный капитан Смит! К тому времени он уже наверняка прекрасно понимал, что случилось.

Один из игроков показал на свой стакан с виски, стоящий у локтя, и, развернувшись к зрителю, сказал:

— Пробегись по палубе и посмотри, не попал ли на борт лед; мне он не помешает.

Мы посмеялись над тем, что мы приняли за игру его фантазии — увы, она оказалась явью! В то время носовая часть палубы была покрыта льдом, который откололся после удара. Поняв, что больше ничего не узнаю, я вышел из курительного салона и вернулся к себе в каюту, где какое-то время снова читал. С горечью думаю я о том, что больше никогда не видел обитателей курительного салона. Почти все они были молодыми людьми; все строили надежды на новую жизнь в новом мире. Почти все были неженатыми. Умные и сильные, они обладали всеми задатками законопослушных граждан. Вскоре я услышал, что пассажиры выходят в коридор. Выглянув, я увидел нескольких человек, которые разговаривали со стюардом — в основном там были дамы в халатах; кто-то поднимался наверх. Я решил снова выйти на палубу, но, поскольку в халате было холодно, я надел поверх пижамы норфолкскую куртку и брюки и поднялся наверх. Теперь довольно много пассажиров стояли у ограждений и гуляли по палубе; все спрашивали, почему мы остановились, однако ничего определенного никто не говорил. Я пробыл на палубе несколько минут, быстро ходя туда-сюда, чтобы не замерзнуть, и время от времени глядя вниз, на море, как будто что-то могло объяснить причину остановки. Корабль снова двинулся вперед, очень медленно. Я заметил небольшую белую пену внизу у каждого борта. Думаю, мы все обрадовались такому зрелищу; движение казалось лучше, чем полная остановка. Вскоре я решил снова спуститься вниз. Переходя с правого борта на левый, чтобы спуститься в вестибюль, я увидел, как офицер забирается в последнюю шлюпку по левому борту — № 16 — и начинает сворачивать брезентовый чехол. Не помню, чтобы кто-то обратил на него внимание. Конечно, тогда никому и в голову не приходило, что экипаж готовится сажать пассажиров в шлюпки и спускать шлюпки на воду. Ни один из пассажиров не испытывал никакого дурного предчувствия, никто не был в панике или истерике; в конце концов, было бы странным, если бы такое произошло без каких-либо определенных доказательств опасности.

Стоя на пороге, я снова выглянул наружу и, к своему удивлению, заметил, что нос корабля наклонился к воде. Наклон, или дифферент, был небольшим; вряд ли кто-то его заметил. Во всяком случае, никто ничего не говорил. Когда я спускался, мои наблюдения подтвердились довольно необычным образом: у меня вдруг возникли проблемы с равновесием. Никак не удавалось спуститься с одной ступеньки на другую. Естественно, корабль накренился на нос, ступеньки накренились тоже, и спускаться стало труднее, хотя никакого наклона я не заметил; необычным было лишь нарушение равновесия.

На палубе D я встретил трех дам — по-моему, они все спаслись. Приятно вспоминать встречу с теми, кто спасся, после многочисленных встреч с теми, кто не выжил. Дамы стояли у двери своей каюты.

— Почему мы остановились? — спросили они.

— Мы остановились, — ответил я, — но теперь снова двигаемся вперед.

— Нет-нет! — ответила одна дама. — Я не чувствую двигателей, как обычно, и не слышу их. Слушайте!

Мы прислушались, но не услышали характерного гула. Так как я запомнил, что вибрация двигателей сильнее всего ощущалась в ванне, где она поднимается непосредственно от пола по металлическим бортам — мы настолько привыкли к ней, что лишь блаженно откидывали голову назад и наслаждались ванной, — я повел их по коридору в ванную комнату и попросил положить руки на край ванны; они успокоились, почувствовав вибрацию, и согласились с тем, что мы все же двигаемся вперед. Я оставил их и по пути к себе в каюту прошел мимо нескольких стюардов, которые находились в салоне. Один из них, тот самый библиотечный стюард, склонился над столом и что-то писал. Думаю, не погрешу против истины, если скажу: они понятия не имели о том, что произошло, и не испытывали никакой тревоги из-за остановки; все их поведение говорило о полнейшей уверенности в корабле и командовании.

Повернув к себе на лестницу (моя каюта была первой в коридоре), я увидел человека, стоявшего с другой стороны. Он завязывал галстук.

— Есть новости? — спросил он.

— Почти нет, — ответил я. — Мы медленно движемся вперед, и корабль чуть-чуть накренился на нос, но не думаю, что дело серьезное.

— Загляните в каюту и посмотрите на него! — со смехом предложил тот человек. — Он даже не проснулся.

Я заглянул в каюту. На верхней койке спиной ко мне лежал человек, закутанный в одеяла; я видел лишь его затылок.

— Почему он не встает? Он спит? — спросил я.

— Нет, — рассмеялся мой собеседник, — он говорит…

Но, прежде чем он успел договорить, мужчина на верхней койке проворчал:

— Вы не заставите меня вылезать из теплой постели и в полночь подниматься на холодную палубу! Нет, не такой я дурак!

Мы оба, смеясь, посоветовали ему все же встать, но он был уверен, что в своей каюте находится в безопасности и одеваться не нужно. Я оставил их и вернулся к себе в каюту. Надел нижнее белье, сел на диван и читал еще минут десять. Потом я услышал через открытую дверь наверху, как вверх и вниз ходят люди. Вдруг сверху послышался громкий крик:

— Всем пассажирам выйти на палубы в спасательных жилетах!

Я положил две книги, которые читал, в боковые карманы норфолкской куртки, взял спасательный жилет (как ни странно, перед тем как лечь спать, я зачем-то достал его из гардероба) и поднялся наверх, завязывая спасательный жилет. Помню, выходя из каюты, я увидел, как помощник казначея, стоявший на лестнице и собиравшийся подняться, шепчет стюарду и куда-то многозначительно указывает кивком. Тогда я, конечно, ничего не заподозрил, но не сомневался: он рассказывал, что на носу куски льда, и приказывал ему созвать всех пассажиров.

Поднявшись наверх с другими пассажирами — никто не бежал и не казался встревоженным, — мы встретили двух дам, которые спускались. Одна из них схватила меня за руку и воскликнула:

— Ах! У меня нет спасательного жилета; вы не спуститесь со мной ко мне в каюту и не поможете найти его?

Я вернулся с ними на палубу F — дама, которая ко мне обратилась, все время крепко держала меня за руку, вызвав у меня улыбку. В коридоре мы встретили стюарда; он отпер дверь ее каюты и отыскал спасательные жилеты. Снова поднявшись наверх, я прошел мимо окна казначея на палубе F и заметил, что внутри горит свет; на полпути к палубе Е я услышал тяжелый металлический лязг двери сейфа и поспешные шаги, которые удалялись по коридору в сторону кают первого класса. Я почти не сомневаюсь, что это был казначей, который забрал все ценности из своего сейфа и переносил их к казначею первого класса в надежде, что все ценности удастся спасти в одном месте. Вот почему выше я сказал: может быть, конверт с моими деньгами находится не в сейфе на дне океана; возможно, он лежит в куче где-нибудь на дне вместе со многими другими конвертами.

Поднявшись на верхнюю палубу, я увидел, что там собралось много людей. Кто-то был полностью одет, в пальто и накидках, подготовленный ко всему, что могло случиться; другие кое-как обмотались шарфами, когда их позвали. Они услышали приказ надеть спасательные жилеты, но не думали, что им придется по-настоящему переносить ночную стужу. К счастью, ветра не было, и холод не проникал под одежду; даже легкий ветерок, вызванный движением корабля, совершенно утих, так как двигатели снова остановились и «Титаник» мирно стоял на поверхности моря — неподвижно, даже не покачиваясь на волнах. Как мы вскоре заметили, море было спокойным, как какое-нибудь озеро, если не считать легкой зыби на поверхности воды, которая совершенно не действовала на огромный «Титаник». Стоя на палубе высоко над водой, которая лениво плескала в борта, и глядя вдаль — из-за темноты мне казалось, что я вижу дальше, чем на самом деле, — я испытал ощущение редкой безопасности. Корабль казался таким прочным и надежным, что мы как будто находились на большой скале посреди океана. И все же я заметил больше признаков надвигающейся катастрофы, чем в прошлый раз, когда я выходил на палубу. Во-первых, мы слышали рев и резкое шипение пара, который стравливали из котлов; из труб вырывались столбы дыма. Кроме того, оглушительный рев, мешавший разговаривать, одной своей силой внушал многим дурные предчувствия. Представьте, что двадцать локомотивов выпускают пар одновременно, и тогда вы получите некоторое представление о неприятных звуках, встретивших нас на верхней палубе.

Впрочем, чего-то подобного и следовало ожидать. Когда судно останавливается, из котлов выпускают пар. Поступок вполне логичный, ведь судно стоит на месте? Я ни разу не слышал, чтобы кто-то связывал рев стравливаемого пара с опасностью взрыва котлов. Наоборот, такая мера предосторожности была вызвана тем, что взрыв мог произойти, если судно уйдет под воду, а в котлах сохранится высокое давление. Возможно, сейчас я просто занимаюсь домыслами; некоторые пассажиры наверняка все хорошо понимали. Начиная с того времени, когда мы поднялись на палубу, и вплоть до спуска на воду шлюпки № 13 я почти не слышал разговоров. Думаю, здесь стоит упомянуть: никто не выказывал ни малейших признаков тревоги, не демонстрировал признаков паники или истерики. Никто не плакал от страха, не докучал офицерам и матросам, пытаясь выяснить, в чем дело, почему нам велели подняться на палубу и надеть спасательные жилеты и что нам делать после того, как мы подчинились приказу. Все стояли тихо и наблюдали за работой экипажа. Матросы и офицеры готовили шлюпки к спуску на воду; пассажиры не мешали им, но и помощь в то время не предлагали. Все как-то сразу поняли, что от нас нет никакого толку; мужчины и женщины тихо стояли на одном месте или ходили туда-сюда, ожидая распоряжений со стороны офицеров. Перед тем как я расскажу о том, что было дальше, о состоянии пассажиров в тот момент и о мотивах, побуждавших каждого действовать в данных обстоятельствах тем или иным образом, напомню, что тогда мы, пассажиры, еще почти ничего не знали. Люди склонны действовать и вырабатывать точки зрения на основе знакомства с окружающими их условиями. Мне кажется, что читатели лучше всего поймут некоторые на первый взгляд непостижимые вещи, если представят, что они сами в ту ночь стояли на палубе «Титаника». Так, многие не в состоянии понять, почему многие женщины отказывались покидать лайнер, отдельные пассажиры вернулись к себе в каюты и так далее; но, в конце концов, все сводится к той или иной точке зрения.

Итак, если читатель представит себя в толпе на палубе, во-первых, рекомендую совершенно забыть о том, что нам уже известно, а именно — что «Титаник» затонул. Это важное условие, поскольку невозможно до конца оценить происходившего в ту ночь, уже зная о величайшем в мире кораблекрушении. Многие пассажиры не испытывали никакого дурного предчувствия и не ждали катастрофы. Во многом поэтому они действовали так, а не иначе. Во-вторых, советую читателю отогнать все известные образы, нарисованные его фантазией или художником, то есть порожденные «предоставленными сведениями». Часть «предоставленных сведений» ошибочна; чаще всего подобные «факты» выражены словами. Ошибки во многом добавляют катастрофе драматизма. Однако лишний драматизм ни к чему. Происходящее было достаточно драматичным само по себе, в своей безыскусной простоте, и ни к чему искусственно раздувать происходившее тогда.

После такой мысленной коррекции читатель без труда представит себя в толпе на верхней палубе «Титаника». Напоминаю о тогдашних погодных условиях. Полный штиль; небо усыпано яркими звездами, однако ночь безлунная, поэтому света мало. Судно просто стоит на одном месте, ничто не указывает на катастрофу — не видно айсберга, не видно пробоин, через которые внутрь хлещет вода, ничего не разбито и не пропало, нет сигналов тревоги, нет паники, нет аврала — экипаж действует спокойно и размеренно. Никто не бегает, все только ходят; ничего не известно ни о характере происшествия, ни о размере повреждений, тем более о том, что через несколько часов огромный лайнер пойдет ко дну. Пассажиры не знают, сколько на судне спасательных шлюпок, плотов и других средств спасения жизни. Они видели шлюпки, но не знают, сколько человек вмещает каждая из них. Им неизвестно, есть ли неподалеку другие суда и придут ли они на помощь… Можно сказать, что никто не знал почти ничего. Думаю, офицеры намеренно не информировали пассажиров, и их решение сыграло во многом положительную роль. Нельзя забывать, что длина корабля составляла одну шестую часть мили. Пассажиры поднялись на три верхние палубы и стояли вдоль правого и левого бортов. Теперь читатели представят, как трудно было офицерам удерживать контроль над таким большим пространством, когда человек знал и видел лишь то, что происходит в непосредственной близости от него. Наверное, лучше всего подытожить происходившее следующими словами: после того как мы сели в шлюпки и отошли от «Титаника», нас бы нисколько не удивило, если бы вдруг стало известно, что все пассажиры спасены. Вот почему, после того как «Титаник» скрылся под водой, крики тонущих людей стали для нас как удар молнии. Я прекрасно понимаю, что ощущения и опыт многих выживших во многом отличаются от того, что описал я; одни все же кое-что знали, другие были опытными путешественниками и моряками и поэтому быстрее поняли, что нас ждет. И все же считаю, что вышеописанное дает довольно точное представление о состоянии большинства из тех, кто в ту ночь находился на палубах.

Пассажиры продолжали выходить из внутренних помещений на палубы. Помню, тогда я подумал: раз нам предстоит сесть в шлюпки, было бы неплохо вернуться в каюту и захватить деньги и теплую одежду. Заглянув в окно и увидев, как по лестнице поднимаются все новые люди, я решил, что не стану пробиваться «против течения» и создавать замешательство. Поэтому я остался на палубе.

Итак, примерно в 12:20 я стоял на верхней палубе, со стороны правого борта, и вместе с другими пассажирами наблюдал за тем, как экипаж готовит к спуску шлюпки № 9, 11, 13 и 15. Одни матросы прилаживали весла, другие проверяли лебедки, по которым спускали шлюпки; третьи прилаживали рычаги к шлюпбалкам. У нас на глазах поднимали рычаги, шлюпбалки разворачивались наружу, и шлюпки повисали за бортом. Затем по палубе первого класса прошел офицер и зычно, заглушая рев пара, крикнул: «Всем женщинам и детям спуститься на палубу ниже, всем мужчинам отойти от шлюпок!» Очевидно, в момент столкновения тот офицер отдыхал после вахты, поэтому он был легко одет; на шее у него был небрежно повязан белый шарф. Мужчины отошли, а женщины стали спускаться вниз, чтобы садиться в шлюпки со следующей палубы. Две женщины сначала отказывались покинуть мужей. Их пришлось убеждать и даже силой отрывать от мужчин. Затем их отправили вниз, на следующую палубу. Думаю, к тому времени, посмотрев, как шлюпки готовят к спуску, и особенно разделившись, мы все больше проникались сознанием неминуемой опасности. Однако общее настроение в толпе не изменилось; все были так же готовы подчиняться приказам и делать что нужно, как когда мы впервые поднялись на палубу. Я не хочу сказать, что все действия были продуманными до конца; в толпе находились обычные средние тевтонцы, которые с молоком матери впитали почтение к закону и порядку, а также к традициям, переданным многими поколениями предков; вот почему они вели себя именно так. Действия пассажиров в толпе были во многом безличными, инстинктивными, наследственными.

Однако если к тому времени кто-то еще не до конца понял, что «Титаник» в опасности, все сомнения на этот счет развеялись довольно быстро и драматично. Увидев вспышку и услышав характерное шипение, все развернулись к носовой части верхней палубы и увидели, как вверх, к мерцающим звездам, взмыла ракета. Она поднималась выше и выше, и все запрокинули головы, чтобы посмотреть на нее. Потом ракета взорвалась. Взрыв как будто расколол тихую ночь пополам. Мы увидели как будто салют или звездопад. Звездочки медленно опускались вниз и гасли одна за другой. В толпе послышались изумленные и испуганные возгласы: «Ракеты!» Всем известно, что сигнальные ракеты на море — признак бедствия. За первой ракетой вскоре последовала вторая, затем третья. Яркая, полная драматизма сцена как будто стала предвестницей последовавших ужасных событий. Представьте себе тихую ночь, затем внезапную вспышку на палубе, где стоит толпа одетых и полуодетых людей. Вспышки высвечивают огромные трубы и мачты… Можно сказать, что ракеты не только осветили лица, но и прояснили мысли послушной толпы. Первое было достигнуто благодаря яркому свету, второе помогло понять, что это означает. Все сразу поняли: мы терпим бедствие и просим помощи у всех, кто находится неподалеку.

Одни члены экипажа находились в шлюпках; другие матросы работали у лебедок. Шлюпки рывками спускались к палубе В. Женщинам и детям помогали перелезть или переносили через ограждения, и они рассаживались в шлюпках. По мере заполнения шлюпки по одной спускали на воду, начав с № 9, которая находилась ближе к носовой части палубы, и постепенно продвигаясь к корме, к шлюпке № 15. Мы наблюдали за посадкой со шлюпочной палубы. После того как оттуда спустили четыре шлюпки, ничто не загораживало нам обзор.

Примерно в то время, бродя по палубе, я увидел двух дам, которые подошли к ограждению, разделявшему палубы второго и первого классов. У перегородки стоял офицер и не давал пройти. «Можно ли нам пройти к шлюпкам?» — спросили они. «Нет, мадам, — вежливо ответил офицер, — ваши шлюпки внизу, на вашей палубе». — Он показал вниз, на то место, где им можно было спуститься. Дамы развернулись и направились к лестнице. Думаю, они сели в одну из шлюпок; времени у них было больше чем достаточно. Я упоминаю о происшествии, чтобы показать, что были, во всяком случае вначале, какие-то распоряжения — официальные или нет — по разделению пассажиров при посадке в шлюпки в зависимости от класса. Не знаю, какие именно распоряжения были отданы. Во всяком случае, я видел, что пассажирки второго класса не могли сесть в шлюпку с палубы первого класса, а пассажирам третьего класса разрешали проходить на палубу второго класса, что, несомненно, роковым образом повлияло на судьбу мужчин-пассажиров второго класса. Мои выводы подтверждает низкий процент спасенных.

Почти сразу после этого инцидента мужчинам, стоявшим у правого борта на верхней палубе, приказали перейти на левый борт. Не знаю, кто именно отдал такой приказ. Могу лишь предположить, что, поскольку шлюпки с № 10 по 16 спускали со шлюпочной палубы не так быстро, как те, что располагались с правого борта (в то время они еще находились на шлюпочной палубе), офицеры, возможно, решили, что женщинам лучше садиться в шлюпки с одной стороны, а мужчинам — с другой. Как бы там ни было, приказу тут же повиновались почти все мужчины, которые перешли на левый борт и стали наблюдать за подготовкой к спуску шлюпок, а по правому борту почти никого не осталось, кроме двух или трех мужчин, — не знаю почему. Лично я не мог бы найти причины, побудившей меня остаться там и не перейти к другому борту. Конечно, я ничего не планировал заранее, но убежден, что остался жив потому, что вел себя спокойно и терпеливо ждал, когда представится какая-то возможность спастись.

Вскоре после того, как мужчины перешли на левый борт, около 12:40, я увидел оркестранта. Виолончелист поднялся по внутренней лестнице и пробежал по опустевшей палубе вдоль правого борта, волоча за собой виолончель. Смычок царапал настил. По-моему, вскоре начал играть оркестр. Он играл примерно до 2 часов ночи. В ту ночь мы стали свидетелями многих беспримерных поступков, но самыми отважными оказались несколько человек, которые не переставали играть, когда «Титаник» все ниже и ниже опускался в воду, а море поднималось все выше и выше к тому месту, где стояли они. Музыка, которую они исполняли, стала их собственным реквиемом. Они заслужили право занять почетное место в свитках вечной славы.

Глядя вперед и вниз, мы видели на воде несколько шлюпок; они медленно и бесшумно отходили от лайнера и одна за одной исчезали в темноте; гребцы работали веслами. По палубе быстро прошел офицер в длинной шинели — по-моему, первый помощник Мэрдок. Судя по его поведению и выражению лица, он был сильно взволнован и вместе с тем настроен решительно и непоколебимо; посмотрев на шлюпки, он крикнул матросам: «На воду! Гребите к кормовым забортным трапам и ждите приказов!» — «Так точно, сэр!» — был ответ; офицер прошел мимо и направился на левый борт.

Почти сразу после того я услышал снизу крик: «Есть еще дамы?» Перегнувшись, я увидел, что на одном уровне с леерами палубы В висит шлюпка № 13. В ней находились матросы, несколько кочегаров, несколько пассажиров-мужчин, остальные дамы — последние составляли около половины от общего числа людей. Шлюпка была почти полна; ее вот-вот должны были спускать. Вопрос о дамах повторили еще дважды, но, очевидно, никого не нашли. Только тогда кто-то из экипажа поднял голову и встретился взглядом со мной. «Есть дамы на вашей палубе?» — спросил он. «Нет», — ответил я. «Тогда прыгайте!» Я сел на край палубы, свесив ноги, бросил в шлюпку халат (который до того машинально держал в руках), спрыгнул и попал в шлюпку рядом с кормой.

Поднявшись на ноги, я услышал крик: «Погодите, вот еще две дамы!» Пассажирок поспешно столкнули с палубы в шлюпку. Одна упала посередине, а вторая — рядом со мной, на корму. Потом они рассказывали, что их отправили с нижней палубе вместе с другими дамами; они поднимались на палубу В не по обычной внутренней, а по пожарной лестнице с металлическими перекладинами. Такие лестницы соединяли все палубы и в основном помогали матросам срезать путь. Наши дамы долго поднимались по пожарной лестнице, потому что одна из них — ее первую столкнули в шлюпку № 13, и она очутилась посередине — не привыкла к физическим упражнениям. Подъем по такой лестнице оказался для нее необычайно труден. Через несколько часов мы наблюдали за тем, как она с таким же огромным трудом карабкается по веревочной лестнице на «Карпатию».

После того как в шлюпку сбросили двух пассажирок, матрос закричал: «Спускайте!», но перед тем, как приказ исполнили, к борту подбежал мужчина с женой и младенцем; младенца передали даме, сидевшей на корме, мать очутилась посередине. Глава семейства прыгнул в шлюпку в последний момент, когда ее уже начали спускать. Море тогда находилось далеко внизу.

Глава 4

Погружение «Титаника», каким его видели из спасательной шлюпки

Вспоминая сейчас о спуске нашей шлюпки на воду, я поражаюсь, как, думаю, и все мои спутники, потому что в то время мы почти не думали о том, что происходит. Конечно, мы переживали огромное приключение; все волновались, когда шлюпку спускали вниз рывками, фут за футом, потому что канаты прилипали к блокам. Лебедки скрипели, а шлюпка была заполнена до отказа. Когда шлюпка наклонялась то носом, то кормой, наши гребцы и пассажиры кричали матросам наверху, требуя выровнять шлюпку. И все же мне кажется: в том, что мы благополучно спустимся на воду, никто не сомневался. Конечно, мы волновались, видя с одной стороны черный корпус корабля, а с другой — черную воду футах в семидесяти под нами; спускаясь, мы видели иллюминаторы кают и ярко освещенные салоны. Хорошо, что мы не испытывали дурных предчувствий, как некоторые офицеры. Они сомневались, выдержат ли механизмы нагруженную шлюпку, в которой сидели около шестидесяти человек. Однако сама шлюпка и механизмы были крепкими и новыми. Шлюпка не разломилась под нашей тяжестью. Правильно или нет было спускать с верхних палуб на воду шлюпки с полной загрузкой? Судя по всему, неправильно… По-моему, офицеры и экипаж заслуживают величайшей похвалы за то, как они благополучно спускали на воду одну шлюпку за другой. Дело может показаться совсем простым, если читать о таком в газете или книге, но любой моряк сразу понимает все возможные осложнения. Один опытный офицер рассказывал, как у него на глазах шлюпку спускали с палубы на учениях. В ней сидели только матросы, а не пассажиры, опытные моряки стояли на лебедке при свете дня, в штиль, когда корабль лежал в доке. Тем не менее шлюпка перевернулась, и экипаж полетел в море. Сравните описанные идеальные условия с теми, какие наблюдались в 12:45 в ночь с 14 на 15 апреля! Невозможно не сознавать: независимо от опыта и проведенных учений, члены экипажа выполняли свой долг, который требовал величайшей отдачи. Я не могу не испытывать глубочайшей признательности двум матросам, которые управляли лебедкой наверху и спускали нас в море; не думаю, что они спаслись.

Может быть, мы все ощущали необычность нашего расставания с «Титаником» отчасти из-за многочисленных происшествий; по сравнению с грандиозностью общей картины события, которые в обычной жизни потрясли бы нас до глубины души, казались мелкими и незначительными. Представьте себе: четыре дня мы шли по спокойному морю, без единого происшествия; многие уже предвкушали, как через сорок восемь часов ступят на берег, завершив великолепный вояж. И вдруг остановились двигатели, всех вызвали на палубу, пассажирам, одетым кое-как, в спешке, велели надеть спасательные жилеты… Потом мы увидели, как пускают ракеты. Началась посадка в шлюпки… Поэтому, когда нашу шлюпку спускали на воду, я не почувствовал почти ничего; спуск стал естественным завершением предыдущих событий, и мы постепенно привыкали решать задачи по мере их поступления. В то же время, если кто-то задается вопросом, как чувствует себя человек, которого спускают в шлюпке с высоты в семьдесят пять футов, представьте себе, что смотрите на землю с верхнего этажа высотного дома или небоскреба, а затем вас сажают в маленькую шлюпку, где уже находится шесть десятков человек. Пассажиров так много, что невозможно ни сидеть, ни двигаться, можно только стоять. И вот шлюпка спускается, то и дело дергаясь, пока матросы наверху управляют лебедкой. Должен признаться, ощущения не из приятных! Как же мы радовались спокойному морю! И «Титаник» стоял неподвижно, пока нас спускали на воду. Нам повезло: шлюпку не било о борт, что часто происходит в таких ситуациях. Не помню, чтобы нам пришлось отталкиваться от борта или выставлять наружу весла, чтобы нас не разбило о корпус.

На полпути кто-то из матросов крикнул: «Вода хлещет из выпускного отверстия конденсатора! Тяните быстрее, или нас зальет! Кто-нибудь, посмотрите внизу, под ногами, и найдите штифт, который освобождает тали. Как только мы коснемся воды, тяните!» Посмотрев за борт, я увидел мощную струю воды, которая вырывалась из отверстия чуть выше ватерлинии. Когда мы поравнялись с ней и вода ударила нам в борт, нас всех обдало брызгами. Все мы, насколько это возможно в плотной толпе, ощупывали доски вдоль бортов, понятия не имея, где находится штифт, — об этом не знал и никто из членов экипажа; они только знали, что он где-то должен быть. В результате мы так его и не нашли. И вот наконец днище шлюпки коснулось поверхности воды, но мы не могли отсоединиться от спускного механизма. Струя воды отталкивала нас, а огромный лайнер притягивал к себе, что, впрочем, почти не мешало. Вспоминая ту ночь, я понимаю, как нам повезло. Мы ведь могли коснуться воды одновременно с тем, как вода из отверстия ударила шлюпке в нос, а не посередине… Во всяком случае, под действием трех разнонаправленных сил нас несло параллельно корпусу «Титаника», прямо к тому месту, куда спускали шлюпку № 15. Задрав голову, мы увидели, что ее уже спускают с палубы В; должно быть, посадку в нее начали сразу после нас. Мы закричали: «Перестаньте спускать № 14!»[1] Экипаж и пассажиры верхней шлюпки, услышав наши крики и увидев, что мы находимся непосредственно под ними, закричали то же самое матросам на верхней палубе; но, очевидно, те не слышали, потому что верхняя шлюпка постепенно опускалась — двадцать футов, пятнадцать, десять… Мы с кочегаром на носу встали и дотронулись до ее днища, нависавшего над нашими головами, пытаясь оттолкнуться. Казалось, ничто не помешает второй шлюпке упасть на нас, но в тот миг еще один кочегар с ножом подскочил к талям, которые по-прежнему удерживали нас, крикнул: «Раз! Два!» — и обрезал канаты. В следующий миг мы вышли из-под шлюпки № 15, а ее днище коснулось воды в том месте, где только что стояли мы. Не знаю, как удалось обрезать носовые; наверное, таким же способом. Нас сразу же понесло прочь от «Титаника». Гребцы взялись за весла.

Думаю, выбравшись из-под шлюпки, которая грозила упасть нам на головы, мы все вздохнули с облегчением и благодарностью. Однако во время спуска никто не плакал; и никто из женщин не повышал голоса в страхе или истерике. Думаю, в ту ночь мы все многое поняли о природе страха. Оказалось, что встреча со страхом лицом к лицу не так страшна, как его ожидание.

Экипаж нашей шлюпки состоял из поваров и стюардов, первых, по-моему, было больше, их белые куртки были видны в темноте, когда они гребли. Сомневаюсь, чтобы кому-то из них приходилось грести до той ночи. Всю ночь их весла перекрещивались и ударялись друг о друга; если бы наша безопасность зависела от скорости или точности гребли, нам пришлось бы тяжело. С одного конца шлюпки на другой начали кричать, советуя, что делать, куда нам нужно плыть; мне показалось, что никто не знает, как действовать. Наконец мы спросили: «Кто у нас за старшего?», но ответа не последовало. Затем мы пришли к общему согласию и выбрали старшим того кочегара, который стоял на корме и управлял рулем. Он правил, определял курс, окликал другие шлюпки и поддерживал с ними связь. Правда, мы по-прежнему не знали, куда плыть и что делать. Наш план действий был простым: держаться рядом с другими шлюпками по мере возможности и ждать, пока нас подберут другие пароходы. Очевидно, перед тем как покинуть «Титаник», экипаж слышал о радиограммах, но на моей памяти никто не говорил, что нам удалось связаться с другими судами, кроме «Олимпика». Все уверяли, что «Олимпик» придет к нам на помощь. Кое-кто даже пытался определить расстояние, которое предстояло пройти «Олимпику». Произведя расчеты, мы пришли к выводу, что нас подберут примерно в два часа пополудни. Впрочем, «Олимпик» был не единственной нашей надеждой на спасение; мы все время озирались по сторонам, надеясь увидеть во мраке огни парохода. Мы думали: может быть, другие пароходы подойдут достаточно близко и увидят огни, которые горели на некоторых шлюпках. Почти никто не сомневался в том, что нас подберут на следующий день. Мы знали, что радиограммы передаются с корабля на корабль и, как сказал один кочегар: «Завтра к вечеру в море будет полно кораблей; они будут прочесывать океан и искать нас». Некоторые даже думали, что прежде «Олимпика» до нас дойдут быстроходные торпедоносцы. Однако «Олимпик» оставался самым быстроходным лайнером; еще восемь судов находилось в радиусе трехсот миль от нас.

Какое облегчение и какую благодарность испытали бы мы, узнав, как близка помощь и сколько кораблей получили наши послания и спешат к «Титанику»! Думаю, ничто не удивило нас больше, чем сознание, что много кораблей находилось достаточно близко и способно было спасти нас через несколько часов. Почти сразу же, покинув «Титаник», мы увидели впереди по правому борту огни и решили, что там корабль: два огня, один над другим, не были похожи на фонари какой-то из наших шлюпок. Мы даже какое-то время гребли в ту сторону, но огни потускнели и скрылись за горизонтом.

Однако я опережаю события; вначале мы ничего не знали. Мы во все глаза смотрели на «Титаник», который только что покинули. Отходя от него на веслах, мы все повернулись и смотрели на величественное судно, возвышавшееся над нашим суденышком. Мне не доводилось лицезреть более необычайного зрелища. Теперь я понимаю, сколь беден язык, не способный передать тем, кто там не был, подлинное впечатление от того, что мы видели.

И все же я попробую; вся картина настолько драматична, что, хотя невозможно передать словами подлинные масштабы корабля, стоявшего неподалеку, можно попытаться нарисовать хотя бы эскиз. Во-первых, погодные условия в ту ночь никак нельзя назвать обычными. Нас окружала красивейшая ночь; небо без единого облачка, мириады звезд — они сгрудились так тесно, что местами казались скорее огромными сверкающими пятнами света на черном фоне. В чистом воздухе, свободном от всяких газов, звезды сверкали в десять раз ярче. Они мерцали и переливались, и небо казалось декорацией, созданной для звезд, витриной, призванной продемонстрировать их чудесную красоту. Они казались так близко, и свет их стал так ярок, что фантазия подсказывала: звезды видят внизу красивый огромный лайнер, терпящий бедствие. И вот они усилили блеск, чтобы передать послания по черному куполу неба; они переговаривались друг с другом и рассказывали о беде, которая происходит в нижнем мире. Позже, когда «Титаник» скрылся под водой, а мы легли в дрейф и ждали рассвета, надеясь скоро увидеть огни корабля, я взглянул вверх, на идеальное небо, и понял, почему Шекспир написал красивые слова, которые он вкладывает в уста Лоренцо:

Сядь, Джессика. Взгляни, как небосвод

Весь выложен кружками золотыми;

И самый малый, если посмотреть,

Поет в своем движенье, точно ангел,

И вторит юнооким херувимам.

Гармония подобная живет

В бессмертных душах; но пока она

Земною, грязной оболочкой праха

Прикрыта грубо, мы ее не слышим[2].

В ту ночь казалось, будто мы слышим такую гармонию, слышим, как переговариваются между собой живые звезды. Полное отсутствие тумана вызвало необычайное зрелище — ничего подобного я раньше не видел. В том месте, где небо встречалось с морем, проходила четкая разграничительная линия, похожая на лезвие ножа. Вода и воздух не сливались постепенно, переходя, перетекая друг в друга. Они существовали раздельно, поэтому звезды, которые находились низко на небосклоне, рядом с четко очерченной линией воды, совершенно не теряли своего блеска. Благодаря вращению Земли край воды постепенно закрывал ту или иную звезду, и казалось, будто вода разрезает звезду пополам. Верхняя половина продолжала сиять, пока не скрывалась совершенно, и до последнего ярко светила на воде своими лучами.

В показаниях, данных следственному комитету сената США, капитан одного из кораблей, которые в ту ночь находились недалеко от нас, сказал: звезды на горизонте были такими необычайно яркими, что он был обманут и подумал, будто видит огни кораблей; он не помнил, чтобы раньше видел такую ночь. Те, кто находился на воде, согласятся с его утверждением; мы часто обманывались, и нам казалось, что мы видим огни корабля.

Кроме того, холод! Он тоже стал для нас чем-то новым; ни дуновения ветерка вокруг нас, когда мы стояли в шлюпке. Из-за постоянного холода все мы замерзли; нас окружал резкий, острый, ледяной неподвижный холод, который пришел из ниоткуда, но не отпускал нас ни на минуту. И все же больше всего поражала неподвижность — если можно представить, что «холод» неподвижен и тих.

Небо и холодный воздух находились наверху и вокруг нас. Внизу же была вода. И снова нечто необычное: поверхность океана напоминала нефтяное озеро; оно мягко покачивалось, и наша шлюпка то поднималась, то опускалась. Нам не нужно было разворачивать ее носом к волне; я часто видел, как она разворачивалась бортом, что при малейшем волнении имело бы роковые последствия, тем более что шлюпка была так загружена. Море гладко скользило под днищем; по-моему, мы не слышали шелеста волн, такой маслянистой казалась вода на вид. Один кочегар сказал, что провел на море двадцать шесть лет и ни разу не видел такой спокойной ночи; никто не стал с ним спорить. Такими же выразительными были слова другого: «Это напоминает мне какой-нибудь пикник, будь он проклят!» Именно так; происходящее действительно напоминало пикник на озере или на тихой реке вроде реки Кам или в речной заводи на Темзе.

Вот какими были небо, воздух и море, когда мы во все глаза смотрели на «Титаник», немного отойдя от него. Корабль стоял совершенно неподвижно; более того, вначале казалось, будто удар айсберга лишил его всех сил и корабль просто тихо отдыхает и постепенно погружается под воду, не пытаясь спастись, не ропща против такой несправедливости. Волны не раскачивали корабль; не было ветра, который мог бы завывать над палубами. Вначале самым сильным впечатлением для всех стали тишина, окутавшая лайнер, и медленное безразличие, с каким он погружался все глубже и глубже в море, как раненый зверь.

Один только корпус, видный с моря, снизу, внушал благоговение. Представьте себе корабль длиной почти в одну шестую мили, высотой в 75 футов до верхних палуб, с четырьмя громадными трубами, которые возвышались над палубами, и мачтами, которые возвышались над трубами; с сотней иллюминаторов, многочисленными салонами и другими помещениями, ярко освещенными, а вокруг него — крошечные шлюпки, заполненные теми, кто еще несколько часов назад ходил по палубам, читал в библиотеках и слушал музыку оркестра, пребывая в счастливом довольстве; теперь же они с изумлением взирали на громадную массу над ними и старались отгрести подальше, потому что корабль тонул.

Мне часто хотелось взглянуть на «Титаник» издали. Лишь за несколько часов до столкновения, за обедом я говорил соседу по столу, что непременно рассмотрю как следует корпус и пропорции, когда мы высадимся в Нью-Йорке.

Мне хотелось отойти подальше, чтобы увидеть весь корабль целиком, что было невозможно вблизи в Саутгемптоне. Конечно, тогда мне и в голову не приходило, что такая возможность представится так скоро — и так внезапно. Фон тоже отличался от того, что я себе представлял. Черный силуэт корабля на фоне неба подсвечивали звезды. Все трубы и мачты выглядели одинаково отчетливо; корпус был виден в тех местах, где наблюдались большие скопления звезд. Итак, по отдельности все было изумительно красивым: звездная ночь, красавец лайнер, яркие огни… Однако угол наклона лишал картину всякой красоты. Вода уже поднялась до освещенных иллюминаторов. Ряд за рядом они постепенно скрывались под водой. Огни «Титаника» должны были располагаться параллельно поверхности океана! Две линии никогда не должны были встретиться — и все же встретились. Помимо дифферента на нос, больше ничто не указывало на то, что корабль получил пробоины; ничто, кроме явного нарушения простой аксиомы: параллельные линии «никогда не пересекаются». Однако у нас на глазах «Титаник» погружался в воду носом вниз. Вскоре самые нижние иллюминаторы в носовой части очутились под водой, а иллюминаторы на корме поднялись выше обычной высоты. Мы гребли прочь от корабля в ночной тишине, надеясь и от всей души молясь, что корабль перестанет погружаться и, когда наступит рассвет, он останется в том же положении. Однако члены экипажа так не думали. Многие уверяют: офицеры и матросы были уверены, что корабль останется на плаву, даже после того, как стал известен масштаб повреждений. Некоторые из них, возможно, в самом деле так считали исходя из конструктивных особенностей лайнера. Знания придавали их словам дополнительный вес в споре с теми, кто считал, что корабль затонет. Во всяком случае, в нашей шлюпке кочегары никаких иллюзий не питали. Один из них — по-моему, тот, кто перерезал канаты, — рассказал, что заканчивал вахту в топке и уже предвкушал, как через четверть часа отдохнет (тем самым он подтвердил время столкновения в 23:45). Рядом с ним, на какой-то полочке над котлом стояла кастрюля с супом. Вдруг вся переборка вдавилась внутрь и ему на ноги хлынула вода. Он бросился к перегородке и успел перескочить на другую сторону перед тем, как водонепроницаемая перегородка опустилась у него за спиной, «как нож». Он пояснил, что перегородки «опускали с мостика». Он поднялся на палубу, но ему приказали снова идти вниз с другими. Исполняя приказ, они затушили огонь. После того можно было снова подняться на палубу. Судя по всему, бригада сразу же поняла масштаб повреждений. Наш кочегар мрачно добавил: «Сейчас бы мне тот горячий супчик не помешал» — и он был прав. По его словам, во время столкновения на нем были лишь тонкие штаны и фуфайка, ведь в топке было очень жарко. И хотя позже он надел сверху еще короткую куртку, зубы у него стучали от холода. Он скорчился на корме, под румпельной полкой, на которой стоял наш старший; там он пролежал всю ночь. Еще один кочегар набросил на него пальто; по-моему, большую часть пути он пребывал почти без сознания. Сидевшая рядом с ним дама, тепло одетая в несколько шуб, сняла с себя одну из них и набросила на него, но кочегар отказался, увидев, что многие женщины одеты недостаточно тепло. Потом шубу отдали девушке-ирландке с красивыми рыжеватыми волосами; она стояла неподалеку, опершись о планширь, и очень мерзла. Та же дама раздавала другие свои вещи — кому плед, кому меховое боа. Потом она со смехом вспоминала: перед тем как подняться на «Карпатию», люди, которым она давала свои вещи, начали их ей возвращать; но, поскольку, как и все остальные, она была в спасательном жилете, попросила не отдавать ей теплые вещи, пока она не поднимется на борт. Я так и не нашел свой халат, который заранее бросил в шлюпку; ночью один пассажир третьего класса нащупал его на полу и надел.

В такое время нелегко вспоминать, кто находился в шлюпке, потому что ночью невозможно было разглядеть что-либо дальше нескольких шагов, а когда наступил рассвет, мы тоже не смотрели друг на друга, так как искали корабль и следили за айсбергами. И все же, если мне не изменяет память, в нашей шлюпке не оказалось ни одного пассажира первого класса; три женщины, один младенец и двое мужчин из второго класса; остальные — пассажиры третьего класса, главным образом женщины, всего примерно тридцать пять пассажиров. Остальные, около двадцати пяти (возможно, больше) были членами экипажа и кочегарами. Рядом со мной всю ночь находилась группа из трех тепло одетых молодых шведок. Они прижимались друг к другу, чтобы согреться, и молчали; более того, они и потом говорили мало.

Один разговор, по-моему, стоит повторить; еще одно доказательство того, как тесен мир. Десятимесячного младенца, которого в последний миг спустили в шлюпку, взяла дама, сидевшая рядом со мной — та самая, которая делилась своими пледами и шубами. Мать нашла место посередине; в шлюпке было так тесно, что она не могла пробраться к ребенку, поэтому младенец безмятежно спал около часа на руках у незнакомой женщины. Потом он вдруг заплакал, и временная няня попросила меня:

— Пощупайте, пожалуйста, ножки — не высунулись ли они из одеяла? Я не очень хорошо разбираюсь в младенцах, но, думаю, что их ножки нужно держать в тепле.

Кое-как изогнувшись, я обнаружил, что ножки младенца действительно торчат из одеяла, и закутал их. Ребенок сразу же перестал плакать; очевидно, диагноз был поставлен верно! Узнав даму по голосу — было слишком темно, чтобы видеть лица, — как одну из моих визави за столом казначея, я спросил:

— «Вы же мисс…?

— Да, — ответила она, — а вы, должно быть, мистер Бизли; как любопытно, что мы очутились в одной и той же шлюпке!

Вспомнив, что она села на корабль в Квинстауне, я спросил:

— Вы знаете Клонмель? Письмо от моего большого друга, который там живет в…, доставили на борт в Квинстауне.

— Да, я там живу; и я ужинала у… перед тем, как поехать на корабль.

Как оказалось, она была знакома и с моим другом. Согласитесь, довольно неожиданно найти общих друзей в переполненной шлюпке, дрейфующей посреди океана в 2 часа ночи, в 1200 милях от места назначения!

Все время у нас на глазах «Титаник» все глубже и глубже погружался носом в воду; угол наклона все увеличивался по мере того, как поднимались огни кормовых иллюминаторов, а носовые огни уходили под воду. Всем стало ясно, что корабль недолго продержится на воде. Кочегар, которого мы назначили старшим, приказал грести изо всех сил. Такое решение обуславливалось двумя причинами: во-первых, тонущий корабль мог образовать воронку, которая засосала бы в себя шлюпки, стоящие слишком близко. Мы прекрасно знали, что наша шлюпка не в том состоянии, чтобы сражаться с большими волнами, тем более что она была переполненной и ею управляли неопытные гребцы. Во-вторых, из-за попадания воды в котлы мог произойти взрыв и обломки разлетелись бы довольно далеко. Однако, как оказалось, ничего из описанного не произошло.

Примерно в 2:15 мы отошли на милю или две от «Титаника». Человеку сухопутному трудно определять расстояния на море, но мы дрейфовали полтора часа, шлюпка была тяжело нагружена, гребцы были неопытными, и наш курс постоянно менялся; мы шли то на один огонь, то на другой, иногда ориентировались по звездам, а иногда — по свету от шлюпки с левого борта, которая отошла от «Титаника» в противоположную сторону и находилась почти у нас на горизонте; поэтому мы вряд ли отошли слишком далеко.

Примерно в это время вода добралась почти до бортовых иллюминаторов и капитанского мостика; казалось, до того, как корабль затонет, остались считаные минуты… гребцы положили весла, и все, кто находился в шлюпке, сидели неподвижно, глядя на корабль в абсолютном молчании — кроме тех, кто не мог смотреть и прятал лица на

плечах соседей… Пока мы, пораженные ужасом, смотрели на корабль, корма его приподнялась, очевидно вращаясь вокруг центра тяжести посередине. Затем корма встала вертикально и какое-то время оставалась в таком положении. Когда корма поднялась, огни, которые всю ночь горели не мигая, вдруг погасли, потом опять зажглись на миг и затем погасли уже окончательно. Затем послышался грохот, который многие, по моему мнению, ошибочно называют «взрывом». Мне всегда казалось, что грохот производили двигатели и оборудование, которые сорвались со своих мест и падали, ломая переборки и круша все на своем пути. Отчасти то был грохот, отчасти гул, отчасти треск. Я слышал и глухие удары. В то же время при взрыве мы бы слышали непрерывный рев. Все продолжалось несколько секунд, возможно, пятнадцать или двадцать, пока тяжелое оборудование падало вниз (к носу) корабля; по-моему, оно пробило обшивку и пошло на дно еще до того, как весь корабль затонул. Ничего подобного никто из нас раньше не слышал и вряд ли желает услышать снова. Грохот был оглушительным, ужасным, тем более ужасным, что доносился до нас по воде. Представьте, что с крыши дома сбрасывают все самые тяжелые предметы, какие только можно найти, и они падают, разбивая друг друга, лестницу и все на своем пути…

Есть несколько на первый взгляд похожих воспоминаний, в которых говорится о взрывах. В некоторых случаях даже утверждают, что обломки взлетали в воздух и корабль разломился пополам; но я думаю, что эти показания не выдержат тщательного анализа. Во-первых, пожаров на судне не было, а пар стравили за некоторое время перед тем, как корабль затонул. Еще и поэтому взрыв кажется весьма маловероятным. Затем, как только что говорилось, шум стал не внезапным и определенным, но продолжительным — больше похожим на раскаты грома. Скорее всего, когда «Титаник» встал вертикально кормой вверх, двигатели сорвались с мест и упали вниз, ломая переборки.

Не произошло и того, что зарисовано в некоторых американских и английских газетах, — будто корпус корабля разломился пополам и оба конца торчали над поверхностью воды. Я видел эти рисунки, когда плыл на «Карпатии», и сразу сказал: ничего общего с тем, что происходило в действительности.

Когда грохот утих, «Титаник» по-прежнему стоял прямо, как колонна; мы видели только корму, и она выдавалась на 150 футов на фоне звездного неба, нависая во мраке. В таком положении корабль продержался несколько минут — по-моему, целых пять минут, но, может быть, и меньше. Потом, вначале слегка опустившись под воду в кормовой части, он медленно заскользил вперед и погрузился наискосок; море сомкнулось над кораблем, и больше мы не видели красавец лайнер, на который сели за четыре дня до того в Саутгемптоне.

И вот на месте корабля, на котором так долго были сосредоточены все наши помыслы и на который мы смотрели все время, потому что он оставался единственным предметом, который стал для нас ориентиром в океане, — на месте «Титаника» расстилалась водная гладь. Она тянулась до бесконечности, до горизонта; ничто не указывало на то, что волны недавно сомкнулись над самым чудесным судном, когда-либо построенным руками человека. Звезды так же смотрели сверху вниз, и воздух был таким же холодным.

Оставшись посреди океана в маленькой шлюпке без «Титаника», мы почувствовали огромное одиночество. Не могу сказать, что мы испытывали большие неудобства (если не считать холода). Не грозила нам и опасность — ни о чем таком мы не думали; но «Титаника» больше не было.

Мы ждали, развернувшись носом к предполагаемой большой волне, о которой столько слышали от членов экипажа. Они уверяли, что воронка разверзнется на много миль, — но ее так и не было. Да, после «Титаника» не осталось ни волны, ни воронки. И все же после того, как лайнер погрузился на дно, началось то, о чем мы все хотели бы забыть. О таком не хочется вспоминать… После того как «Титаник» скрылся из виду, раздались крики — крики нескольких сотен человек, наших спутников, которые барахтались в ледяной воде.

Я бы охотно опустил все дальнейшие упоминания об этой части катастрофы, если бы не две причины, по которым не упомянуть их невозможно. Во-первых, того требует история. Во-вторых, крики тонущих были не только призывами о помощи из ледяного мрака — призывами о помощи, которую невозможно было оказать. Погибшие взывали ко всему миру, требуя в дальнейшем сделать невозможной такую ситуацию опасности и полной безнадежности. Крики умирающих были обращены к небесам; они требовали справедливости.

Должен признаться, мы были ошеломлены, когда волны сомкнулись над «Титаником» и раздались ужасные крики. Покидая корабль, мы ничего подобного не слышали. Кроме того, повторяю, никто из пассажиров не знал, сколько на «Титанике» спасательных шлюпок и плотов. Неизвестно, знали ли подробности члены экипажа. Даже если они что-то и знали, то не говорили пассажирам. Мы бы не удивились, узнав, что все спаслись на каких-нибудь спасательных средствах.

Иными словами, мы оказались совершенно не готовыми к тому, что услышали. Ужасные крики и стоны людей, барахтавшихся в спокойной ледяной воде, ввергли нас в оцепенение. Потом нам захотелось вернуться и спасти хотя бы кого-то из тонущих, но все понимали, что это невозможно. Наша шлюпка была переполнена; даже стоя, мы еле-еле умещались в ней. Попытка спасти кого-то окончилась бы тем, что мы перевернулись и утонули. Поэтому кочегар — наш старший — приказал гребцам налечь на весла и отойти дальше от криков. Кто-то предложил петь, чтобы не думать о том, что происходит вокруг; но нам не хватило духу петь в шлюпке в такое время.

Крики, громкие вначале, постепенно стихали, но ночь была ясной, морозной и тихой, вода гладкой, а звук далеко разносится по воде. К тому же на веслах мы прошли не такое большое расстояние. Мне показалось, что мы слышали последние крики минут через сорок после того, как затонул «Титаник». Спасательные пояса удерживали людей на поверхности, но они погибали от переохлаждения.

Думаю, в головы всем спасшимся, пока они сидели в шлюпках вокруг корабля, пришла одна и та же мысль: они пойдут на все, лишь бы предотвратить повторение подобного, сколько бы времени и сил ни отняла задача. Крики умирающих взывали не только к ним, но и ко всем, кто их знал. Нельзя допустить повторения подобного в будущем. Настоятельно необходимо, чтобы об этом позаботились все. Только представьте: еще несколько шлюпок, еще несколько простых плотов, сколоченных из досок — пустячное дело! — и многочисленных жертв можно было избежать. Мир не может себе позволить терять стольких людей. Если бы на «Титанике» было достаточно спасательных средств, они все остались бы с нами, в тысячах домов не оплакивали бы погибших, а мне не нужно было бы писать такие горькие слова.

Глава 5

Спасение

Все очевидцы сходятся в том, что «Титаник» затонул около 2:20; вскоре после того, как он скрылся из виду, часы в нашей шлюпке показывали 2:30. Позже мы сверили наши ощущения с пассажирами других шлюпок. Шлюпка № 15 находилась недалеко от нас. Кроме того, мы приближались еще к двум шлюпкам — по-моему, № 9 и № 11, но точно я не знаю. Конечно, мы не общались подробно и не видели лиц друг друга, но время от времени перекрикивались в темноте. Мы могли понять, что какая-то шлюпка приближается к нам или отходит от нас. Мы спрашивали, есть ли офицеры на соседних шлюпках, но их там не оказалось. За неимением какого-либо четкого плана действий мы медленно гребли вперед — точнее, туда, где, как мы считали, находился «перед», потому что именно в ту сторону был развернут нос «Титаника» перед тем, как корабль затонул. Теперь я понимаю, что мы, скорее всего, держали курс на северо-запад, потому что вскоре увидели по правому борту северное сияние. «Карпатия» подошла к нам с юга, мы увидели ее сзади на юго-востоке и, развернувшись, пошли к ней. Отойдя от «Титаника», шлюпки рассредоточились по океану веером; шлюпки с носовой части правого и левого бортов очутились впереди «Карпатии», а шлюпки, которые находились ближе к корме, — за ней. Вот почему шлюпкам с левого борта понадобилось столько времени, чтобы добраться до «Карпатии»: они подошли к кораблю только в 8:30 утра, хотя некоторые шлюпки с правого борта подошли к кораблю уже в 4:10. Некоторым шлюпкам с левого борта, чтобы подойти к «Карпатии», пришлось пересечь то место, где затонул «Титаник»; они пробирались через груды обломков.

Ни на одной из соседних с нами шлюпок не было фонарей; нам очень недоставало света. Мы не видели друг друга в темноте; мы не могли подать сигналы кораблям, которые могли на полной скорости спешить на помощь «Титанику» с любой стороны. Мы столько пережили, что казалось невозможным встретить еще одну угрозу: оказаться на пути судна, которое спешило нас спасать. Мы снова и снова ощупывали дно и борта шлюпки в поисках фонаря. Я нашел рундук под румпельной площадкой и вскрыл его, выломав доску, однако внутри ничего не оказалось, кроме оцинкованного воздухосборника, который поддерживал плавучесть шлюпки. Фонаря мы не нашли. Кроме того, мы искали пищу и воду, но ничего не нашли и пришли к выводу, что их тоже не было, но здесь мы ошибались. У меня есть письмо от второго помощника Лайтоллера, в котором он уверяет, что уже на «Карпатии» они с четвертым помощником Питменом осмотрели каждую шлюпку с «Титаника» и нашли в каждой галеты и воду. Правда, ночью нам не хотелось ни есть, ни пить; мы гадали, сколько времени придется ждать, прежде чем нас подберет «Олимпик». Повторяю, тогда мы решили, что нас спасут ближе к вечеру следующего дня.

Около 3 часов ночи мы заметили впереди справа слабое мерцание на небе и решили, что видим предвестники рассвета. Мы не знали точного времени, и всем не терпелось поскорее избавиться от мрака; нам хотелось поскорее увидеть тех, с кем рядом нам повезло спастись. Кроме того, с рассветом можно было не бояться, что нас переедет крупный корабль, который на всех парах идет нас спасать. Но нас ждало разочарование; слабый свет то усиливался, то снова угасал. Мерцание иногда прекращалось. Вдруг я понял, что мы видим северное сияние. Так оно и оказалось; вскоре вся северная половина неба осветилась наподобие веера; длинные узкие полосы тянулись к Полярной звезде. Я видел северное сияние примерно такой же яркости в Англии несколько лет назад и сразу же узнал его. Вздох разочарования прошел по шлюпке, когда мы поняли, что рассвет еще не наступил; но, хотя мы еще того не знали, день приготовил нам еще кое-что. Всю ночь мы жадно наблюдали за горизонтом, выискивая огни парохода. Кочегар, наш старший — мы называли его «капитаном», — сказал, что вначале покажется одиночный огонь на горизонте, мачтовый огонь, за которым вскоре последует второй, ниже, на палубе; если два огня останутся вертикальными и расстояние между ними будет увеличиваться по мере того, как огни будут приближаться, значит, можно не сомневаться в том, что перед нами пароход. Сколько раз мы видели на горизонте огни! Потом оказывалось, что это звезды восходят над горизонтом. «Огни» появлялись в каждой четверти. За некоторыми приходилось долго наблюдать, прежде чем мы понимали, что зрение нас обманывает. Иногда мы принимали за огни корабля фонари на некоторых шлюпках. Впрочем, фонари мы распознавали без труда, так как они покачивались совсем недалеко от нас. Не раз огни порождали надежду, которая вскоре исчезала. Однажды мы увидели по левому борту два огня, расположенные близко друг к другу, и решили, что наконец-то видим наш двойной свет; но, вглядевшись в разделявшие нас мили, мы заметили, как огни постепенно расходятся. Стало ясно, что мы видим фонари двух шлюпок на разных расстояниях от нас; они стояли рядом, одна за другой. Вероятно, то были шлюпки, спущенные на воду с носовой части по левому борту. На следующее утро им пришлось возвращаться на много миль и проходить место гибели «Титаника».

Невзирая на наши надежды и разочарования, отсутствие света, воды и пищи (как мы считали) и лютый холод, неправильно было бы утверждать, что мы были несчастны в те ранние утренние часы. Единственную угрозу представлял холод, окутавший нас, как одежда, да и его мы могли сдерживать, стараясь не думать о нем. Кроме того, мы прижимались друг к другу и осторожно топали ногами, чтобы согреться. Не знаю случая, чтобы кто-то из нашей шлюпки простудился и заболел — даже тот легко одетый кочегар совсем не пострадал. Считаю, нам было за что благодарить судьбу; поэтому временные неудобства в виде холода, переполненной шлюпки, темноты и еще сотни вещей, которые в обычных условиях мы сочли бы неприятностями, стали несущественными. Спокойное море, красивая ночь (как она отличалась от двух последующих ночей, когда вспышки молний и раскаты грома нарушали сон многих на борту «Карпатии»!). Но главное — мы сознавали, что находимся в шлюпке, в то время как многие наши спутники-пассажиры и члены экипажа остались в ледяной воде. Их крики давно стихли. Тогда нашим главным ощущением была благодарность. Вскоре у нас появилось гораздо больше поводов для того, чтобы испытывать благодарность. Около 3:30 утра кто-то на носу привлек наше внимание к слабому мерцанию на юго-востоке. Все быстро развернулись в ту сторону. На горизонте сверкнула далекая вспышка, похожая на прожектор военного корабля; потом послышался глухой удар, как будто вдали выстрелили из пушек, и свет снова погас. Кочегар, который всю ночь пролежал под румпельной площадкой, вдруг сел, как будто очнулся ото сна; на плечах его висело пальто. Я отчетливо вижу его перед своим мысленным взором. Он смотрел туда, откуда донесся звук, и услышал, как он кричит: «Стреляют из пушки!» Однако это была не пушка; с «Карпатии» запустили ракету, о чем мы, впрочем, узнали лишь позже. Зато мы поняли, что какой-то корабль находится недалеко, спешит к нам на помощь и подает нам сигнал, предупреждая о своем скором прибытии.

Напрягая зрение, мы не сводили взглядов с горизонта и напряженно вслушивались. Мы ждали в полной тишине. Вскоре вдали, в том месте, где мы видели вспышку, появился одинокий огонь, а вскоре и второй под ним. Через несколько минут оба огня приблизились и оставались рядом! Вспомнив, сколько раз мы обманывались прежде, мы и выждали еще немного, прежде чем позволили себе признать, что мы спасены. Огни стремительно приближались; так быстро, что казалось, прошло лишь несколько минут (хотя на самом деле прошло гораздо больше времени), прежде чем они засияли высоко над горизонтом. Мы не знали, что за судно плывет к нам на помощь, однако сразу поняли, что оно идет быстро. Мы стали искать бумагу, тряпки — что угодно, способное гореть. В случае необходимости мы были готовы поджечь даже наши куртки. Факел поспешно соорудили из писем, найденных в чьем-то кармане; мы зажгли факел, и его высоко держал кочегар, стоявший на рулевой платформе. Искры летели в лица сидевших рядом; факел освещал участки океана, и на фоне черной, маслянистой воды я впервые разглядел айсберг, огромную гору, вроде той, из-за которой случилась страшная катастрофа. Вначале нам попадались небольшие куски льда, размерами не больше кулака. Льдины подскакивали на воде, не причиняя никакого вреда, а затем снова скрывались во тьме, когда кочегар швырял за борт обгоревшие остатки бумаги. Но хотя мы того не знали, опасность того, что корабль нас раздавит, нам уже не грозила. Во-первых, на «Карпатии» издали заметили шлюпку, на которой всю ночь горел зеленый огонь, и поняли, где примерно нас искать. Во-вторых, «Карпатии» пришлось остановиться по очень важной причине, которая приведена в судовом журнале: «Всю ночь шли полным ходом; остановились в 4 утра, так как впереди по курсу находился айсберг».

После того как наш самодельный факел догорел и нас вновь окружила тьма, мы увидели, как судовые огни остановились и то поднимаются, то опускаются. Все вздохнули с облегчением. Стало ясно, что нам не придется поспешно отворачивать от корабля и бояться, что он нас не заметит, переедет нас или нас перевернет от образовавшейся волны. Мы ждали; корабль медленно развернулся, и мы увидели большой пароход с освещенными иллюминаторами. Думаю, увидев яркий свет, мы испытали огромное облегчение — зрелища чудеснее мы никогда не увидим. Оно означало спасение; вот что поразило всех нас. Мы думали, что нас спасут ближе к вечеру, и вот прошло лишь несколько часов после того, как затонул «Титаник», еще не рассвело окончательно — и нас скоро возьмут на борт! Все казалось слишком хорошим для того, чтобы быть правдой; по-моему, глаза наполнились слезами не только у женщин, но и у мужчин, когда они снова увидели над водой ровные ряды освещенных иллюминаторов. В шлюпке послышались прочувствованные восклицания: «Слава Богу!» Гребцы кое-как развернулись, и мы пошли к пароходу; наш капитан велел запевать «Гребите к берегу, ребята!». Экипаж подхватил дрожащими голосами; пассажиры вторили, но я думаю, нам удалось спеть всего один куплет. Было еще слишком рано, от волнения и благодарности у нас срывались голоса. Вскоре, сообразив, что с песней не очень получается, мы попробовали кричать, что пошло лучше. Было гораздо легче выражать свои чувства радостными криками; мотив и слова — необязательные составляющие для приветственного крика.

И сейчас, вспоминая о том, как мы радовались скорому спасению, я хочу назвать имя, достойное высшей признательности: Маркони. Жаль, что его не было с нами и он не слышал, как пассажиры шлюпки благодарили его за чудесное изобретение, сэкономившее нам много часов, а может быть, и много дней блуждания по штормовому, холодному океану. Надеюсь, наша благодарность была достаточно пылкой и яркой, и кое-что передалось изобретателю по открытым им радиоволнам.

Другие шлюпки с «Титаника» тоже направлялись к «Карпатии»; мы слышали их крики и приветствия. Наши гребцы старались изо всех сил. Все шлюпки состязались друг с другом, стараясь первыми прийти к цели. Мы подошли к «Карпатии» восьмыми или девятыми. Во-первых, наша шлюпка была загружена до предела, и, во-вторых, по пути нам пришлось обходить огромный айсберг.

Тогда, словно дополняя нашу радость, наступил рассвет. Сначала на востоке появилось красивое, приглушенное мерцание, затем из-за линии горизонта осторожно выплыло мягкое золотистое свечение, как будто старалось, чтобы его не заметили. Постепенно свечение все больше распространялось над морем — так тихо, как будто хотело, чтобы мы поверили, что оно находилось там все время, просто мы его не замечали. Постепенно небо окрасилось в бледно-розовый цвет. Вдали на горизонте и близко к нему появились тончайшие кудрявые облака; с каждой секундой они все больше розовели. Медленно тускнели и гасли звезды — все, кроме одной, которая еще долго оставалась на небе после того, как остальные скрылись за горизонтом. Рядом с нею показался бледный полумесяц; его рожки были повернуты к северу.

С рассветом поднялся легкий западный ветер; первый порыв, какой мы ощутили после того, как на «Титанике» остановились двигатели. Через несколько часов — около 8 утра, когда к «Карпатии» подошли последние шлюпки, — ветер усилился, взбил барашки на волнах. Последней шлюпке, нагруженной людьми, пришлось нелегко, прежде чем она добралась до парохода. Один офицер потом заметил, что еще час — и та шлюпка бы перевернулась. Ветер долго не давал ей подойти к борту парохода.

Мы уже слышали, как капитан громко отдает приказы экипажу. Наши гребцы налегли на весла. Они изо всех сил старались не отстать от других шлюпок. Наш старшина подбадривал их и всех нас:

— Смотрите — молодой месяц! Позвените денежками, ребята, если, конечно, они у вас есть!

Мы добродушно посмеялись над ним за суеверие в такое время — радостно было снова смеяться. Наш старшина, впрочем, тут же показал, что не суеверен, добавив:

— Что ж, я больше никогда не скажу, что тринадцать — несчастливое число. Шлюпка номер тринадцать — наш лучший друг!

В самом деле, если и были среди нас люди, с подозрением относящиеся к числу 13, уверен, что они согласились с нашим старшиной и больше никогда не будут придавать значения таким глупым поверьям. Нельзя забывать, что шлюпка № 13 с «Титаника» увезла с тонущего корабля много народу и всю ночь мы провели в таком удобстве, что на нас не упало ни капли воды. На шлюпке № 13 мы благополучно добрались до «Карпатии», и пассажиры поднялись на борт без единого несчастного случая. После того, что мы пережили, думаю, никто уже не будет бояться садиться тринадцатым за стол или жить в доме № 13, не слушая тех, кто советует «не искушать судьбу».

Когда мы смотрели на «Карпатию» в предрассветные часы, нам показалось, что невдалеке от нее находятся два судна с поднятыми парусами. Мы решили, что видим рыболовецкие суда возле Ньюфаундлендской банки. Они увидели, что «Карпатия» остановилась, и выжидали на тот случай, если «Карпатии» понадобится помощь. Но через несколько минут на них упал свет и мы поняли, что видим огромные айсберги, такие высокие, что напоминали корабли. Взошедшее солнце окрасило их поверхность в розовый цвет. Ужасные великаны, похожие на тот, из-за которого затонул «Титаник», зловеще возвышались над морем, словно зазубренные каменные скалы. Дух захватывало от их дикой, поистине страшной красоты! Позже, когда солнце высоко поднялось над горизонтом, айсберги засверкали и стали переливаться в его лучах; мертвенно-белые, они как будто состояли не из полупрозрачного льда, а из замерзшего снега.

После того как окончательно рассвело, мы увидели еще один айсберг. Он находился почти прямо по курсу между нашей шлюпкой и «Карпатией». Через несколько минут мы увидели еще один, по левому борту корабля, и другие, на юге и западе. Повсюду, куда ни посмотри, высились айсберги. Все они отличались формой, размерами и окраской, в зависимости от того, проходили их солнечные лучи насквозь или преломлялись от их поверхности — прямо или под углом.

Мы подошли ближе и вскоре различили полоски на трубе. По их цвету члены экипажа установили, что пароход принадлежит компании «Кунард». Несколько шлюпок уже подошли к «Карпатии»; мы видели, как пассажиры карабкаются наверх по веревочным лестницам. Нам пришлось обходить айсберг и повернуть на юг; мы понимали, что подводная часть айсберга гораздо больше надводной и, возможно, со всех сторон имеются широкие выступы. Едва ли широкие выступы находились настолько близко к поверхности, чтобы повредить нашу маленькую шлюпку, и все же мы не собирались рисковать ради выигрыша нескольких минут, когда спасение было совсем рядом.

Обойдя айсберг, мы сумели прочесть название парохода — «Карпатия». Оно вечно останется в нашей памяти или в наших сердцах. Встретив когда-нибудь название в отгрузочных ведомостях — как я уже видел, когда «Карпатия» вышла из Генуи, отправляясь в обратный рейс, — мы непременно вспомним, как над горизонтом в темноте показались огни, пароход развернулся и мы увидели ярко освещенные иллюминаторы. Мы вспомним и тот миг, когда прочли название… Каждый из нас будет много раз заново переживать сцену спасения и чувствовать то же волнение и ту же благодарность за все, что «Карпатия» подарила нам в ту ночь.

Мы подошли к «Карпатии» около 4:30 и причалили к левому борту, защищенные от волн корпусом судна. Нам помогли пришвартоваться. Женщины первыми поднялись на борт по веревочным лестницам; им на плечи набрасывали страховочную петлю. За женщинами на борт поднимались пассажиры-мужчины, и последними — члены экипажа. Младенца подняли в мешке с завязанной горловиной; ребенок совсем не пострадал от ночного холода. Нас переполняла невыразимая благодарность, когда мы снова ощутили под ногами прочную палубу корабля.

Глава 6

Погружение «Титаника», как его видели с палубы

Две предыдущих главы в большой степени передают впечатления всего одного очевидца и повествуют о спасении всего одной шлюпки с «Титаника». Возвращаясь к «Титанику», я попробую воссоздать более общий и полный отчет по впечатлениям многих людей, которые находились в разных местах корабля. Значительную часть таких рассказов автор услышал непосредственно от выживших, на борту «Карпатии» и позже, но некоторые воспоминания взяты из других источников, заслуживающих доверия не менее сведений из первых уст. Тщательно изучив многие репортажи, якобы основанные на показаниях очевидцев, я выяснил, что они не являются подлинными. Поэтому мне пришлось их отвергнуть. Даже воспоминания некоторых очевидцев иногда пришлось исключить, так как они не соответствовали словам надежных свидетелей или разумным выводам, которые можно считать доказанными в тех или иных обстоятельствах. К последней категории относятся сообщения о взрывах перед тем, как «Титаник» затонул, о том, что корпус корабля разломился пополам, о самоубийстве офицеров. Кстати, важно отметить, что «Титаник» затонул, направляясь на юг. Его курс был выверен в соответствии с ледовыми предупреждениями и считался безопасным в обычных условиях в такое время года; точнее, лайнер шел в шестнадцати милях южнее обычного летнего маршрута, предписанного всеми судоходными компаниями с января по август.

Может быть, подлинную историю катастрофы следует начать с вечера воскресенья, когда на «Титанике» получили радиограммы («маркониграммы») с шедших впереди судов. «Титаник» предупреждали о наличии айсбергов. В связи с этим стоит отметить значительное понижение температуры. На него, а также на очень низкую температуру воды обратили внимание все вечером того дня. Как правило, подобные явления сигнализируют о приближении к области распространения айсбергов. Сейчас многие осуждают капитана и офицеров «Титаника» за то, что они не уделили должного внимания изменению климатических условий; но в данном вопросе требуется осторожность. Сейчас не приходится сомневаться в том, что наблюдаемая низкая температура почти неизбежно ведет к встрече с айсбергами и ледяными полями, но опытные моряки знают, что температура понижается не только из-за приближения айсбергов. У побережья Ньюфаундленда проходит холодное Лабрадорское течение; отчасти оно пересекается с путями следования трансатлантических лайнеров, но не всегда несет с собой айсберги и ледяные поля. Поэтому понижение температуры морской воды и воздуха вовсе не служат убедительными доказательствами близости айсбергов. Вместе с тем одиночный айсберг, оторвавшийся на много миль от своих собратьев, способен потопить корабль, но явно не вызвал бы резкого понижения температуры воздуха или воды. Далее, когда Лабрадорское течение встречается с теплым Гольфстримом, который проходит от Мексиканского залива до Европы, теплое и холодное течения не всегда смешиваются или текут бок о бок или одно поверх другого, зато часто переплетаются, как пальцы на двух сомкнутых руках. Когда судно проходит этот регион, термометр способен резко менять показания в пределах нескольких миль: 34, 58, 35, 59 градусов по Фаренгейту и т. д.

Нет ничего удивительного в том, что моряки привыкли мало полагаться на температурные условия и не считают их надежным показателем вероятности встречи с айсбергами на своем пути. Один опытный моряк говорил мне: нет ничего труднее, чем определить присутствие айсбергов. Веским подтверждением его слов служат официальные лоции, выпущенные Гидрографическим департаментом Адмиралтейства: «Морякам не следует считать любое понижение температуры морской воды или воздуха предупреждением о приближении айсбергов. Иногда вблизи айсбергов температура действительно падала, но чаще никакого понижения не наблюдалось».

Зато ледовые предупреждения со стороны других судов, в том числе те, где приведены координаты айсбергов, — дело совершенно другое. Помню свое потрясение, когда узнал о таких радиограммах на «Карпатии». Слухи о них поползли с утра среды; во второй половине дня мы услышали официальное подтверждение. О том же сказал один из офицеров «Титаника», отвечая на прямо поставленный вопрос. Никогда не забуду всепоглощающего ощущения безнадежности, которое накрыло некоторых из нас, когда мы узнали о точном содержании радиограмм. Значит, столкновение вовсе не было неизбежным, как мы полагали до того, и «Титаник» не очутился в районе, изобилующем айсбергами, встречи с которыми не способен избежать даже самый опытный моряк, совершенно неожиданно! Великолепный «Титаник», раненный так тяжело, что не сумел оправиться, крики тонущих, которые по-прежнему раздаются в наших ушах, и тысячи домов, в которых оплакивают погибших, — ничего этого могло и не быть!

Думаю, что не преувеличу, сказав: люди, пережившие столкновение, спасшиеся и впоследствии ставшие свидетелями душераздирающих сцен на причале в Нью-Йорке, испытали настоящее потрясение. Мы, в том числе и я, буквально лишились дара речи. Из разговоров с другими выжившими знаю, что известие произвело на них такое же оглушительное впечатление.

Думаю, однако, что позже, подробнее узнав о принципах трансатлантического судоходства, мы изменили свое мнение по данному вопросу. Наверное, вопрос, кто виноват в том, что предупреждения остались без внимания, лучше рассмотреть в следующей главе. Одно из таких предупреждений капитан Смит передал Б. Исмею в 17:00. Позже, в 19:00, Исмей вернул радиограмму капитану и, когда тот спросил, как поступить, ответил, что предупреждение следует передать к сведению офицеров. В результате офицерам приказали следить за айсбергами. Так и поступал второй помощник Лайтоллер, пока его в 22:00 не сменил первый помощник Мэрдок, которому он передал соответствующее распоряжение. Во время вахты Лайтоллера, около 21:00, к нему на мостике присоединился капитан. По словам Лайтоллера, они обсуждали «время, когда мы подойдем в район скопления айсбергов, и как нам разглядеть их; мы вспоминали приметы, которые указывают на приближение айсбергов». Судя по всему, другие офицеры также обсуждали между собой вопрос о близости айсбергов. Лайтоллер заметил, что, по его мнению, они подходят к тому району, где, по сообщениям с других кораблей, во время его вахты замечали айсберги. Соответствующие распоряжения получили и дозорные, но айсберг заметили лишь за несколько минут до столкновения, когда впередсмотрящий трижды позвонил в колокол — обычный сигнал из «вороньего гнезда», когда препятствие находится прямо по курсу.

По телефону он сообщил на мостик о близости айсберга, но Мэрдок уже приказал рулевому Хитченсу, стоявшему у штурвала: «Право руля!» Корабль отвернул от айсберга. Но при той скорости, с какой двигался «Титаник», было уже поздно, ведь длина лайнера составляла одну шестую мили! Даже если бы айсберг заметили за полмили, сомнительно, чтобы какая-то часть огромного корпуса была не задета. Кроме того, в высшей степени маловероятно, чтобы впередсмотрящий заметил айсберг в полумиле в тех условиях, какие наблюдались в ту ночь, даже с биноклем. Сама ровная, гладкая поверхность воды затрудняла возможность обнаружения айсберга. В обычных условиях плеск волн об основание айсберга и белая пена были бы видны издалека, задолго до самого айсберга; но в ту ночь спокойное, маслянистое море тихо огибало смертельно опасное чудовище и никак не выдавало его присутствия.

Более того, почти не приходится сомневаться в том, что «воронье гнездо» — не лучшее место для наблюдения за айсбергами. Общеизвестно, что айсберги в большой степени принимают цвет своего окружения; сверху, под большим углом, на фоне черного гладкого моря айсберг оставался практически невидимым, пока «Титаник» не подошел к нему почти вплотную. Большое впечатление на меня произвели слова знаменитого исследователя сэра Эрнеста Шеклтона о его способе обнаружения айсбергов. Он рекомендовал разместить дозорного как можно ниже и ближе к ватерлинии. Я сразу вспомнил, как мы наблюдали за ярко освещенным «Титаником». Он стоял вертикально, напоминая, по словам одного очевидца, «громадный черный палец». Мы видели корабль только потому, что он чернел на фоне неба. Небо — гораздо более удачный фон, чем черная морская вода, в которой трудно разглядеть громадный айсберг. «Титаник» задел айсберг по касательной. Хотя сам удар оказался на удивление легким — настолько легким, что многие пассажиры вообще ничего не заметили, — подводная часть айсберга вспорола правый борт в самой хрупкой части его «анатомии» — ближе к днищу. В самых подробных отчетах говорится, что пробоины шли примерно от области под фок-мачтой и тянулись до самой кормы, причем основная сила удара пришлась на пластины обшивки в носовой части. Во время удара либо пострадали оба днища, либо лишь один слой. Отрываясь, пластины вспарывали внутреннюю «оболочку». Судя по тому, что «Титаник» затонул носом вниз, скорее всего, от удара пострадали лишь оба слоя на носу, а на корме пробоины были лишь во внешнем слое. После столкновения Мэрдок сразу же приказал: «Полный назад!», а потом остановил корабль, и айсберг проплыл к корме. Хотя благодаря огромной массе судна удар почти не ощущался, сила его была такова, что от айсберга откололось огромное количество льда: кусками льда была покрыта носовая часть палубы.

После удара капитан Смит выбежал из своей каюты на мостик; в ответ на его встревоженные расспросы Мэрдок сообщил, что корабль столкнулся с айсбергом. Немедленно закрыли водонепроницаемые перегородки. На палубу вышли офицеры, разбуженные столкновением. Одни поднялись на мостик; другие, не знавшие о масштабе повреждений, не видели необходимости выходить из кают. Капитан Смит сразу же послал вниз плотника, чтобы тот осмотрел корабль. Четвертого помощника Воксхолла он отправил в третий класс, чтобы тот оценил степень ущерба. Последний доложил, что положение очень опасно. Далее Смит отправил Воксхолла в почтовое отделение. Там сразу стало ясно, насколько велика опасность. Мешки с почтой плавали по салону; вода стремительно прибывала. Узнав о происходящем, капитан тут же приказал готовить спасательные шлюпки к спуску. Воксхолл пошел в штурманскую рубку, чтобы определить координаты судна. Их он затем сообщил радистам для передачи всем находящимся поблизости кораблям, способным прийти на помощь.

К тому времени капитан получал сообщения о повреждениях из разных частей лайнера: от старшего механика, от конструктора Эндрюса. Кроме того, на палубу вдруг поднялась группа кочегаров. Они бросились наверх, когда вода хлынула в котельные и угольные бункеры. Им немедленно приказали спускаться и исполнять свой долг. Поняв, что «Титанику» требуется срочная помощь, капитан лично отправился в радиорубку и приказал радистам наладить связь со всеми кораблями, с какими только можно, и передать, чтобы они шли быстрее. Второй радист Брайд спал. О столкновении он узнал от своего напарника, старшего радиста Филлипса. Тот сообщил ему, что «Титаник» ударил айсберг. Радисты вначале рассылали привычный код CQD, что означало: CQ — «внимание всем радиостанциям», a D — «бедствие». Они передавали координаты судна, широту и долготу. Позже они решили рассылать сигнал SOS, новый принятый международный сигнал; он представляет собой случайно выбранное сочетание букв.

Вскоре после столкновения капитан и старший механик доложили о столкновении мистеру Исмею. Одевшись и поднявшись на палубу, он переговорил с некоторыми офицерами, еще не до конца уяснившими тяжелый характер повреждений. К тому времени все имевшие отношение к навигации и командованию уже наверняка понимали, как важно воспользоваться всеми известными им способами спасения, причем безотлагательно. Едва ли они с самого начала считали, что «Титаник» затонет так скоро; но, вероятно, по мере того как поступали новые доклады о состоянии судна, поняли, что лайнер продержится не более нескольких часов. Вместе с тем есть доказательства, что некоторые офицеры, отвечавшие за эвакуацию пассажиров, считали, что посадка в шлюпки — просто мера предосторожности и с рассветом все вернутся на судно. Конечно, едва узнав о столкновении, офицеры не до конца осознавали, что произошло. Один офицер даже вернулся в свою каюту, а еще один в ответ на расспросы стюарда посоветовал тому ложиться спать, так как никакой опасности нет.

Итак, скомандовали: «Всем пассажирам выйти на палубу в спасательных жилетах». Во исполнение приказа толпа поспешно одетых или полуодетых людей начала собираться на палубах соответственно классам билетов (кроме пассажиров третьего класса, которым можно было подниматься на другие палубы). Спасательные жилеты завязывали поверх одежды. В одних частях корабля женщин отделяли от мужчин и провожали к шлюпкам; в других местах мужчины и женщины до посадки находились вместе, мужья помогали посадить в шлюпки своих жен и детей, а затем других женщин и детей. Офицеры рассыпались по палубам; они руководили рассадкой пассажиров и спуском шлюпок на воду. В трех случаях старшие офицеры приказывали своим подчиненным сесть в шлюпки и быть в них за старших. На том этапе труднее всего было заставить женщин покинуть корабль, особенно после того, как прозвучал суровый приказ: «Только женщины и дети!» Во многих случаях женщины отказывались покинуть мужей; их силой отрывали от мужей, поднимали над леерами и бросали в шлюпки. Они спорили с офицерами, не верили, что положение опасное. В некоторых случаях, усаженные в шлюпки, они по-прежнему считали все происходящее шуткой или мерой предосторожности, которая казалась им глупой. Иногда их поддерживали мужчины, которые оставались на корабле; они, тоже пребывая в неведении, весело прощались с друзьями и спускались вниз, добавляя, что увидятся утром, за завтраком. Приведу лишь один пример того, как люди не чувствовали опасности. Когда стало известно, что носовая часть палубы первого класса усыпана кусками льда, пассажиры договаривались наутро поиграть в снежки. Некоторые даже спускались на нижнюю палубу и приносили с собой кусочки льда, которые передавали из рук в руки.

Во внутренних помещениях многие также не думали о нависшей над ними угрозе. Две дамы, идущие по коридору, наткнулись на группу людей, собравшихся у двери, которую тщетно пытались открыть; стоявший по другую сторону двери пассажир громко требовал выпустить его. Либо каюту заперли и не могли найти ключ, либо после столкновения замок заклинило и он не открывался. Дамы решили, что застрявший пассажир заболел, раз производит такой шум, но один из пассажиров заверил их, что его не бросят ни при каких обстоятельствах и что его (очевидца) сын скоро подойдет и взломает дверь, если не удастся ее отпереть. «Руки у него сильнее, чем у меня», — добавил он. Сын вскоре пришел и занялся дверью; он разбил ее и выпустил запертого пассажира, к великой радости последнего. Тот без конца благодарил своего спасителя. Но один из старших стюардов, который подошел к тому месту, так возмутился из-за ущерба, причиненного собственности компании, и так мало думал о грозной опасности, нависшей над судном, что пригрозил человеку, освободившему пассажира: по прибытии в Нью-Йорк его арестуют.

Нельзя забывать, что пассажиров ни о чем не предупредили. Для некоторых опытных путешественников столкновение с айсбергом служило достаточной причиной для того, чтобы готовиться покинуть корабль. Однако подавляющее большинство не ведало о размерах повреждений или даже о том, что случилось. Ходили слухи, что лайнер налетел на айсберг, но на том наши познания и заканчивались. На основании одного факта большинство из нас не сделало никаких выводов. Другим фактором, помешавшим кому-то садиться в шлюпки, стала перспектива спускаться на воду и отправляться в неизвестность на море. Разумеется, в темноте все выглядело ужаснее: безбрежный океан и ночь были очень холодными и внушали чувство одиночества. Казалось, что куда безопаснее оставаться на прочном, хорошо освещенном и теплом корабле!

И все же многие оставались, будучи убежденными в непотопляемости «Титаника». То и дело повторяли: «Наш лайнер утонуть не может. Мы подождем, когда подойдет какое-нибудь другое судно, и пересядем на него». Мужья думали, что последуют за женами и воссоединятся с ними либо в Нью-Йорке, либо после того, как пересядут на другой пароход. Многие пассажиры вспоминали слова офицеров. Те уверяли, что «Титаник» не может пойти ко дну; по словам одной дамы, капитан — уже после столкновения — говорил ей, что «Титаник» не утонет еще два или три дня.

Поэтому неудивительно, что многие решили остаться, добровольно предпочтя палубу «Титаника» месту в шлюпке. Тем не менее шлюпки надо было спускать на воду, поэтому вначале они отходили полупустыми. Наверное, именно поэтому первые шлюпки не были загружены так же, как последние. Далее, важно понять, оправдано ли решение капитана скрывать это от всех пассажиров. Представим, что он объявил бы во всеуслышание: «Судно затонет через несколько часов; мест в шлюпках хватит только женщинам и детям». Но имел ли он право отдавать такой приказ? На «Титанике» начались бы паника и давка; с толпой не справилась бы небольшая группа офицеров, даже вооруженных, а в давке даже самых отважных мужчин сбивают с ног — не только физически, но и психически.

Вместе с тем, скрывая истинное положение вещей от пассажиров и в то же время убеждая — а если убеждения бывало недостаточно, заставляя — женщин и детей садиться в шлюпки, он наверняка надеялся на то, что все они спасутся. Он не мог предвидеть их упорной веры в корабль; многие выжившие вспоминают, что он покинул мостик, когда корабль остановился, и стал ходить в толпе пассажиров, уговаривая их садиться в шлюпки. Вместе с тем он вместе с другими офицерами оттеснял от шлюпок всех, кроме женщин и детей. Некоторые не желали садиться. Так, офицер Лоу несколько раз громко спрашивал: «Кто следующий на посадку?» — но не получил ответа. Шлюпки спускали на воду загруженными наполовину — правда, еще существовали опасения, что шлюпка треснет под тяжестью пассажиров. Итак, в распоряжении капитана имелось совсем немного шлюпок. Ему оставалось лишь убеждать пассажиров. Едва ли он в силах был сделать нечто большее в столь ужасных обстоятельствах.

Страшнее всего представлять, что еще несколько шлюпок — а ведь корабль был оснащен специальными шлюпбалками, способными спустить на воду больше шлюпок, — и спаслись бы все пассажиры! Капитану не пришлось бы принимать такое страшное решение! Если бы шлюпок хватало, он бы прямо объявил: «Через несколько часов мы пойдем ко дну. Места в шлюпках хватит для всех пассажиров начиная с женщин и детей».

Бедный капитан Смит! Не знаю, несет ли он ответственность за то, что «Титаник» развил большую скорость в районе скопления айсбергов; ни одному человеку еще не приходилось делать такой страшный выбор, как ему в ту ночь, и мне трудно понять, как можно обвинять его в утаивании от пассажиров сведений о неминуемой опасности.

Читая репортажи о том, что шлюпки прибывали на «Карпатию», заполненные наполовину, многие читатели обвиняли в случившемся офицеров «Титаника». Как они допустили подобное? Однако легко критиковать задним числом — и легко осуждать капитана Смита, потому что он вовремя не рассказал пассажирам о реальном положении дел. В ту роковую ночь он столкнулся со многими факторами, которые критики не учитывают. Пусть беспристрастный человек оценит лишь некоторые из тех задач, которые ему предстояло решить! Судно должно было затонуть через несколько часов; в шлюпках хватало места для всех женщин и детей и для некоторых мужчин. Многие женщины, не знавшие, что «Титаник» обречен, отказывались его покинуть. Капитан предпочел не открывать правду, боясь давки и паники. Кроме того, он понимал, что от избыточной нагрузки шлюпки могут треснуть и перевернуться. Кроме того, вначале офицеры приказывали спускать на воду шлюпки, заполненные наполовину, и идти к кормовым забортным трапам, где можно было посадить других пассажиров. Несколько человек слышали такие приказы. Я сам слышал, как офицер отдает такой приказ четырем шлюпкам. Дама, сидевшая по левому борту шлюпки № 4, говорит: их гребцы никак не могли найти кормовой забортный трап, где им было приказано ждать. Они боялись, что их затянет в воронку. Не знаю, все ли выполнили приказ и ждали там, где было велено; я не видел, чтобы загрузочные люки были открыты или хоть одна шлюпка ждала у правого борта. Правда, шлюпки с № 9 по 15 спускали на воду с полной загрузкой, и, едва коснувшись воды, они сейчас же отплывали. Есть надежное свидетельство, что капитан Смит именно так собирался загружать и остальные шлюпки. О том, что его приказ не выполнили, сожалеет весь мир. Но еще раз представьте себе огромные размеры корабля и короткое время для принятия решений, и тогда легче будет понять такое упущение. Кроме того, спуск шлюпок на воду не отрабатывали заранее, не было учений по посадке в шлюпки. Остается лишь радоваться тому, что спаслись 705 человек. Похоже, вопрос об обязанностях капитана требует пересмотра. В ту ночь одному человеку было совершенно не под силу контролировать все судно, и погодные условия тому явно не способствовали. Одна из реформ, которая кажется неизбежной, заключается в том, что один человек должен отвечать за шлюпки, управление ими, посадку пассажиров и спуск на воду, освободив капитана для того, чтобы он до последнего момента находился на мостике.

Вернемся к тем мерам, какие предпринимались для привлечения внимания других судов. К тому времени радисты связались с несколькими кораблями; их просили скорее идти на помощь, так как вода прибывала и нос «Титаника» начал погружаться в воду. По словам Брайда, первый ответ пришел от германского «Франкфурта»: «Сообщение получено; окажем помощь», однако они не указали, где находятся. Сравнивая мощность сигнала от «Франкфурта» и других кораблей, радисты сделали вывод, что «Франкфурт» находится ближе всех к «Титанику»; дальнейшие события доказали, что дело обстояло не так. Более того, «Франкфурт» находился на расстоянии 140 миль и прибыл к месту катастрофы в 10:50 на следующее утро, когда «Карпатия» уже отошла со спасенными на борту. Следующий ответ пришел от «Карпатии», которая находилась в 58 милях от «Титаника» и направлялась в Средиземное море. Радисты получили быстрый и долгожданный ответ: «Идем полным ходом»; далее «Карпатия» указала свои координаты. Затем был получен ответ с «Олимпика». Радисты какое-то время вели переговоры со своими коллегами с «Олимпика», однако близнец «Титаника» находился в 560 милях, слишком далеко, чтобы оказать немедленную помощь. При скорости в 23 узла «Олимпик» мог прибыть к месту столкновения примерно в 13 часов на следующий день, и именно такой срок отвели ему пассажиры шлюпки № 13. Мы всегда считали, что кочегары, которые поделились с нами такими сведениями, узнали все от кого-то из офицеров перед тем, как покинули «Титаник». Но поскольку они ничего не знали о «Карпатии», которая находилась гораздо ближе, вероятнее всего, они слышали какие-то слухи о местонахождении корабля-близнеца, «Олимпика», и произвели приблизительные подсчеты.

Вот несколько других пароходов, с которыми удалось связаться, и расстояние до них: «Маунт Темпл», 50 миль; «Бирма», 100 миль; «Вирджиниан», 150 миль, и «Балтик», 300 миль. Но ближе всех — даже ближе «Карпатии» — находились два корабля. Одним из них был «Калифорниэн», расстояние до которого составляло менее 20 миль. Радист «Калифорниэна» закончил смену и отправился спать. Поэтому он не поймал сигнал CQD, который разносился на много миль с призывом о помощи — немедленной, срочной помощи! — для сотен людей, стоявших на палубе «Титаника».

Вторым судном был небольшой пароход в нескольких милях левее «Титаника». Там не было рации, а его название и место назначения остаются неизвестными; однако доказательства его присутствия рядом в ту ночь неопровержимы, чтобы не принимать их во внимание. Воксхолл утверждает, что они с капитаном Смитом отчетливо видели корабль милях в пяти от «Титаника»; они различали мачтовые огни и красный бортовой огонь. Они сразу же выпустили ракеты, привлекая внимание корабля, и электрические сигналы Морзе. Воксхолл не получил ответа, хотя капитан Смит и стюард уверяли, что ответ получен. Второй и третий помощники видели посылаемые сигналы и огни неизвестного корабля. Третий помощник видел огни корабля из шлюпки, где он был за старшего. Матрос Хопкинс показал, что старший в шлюпке велел ему грести на огонь; мы в шлюпке № 13 видели огни в том же положении и какое-то время гребли к ним. Но, невзирая на все наши усилия, призванные привлечь к нам внимание, корабль медленно удалился и огни скрылись за горизонтом.

Как жаль! Он находился так близко и без труда мог бы спасти не одну сотню человек! Трудно поверить, что на корабле нарочно не отвечали на сигналы; те, кто так утверждает, должно быть, ошибаются. В выводах следственного подкомитета сената США недвусмысленно утверждается, что этот неопознанный корабль — не что иное, как «Калифорниэн», и отказ последнего прийти на помощь «Титанику» можно расценить как преступную халатность. Есть неопровержимые доказательства того, что некоторые члены экипажа на «Калифорниэне» видели наши ракеты; но невозможно поверить, что капитан и офицеры знали о нашем бедственном положении и намеренно проигнорировали его. Один механик, который служил на трансатлантической линии, рассказывает, что от небольших промысловых судов часто отходят шлюпки и идут на веслах много миль; иногда они теряются и блуждают среди айсбергов; порой их больше не находят. Вот почему в число обязательного оборудования на промысловых судах входят сигнальные ракеты. Их посылают вверх, показывая шлюпкам, куда возвращаться. Можно ли предположить, что на «Калифорниэне» приняли наши ракеты за такие сигналы и потому не обращали на них внимания?

Кстати, тот же механик, не колеблясь, добавляет: как правило, крупные лайнеры не останавливаются, чтобы помочь небольшим промысловым судам, которые посылают сигналы бедствия, — даже в тех случаях, если виновниками столкновения являются они сами. Он уверенно утверждает, что подобные случаи хорошо известны всем служащим трансатлантических линий.

Что касается других судов, с которыми общались радисты, только «Маунт Темпл» находился достаточно близко и мог вовремя прибыть и оказать помощь, но между ним и «Титаником» простиралось огромное ледяное поле. К тому же «Маунт Темпл» был окружен айсбергами.

Семь кораблей, которые получили сообщение, сразу же вышли на помощь, но все (кроме «Бирмы») остановились после радиограммы с «Карпатии», в которой сообщалось о судьбе «Титаника» и людей на борту. Должно быть, радиограмма очень сильно подействовала на капитанов других кораблей; они наверняка лучше, чем обычные путешественники, понимали, что означает гибель такого прекрасного корабля в первом же рейсе.

Итак, оставалось одно: как можно быстрее спустить шлюпки на воду. Офицеры посвятили этой задаче все силы. Второй помощник капитана Лайтоллер спускал на воду одну шлюпку за другой; в одну он посадил 24 женщины с детьми; в другую — 30, в третью — 35; затем, увидев, что у него не остается матросов, он отправил со следующей шлюпкой майора Пьючена, опытного яхтсмена, чтобы тот помог управлять ею. После того рядом с ним почти не осталось женщин для посадки в пятую и шестую шлюпки. Причины этого изложены выше. Все это время пассажиры оставались — по его собственным словам — «тихими, как будто в церкви». Судя по всему, посадка в шлюпки и спуск на воду продолжались почти до того времени, как «Титаник» затонул; в среднем на заполнение одной шлюпки уходило около двадцати минут. Лайтоллер работал до самого конца; затем он пошел ко дну вместе с судном. Давая показания на заседании следственного подкомитета в США, он так ответил на вопрос: «Вы покинули корабль?» — «Нет, сэр». — «Корабль покинул вас?» — «Да, сэр».

Он прекрасно и безупречно делал свое дело, и то, что ему удалось выплыть и спастись, кажется чудесной наградой за преданность долгу.

Капитан Смит, офицеры Уайлд и Мэрдок были так же заняты в других частях корабля; они уговаривали женщин садиться в шлюпки, в некоторых случаях отправляли в шлюпки младших офицеров, например Питмена, Бокс-холла и Л оу. В других случаях старших выбирали из числа опытных моряков. Старшим кричали, куда лучше идти; одним велели находиться рядом с «Титаником» и ждать дальнейших указаний; другим — грести на свет исчезающего парохода.

Прискорбно вспоминать результат того, что первые шлюпки спускали на воду полупустыми. В некоторых случаях места в шлюпках занимали мужчины вместе со своими женами — молодые мужчины, которые женились лишь несколько недель назад. Они совершали свадебное путешествие на «Титанике». Их пустили в шлюпки только потому, что рядом не оказалось других женщин. Офицер, руководивший посадкой, строго придерживался приказа: «Только женщины и дети». Поэтому он заставил их снова выйти. На некоторых шлюпках, дошедших до «Карпатии», оказалось множество пустых мест. Можно себе представить, что чувствовали в такой ситуации молодые жены! Впрочем, в разных частях корабля приказ истолковывали по-разному. Кое-где мужчинам разрешали садиться в шлюпки, а иногда офицеры сами приглашали их сесть — не только для того, чтобы подменять гребцов, но даже в качестве пассажиров. Конечно, так поступали с первыми шлюпками, когда больше не могли найти женщин.

Разница в понимании данного правила часто подвергалась обсуждению на «Карпатии» — более того, само правило обсуждалось довольно подробно; его принимали близко к сердцу. Не было недостатка в тех, кто сомневался в справедливости строгого воплощения правила в жизнь. Многие считали несправедливым, что мужа отделяли от жены и детей, оставляя тех без гроша, или разлучали молодоженов лишь после нескольких недель брака, и в то же время спасали пожилых одиноких дам, не имевших ни иждивенцев, ни особых обязанностей. В основном именно те дамы сокрушались из-за того, что спасли их, а не кого-то другого. С ними, похоже, соглашались и многие мужчины. Может быть, с точки зрения теории они правы, однако применить теорию на практике оказалось невозможно. Снова процитирую слова Лайтоллера, произнесенные на заседании следственного подкомитета в США. Когда его спросили, соответствовал ли приказ капитана морскому закону, он ответил, что приказ соответствовал «закону человечности». Несомненно, вот истинная причина для его существования.

И все же необходимость отбора вызвала понятную горечь у многих. Дамам, лишившимся близких, неприятно было узнать, что в одной шлюпке находился подобранный из воды кочегар, совершенно пьяный; он все время кричал и размахивал руками. Дамам пришлось повалить его на дно и сесть сверху, чтобы утихомирить. Если какие-либо сравнения уместны, наверное, было бы лучше, если бы спасся какой-нибудь образованный, воспитанный человек, а не тот, кто решил в минуту опасности искать спасение в спиртном.

Подобные разговоры подчас вели к общим вопросам: «Какова цель всего этого? Почему случилась катастрофа? Почему один человек спасся, а другой погиб? По чьей воле мой муж прожил на свете всего несколько коротких счастливых лет, и счастливейшими днями за все годы стали последние несколько недель, а потом его у меня отобрали?» Я не слышал, чтобы кто-нибудь обвинял в произошедшем божественную силу, которая предопределяет и организует человеческие жизни и, будучи составной частью некоего плана, посылает людям беды и страдания, чтобы очистить, научить, духовно возвысить. Я не говорю, что рядом со мной не было людей, считавших, будто во всем угадывается рука божественной мудрости, настолько непостижимой, что мы в неведении своем ее не видели; но я не слышал, чтобы подобные мнения выражали вслух. Книга же моя призвана стать лишь частной хроникой, запечатлевшей различные испытания и убеждения.

Вместе с тем некоторые не замедлили многозначительно провозгласить, что в конечном счете во всем повинны равнодушие к правам и чувствам другим, слепота к долгу по отношению к своим собратьям. Вот что служит причиной многих человеческих страданий на свете. Такая точка зрения, несомненно, больше соответствовала нашим представлениям о справедливости, и мы приписывали произошедшее собственной нечуткости по отношению к другим, не пытаясь переложить ответственность на силу, которую мы без доказательств считаем мудрейшей и любящей.

Все шлюпки спустили на воду примерно в 2 часа ночи; к тому времени «Титаник» уже очень сильно погрузился в воду. Вода накрыла палубу бака и подползала к мостику — до него оставалось лишь несколько ярдов.

Хотя в то время никто из оставшихся уже не сомневался в конечной судьбе «Титаника», полторы тысячи пассажиров и членов экипажа на борту не устраивали никаких демонстраций. Молча и спокойно они стояли на палубе или исполняли свои обязанности внизу. Их хладнокровие кажется невероятным, однако оно, несомненно, вызывалось теми же чувствами, какие господствовали на палубе перед спуском шлюпок. Объяснение весьма откровенно и разумно в своей простоте. В последней главе я делаю попытку показать, почему настроение толпы было исполнено такого тихого мужества. В некоторых репортажах описываются взбудораженные люди, которые в ужасе бегают по палубе. И все же два самых надежных свидетеля, полковник Грейси и второй помощник капитана Лайтоллер, утверждают, что дело обстояло не так, что на «Титанике» преобладали полнейший порядок и тишина. Оркестр по-прежнему играл, подбадривая всех, кто находился рядом; механики и трюмная команда — по-моему, ни один механик не поднимался на палубу — по-прежнему работали внизу, у генераторов. Они заботились о том, чтобы «Титаник» освещался до тех пор, пока ни один человек уже не мог работать ни секунды дольше. Это произошло после того, как дифферент на нос резко увеличился, двигатели сорвались с мест и упали вниз. Свет погас не потому, что люди, которые обслуживали генераторы, не исполнили свой долг, а потому, что двигатели больше не производили электричества. Они находились в недрах корабля, вдали от открытых палуб, где существовала хотя бы возможность прыгнуть в воду, возможно, выплыть на поверхность и спастись. Они прекрасно знали: когда корабль погрузится под воду — а они наверняка понимали, что это произойдет скоро, — у них не остается никакой надежды вовремя выбраться наверх и прыгнуть в океан. Итак, они все прекрасно понимали и тем не менее продолжали работать, чтобы палубы освещались до последнего! Такое поведение требовало крайнего мужества.

Но такое мужество требовалось от всех механиков, и оно называется долгом. Стоять у двигателей до последнего мига — долг механика. Не может быть лучшего примера крайнего мужества во исполнение своего долга, чем поведение механиков «Титаника», которые продолжали работать, когда корабль медленно поворачивался носом вниз и швырял их вместе с двигателями по всей длине корабля. Простое заявление, что свет горел до последнего, поистине их эпитафия, но слова Дж. Р. Лоуэлла касаются их с особенной силой:

Чем дольше мы живем

И взвешиваем качества людские,

Тем больше ценим красоту

Простой, суровой преданности долгу.

Она спокойна и пряма; она не ждет ничьих похвал,

Однако видит высшую награду

Не в лаврах победителя, но в неустанном

Труде и в жизни, не растраченной напрасно.

Какое-то время перед тем, как «Титаник» затонул, корпус значительно кренился на левый борт. Крен был так велик, что по меньшей мере одна шлюпка раскачивалась очень далеко от борта. Пассажирам, особенно дамам, трудно было в нее попасть. Крен увеличился ближе к концу, и полковник Грейси пишет, что мистер Лайтоллер, обладатель низкого, зычного голоса, приказал всем пассажирам-мужчинам перейти на правый борт. Почти перед самым погружением мужчины перешли на правый борт. В это время на палубу вырвалась толпа пассажиров третьего класса; их было так много, что они заполнили все пространство. Вскоре после того огромное судно медленно повернулось кормой в воздух. Погас свет; одни соскальзывали в воду, другие прыгали сами. Подавляющее большинство по-прежнему жалось к ограждениям, к переборкам — ко всему, за что можно было держаться. Кое-кто просто лежал ничком на палубе. В таком положении они находились, когда через несколько минут громадное судно наклонно погрузилось под воду. Когда «Титаник» тонул, многие, несомненно, так и прижимались к ограждениям. Однако большинство старалось отдалиться от корабля. Пока огромный корпус скользил наклонно вниз, они прыгали в воду. При этом почти никто не сомневался, что их затянет под воду воронкой… Через несколько секунд они всплывали на поверхность и оглашали окрестности душераздирающими криками, которые с таким ужасом слушали сидевшие в спасательных шлюпках. Еще один выживший вспоминает: он прыгнул с кормы перед тем, как корпус ушел под воду, и поднырнул под громадные гребные винты — они торчали из воды после того, как «Титаник» встал вверх кормой. Завороженный небывалым зрелищем, он наблюдал за винтами у себя над головой, но вскоре опомнился и сообразил, что нужно убираться как можно скорее. Он поплыл прочь от корабля, но тут корабль нырнул носом вперед, и винты прошли совсем рядом с его головой. По его воспоминаниям, никакой воронки не было. Наоборот; центробежная волна как бы отогнала его от того места, где затонул «Титаник».

Лишь немногим из полутора тысяч человек, попавших в море, когда «Титаник» пошел ко дну, невинных жертв недомыслия и бездействия тех, кто отвечал за их безопасность, удалось добраться до «Карпатии». Ни к чему дольше растравлять душу, вспоминая о том, как беззащитные люди барахтались в ледяной воде. Сердце любого, кто видел их или хотя бы читал о них, сжималось от любви и жалости. Некоторым утешением может служить лишь мысль о том, что их мучения в воде в большинстве случаев были короткими и не причиняли физической боли. Утопленников среди погибших было совсем немного; в основном они умирали от переохлаждения.

Если мы все позаботимся о том, чтобы сочувствие к погибшим обрело практический вид, и каждый займется проработкой соответствующих реформ, не доверяя одним лишь экспертам, каждый внесет свой вклад в то, чтобы потеря стольких драгоценных человеческих жизней не стала напрасной.

Вернемся к тем, кому удалось выжить в катастрофе в последние мгновения. Два рассказа — полковника Грейси и мистера Лайтоллера — во многом сходятся. Первый ушел под воду, держась за ограждение, последний нырнул перед тем, как корабль погрузился под воду. Его прижало к сетке воздухозаборника. Оба довольно долго продержались под водой. Лайтоллера в конце концов выбросило наверх сильной струей воздуха, которая поднялась по воздухозаборнику и освободила его. Полковник Грейси всплыл на поверхность после того, как целую вечность, по его словам, задерживал дыхание. Какое-то время оба плыли, уцепившись за какие-то обломки, попавшиеся им под руку. Наконец они увидели перевернутую складную шлюпку и забрались на нее. Кроме них, на шлюпке оказалось около двадцати человек, в том числе второй радист Брайд. Простояв на днище перевернутой шлюпки несколько часов, когда волны захлестывали их до пояса, на рассвете они по предложению Лайтоллера встали в два ряда, спина к спине, балансируя и боясь лишний раз повернуться, чтобы днище не ушло под воду. Наконец их увидели со спасательной шлюпки и взяли их на борт; операция сопровождалась большими трудностями. С рассветом они добрались до «Карпатии». Немногие прошли через такие испытания, как они; всю ночь им пришлось выживать на перевернутой, плохо сбалансированной шлюпке. Они дружно молились, надеясь, что наступит день и их заберет какое-нибудь судно.

Попробую рассказать о том, как флотилия шлюпок добралась до «Карпатии», однако по необходимости рассказ будет очень кратким. Впечатления выживших разнятся; одни вовсе не видели айсбергов, на отдельных шлюпках не было недостатка в гребцах. Где-то удалось отыскать фонарь, еду и воду. Кого-то подобрали после всего нескольких часов дрейфа; кто-то почти не испытывал неудобств. Другие всю ночь видели вокруг айсберги; им приходилось постоянно грести, чтобы обойти их. В каких-то шлюпках было очень мало мужчин, в некоторых случаях всего двое или трое, поэтому дамам приходилось грести, а в одном случае править. Во многих шлюпках не нашлось ни фонаря, ни еды, ни воды, они дрейфовали много часов, в некоторых случаях почти восемь.

Первой к «Карпатии» подошла шлюпка, в которой за старшего был четвертый помощник Воксхолл. В ней находился всего один гребец-мужчина, поэтому дамам пришлось сесть на весла. Зеленый фонарь, горевший в этой шлюпке всю ночь, заменил маяк для всех остальных, поскольку у нас не было других ориентиров; хотя сам по себе фонарь не обеспечивал безопасности, он давал точку, на которую мы смотрели. Капитан Рострон тоже издали заметил зеленый свет и повел корабль, ориентируясь на него.

В шлюпке № 5 за старшего по приказу Мэрдока был третий помощник Питмен. На борту ее находилось сорок пассажиров и пять членов экипажа. Шлюпка могла вместить больше людей, но в то время, когда ее спускали, поблизости не нашлось женщин. Питмен говорит: покидая корабль, он был уверен, что «Титаник» останется на плаву и все они вернутся. Пассажир его шлюпки вспоминает: мужчин приглашали сесть на свободные места, но они отказывались и уговаривались встретиться на следующее утро. К шлюпке № 5 была пришвартована шлюпка № 7, одна из тех, где находилось мало людей; еще нескольких перевели туда из шлюпки № 5, хотя она могла вместить гораздо больше.

В шлюпке № 14 командовал пятый помощник Л оу. В ней находилось 55 женщин и детей и несколько членов экипажа. Шлюпка была настолько переполнена, что, когда ее спускали, Лоу пришлось выстрелить из револьвера вверх, чтобы не пускать в нее других пассажиров и она не перевернулась. Ее, как и шлюпку № 13, не сразу удалось освободить после спуска. Когда днище коснулось воды, пришлось резать канаты. Лоу взял на себя командование еще четырьмя шлюпками. Он приказал им пришвартоваться друг к другу. Увидев, что в каких-то шлюпках мало пассажиров, он перевел в них людей из своей шлюпки, распределив их в темноте по возможности равномерно. Затем он с несколькими матросами вернулся на то место, где затонул «Титаник», подобрал из воды нескольких человек и вернулся к четырем оставшимся шлюпкам. По пути на «Карпатию» он увидел одну из складных шлюпок и принял на борт всех, кто находился на ней, потому что казалось, что она вот-вот затонет.

В числе четырех связанных вместе шлюпок была и шлюпка № 12; по словам матроса, который был в ней за старшего, он хотел вернуться и помочь тонущим, но отказался от своего плана, потому что на борту находилось 40 женщин и детей и лишь еще один мужчина-гребец. Им вдвоем трудно было бы добраться до места катастрофы.

Шлюпка № 2 была небольшой, для экстренного спуска; в ней находились 4 или 5 пассажиров и 7 членов экипажа. Шлюпка № 4 покинула корабль одной из последних с левого борта; к тому времени корабль так накренился, что пришлось проложить шезлонгами зазор между шлюпкой и палубой. Ее спустили на воду, но какое-то время не могли отцепить — заклинило тали. А так как «Титаник» стремительно тонул, казалось, что шлюпку тоже утащит под воду. В шлюпке было много женщин; они умоляли матросов скорее отходить от корабля, но те, во исполнение приказа капитана, стояли у порта. Они находились так близко, что слышали, как бьется фарфоровая посуда, когда корабль носом вперед уходил под воду; потом им пришлось уклоняться от обломков мебели, которые швыряли в воду офицеры и матросы, чтобы они служили подобием плотов. В конце концов шлюпка немного отошла от корпуса. Когда «Титаник» затонул, они находились совсем недалеко, поэтому им удалось вытащить нескольких человек, всплывших на поверхность.

Эта шлюпка ночью очутилась среди айсбергов; пассажиры видели их во множестве, и им с трудом удалось избежать столкновения с ними.

За старшего в шлюпке № 6 был рулевой Хитченс. В отсутствие других моряков ему в помощь послали майора Пьючена. Им велели грести к пароходу, который видели по левому борту; они следовали указанным курсом, пока огни не исчезли. В той шлюпке находилось 40 женщин и детей.

В шлюпке № 8 был только один матрос; поскольку капитан Смит требовал, чтобы в шлюпки сажали «только женщин и детей», дамам пришлось грести самим. Ночью, поняв, что они почти не двигаются, матрос взял весло, а одной даме поручил править. Их шлюпка тоже очутилась среди айсбергов.

Из четырех складных шлюпок — хотя термин «складные» не совсем верен, так как складывались только парусиновые борта; правильнее называть их «плоскодонками» — одну спустили в самый последний момент. Точнее, ее просто столкнули, когда вода поравнялась с палубой, и она так и осталась перевернутой кверху днищем. На нее вскарабкались двадцать человек. Еще одну складную шлюпку увидел Л оу; спасшихся на ней он перевел к себе, за исключением троих погибших. Они умерли из-за того, что провели много времени в холодной воде. Ту шлюпку пустили дрейфовать; судно «Селтик» нашло ее больше месяца спустя примерно в том же состоянии. Любопытно отметить, что она довольно долго оставалась на плаву после того, как все решили, что она непригодна для плавания. Любопытное совпадение: на «Селтике» плыл один из моих братьев. Перегнувшись через борт, он увидел дрейфующую в море шлюпку с «Титаника», на котором в свое время плыл я.

Еще две складные шлюпки добрались до «Карпатии»; в одной из них — она находилась на носу по правому борту и отошла от «Титаника» одной из последних — находился мистер Исмей. В той же шлюпке под ногами пассажиров прятались четверо китайцев. Никто не знал, как они туда попали — более того, как они очутились на «Титанике», так как, по иммиграционным законам Соединенных Штатов, им не разрешалось заходить в порты.

В заключение необходимо сказать: то, что все шлюпки благополучно добрались до другого судна и доставили всех пассажиров, — повод для огромной благодарности. Неправильно просто воспринимать произошедшее как данность, не привлекая к нему внимания; на пути все шлюпки столкнулись с множеством опасностей.

Глава 7

Возвращение «Карпатии» в Нью-Йорк

Путешествие «Карпатии», начиная примерно с 12:30 ночи понедельника, когда на ней поймали сигнал CQD с «Титаника», и до 20:30 следующего четверга, когда пароход пришел в Нью-Йорк, потребовало от капитана, офицеров и членов экипажа точных знаний в области навигации, крайней бдительности во всех отношениях как до, так и после спасения, а также проведения многих мероприятий, которые иногда отнимали у них все силы.

Благодаря диапазону всех вышеуказанных качеств и их умелому применению вечной благодарности заслуживают судоходная компания «Кунард лайн» и все офицеры «Карпатии». Роль капитана Рострона в спасении пассажиров «Титаника» огромна. И хотя он, в силу скромности и благородства, умаляет свои заслуги, он проявил беспримерную отвагу.

Как только «Титаник» подал сигнал бедствия и передал свои координаты, «Карпатия» развернулась и направилась на север. Вызвали всех подвахтенных, разбудили кочегаров, отдыхавших после смены. Механикам велели обеспечить самую большую скорость, на какую был способен пароход. В результате расстояние в 58 миль было пройдено за 3,5 часа; такая скорость значительно превышала мощность «Карпатии». Три судовых врача на борту развернули в трех салонах госпитали, готовясь оказать помощь всем пострадавшим. Стюарды и работники кухни трудились в поте лица, готовя горячие напитки и еду для спасенных; подчиненные старшего казначея готовили одеяла и койки для пассажиров с «Титаника». На палубе матросы вываливали за борт подвешенные на шлюпбалки спасательные шлюпки, готовясь быстро спустить их, если понадобится; крепили веревочные лестницы, люльки, петли и мешки для младенцев, чтобы поднимать спасенных на борт. На мостике стояли капитан и офицеры; они жадно вглядывались во мрак, надеясь заметить первые признаки поврежденного «Титаника». Хотя они получили последнюю отчаянную радиограмму «Идем ко дну с дифферентом на нос», все равно надеялись найти «Титаник» еще на плаву, когда дойдут до нужного места. Увеличили вдвое количество дозорных, поскольку в ту ночь следить требовалось не только за «Титаником». Как сказал капитан Рострон, выступая на заседании следственного комитета, между 2:45 и 4 часами утра они увидели с двух сторон айсберги. «Карпатия» прошла мимо двадцати крупных, высотой от 100 до 200 футов, и многочисленных айсбергов помельче. По его словам, «часто приходилось маневрировать, чтобы избежать столкновения». В то время от каждого требовалось проявить все силы и способности. На «Карпатии» уже знали о том, что громадный «Титаник», который считали непотопляемым, столкнулся с айсбергом и шел ко дну. Дозорные то и дело передавали на мостик: «Айсберги по левому борту!» Для того чтобы быстро провести судно в районе скопления айсбергов, обходя их, требовались мужество и хладнокровие, превышающие обычные. По словам самого Рострона, он взял на себя риск и пошел вперед полным ходом в желании спасти как можно больше жизней. Он считал, что его могут обвинить в неоправданном риске. Конечно, члены следственного комитета заверили его, что, во всяком случае, они не станут его обвинять. Мы же, спасенные пассажиры шлюпок, выражаем ему нашу самую горячую признательность.

В 4 утра «Карпатии» пришлось остановиться, поскольку прямо по курсу обнаружили айсберг (несомненно, тот самый, какой нам, пассажирам шлюпки № 13, пришлось огибать на веслах). Примерно в то же время заметили первую шлюпку с «Титаника». «Карпатии» пришлось обходить айсберг, чтобы подобрать шлюпку, которой командовал Воксхолл. От него капитан узнал, что «Титаник» затонул и что спасти можно только тех, кто успел сесть в шлюпки. Они приближались со всех сторон. Тем временем пассажиры «Карпатии», разбуженные сильной вибрацией или матросами, которые бегали туда-сюда, готовясь спускать шлюпки и поднимать на борт спасенных, начинали с рассветом выходить на палубу. Их глазам открылось необычайное зрелище. На севере и западе все пространство занимало огромное ледяное поле; некоторые айсберги крепились к сплошной массе льда и вздымались ввысь, как горы, которые внезапно вырастали из равнины. В редеющем сумраке на севере и востоке высились огромные плавучие монстры; их количество росло поминутно. На рассвете горизонт порозовел, и стало видно больше айсбергов. Благодаря им участок океана казался «оживленным». Накануне, ложась спать, пассажиры не видели ничего, кроме моря и неба, а выйдя на палубу утром, обнаружили, что вид моря совершенно переменился. К «Карпатии» подошла шлюпка; на борт карабкались люди, главным образом женщины в ночных рубашках и халатах, поверх которых были наброшены шубы, пальто и шали, — то есть одетые весьма необычно! Кое-где на поверхности воды тускло горели, а потом гасли маленькие факелы. Над тихим океаном слышались крики и радостные возгласы. Трудно представить более необычное зрелище, чем то, что открылось взглядам пассажиров «Карпатии», когда они в то утро выстроились вдоль бортов.

Ни один романист не осмелится нарисовать такую смену красивых пейзажей — розовый рассвет, утренняя звезда, луна на горизонте, спокойный океан до горизонта и ледяное поле, словно в Арктике, с бесчисленными айсбергами — белыми, постепенно розовеющими и смертельно холодными. И на их фоне крошечные скорлупки, заполненные пассажирами, которые спаслись с самого прекрасного корабля, какой видел мир. Ни один художник не в состоянии передать всего драматизма этой картины, не впав в преувеличение. Вот почему никто не пытался запечатлеть случившееся. Подобные события чрезмерно поражали бы воображение как писателя, так и художника.

Ранним утром пассажиры «Карпатии» столпились у лееров и смотрели вниз на наши шлюпки. Они расступались, когда матросы помогали нам подняться на борт, и окидывали нас ошеломленными взглядами. Потом некоторые из них отмечали, что мы, оказавшись на «Карпатии», вели себя очень тихо; так оно и было. Но не шумели и они. Ни с одной стороны не было заметно возбуждения. Все притихли, понимая, что рядом с ними присутствует нечто настолько огромное, что никто пока не в состоянии ничего осмыслить. И говорить о случившемся мы еще не могли. Нас поили горячим кофе, который мы с благодарностью принимали; предлагали еду, от которой в основном отказывались, — мы не испытывали голода. Вначале никто не задавал вопросов о погибшем «Титанике» и о том, что мы пережили ночью.

О психическом состоянии спасенных пассажиров «Титаника» пишут много лжи и много преувеличивают. Кое-кто считал, что мы не понимали, что происходит, оцепенели от ужаса, утратили дар речи; якобы все смотрели перед собой «остановившимся взглядом», «остекленевшим от тени ужасного события». То есть, несомненно, именно такого поведения можно ждать в подобных обстоятельствах, но я знаю, что это не дает верной картины того, какими мы прибыли на «Карпатию». Более того, это просто неправда. Как уже было замечено ранее, трагические события следует описывать по возможности правдиво, насколько с таким описанием справляется несовершенный человеческий разум. Мне показалось, что, когда мы наконец ощутили под ногами прочную корабельную палубу, в наших душах преобладали благодарность и облегчение. Прекрасно понимаю, что впечатления и воспоминания разных пассажиров отличаются друг от друга. Те, кто не знал о судьбе своих родных и друзей, естественно, тревожились и печалились. Кроме того, невозможно заглянуть в голову другого человека и прочитать его мысли. Однако, если судить о состоянии человека по выражению лица и жестам, думаю, преобладающими эмоциями были радость, облегчение и благодарность, написанные на лицах тех, кто взбирался по веревочным лестницам или поднимался в люльках.

Не следует забывать, что пассажиры одной шлюпки не знали, кто находится в других. Почти никто не знал, сколько всего было шлюпок и сколько пассажиров имели возможность спастись. Многие еще думали, что их близкие подойдут к «Карпатии» следом за ними или их подберут другие пароходы; кто-то надеялся встретиться с родными на причале. Многочисленные истерики, о которых пишут некоторые, являются плодом воображения. Да, одна женщина в самом деле устроила истерику в салоне сразу после того, как поднялась на «Карпатию». И все же она не могла знать наверняка, что ее друзья погибли. Возможно, она не справилась с эмоциями после нескольких часов в шлюпке.

Почти сразу же мы окружили стюарда, который держал в руках пачку телеграфных бланков. Он порадовал нас, сообщив, что пассажиры могут бесплатно послать «маркони-граммы» своим родным. Вскоре он пошел в радиорубку, неся первую кипу поспешно нацарапанных посланий. К тому времени, как на «Карпатию» поднялись пассажиры последней шлюпки, груда посланий, должно быть, заполнила половину радиорубки. Потом мы узнали, что многие радиограммы так и не дошли до адресатов. Удивляться не приходится. На борту находился всего один радист, Коттем. Позже Брайд с «Титаника» стал помогать ему, не до конца оправившись от травм. Несмотря ни на что, работы у Коттема было так много, что ночью во вторник он заснул прямо за столом после того, как передавал радиограммы три дня без перерыва. Но мы не знали, что радиограммы задерживаются, и воображали, что наши друзья уже знают о нашем спасении. Список оставшихся в живых составили в понедельник в салоне «Карпатии». Список передали по радио на сушу раньше всех других посланий, и мы надеялись, что наши близкие и друзья вздохнули с облегчением. Однако в первом переданном списке имелись ошибки, что подтвердили мои друзья. Моя радиограмма до них не дошла, и моего имени не было ни в одном списке спасенных.

Более того, через неделю в Нью-Йорке я увидел свое имя в «окончательном», обведенном черной рамкой, списке пропавших без вести. Судя по таким сведениям, я так и не добрался до «Карпатии». И сейчас, когда я пишу эти строки, передо мною лежат некрологи из английских газет, в которых приводится моя краткая биография. Высадившись в Нью-Йорке и увидев списки, показанные мне одним репортером, я понял, что друзьям ничего не известно о моей судьбе, вечером в четверг я первым делом отправил телеграмму в Англию (у меня оставалось всего 2 шиллинга, спасенные с «Титаника», но за телеграммы заплатила компания «Уайт Стар лайн»). Однако телеграммы дошли лишь на следующее утро, в 8:20. В 9 утра мои друзья прочли в газетах мое интервью с рассказом о катастрофе, поняли, что я жив, и узнали о том, что мне пришлось пережить. Становится тепло на душе, когда я думаю о том, что многие мои лондонские друзья отказывались считать меня пропавшим без вести в те три дня, когда меня занесли в соответствующий список.

У истории, связанной с передачей новостей, есть и другая сторона, причем сторона печальная. Мне жаль лишний раз повторять такое, но, поскольку все полагаются на оборудование трансатлантических линий — мощные аппараты Маркони, реле и т. п., — лучше сразу все выяснить. Имя одного американского джентльмена — того самого, кто сидел рядом со мной в библиотеке вечером в воскресенье и кого я позже узнал по фотографии, — постоянно включали в списки спасенных, тех, кто находился на «Карпатии». Его сын помчался в Нью-Йорк, надеясь встретить отца на причале и порадоваться его спасению, однако отца там не оказалось. Через несколько дней, когда я встретился с его родственниками и сумел рассказать какие-то подробности его жизни на корабле, тяжело было причинять им боль, рассказывая противоположное тому, что пришлось испытать моим друзьям на родине.

Возвращаюсь к путешествию на «Карпатии». Пассажиров из последней шлюпки приняли на борт в 8:30 утра; шлюпки подняли на палубу, а складные шлюпки пустили дрейфовать.

«Карпатия» направилась в район бедствия в надежде подобрать кого-нибудь, кто спасся на обломках. Перед тем капитан провел в кают-компании службу на месте гибели «Титаника». По его словам, служба стала данью уважения к погибшим и данью благодарности для тех, кто был спасен.

Корабль несколько раз обошел район крушения, но ничто не указывало на то, что можно подобрать живых людей. Позже подошли «Калифорниэн» и русский трамповый пароход «Бирма». Капитан Рострон принял решение предоставить им дальнейшие поиски, сам же приказал разворачиваться и как можно скорее следовать в Нью-Йорк. Кружа над местом катастрофы, мы видели на удивление мало обломков; деревянные шезлонги, куски деревянной обшивки, но ничего крупного. Зато поверхность воды в тех местах была большими участками покрыта красновато-желтыми «водорослями», как мы называли их за недостатком названия. Говорили, что это пробка, но я никогда не слышал правильного определения.

Далее предстояло решить задачу, где высадиться. До того как «Карпатия» узнала о «Титанике», она направлялась в Гибралтар, и капитан мог продолжить путь, высадив нас по пути на Азорских островах; но тогда ему потребовалось бы больше белья и провизии, поскольку пассажирами были в основном женщины и дети, плохо одетые, растрепанные, голодные. Кроме того, скоро он вышел бы из зоны радиоохвата, поскольку рация на его пароходе была слабой. Поэтому он решил изменить курс. Ближайшим к нам портом был Галифакс, но это означало, что пришлось бы идти на север, среди льдов. Рострон не сомневался в том, что его пассажирам больше не захочется видеть айсберги. Вот почему он решил вернуться в Нью-Йорк, откуда вышел в четверг. Всю вторую половину дня «Карпатия» шла по краю ледяного поля, которое тянулось на север так далеко, как можно было увидеть невооруженным глазом. С тех пор мне не дает покоя один вопрос. Если бы мы знали, что ледяное поле так близко, можно ли было высадить пассажиров на лед, вернуться и подобрать тех, кто находился в воде? Мне кажется, что такой замысел был вполне реален. Конечно, очень странно было стоять на палубе и смотреть на бескрайнее ледяное поле. Цельный лед переливался под лучами солнца; здесь и там среди льда вырастали айсберги. Мы находились всего в двухстах-трехстах ярдах от ледяного поля и шли параллельно его краю. Оно закончилось лишь ближе к ночи, и мы, к нашей бесконечной радости, увидели, как исчезают вдали за кормой последние айсберги. Многие спасенные больше никогда в жизни не желают видеть айсберг. Впоследствии мы узнали, что длина ледяного поля составляла почти 70 миль, а ширина — 12 миль; оно находилось между нами и спешащей на помощь «Бирмой». На заседании следственного комитета Боксхолл показал, что он много раз ходил вдоль Большой Ньюфаундлендской банки, но никогда раньше не видел ледяного поля. Показания капитанов и офицеров других пароходов, находившихся рядом, того же характера; они «никогда не видели столько айсбергов в такое время года» или «никогда не видели таких опасных ледяных полей и таких угрожающих айсбергов». Несомненно, в ту ночь «Титаник» неожиданно очутился в необычной ледовой обстановке. Хотя капитан не знал размера айсбергов и льдов, он все же знал об их существовании. Увы, он не прислушался к ледовым предупреждениям!

В тот день тела восьми погибших, доставленных на «Карпатию», погребли в море. Четырех из них извлекли из шлюпок мертвыми, и еще четверо умерли в течение дня. Остановили двигатели, и все пассажиры на палубе обнажили головы. Провели короткую службу. Когда все было закончено, корабль вернулся на курс, чтобы доставить живых на сушу.

К тому времени пассажиры «Карпатии» подыскивали одежду для спасенных; в парикмахерскую приходили за галстуками, воротниками, шпильками для волос, гребнями и т. д. Оказалось, что там имеется большой запас всего необходимого. Один добрый самаритянин обходил корабль с коробкой зубных щеток и предлагал их всем без исключения. В некоторых случаях не удалось найти подходящую одежду для дам, и остаток пути на корабле они провели в халатах и плащах, в которых спустились в шлюпки с «Титаника». Они даже спали в них, потому что, в отсутствие коек, женщинам приходилось ложиться на полу в салонах и в библиотеке на соломенных тюфяках, где невозможно было раздеться как следует. Мужчинам отдали пол в курительном салоне и выдали запас одеял, но комната была маленькой, и некоторые предпочли спать на палубе. Я нашел на полу в ванной груду полотенец, приготовленных для того, чтобы наутро пассажиры могли принять ванну, и устроил себе очень удобную постель. Меня разбудил среди ночи человек, который предложил мне койку в своей четырехместной каюте; еще один обитатель не мог покинуть свою койку по физическим причинам, поэтому каюту нельзя было отдать дамам.

Во вторник выжившие собрались в салоне и договорились создать общий фонд, из которого голосованием решили выделять деньги для самых неимущих пассажиров третьего класса. Кроме того, решено было подарить кубок с надписью капитану Рострону и медали офицерам и экипажу «Карпатии», а оставшиеся средства разделить между членами экипажа «Титаника». Все резолюции, кроме самой последней, выполнены. Подарки капитану и членам экипажа были сделаны в тот день, когда «Карпатия» вернулась в Нью-Йорк после очередного рейса в Средиземное море. Все выжившие с радостью узнали, что сенат Соединенных Штатов признал заслуги «Карпатии» перед человечеством и решил наградить капитана Рострона золотой медалью в память о спасении. Под вечер вторника я посетил пассажиров третьего класса в обществе одного спутника, чтобы записать имена всех спасенных. Мы группировали их по национальностям — в основном среди них были англичане, ирландцы и шведы — и записывали их имена и адреса. Мы спрашивали, сколько денег имеется в их распоряжении, а также выясняли, есть ли у них знакомые в Америке. У ирландских девушек при себе совсем не оказалось денег; они остались на «Титанике». Все они направлялись к друзьям в Нью-Йорке или его окрестностях. Пассажиры-шведы, среди которых оказалось много мужчин, спасли значительную часть своих денег; вдобавок у них были билеты на поезда, которые должны были доставить их до места назначения. Материальное положение, таким образом, зависело от национальности, и причины этого я пока найти не могу. Конечно, вряд ли девушки-ирландки располагали крупными суммами, но они наверняка скопили деньги, требуемые согласно иммиграционным законам. Было несколько прискорбных случаев, когда спаслись женщины с детьми, а их мужья погибли; у некоторых спаслись один или двое детей, а остальные погибли; в одном случае без вести пропала целая семья, и остался лишь один друг, способный рассказать о них. Среди ирландцев была одна девушка, поистине настоящая красавица, черноволосая, с темно-синими глазами, длинными ресницами и резными чертами лица, довольно молодая, не старше 18–20 лет; думаю, она не потеряла родственников на «Титанике».

Ниже привожу письмо в лондонскую «Таймс», поскольку оно отражает наши чувства, связанные с гибелью «Титаника». Письмо написали в среду, вскоре после того, как стало известно, что на «Титаник» отправляли ледовые предупреждения. Мы все решили: необходимо что-то сделать, чтобы привлечь общественное мнение к обеспечению безопасности трансатлантических путешествий в будущем. Мы, конечно, не знали, сколько известно внешнему миру, и казалось уместным сообщить английской публике о том, что случилось, как можно раньше, как только представилась такая возможность. С тех пор у меня не было случая изменить какое-либо из мнений, изложенных в письме.

«Сэр!

Будучи одним из немногих выживших англичан с парохода „Титаник“, который затонул посреди Атлантики утром в прошлый понедельник, прошу изложить вашим читателям несколько связанных с катастрофой фактов в надежде, что в ближайшем будущем можно что-то предпринять для обеспечения безопасности путешественников, которые пересекают Атлантический океан по делу или ради удовольствия.

Прежде всего, я вовсе не собираюсь возлагать ответственность на какого-либо конкретного человека или группу лиц. Я лишь привлекаю внимание к вопросам, важность которых, по-моему, не подлежит сомнению. Мои слова могут быть доказаны любой следственной комиссией, что позволит вашим читателям сделать собственные выводы относительно того, кто несет ответственность за столкновение.

Во-первых, командованию „Титаника“ было известно, что мы зашли в район айсбергов; что атмосферные и температурные условия предполагали приближение айсбергов; с корабля, шедшего впереди, была получена радиограмма, что их видели неподалеку, и указывались точные координаты (широта и долгота) того места.

Во-вторых, во время столкновения „Титаник“ шел на полной скорости.

В-третьих, условия для спасения пассажиров и членов экипажа были совершенно неудовлетворительными; шлюпок хватало всего на 950 человек. Таким образом, при полной загрузке в 3400 человек спастись при несчастном случае мог лишь каждый третий.

В-четвертых, количество поднявшихся на „Карпатию“ людей, примерно 700 человек, — высокая доля из возможных 950; это великолепное доказательство мужества, изобретательности и преданности долгу со стороны офицеров и членов экипажа судна; мы располагаем многочисленными примерами их благородства и личного самопожертвования, и мы знаем, что, при имеющихся в их распоряжении средствах, они сделали все, что могли.

В-пятых, широко распространена практика движения почтовых и пассажирских судов в тумане в районе скопления айсбергов на высокой скорости; по расписанию они обязаны двигаться почти со скоростью экспресс-поезда и потому часто не снижают скорость, несмотря на возможную опасность.

У меня недостает ни знаний, ни опыта, чтобы предложить возможные средства для исправления ситуации; но, может быть, следующие предложения окажутся небесполезными.

Во-первых, не следует выпускать из британского порта ни одно судно без достаточного количества спасательных шлюпок и других средств спасения, в которых хватило бы мест для всех пассажиров и членов экипажа. Места в конкретных спасательных шлюпках должны быть заранее известны пассажирам и значиться в билетах.

Во-вторых, по мере необходимости каждый пассажир должен пройти учения по спасению жизни под руководством членов экипажа, за которыми закреплена та или иная шлюпка.

В-третьих, каждое пассажирское судно, занятое трансатлантическими перевозками, должно замедлять ход на несколько узлов в районе возможного скопления айсбергов. Пассажирские суда следует оснастить мощными прожекторами.

Искренне ваш,

Лоуренс Бизли».

Еще на «Карпатии» я решил записать по возможности точный отчет о катастрофе и подготовить его для передачи в прессу, дабы успокоить общественное мнение и предотвратить неверные и истерические репортажи, которые часто публикуют некоторые американские репортеры в такого рода случаях. Первое впечатление часто бывает самым стойким, а в катастрофе такого масштаба, когда особенно необходимы точные и выверенные сведения, подготовка отчета была очень важной. Я записывал свои воспоминания в разных уголках палубы и салонов на «Карпатии». Мой рассказ попал, как кажется, очень удачно, в руки репортера Ассошиэйтед Пресс, который распорядился им как нельзя лучше. Насколько я понимаю, их репортаж стал первым, который увидел свет, и возымел желаемое действие.

«Карпатия» вернулась в Нью-Йорк, пройдя самые разные климатические условия: айсберги, ледяные поля и лютую стужу; ослепительно-яркое теплое солнце, гром и молния однажды ночью (раскаты грома следовали почти сразу же за вспышкой молнии, отчего некоторые женщины, спавшие в кают-компании, в страхе вскакивали и говорили, что кто-то снова посылает сигналы бедствия ракетами); холодные ветра почти все время; туманы каждое утро и большую часть одного дня, когда мы все время слышали сирену; дождь, море бурлило, и брызги залетали в окна салона. Мы говорили, что видели почти все, кроме жары и шторма. Поэтому в четверг утром, когда нам сказали, что с мостика виден Нантакетский плавучий маяк, по кораблю пронесся общий вздох облегчения; мы поняли, что до следующего утра достигнем Нью-Йорка и земли.

Нет сомнения в том, что многим четыре дня ожидания показались весьма трудными; корабль был переполнен, из-за чего приходилось отказываться от привычных удобств; не хватало предметов одежды и туалетных принадлежностей. И все же мы предвкушали встречу с близкими, хотя многим из тех, кто приехал встречать «Карпатию», не суждено было увидеть своих родных и друзей. Несколько человек еще верили, что встретят друзей с «Титаника»; возможно, говорили они, их доставил на сушу какой-нибудь более быстроходный корабль. А может, друзья последовали за нами на другом судне. Им никто не возражал, несмотря на воспоминания о ледяной воде и многочасовом погружении. Наоборот, мы выражали надежду, что кого-то подобрали «Калифорниэн» или «Бирма». В мире случались и более странные вещи, и все мы проходили необычные испытания. Хочу отметить лишь одно странное обстоятельство: несмотря на холод и испытания, никто не заболел. По словам капитана Рострона, во вторник доктор представил ему чистое карантинное свидетельство; исключениями были случаи обморожения и нервного потрясения. Не было болезней, связанных с долгим пребыванием на холоде, — и необходимо помнить, что значительная часть спасенных некоторое время находились в воде после того, как «Титаник» затонул. Затем они либо сидели несколько часов в мокрой одежде, либо стояли или полулежали на днище перевернутой шлюпки, и волны часто перехлестывали через них, пока их не приняла на борт спасательная шлюпка. Мы не видели плачущих женщин, которые час за часом скорбят о своих потерях, пока не сходят от горя с ума, — хотя о таких случаях сообщали в интервью некоторые пассажиры «Карпатии». Женщины переносили горе с высочайшим мужеством, они выходили на палубу и разговаривали со спутниками, и, несмотря на свою потерю, не забывали радоваться вместе с теми, кто воссоединился с друзьями на «Карпатии» или очутился рядом с ними в шлюпке. У находящихся на берегу не было повода называть «Карпатию» «кораблем смерти» или посылать на пирс коронеров и гробы; пассажиры парохода в целом пребывали в добром здравии и не притворялись больными.

А когда показалась земля, как же приятно было снова видеть ее! Прошло восемь дней с тех пор, как мы покинули Саутгемптон, но казалось, что это время, по словам Шекспира, «прервет лишь Страшный суд»[3] и мы плыли не восемь дней, а восемь недель. Столько драматических событий произошло за последние несколько дней, что первые четыре дня, мирные, непримечательные, не запавшие в память, почти выцвели из наших воспоминаний. Требовались некоторые усилия, чтобы вспомнить, что происходило в Саутгемптоне, Шербуре и Квинстауне, как будто мы возвращались к каким-то прошлогодним событиям. Думаю, тогда всем стало ясно, что время вернее отмерять событиями, чем секундами и минутами; то, что астроном назовет «2 часа 20 минут ночи 15 апреля 1912 года», выжившие называли «гибелью „Титаника“»; «часы», которые последовали за тем, обозначали «дрейф в открытом море», а время 4:30 утра — «спасение „Карпатией“». Отсчет был мысленным, а часы, минуты и секунды на циферблате — эмоциями, сильными и молчаливыми.

Окруженные всевозможными буксирами, заполненными (как и все прибрежные строения) фотографами и репортерами, мы отворачивались от вспышек магния и громких вопросов о катастрофе, «Карпатия» медленно подошла к месту стоянки у пирса «Кунард». Сбросили сходни, и мы наконец ступили на американскую землю, исполненные благодарности и признательности.

Повторюсь: физическую слабость и психическое состояние спасенных, сошедших на берег, сильно преувеличивают. Судя по одному репортажу, мы «были в полуобмороке, в истерике, граничившей с галлюцинациями, только сейчас начали осознавать ужас». К сожалению, такие картины были представлены всему миру. Мы стали свидетелями болезненных сцен с родственниками погибших. Женщины в очередной раз демонстрировали выдержку и проходили испытание в большинстве случаев крайне спокойно. Даже в том искаженном репортаже отметили: «Некоторые, как ни странно, спокойны и рассудительны». Если под «некоторыми» понимать «подавляющее большинство», это будет гораздо ближе к истине. По-моему, репортаж о катастрофе не обязательно должен подчеркивать горе и печаль, выискивать подробности, чтобы удовлетворить ужасную, нездоровую тягу к дурному в головах людей. Вот первые вопросы, которые задавали возбужденные толпы репортеров, окружившие выживших: правда ли, что офицеры стреляли в пассажиров, а затем в себя; стреляли ли пассажиры друг в друга; какие самые ужасные сцены мы наблюдали.

Неплохо было бы упомянуть о прекрасном состоянии здоровья спасенных, о том, как они благодарны спасителям. Можно найти тысячу и один повод для радости. В гуще многочисленных описаний истерик нужно было найти место для нормального поведения — а я склонен полагать, что нормальное поведение в тот вечер преобладало. В последней главе я постараюсь подчеркнуть, что нормальное поведение преобладало даже во время катастрофы. Многие удивляются, увидев, что люди в минуты опасности и горя ведут себя не так, как считается обычным — и, должен добавить, как обычно описывают поведение в подобных обстоятельствах.

Итак, после превосходно проведенной спасательной операции добрая «Карпатия» вернулась в Нью-Йорк. Все, кто путешествовал на ней, все, кто работал в доках, и все, кто слышал о ее походе, несомненно, согласятся со словами капитана Рострона: «Я благодарю Господа за то, что расстояния хватило для передачи радиосигналов, и за то, что я вовремя успел подобрать выживших в крушении».

Глава 8

Уроки «Титаника»

Одно из самых прискорбных в человеческих взаимоотношениях — в действиях, составляющих человеческую жизнь, — то, что время от времени требуется жертвовать жизнью не по приказу и не из соображений долга, который вдохновляет солдата или матроса, но внезапно, без какого-либо предварительного знания, без предупреждения об опасности, без всякой возможности бежать и без всякого желания добровольно попадать в опасные ситуации. Это пятно на нашей цивилизации; подобные вещи неизбежно возникают время от времени, пробуждая тех, кто отвечает за безопасность человеческой жизни, из эгоистической летаргии, в которой они пребывают. Две с лишним тысячи пассажиров «Титаника» поднимались на корабль, думая, что находятся в полнейшей безопасности. Однако многие — конструкторы, кораблестроители, эксперты, правительственные чиновники — прекрасно знали, что на лайнере не хватает шлюпок, что «Титаник» не имеет права развивать большую скорость в районе скопления айсбергов. Они все это знали, но ничего не сделали и не приняли законов для предотвращения того, что случилось. Не думаю, что они бездействовали злонамеренно; просто убаюкивали свою совесть и пребывали в состоянии эгоистического бездействия. Для того чтобы разбудить их, понадобилась огромная трагедия. Жестокая необходимость требовала, чтобы погибли немногие и очнулись многие миллионы, осознавшие грозящую им опасность. Подобная катастрофа назревала много лет. Ничего этого пассажиры не знали, и, хотя не стоило пугать их историями об опасностях, поджидающих в открытом море, одно ясно наверняка — знай они о том, что им грозит, многие не стали бы отправляться в путешествие в таких условиях. Тогда кораблестроителей, компании и правительство обязали бы принять необходимые меры безопасности. Впрочем, некоторые знающие люди неоднократно привлекали внимание к таким угрозам. В палате общин вопрос часто обсуждался кулуарно, а один американский морской офицер, капитан Э.К. Боден, в статье, которую с тех пор часто перепечатывали, привлек внимание к дефектам «Титаника». Сравнивая огромный лайнер с другими судами того же класса, автор указывал, что «Титаник» вовсе не непотопляем и на нем не хватает шлюпок.

Поэтому стоит подумать над вопросом об ответственности за гибель «Титаника». Я вовсе не намекаю на то, что нужно кого-то опозорить и назначить козлом отпущения, — это напрасная трата времени. Но если установление ответственных поможет найти действенное средство исцеления, для лишней жалости нет места. К тому призывает нас долг перед теми, кого «Титаник» увлек вместе с собой на дно. Несомненно, вначале необходимо разобраться с мерами предосторожности для безопасности судна, не говоря о средствах обеспечения безопасности. Полагаю, большую долю ответственности за гибель «Титаника» и многих людей несет капитан. Он ежедневно и ежечасно прокладывал курс и определял скорость лайнера. Только в его власти находилось решение, стоит ли снижать скорость, когда впереди появились айсберги. Ни один офицер не имел права вмешиваться в вопросы навигации, хотя с ними, несомненно, следовало совещаться. Нельзя было допускать, чтобы чиновник, связанный с руководством судостроительной компании — например, Б. Немей, — руководил капитаном в таких вопросах. Нет никаких доказательств, что Немей действительно пытался руководить капитаном. Одно наделение капитана абсолютной властью на вверенном ему судне безмерно увеличивает его ответственность. Даже если предположить, что компания «Уайт Стар лайн» и лично Б. Исмей до выхода в рейс предлагали ему пойти на рекорд — повторяю, я лишь допускаю такую возможность, — они не несут прямой ответственности за столкновение. За жизнь всех, кто находился на борту, отвечал капитан, и никто, кроме него, не имел права рисковать, не снизив скорости после ледовых предупреждений и сообщений об айсбергах. Его действия никак нельзя считать безопасными.

Однако есть и вопрос о косвенной вине. Он сложен и, думаю, снимает с капитана Смита большую долю личной ответственности за потерю судна. Предлагаю обдумать некоторые аспекты.

Во-первых, необходимо еще раз разнести домыслы и факты. Факт заключается в том, что «Титаник» столкнулся с айсбергом и затонул. Попробуем оценить вероятность такого происшествия. Айсберг сравнительно невелик и занимает мало места в огромном океане, в котором он плавает. Вероятность того, что другой сравнительно небольшой объект, например корабль, столкнется с ним и затонет, очень мала. Можно сказать, что вероятность составляет один шанс из миллиона. Это не фигура речи; по оценке страховых компаний, именно таков действительный риск полной гибели судна из-за столкновения с айсбергом. Итак, «Титаник» потопила случайность, вероятность которой — один шанс из миллиона.

Даже в таком случае, будь капитан Смит единственным, кто шел на такой риск, ему пришлось бы нести весь позор за произошедшую в результате катастрофу. Но похоже, он не одинок; точно так же снова и снова рискуют капитаны быстроходных пассажирских лайнеров в тумане и в районах скопления айсбергов. Они рискуют часто, рискуют сильно, но всякий раз выходят победителями; капитан Смит пошел на риск не в первый раз — и проиграл. Конечно, в ту ночь шансы столкнуться с айсбергом были гораздо выше, чем один на миллион; они безмерно возросли из-за того, что айсберги и ледяное поле сместились южнее, а также из-за их необычно большого количества. Вспоминаю сцену, которая открылась нашим взглядам с палубы «Карпатии» после того, как мы поднялись на борт, — огромное количество айсбергов всюду, куда ни посмотри. Можно сказать, что шансы не столкнуться с айсбергом в ночной темноте казались небольшими. Более того, чем дольше думаешь о том, как «Карпатия» на полной скорости шла мимо многочисленных айсбергов в темноте, тем более необъяснимым кажется ее успех. Правда, капитан выставил дополнительных дозорных и приказал всем на мостике следить за малейшими признаками опасности; кроме того, «Карпатия» шла не так быстро, как «Титаник», и капитан мог лучше контролировать судно. И все же, учитывая все вышесказанное, похоже, что капитан Рострон также шел на большой риск, обходя в ночной темноте огромные айсберги высотой до двухсот футов. Значит ли это, что риск не так велик, как могли предположить мы, испытавшие на себе тяжелые последствия риска при встрече с айсбергами? Капитан «Карпатии» должен был в первую очередь заботиться о своем корабле и пассажирах, и он не имел права рисковать слишком сильно.

Но капитан Смит не мог знать, что впереди так много айсбергов; точное содержание полученных им ледовых предупреждений пока неизвестно. Судя по всему, их было три. Едва ли капитан Смит знал, что на каком-то судне видели айсберги в таком количестве, в каком мы увидели их утром в понедельник; более того, такое трудно себе представить. Скорее всего, он думал, что идет на обычный риск, а оказалось, что риск необычаен. Авторы ряда критических репортажей намекают на то, что, попав в район скопления айсбергов, капитан намеренно увеличил скорость вопреки всем обыкновениям и сделал то, что никто до него еще не делал; что он грубо нарушил всю предшествующую практику, не снизив скорость. Однако очевидно, что его нарушение не было беспрецедентным. Так же как его, можно винить в катастрофе всех капитанов, которые идут на полной скорости в тумане или в районе скопления айсбергов; однако другие прошли, а он нет. Другие лайнеры способны развивать скорость выше, чем «Титаник»; если бы они столкнулись с айсбергом, то получили бы более серьезные повреждения, чем «Титаник». Нельзя забывать, что сила столкновения рассчитывается через квадрат скорости — то есть при скорости в 16 узлов сила столкновения вчетверо больше, чем при скорости в 8 узлов, в девять раз больше при скорости в 24 узла, и т. д. А поскольку для снижения скорости у более быстроходных судов остается совсем мало времени, они должны были идти вперед на полной скорости почти все время. Вспомните рекламу: «Уезжая из Нью-Йорка в среду, поужинайте в Лондоне в следующий понедельник», — а ведь такое делалось регулярно, почти как прибытие вовремя поездов-экспрессов. Офицеры быстроходных лайнеров не сумеют избежать столкновения, как Мэрдок на «Титанике», именно в силу большой скорости; ведь из-за скорости они поравнялись с айсбергом за более короткий срок. Многие пассажиры помнят случаи, когда они долго шли в тумане, иногда почти весь рейс, но прибывали на место назначения с опозданием лишь в несколько часов.

Поэтому в произошедшем виноват не один конкретный капитан, а традиция. Традицию во многом определяет спрос; любое предложение возникает в ответ на спрос. Компания «Уайт Стар л айн» делает то, что хочет публика. Вот почему косвенно вина лежит и на публике, и на судоходной компании.

Публика каждый год требует больше и больше: большей скорости, а также большего комфорта. Отказ покупать билеты на низкоскоростные суда постепенно привел к росту скорости до нынешних размеров. Сама по себе скорость не является чем-то опасным, — иногда гораздо безопаснее путешествовать быстро, а не медленно, — но, учитывая современные возможности и постоянные требования со стороны публики: «Быстрее! Быстрее!», капитаны часто вынуждены, иногда подсознательно, больше рисковать. Они развивают скорость, на которую не способны более мелкие суда. Например, требования, предъявляемые к капитану такого корабля, как «Калифорниэн», который лежал в дрейфе в девятнадцати милях от «Титаника» с остановленными двигателями, бесконечно меньше, чем требования, с которыми сталкивался капитан Смит. На «Карпатии» один опытный путешественник рассказывал мне, что он часто злился на офицеров за нелепые, по его мнению, меры предосторожности и напрасную трату его драгоценного времени. Узнав же о гибели «Титаника», мой собеседник понял, что и он в какой-то степени несет ответственность за высокую скорость, какую развил лайнер. По его словам, он больше никогда не будет выражать недовольства из-за скорости передвижения. Он принадлежал к числу тех, кто постоянно требовали дойти до места назначения в максимально короткий срок, и «устраивал скандал», если становилось очевидно, что он опаздывает. Для некоторых бизнесменов пять или шесть дней на корабле безмерно утомительны; они считают их напрасной тратой времени. Для них важен даже час, сэкономленный в конце пути. И если даже подобные требования не всегда выдвигаются в открытую, некая бессознательная составляющая вынуждает повышать и повышать скорость. Люди, которые без веских причин требуют идти быстро, несомненно, также должны нести свою долю ответственности. Они виноваты в том, что требуют доставить их куда-то в кратчайшие сроки, и недовольны, если эти сроки превышают четыре дня. Возможно, им стоит вспомнить, что Колумб плыл девяносто дней на сорокатонном корабле и что всего пятьдесят лет назад путешествие через Атлантику на колесных пароходах занимало шесть недель. Требования становятся все выше, а напряжение — все больше; публика требует скорости и роскоши; судоходные компании их предоставляют, пока не достигается предел безопасности. Тогда идут на ненужный риск — и тонет «Титаник». Все, кто требует увеличить скорость, должны нести свою долю ответственности. Выражение такого желания и недовольство так называемыми «медленными путешествиями» — вот семена, посеянные в сознании людей. Они приносят плоды в виде ожидания все большей скорости. Ожидания часто выражаются не напрямую, но мы часто говорим и думаем об этом, а ведь известно, что действие начинается с мысли.

Компанию «Уайт Стар лайн» жестко критикуют в прессе, но большая часть критических замечаний кажется необоснованной и вызвана желанием найти козла отпущения. Нельзя забывать, что компания предоставляла пассажирам самые лучшие условия. Судно, построенное компанией, считалось средством спасения жизни и называлось непотопляемым. Так оно и было бы — в обычных условиях. Пассажиры, купившие билеты на «Титаник», считали, что поплывут на самом безопасном (помимо «Олимпика») судне из всех, какие спускались на воду. «Титанику» не страшны были обычные ветера, шторма и столкновения на море. Ему не было страшно ничто, кроме столкновения со скалой или, хуже того, с плавучим айсбергом. Последствия, с точки зрения ущерба, были теми же самыми, если бы «Титаник» напоролся на скалу; однако айсберг представлял большую опасность, потому что скалы нанесены на карты, а айсберги — нет. Кроме того, хотя миф о непотопляемости «Титаника» пошел ко дну вместе с ним самим, нельзя забывать, что тот же миф в ту ночь сыграл и полезную роль, во многом устранив вероятность паники и давки возле шлюпок, вследствие чего некоторые шлюпки могли перевернуться. Я вовсе не хочу сказать, что так произошло бы непременно. Чем больше мы узнаем о поведении людей на «Титанике», тем более чудесным кажется полнейшее всеобщее самообладание, даже после того, как отошли последние шлюпки и оставшиеся пассажиры не видели ничего, кроме поднимающейся воды… Не верь они в непотопляемость судна, подобное поведение было бы маловероятным. Более того, можно сказать, что миф о непотопляемости «Титаника» помог спасти много жизней, хотя по сути своей и был ложен.

Нет доказательств того, что «Уайт Стар лайн» приказывала капитану развить максимальную скорость или пойти на рекорд; вероятнее всего, никто не требовал бы от него ничего подобного в первом рейсе. Общие распоряжения капитанам можно истолковать совершенно по-другому. Было бы неплохо процитировать их целиком, как они были напечатаны в прессе во время заседаний Сенатского комитета Соединенных Штатов.

«ТРЕБОВАНИЯ К КАПИТАНАМ КОРАБЛЕЙ

Капитаны кораблей должны отчетливо понимать, что соблюдение правил ни в коем случае не освобождает их от ответственности за безопасное и эффективное передвижение судов под их руководством. Кроме того, им предписано помнить, что они не имеют права идти на риск, который увеличивает вероятность кораблекрушения. Выражаем надежду: капитаны не забудут, что жизнь и имущество пассажиров, вверенные их заботам, — главенствующий принцип, который должен руководить ими при судовождении. Никакая вероятная прибыль в экспедиции или экономия времени в пути не стоит риска несчастного случая.

Капитанам надлежит помнить, что пароходы в большой степени не застрахованы и что их собственное жалованье, а также успех компании зависят от недопущения несчастных случаев; нельзя считать избыточными никакие меры предосторожности, способствующие безопасной навигации».

Ничто не может быть проще подобных инструкций; если бы им подчинялись, катастрофы удалось бы избежать. Распоряжения напоминают о единственной угрозе для непотопляемого судна — отсутствии «мер предосторожности, способствующих безопасной навигации».

Кроме того, компания «Уайт Стар лайн» в полном объеме удовлетворила требования правительства: корабль подвергся такой строгой инспекции, что, по словам одного офицера, дававшего показания, инспекторы создавали неудобства. Министерство торговли нанимает лучших специалистов и оценивает риски, связанные с океанским судоходством, а также мерами предосторожности, которые должен принимать каждый капитан. Если такие меры не являются обязательными, необходимо оговорить их соблюдение законодательно. Ни одному автомобилисту не позволяют мчаться на полной скорости по шоссе общего пользования в опасных условиях, и, если капитан поступает так в открытом море, разгоняя до предельной скорости корабль, полный ничего не подозревающих пассажиров, его действия должны квалифицироваться как преступление. Пассажиры доверили свою жизнь правительству своей страны — через посредство законов, — и они обладают той же защитой посреди Атлантики, как на Оксфорд-стрит или на Бродвее. Открытое море больше нельзя считать нейтральной зоной, где не действует полицейское право.

Конечно, на пути создания международных законов возникнут препятствия: придется консультироваться с представителями многих стран и преодолевать трудности, которые кажутся непреодолимыми; но именно для того и существует правительство, именно для того назначают экспертов и министров и платят им — чтобы они преодолевали трудности ради людей, которые наняли их и ожидают, чтобы они, среди прочего, охраняли их жизнь.

Американское правительство также должно нести свою долю ответственности: бесполезно сваливать вину на министерство торговли Великобритании по той причине, что корабли построены в Англии и их инспектировали британские чиновники. На них по большей части путешествовали американские граждане; корабли заходили в американские порты. Правительству США несложно запретить вход в свои порты любого корабля, который не отвечает американским законам, регулирующим скорость в условиях тумана и айсбергов — если такие законы будут приняты. В силу того, что у США практически нет торгового флота, во время подобной катастрофы американцы склонны забыть, что они имеют такие же права и, следовательно, несут такую же ответственность, как и правительство Великобритании: принимать законы и следить за их соблюдением. Подобное право легко дополнить отказом предоставить право на вход в порты для нарушителей. За соблюдением скоростных норм в опасных районах могут следить патрульные суда из международного полицейского флота, обладающие властью в случае необходимости останавливать любое судно, замеченное в бездумном превышении скорости. На такие суда можно возложить дополнительную обязанность предупреждать корабли о точном местоположении айсбергов. Разумеется, невозможно и нецелесообразно устанавливать «максимальную скорость», потому что район айсбергов не является чем-то постоянным. Айсберги меняют свое положение, смещаются на юг, тают и исчезают. Конечно, решающее слово принадлежит капитану, который находится в том или ином месте. Однако необходим запрет на превышение определенной скорости в известных опасных условиях.

Сейчас мы говорим об ограничении скорости в открытом море. Вторичный вопрос о средствах безопасности связан с тем же принципом: в конечном счете ответственность за обеспечение средствами спасения жизни лежит не на капитане, не на пассажирах, не на кораблестроителях и судовладельцах, но на правительстве посредством его экспертов. Конечно, с точки зрения нравственности судовладельцы и кораблестроители также несут свою долю ответственности, но в настоящее время моральная ответственность — слишком слабый стимул в человеческих делах. Необычайно трудно и нецелесообразно заставлять судовладельцев обеспечивать все возможное для сохранения жизни тех, кто поручен их заботам; однако они обязаны ставить безопасность людей настолько выше других соображений, чтобы не оставлять ни один план без обсуждения, не оставлять без проверки ни одно средство спасения, с помощью которого пассажиры могут покинуть тонущее судно. Конечно, нельзя говорить, что судоходные компании не предоставляют достаточные средства для спасения жизни из-за того, руководствуются в первую очередь алчностью и стремлением к прибыли; сами по себе спасательные средства недороги. Компании соперничают друг с другом, стремясь сделать свои суда более привлекательными с точки зрения скорости, размеров и удобств, и в этом их усилия вполне оправданы; подобные вещи являются результатом обычной конкуренции между коммерческими компаниями.

И все же с точки зрения нравственности все судоходные компании страдают одним и тем же изъяном. Пассажиры должны знать, что их жизнь для компаний важнее, чем все остальное. Здесь судоходные компании не исключение; то же самое происходило ранее и происходило бы в наши дни на заводах, в мастерских, на шахтах и в других местах, если бы правительство не вмешалось и не настояло на правилах техники безопасности. Изъян современной человеческой жизни — невнимание к благосостоянию наших близких; и все мы в какой-то степени в том повинны. Нельзя осуждать одни судоходные компании; их ошибка весьма распространена и заключается в безнравственном равнодушии.

Средство исцеления — закон. В настоящее время это единственное средство, с помощью которого можно достичь результатов. Британский закон по данному вопросу принят в 1894 году; по нему на судне размеров «Титаника» требуется всего двадцать шлюпок. Судовладельцы и кораблестроители действовали в соответствии именно с этим законом и потому с юридической точки зрения не виноваты. Увеличьте количество шлюпок, и они сделают все, что необходимо. То же самое относится к другим средствам спасения. Наверное, стоит упомянуть, что за десятилетний период на британских судах погибли всего девять пассажиров; до «Титаника» казалось, что закон вполне достаточен.

С этой точки зрения ответственность американского правительства выше, чем ответственность правительства Великобритании. По американским требованиям, на корабле должно быть более чем в два раза больше шлюпок, чем требует британский закон. Тем не менее американское правительство позволило сотням тысяч своих граждан входить в свои порты на кораблях, не соответствующих американскому законодательству. Если бы американское правительство не было повинно в таком же равнодушии, власти США не позволяли бы пассажирам садиться на британские корабли, где было недостаточно шлюпок. Речь снова идет о простой мере в виде недопуска в порты. Ответ британского правительства комитету сената, в котором министерство торговли обвинялось бы в «недостаточно строгих требованиях и отсутствии инспекции», вполне мог бы звучать так: «У вас есть закон; заботьтесь о его соблюдении сами!»

Представляется целесообразным краткий обзор различных мер безопасности для пассажиров и членов экипажа; однако в процессе необходимо помнить, что обычные граждане имеют не меньше прав, чем эксперты, при обдумывании и обсуждении подобных мер. Они не настолько сложны технически, чтобы обычный человек не в состоянии был их понять. Итак, приступаем и начнем с самых общих элементов конструкции.

Переборки и водонепроницаемые отсеки

На страницах этой книги невозможно во всех подробностях обсуждать устройство соответствующих частей корабля, однако, чтобы проиллюстрировать смысл таких переборок, можно привести в пример «Титаник». Корабль был разделен на шестнадцать отсеков, разделенных пятнадцатью поперечными стальными стенами, называемыми переборками. Если в борту любого отсека корабля появляется пробоина, стальные водонепроницаемые двери герметично запечатывают проемы в этом отсеке. Поврежденный отсек как бы отделяется от остального корабля, и судно благополучно достигает суши. Бывали случаи, когда после повреждения корабли доставляли в ближайший порт для инспекции; обнаружив, что один отсек залит водой и других повреждений нет, судно снова отправляли в порт приписки, не высаживая пассажиров и не требуя ремонта.

Конструкция переборок «Титаника» требует некоторого внимания. В превосходной статье в журнале «Сайентифик Америкен», посвященной сравнительной безопасности «Титаника», привлекается внимание к следующим недостаткам первого с точки зрения возможного столкновения с айсбергом. На «Титанике» не было продольных переборок, которые делили бы отсеки на помещения меньшей площади и не позволяли воде заполнить весь большой отсек. Длина большого отсека (53 фута) также была слишком велика.

На «Мавритании», в дополнение к поперечным, имеются также продольные переборки, а машинное отделение, также снабженное продольными переборками, защищено по бокам угольными бункерами. Далее, все переборки на «Мавритании» подняты до уровня верхней палубы, на чем настояло Адмиралтейство, которое субсидировало строительство «Мавритании» и «Лузитании»: в случае войны их предполагалось использовать как быстроходные крейсеры. В то же время на «Титанике» поперечные переборки в одних случаях доходили лишь до салонной палубы, а в других были еще ниже. Недостаток проявился в том, что, поднявшись до верха переборки, вода переливалась через край и заливала соседний отсек. Автор статьи предполагает, что, в случае столкновения, подобного столкновению «Титаника» с айсбергом, «Мавритания» и «Лузитания» не затонули бы. Идеальным кораблем с точки зрения конструкции переборок он считает «Грейт Истерн», спроектированный много лет назад знаменитым Брюнелем. Система отсеков на корабле, разделенных и подразделенных многочисленными поперечными и продольными переборками, была настолько продуманной, что, когда в борту корабля появилась пробоина после того, как корабль напоролся на скалу, «Грейт Истерн» благополучно добрался до порта. К сожалению, вес корабля и его стоимость были настолько велики, что от подобной конструкции впоследствии отказались.

Однако несправедливо утверждать, что конструкция «Титаника» была серьезной ошибкой со стороны «Уайт Стар лайн» или кораблестроителей на том основании, что переборки «Титаника» оказались не такими удачными, как переборки «Лузитании» и «Мавритании». При строительстве последних выполнялись требования Адмиралтейства на время войны. Такие меры не требовались при строительстве пассажирского лайнера. Нельзя забывать, что в ночь столкновения «Титаник» столкнулся с необычайными условиями; возможно, в любых обычных условиях он был самым безопасным кораблем. Столкновение с айсбергом — не обычный риск. Вероятно, после катастрофы конструкцию переборок и отсеков пересмотрят, взяв за образец «Грейт Истерн», чтобы включить минимальные (один на миллион) шансы столкновения с айсбергом.

Конечно, подобная конструкция удорожает строительство. Кроме того, придется пожертвовать большой частью грузовых трюмов и, следовательно, частью прибыли, что повлечет за собой рост тарифов для пассажиров. Однако путешественники, несомненно, обрадуются, узнав, что станет явью то, о чем так уверенно говорили пассажиры на палубе «Титаника» в роковую ночь, — «мы находимся на непотопляемом корабле», насколько человеческая мысль способна это предусмотреть. В конце концов, основной целью должно стать обеспечение безопасности на море. Поэтому у задачи должно быть решение. Другие средства безопасности полезны и необходимы, но при определенных погодных условиях они непригодны к эксплуатации. Сам корабль должен всегда быть по-настоящему надежным «средством спасения жизни», а для такой цели нельзя пренебрегать ничем.

Радиосвязь и радисты

Диапазон приема и передачи радиоволн можно расширить, но главным изъяном беспроводной связи на многих кораблях является отсутствие радиста на ночную смену. Вспомним: «Калифорниэн» лежал в дрейфе всего в нескольких милях от «Титаника», однако не принял призыв о помощи, потому что радист спал. Ужасно! Даже радист «Карпатии» собирался лечь спать, когда получил сообщение; нам пришлось бы дольше скитаться по морю — и некоторые шлюпки наверняка затонули бы, — если бы он не принял радиограмму. Выдвинули предложение, чтобы офицеры разбирались в радиосвязи и радиотелеграфном оборудовании; несомненно, это разумная мера. В таком случае офицеры могли бы внимательнее наблюдать за работой радистов, что необходимо, судя по последним событиям. Обмен жизненно важными сообщениями между тонущим судном и теми, кто спешит к нему на помощь, должен находиться под контролем опытного офицера. Приведу лишь один пример. Брайд показал, что, передав на «Бирму» сообщение с кодом CQD и координатами корабля (кстати, синьор Маркони утверждает, что от кода CQD уже отказались в пользу кода SOS) и получив подтверждение, что сигнал получен, они связались с «Карпатией». Во время переговоров с радистом «Карпатии» их прервала «Бирма», которая спрашивала, в чем дело. Несомненно, долгом «Бирмы» было сразу же идти на помощь, не задавая лишних вопросов, но радисты «Титаника» посоветовали своему коллеге с «Бирмы» «не быть дураком» из-за того, что он перебил их. Подобный ответ кажется ненужной тратой драгоценного времени. Ответ по существу, «Мы тонем», не отнял бы больше времени, особенно после того, как, самостоятельно оценив силу сигналов, они пришли к выводу, что «Бирма» находится ближе. Кстати, стоит отметить, что в штате крупных лайнеров уже есть три радиста.

Подводные системы связи

Бывают случаи, когда в качестве срочного средства спасения жизни на море радиосвязь бесполезна.

Один из недостатков радиосвязи проявляется, когда двигатели кораблей остановлены. Тогда больше нельзя отправлять сообщения по беспроводной связи — по крайней мере, с принятой сейчас системой. Необходимо помнить, что сигналы «Титаника» постепенно слабели, а затем вообще пропали. После погружения в воду исчезла и радиосвязь.

В тумане — а большинство несчастных случаев происходит в тумане, — когда радист сообщает о происшествии, другим судам сложно сразу же определить координаты терпящих бедствие и поспешить на помощь. Пока с помощью беспроводного телеграфа невозможно указать точное место катастрофы. После того как судно пробыло в тумане значительное время, гораздо труднее назвать его точные координаты другим судам, идущим на помощь.

Ничто не способно лучше проиллюстрировать два эти положения, чем рассказ о том, как в 1909 году «Балтик» нашел «Рипаблик» в густом тумане в районе Нантакетского плавучего маяка. «Рипаблик» лег в дрейф после столкновения с «Флоридой». «Балтик» получил радиосообщение, в котором говорилось о состоянии «Рипаблика» и содержались сведения, что они находятся вблизи Нантакета — на судне слышат звон подводного колокола. «Балтик» развернулся и отправился в указанный район. В тумане он принял сигнал колокола от Нантакетского маяка и начал поиски «Рипаблика» поблизости. У «Балтика» ушло двенадцать часов на то, чтобы обнаружить поврежденный корабль; они двигались зигзагом по кругу, в пределах которого мог находиться «Рипаблик». Вряд ли в шторм «Рипаблик» оставался на плаву достаточно долго, чтобы «Балтик» успел найти его и принял на борт всех его пассажиров.

Сравнив ту историю с двумя условиями, когда беспроволочный телеграф оказывается ненадежным, можно оценить пользу подводного колокола. «Балтик» мог беспрепятственно подойти к «Рипаблику» в густом тумане, будь последний оснащен подводным колоколом для подачи сигналов бедствия. Возможно, неплохо будет потратить немного времени для описания подводного сигнального оборудования и понять, как можно было добиться такого результата. Судно провело двенадцать тревожных часов в густом тумане. Из-за полученных сильных повреждений впоследствии оно пошло ко дну. В таких случаях стоит воспользоваться любыми полезными изобретениями!

Подводная сигнализация никогда не получала такого общественного внимания, какое получает беспроволочный телеграф, по той причине, что подводная сигнализация многим кажется примитивной. Не приходится сомневаться в том, что подводная сигнализация — абсолютная необходимость для всех пассажирских судов, как, впрочем, и для судов других типов. Такая сигнализация дает дополнительную гарантию безопасности, без которой не может себе позволить обойтись ни один корабль.

Во многих случаях атмосферный воздух не может служить средой для передачи сообщений. Когда сгущается туман, что иногда происходит очень быстро, на сотнях кораблей, которые идут по судоходным путям — ориентиры отчетливо видны в ясную погоду, но совершенно пропадают в тумане, сотни маяков, обычных и плавучих, которые служат дополнительными сигнальными вехами, предостерегающими знаками и на которые потрачены многие миллионы, со всех практических точек зрения оказываются столь же бесполезными для мореплавателей, как будто их никогда и не строили. Моряков как будто отбрасывает назад во времени, в эпоху до 1514 года, когда Генрих VIII даровал разрешение «Тринити-Хаус» «для облегчения… судовождения в королевстве Англия», и эта организация, отвечающая за навигацию в британских территориальных водах, начала создавать на побережье систему маяков, сохранившуюся до наших дней.

Ненамного лучше и туманный горн — сирена, подающая сигналы во время тумана. Из-за разной плотности слоев воздуха и разного отражения и преломления звука воздух не является надежной средой для передачи сигналов. Подводная же сигнализация лишена вышеуказанных недостатков, ибо сигналы передаются по воде, не подверженной таким изменчивым условиям, как воздух. Плотность воды практически не меняется, и звук передается по ней со скоростью 4400 футов в секунду, не отклоняясь и не преломляясь.

Аппарат состоит из колокола, который управляется либо сжатым воздухом с плавучего маяка, либо с помощью электричества с берега (при этом сам колокол установлен на треноге на дне моря). Управление бывает автоматическим, с плавучего бакена, или ручным, с парохода или лодки. Звуковые волны расходятся от колокола во все стороны, как волны в пруду, и достигает борта корабля. Принимающий аппарат закреплен внутри обшивки судна и состоит из небольшого металлического резервуара со сторонами в 16 дюймов и глубиной в 18 дюймов. У резервуара отсутствует передняя стенка, расположенная напротив металлической обшивки судна. Наполненный водой резервуар приварен к корпусу и прочно крепится к борту судна с помощью резиновой обкладки. Таким образом, часть металлического корпуса судна омывается морем с одной стороны и водой из резервуара с другой. Вибрации колокола, который звонит на расстоянии, попадают на металлическую сторону, проходят насквозь и попадают на два микрофона, подвешенные к резервуару. Эти микрофоны передают звук по проводам в штурманскую рубку, где телефоны передают сообщение дежурному офицеру.

На корабле закреплены два таких резервуара, или приемника, один с правого и один с левого борта, ближе к носу и как можно ближе к ватерлинии. Направление звука, поступающего на микрофоны, можно оценить, попеременно переключая приемники по правому и левому борту. Если звук интенсивнее по левому борту, значит, колокол, передающий сигналы, находится впереди по левому борту; то же справедливо для правого борта.

Корабль разворачивается на звук, пока сигналы обоих приемников не делаются одинаковыми; становится ясно, что колокол находится прямо по курсу. На практике система настолько точна, что опытный радист способен вести корабль в густом тумане непосредственно к плавучему маяку или другой точке, где подводный колокол рассылает предупреждения под водой. Необходимо повторить, что вода, по которой распространяются эти сигналы, постоянна, не подвержена ограничениям и изменениям, свойственным воздуху, по которому передаются световые сигналы, звуки туманного горна и радиоволны. В настоящее время подводная сигнализация главным образом ведется с берега или с плавучего маяка на корабли в море, а не с корабля на корабль и не с корабля на берег; иными словами, на кораблях установлена только принимающая, а на маяках — только передающая аппаратура. На некоторых плавучих маяках у наших берегов в дополнение к прожекторам уже установлены такие подводные колокола. В плохую погоду колокола с помощью звука предупреждают корабли о том, что они находятся близко к опасному месту. Это изобретение позволяет кораблям принимать звуки сигнальных колоколов на побережье и двигаться в густом тумане почти так же успешно, как при ярком солнечном свете. Пассажирским судам при заходе в порт не нужно блуждать в тумане, слепо нащупывая путь в гавань. Располагая кодом ударов и оценивая силу звука, можно довольно точно сказать, где находится корабль относительно берега или плавучего маяка. В рапорте Адмиралтейства от 1906 года написано: «Если оснастить плавучие маяки вокруг побережья подводными колоколами, корабли, располагающие приемниками для сигналов колоколов, могут передвигаться в тумане почти с такой же точностью, как в ясную погоду». Поучительно замечание одного из руководителей береговой службы. Его попросили сократить расходы, убрав подводный сигнальный аппарат, на что он ответил: «Я бы лучше убрал радио. С его помощью я могу лишь сообщить другим, где я нахожусь. Подводный сигнал позволяет мне выяснить, где нахожусь я сам».

Диапазон такого аппарата не так широк, как диапазон беспроволочного телеграфа, он варьируется от 10 до 15 миль для крупного судна (хотя известны случаи передачи сигнала на 20 и 30 миль) и от 3 до 8 миль для небольшого судна.

В настоящее время приемники установлены лишь примерно на 650 пароходах коммерческих линий; в основном речь идет о первоклассных пассажирских лайнерах. Нет сомнения в том, что такие аппараты, наряду с радиоприемниками, следует установить на всех судах водоизмещением свыше 1000 тонн. Не менее же важно обеспечить сигнальными аппаратами суда торгового флота. Разумеется, возможность передачи сигналов так же важна, как и их прием; но в настоящее время передача сигналов с кораблей не доведена до совершенства. Создание подводной сигнальной аппаратуры, которая используется на судах в открытом море, сейчас пока находится на этапе экспериментов. Когда судно находится в состоянии покоя, можно установить под бортом колокол с ручным управлением, похожий на те, что используют на плавучих маяках. К сожалению, лайнеры такими колоколами не обеспечивают, хотя они стоят всего 60 фунтов! Если бы в свое время не пожалели дополнительных 60 фунтов на оснащение «Рипаблика», «Балтик» принял бы сигнал колокола и направился прямо к кораблю, терпевшему бедствие после того, как оба судна поймали сигнал колокола Нантакетского плавучего маяка. Повторяю, если бы «Титаник» был оснащен таким колоколом, а «Калифорниэн» соответствующим приемным устройством — на них не было ни того ни другого, — офицер на мостике услышал бы сигналы с расположенных рядом телефонов.

На спасательных шлюпках можно размещать соответствующие аппараты меньшего размера. Тогда сигналы со шлюпок поступали бы на приемники в радиусе приблизительно 5 миль. Если бы сигнальные колокола разместили за бортом шлюпок, мы бы в ту ночь не тревожились из-за того, что «Карпатия» может наехать на нас, если мы окажемся у нее на пути без света. Или если бы мы очутились в густом тумане и потеряли друг друга из виду (что почти неизбежно), сигнальные колокола помогли бы «Карпатии» найти каждую шлюпку в отдельности.

На кораблях, оснащенных приемной аппаратурой, по крайней мере один офицер обязан понимать принцип ее работы; это весьма мудрая предосторожность. Кроме того, как уже говорилось, кому-то необходимо также разбираться в радиосвязи.

Я испытал большое удовольствие, увидев, как производят аппаратуру для подводной сигнализации на крупном американском заводе, и услышав несколько интересных историй об их применении на практике. Меня поразил их девиз «De profundis clamavi»[4], и я сразу вспомнил «Титаник» и крики тонущих. Слова «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой» — в самом деле подходящий девиз для тех, кто делает все, что может, чтобы такие призывы «из глубины» больше не повторялись.

Установление судоходных путей

«Дороги», по которым ходят лайнеры, закрепляются соглашениями между судоходными компаниями после консультации с гидрографическими департаментами разных стран. Эти пути организованы так, что пароходы, которые направляются на восток, всегда пролегают на расстоянии во много миль от тех, что идут на запад. Таким образом предотвращают столкновения судов, идущих навстречу друг другу. «Дороги» можно сдвигать дальше на юг в случае угрозы айсбергов, и возвращать их севернее, когда опасность минует. Конечно, чем дальше на юг сдвигают судоходные пути, тем большее расстояние приходится преодолевать судам, а чем дольше время, проведенное на борту, тем больше недовольство части пассажиров. После гибели «Титаника» судоходные пути передвинули на сто миль южнее; поэтому маршрут увеличился на 180 миль, или на 8 часов.

Единственная мера предосторожности, способная уберечь от столкновения с айсбергами, — идти южнее того места, где они могут находиться; другого способа нет.

Спасательные шлюпки

Количество шлюпок, конечно, было прискорбно малым. Единственный гуманный выход из положения — закрепить за каждым пассажиром и членом экипажа место в спасательной шлюпке с номером. Неплохо, если такой номер будет указан уже во время бронирования билета. Кроме того, необходимо повесить в каждой каюте план эвакуации с указанием места, где находится шлюпка. Подобная мера была бы необычайно важна на таком лайнере, как «Титаник», где длина палуб составляла более двух миль. По возможности после выхода судна в открытое море необходимо проводить обязательные учения пассажиров и членов экипажа по посадке в шлюпки. Я спросил одного офицера, можно ли проводить такие учения сразу после того, как уберут сходни, но до того, как буксир выведет корабль из гавани, но он ответил, что в такое время экипажу не до учений. В таком случае учения стоит проводить поочередно, как можно скорее после отплытия, и со всей тщательностью. Школьникам объявляют о пожарных учениях внезапно; так же можно проводить учения среди пассажиров на корабле. От порядка и организованности в экстренных ситуациях зависит очень многое! Несомненно, общим руководством, обеспечением, посадкой и спуском спасательных шлюпок на воду должен руководить опытный офицер, у которого не будет других обязанностей. Современные лайнеры стали слишком большими, и капитан не в состоянии осуществлять контроль над всем судном. Все жизненно важные подразделения должны управляться отдельным представителем власти. С горечью вспоминаю, что на «Титанике» имелся специальный шеф-повар, нанятый за большое жалованье — оно, наверное, было больше, чем у любого офицера, — но не сочли нужным пригласить судоводителя (или сходного с ним офицера). Отмечу, что общая система в очередной раз продемонстрировала не преступную халатность, как поспешили заявить некоторые критики, но отсутствие заботы о ближних. Подумали о предметах роскоши, но не позаботились заранее о мерах предосторожности даже для самого скромного пассажира. Кроме того, нельзя забывать, что достаточное количество шлюпок на палубе еще не гарантирует, что все они будут благополучно спущены на воду и все пассажиры покинут терпящее бедствие судно. Необходимо помнить, что ночь, когда спускали шлюпки с «Титаника», отличали идеальные погодные условия: не было сильного крена, который помешал бы спустить шлюпки; их спускали с обоих бортов, а море было таким спокойным, что они благополучно отошли от судна. Ни одна шлюпка не разбилась о борт, что вполне может произойти в условиях крена при сильном ветре. Иногда в шторм на воду можно спустить шлюпки лишь с подветренной стороны, что сразу же уменьшает вдвое количество пассажиров, способных спастись в шлюпках. Кроме того, шлюпки, спущенные на воду, подвергаются опасности затонуть в штормовом море. Итак, можно сделать вывод, что в определенных условиях спасательные шлюпки не являются самой надежной мерой предосторожности.

Говорят, что спасательные плоты значительно уступают шлюпкам в бурном море, а складные шлюпки с парусиновыми бортами, из тонкой древесины вскоре ломаются под действием воды и ветра и в критические минуты становятся опасными ловушками.

Некоторые спасательные шлюпки следует оснастить моторами, чтобы в случае необходимости они могли взять на буксир остальные. Спуск на воду — важный вопрос; шлюпбалки «Титаника» работали превосходно, и, несомненно, в значительной мере благодаря им все шлюпки были спущены благополучно; они значительно превосходили шлюпбалки, установленные на большинстве лайнеров.

Понтоны

После того как затонул пассажирский лайнер «Ла Бургонь», наследники двух погибших в катастрофе американцев объявили конкурс с премией в 4 тысячи фунтов на лучшее спасательное средство, применимое к морским судам. Комитет рассмотрел различные устройства, присланные конкурсантами, и в конце концов присудил приз англичанину, который предложил оснащать суда плоской «выдвижной палубой», чья ширина соответствовала бы ширине самого судна. На такой дополнительной палубе можно было бы разместить несколько сотен пассажиров. К сожалению, ни одна судоходная компания так и не воспользовалась предложением. Известны другие сходные устройства, например платформа, которую можно отсоединить от кормы. Под платформой располагаются резервуары с воздухом, способные поддерживать ее на плаву. Подобное изобретение кажется весьма практичным.

Одним из крупных просчетов в подготовке «Титаника» стала недостаточная обученность экипажей по управлению шлюпками. В большинстве случаев гребцы работали очень плохо. Вряд ли стюард способен был грести лучше пассажиров; возможно, многие из тех пассажиров, которые погибли, были куда лучшими гребцами. Многие из них привыкли заниматься самыми разными видами спорта (в том числе греблей), и вдобавок находились в лучшей физической форме, чем стюарды, для того чтобы несколько часов подряд грести в открытом море. А если стюард не умел грести, он не имел права садиться на весла. Кроме того, существует неписаное правило, по которому пассажиры имеют преимущество перед членами экипажа, когда мест на всех не хватает. Разумеется, подобную ситуацию больше никогда нельзя допускать, потому что в ситуации, угрожающей жизни, члены экипажа должны иметь равные возможности с пассажирами. И все же в подобном случае подавляющее большинство стюардов и поваров следовало оставить и вместо них посадить в шлюпки пассажиров-мужчин. Скорее всего, пользы от них было бы больше. Необходимо помнить, что пропорция спасенных членов экипажа и пассажиров составляла 210 к 495, что довольно высоко.

Из приведенных цифр можно сделать и другой вывод. Если вычесть 21 стюардессу, остается 189 выживших мужчин — членов экипажа против 495 пассажиров. Из них некоторые забрались на перевернутую складную шлюпку после того, как «Титаник» затонул; еще нескольких подобрали другие шлюпки, но всего их оказалось немного. Итак, если учесть, что к «Карпатии» подошли 17 шлюпок, которыми управляли в среднем 6 человек, — возможно, и больше, — спастись могли всего 102 члена экипажа, а не 189 человек, как на самом деле. Как известно, в шлюпках сидели также кочегары и стюарды, которые не относились к числу матросов. В каком-то смысле подобный анализ бессердечен; невозможно предполагать, что некоторые члены экипажа и сотрудники персонала не имели права попасть на «Карпатию», не должны были спастись. Вместе с тем посадка в шлюпки проходила по определенным правилам, писаным и неписаным, и одно из них следующее: в экстренных ситуациях служащие компании, которой принадлежит корабль, должны первым делом заботиться о безопасности пассажиров и лишь затем думать о себе. Спаслись всего 126 мужчин-пассажиров против 189 членов экипажа. Погибли 661 пассажир и 686 членов экипажа. Доля спасшихся членов экипажа и персонала судна гораздо выше, чем пассажиров-мужчин, — 22 % против 16 %.

Однако в данном вопросе судоходные компании сталкиваются с подлинными трудностями. Зачастую члены экипажа заключают договор лишь на один рейс. Сойдя на берег, они устраиваются официантами, истопниками в отелях ит. п., а когда у них появляется желание снова выйти в море, они нанимаются на другое судно. Экипажи часто бывают неоднородными, и отдельным их представителям трудно привить обычную дисциплину и нравственные принципы, принятые на том или ином судне — как на военных кораблях.

Прожекторы

Они совершенно необходимы. Остается лишь удивляться, что их не ставят на все океанские лайнеры. Прожекторы требуются не только для освещения больших участков моря впереди. С их помощью можно передавать сигналы другим судам. Сейчас, когда я пишу эти строки, окно мое освещается вспышками от речных пароходов, которые идут вверх по Гудзону в Нью-Йорк; на каждом из них установлен прожектор. Лучи прожекторов, обшаривая окрестности, освещают берега на сотни ярдов впереди и высвечивают все предметы, которые находятся в радиусе их действия. Кроме того, прожекторы регулярно применяются на Суэцком канале.

Полагаю, нет сомнений в том, что, будь на топ-мачте «Титаника» установлен прожектор, столкновения удалось бы избежать; климатические условия для его использования в ту ночь были идеальными. Есть и другие опасности, помимо айсбергов. Время от времени сообщают о покинутых кораблях; кроме того, на пути следования встречаются неосвещенные промысловые суда. Конечно, прожекторы пригождаются не всегда. От них нет толку во время проливного дождя, в тумане, под снегом или в шторм со множеством брызг; иногда они ослепляют дозорного.

Кстати, о дозорных. Много говорили о том, что впередсмотрящих на «Титанике» не снабдили биноклями. По общему мнению офицеров, дозорным лучше полагаться не на бинокли, а на собственное острое зрение и бдительность. Думаю, в подобных вопросах мнение офицеров следует считать решающим, пусть даже человеку сухопутному кажется, что лучше было снабдить дозорных биноклями.

Легкие суда, оснащенные плавучими маяками

Один или два катера, оснащенные плавучими маяками, которыми совместно владеют и управляют несколько государств, должны располагать всеми известными сигнальными средствами и средствами связи. Такие суда способны избавить опасные районы почти от всех возможных угроз. Они могут следить за айсбергами и наносить их координаты на карты, сообщать об их размерах и направлении дрейфа в переменных течениях. На такие суда можно также возложить обязанности полицейского патруля.

Глава 9

Некоторые впечатления

Невозможно пережить такое событие, как крушение «Титаника», не сохранив многочисленные впечатления, глубокие и яркие, основанные на том, что очевидец видел и чувствовал. Поскольку такие впечатления полезны для человечества, нельзя допускать, чтобы они были забыты. В этой главе я пытаюсь передать, о чем думали и как чувствовали себя люди, начиная с того момента, когда они впервые услышали о столкновении, до высадки в Нью-Йорке, когда появилась возможность судить о событиях с некоторого расстояния. Поскольку каждый человек воспринимает события по-своему, я сравнивал собственные наблюдения и впечатления с впечатлениями других выживших. Во многих случаях они оказались сходными или одинаковыми. Естественно, невозможно изложить все на бумаге; можно считать эту главу лишь эскизом того, как люди действуют под влиянием сильных эмоций, возникающих во время неминуемой опасности.

Во-первых, главным является почти полное отсутствие любых проявлений страха или тревоги со стороны пассажиров и строгое следование нормальному поведению со стороны почти всех. Думаю, не будет преувеличением сказать: те, кто читал о катастрофе, тихо сидя дома, и представлял себе ужасные сцены гибели «Титаника», испытывали больше ужаса, чем те, кто стоял на палубе и наблюдал, как корабль постепенно, дюйм за дюймом, погружается под воду. Нужно сказать, что ощущение страха овладевало пассажирами очень медленно; возможно, причинами стали отсутствие на первый взгляд каких-либо признаков опасности и спокойная ночь. Позже, когда стало известно, что лайнер получил серьезные повреждения, страх, пришедший вместе с новыми знаниями, почти сразу же развеялся. Никто не испытал внезапного, всепоглощающего ощущения опасности, которое проникает в разум так быстро, что трудно с ним справиться. Думаю, страх был бы куда большим, если бы столкновение было резким и сильным, когда от удара пассажиры попадали бы на пол. Опасность раскрывалась постепенно, и все могли справляться с разными ее степенями, стараясь держаться как можно спокойнее. Спокойствие и самообладание — два наиболее ярко выраженных качества, которые преобладали в ту ночь. Иногда мы острее ощущали опасность, а иногда испытывали сильное волнение, например, когда запустили первую ракету. Но, едва осознав, что означает то или иное, люди овладевали собой, и к ним возвращалось прежнее хладнокровие. Страх то прибывал, то убывал; по моим наблюдениям, все могли его контролировать. Более того, бессознательно осознавая абсолютную необходимость сохранять хладнокровие, каждый старался отогнать от себя ощущение опасности как можно дальше. Возможно, так действует инстинкт самосохранения. Правда, многие вспоминают: им казалось, будто все происходит во сне. Мы как будто смотрели на происходящее издалека, из безопасного места. Люди, которые ходили по палубам или завязывали друг на друге спасательные жилеты, были актерами на сцене, а мы лишь зрителями; казалось, что сон вот-вот закончится, мы проснемся и обнаружим, что сцена исчезла. Многие испытывают примерно то же самое во время опасности, но, когда мы стояли на палубе «Титаника», ощущение было очень заметным. Помню, как внимательно я смотрел на окружающих, помогая одному пассажиру завязать спасательный жилет. Нам повезло, что все происходило именно так: способность наблюдать за происходящим бесстрастно — чудесное лекарство против разъедающего душу страха, который обычно сопровождает подобные сцены. Тишина, окружавшая нас, была одним из многих факторов, содействовших порядку и дисциплине. Возможно, читателям утомительно слышать одно и то же, но я убежден, что окружающая тишина очень помогала поддерживать общее спокойствие. Корабль не двигался; не было ни дуновения ветерка; небо было ясным; море напоминало мельничный пруд — иными словами, общая «атмосфера» была безмятежной, и все на борту бессознательно реагировали на нее. Но главным образом общее настроение определялось привычкой к послушанию и уважением к начальству — отличительными признаками тевтонской расы. Пассажиры подчинялись приказам офицеров. Женщины спускались на нижнюю палубу, мужчины оставались там, где им велели оставаться, и молча ждали следующего приказа, инстинктивно понимая, что только так можно достичь наилучшего результата для всех, кто находился на борту. Младшие офицеры, в свою очередь, выполняли приказы старших офицеров так быстро и четко, как позволяли обстоятельства; старшие офицеры руководили посадкой в шлюпки и спуском шлюпок на воду; некоторые младшие офицеры спускались в шлюпки, чтобы командовать ими в открытом море. Механики, оркестранты, инструктор тренажерного зала — все исполняли порученные им задачи: четко, молча, не задавая лишних вопросов, не задумываясь над тем, каковы их собственные шансы спастись. Такая тесная взаимосвязь пассажиров, офицеров и членов экипажа была вызвана врожденной привычкой исполнять свой долг, а не плодом долгих размышлений.

Надеюсь, мои слова ни в коей мере не умаляют героизм тех, кто мужественно утонул вместе с «Титаником» после того, как от лайнера отошли все шлюпки, — если кто-то воспринял мои слова неправильно, меня извиняет лишь невозможность выразить словами важную мысль. Достаточно сказать, что спокойный героизм погибших в большой степени был подсознательным, присущим им по натуре. Им не пришлось выбирать то или иное поведение. К такому заключению меня привело все, что я видел на палубе до того, как спустили шлюпки. О том же говорят и выжившие, которые оставались на палубе до последнего, погрузились под воду вместе с кораблем, а потом были спасены.

Можно сделать вывод, что общее благородство характера человеческой расы, состоящей из представителей разных национальностей, проявляется подсознательно. Подобное качество невозможно воспитать усилием воли.

К сожалению, некоторые представители прессы больше склонны прославлять героизм отдельных личностей. Общее поведение толпы представляет для мира куда большую важность и куда надежнее — если такое требуется — доказывает благородство человеческой расы. Попытки прославить отдельные подвиги ведут к таким, например, сообщениям, как рассказ о том, что майор Батт сдерживал толпу пассажиров, прицелившись в них из револьвера, и стрелял в тех, кто пытался прорваться в шлюпки, или что капитан Смит кричал в мегафон: «Будьте британцами!» — а потом совершил самоубийство вместе с первым помощником Мэрдоком. Подобные происшествия можно назвать героическими лишь из нездоровой тяги к сенсациям. Всем известно, что майор Батт — смелый человек, но разве можно считать подвигом то, что он, опытный офицер, якобы вынужден был по приказу капитана стрелять в безоружных пассажиров? Иногда подобное необходимо, и все же такое поведение нельзя считать подвигом. Точно так же нет ничего героического в самоубийстве капитана Смита или Мэрдока. Вероятно, ощущение катастрофы иногда настолько захватывает людей, что они не отдают отчета в своих действиях. И все же настоящий героизм проявили те, кто остался на «Титанике». Те из них, кому удалось выплыть и выжить, позже давали показания следственным комитетам. Их рассказы имеют огромную ценность для всего мира с точки зрения предотвращения подобных катастроф. Итак, многие пассажиры и члены экипажа остались на «Титанике». Скорее всего, они надеялись, что позже их спасут. Мы не знаем, что они думали, но мне, например, нравится представлять, что именно так все и было. Второй помощник Лайтоллер руководил спуском шлюпок на воду до самого последнего момента. Он пошел под воду вместе с кораблем, был спасен, как представляется, самым чудесным образом, вернулся и дал ценные показания перед следственными комитетами в двух странах.

Второе, что хочется отметить в связи с эмоциями, возникшими после катастрофы, — в моменты крайней нужды люди склонны искать помощи у какой-то силы за пределами себя. Помню, несколько лет назад я читал рассказ об одном атеисте в Индии, который посетил полковую службу. Позже, за ужином он делился с полковником своими взглядами. Полковник молча выслушал его замечания, а наутро пригласил его прокатиться. Они с гостем поднялись по крутой горной дороге в легкой коляске, запряженной двумя пони; когда равнина осталась далеко внизу, полковник развернул коляску, и пони понеслись по крутому склону. Решив, что смерть неминуема, атеист забыл о своих убеждениях и громко взмолился о помощи. Полковник натянул поводья и заметил: он задумал прогулку, чтобы доказать гостю, что есть сила за пределами нашего разума. После этого оба спокойно спустились на равнину.

Не знаю, правда тот рассказ или вымысел. Как бы там ни было, я привел его не для того, чтобы нападать на атеизм. Он ярко иллюстрирует уязвимость человека в минуты неминуемой опасности. После того как все шлюпки спустили на воду, те, кто стоял на верхней палубе, вскоре поняли, что их силы на исходе, а все возможные пути спасения отрезаны. Тогда они воззвали к той Силе, которая создала Вселенную. В конце концов, что-то создало сияющие звезды над головой, в бесчисленных миллионах миль от нас! Звезды движутся, подчиняясь определенному порядку, образованы согласно определенному плану и повинуются определенному закону. Та же Сила наделила каждого из пассажиров способностью думать и действовать; в конце концов, лучшее доказательство того, что мы кем-то созданы, — сознание нашего существования. И вот настало время обратиться к этой Силе. Когда шлюпки ушли и стало заметно, что огромный лайнер стремительно погружается в воду, мужчины разбились на группы и стали молиться. Позже, когда некоторым из них удалось вскарабкаться на днище перевернутой складной шлюпки, они хором прочли молитву «Отче наш» — независимо от религиозных убеждений, они объединились в общем порыве. Они молились не в силу привычки, не потому, что впитали эту молитву с молоком матери; мужчины не поступают так в силу привычки. Должно быть, каждый из них понимал, что надежды на человеческое, материальное тают. Их перевернутая шлюпка зависела от резервуара с воздухом, который в любой миг мог подвести. Они понимали, что их плот может перевернуться и затонуть. В минуты крайней опасности все они возлагали свою надежду на то, что их создало и наделило их возможностью мыслить, — на Бога, Божественную Силу, Первопричину или Творца, а может, они никак не называли то, к чему обращались за помощью. Как бы там ни было, все они бессознательно признавали существование такой высшей силы. Свои надежды они выражали знакомыми словами. Ими руководила не привычка к ритуалу, не особая религиозность. В те минуты они понимали, что молитва — самое практичное действие, способное им помочь. В минуты крайней опасности люди склонны к практическим поступкам; они не желают напрасно тратить ни минуты на пустые слова, если слова не отражают их глубочайшего убеждения, на какое они способны. Повторяю, такое стремление, такой порыв является врожденным и интуитивным, и, конечно, он основан на некоем знании — главным образом скрытом, несомненно, — на сознании бессмертия. По-моему, это должно быть очевидно; не может быть другого объяснения такого дружного подавления всех отдельных эмоций и единения в общем стремлении.

В целом о поведении пассажиров в шлюпках, посадке на «Карпатию», возвращении в Нью-Йорк и высадке можно сказать следующее: люди вели себя совсем не так, как от них ожидалось, — точнее, не так, как ожидали от них другие и в некоторых случаях ошибочно приписывали им такое поведение. Страшную трагедию необходимо было пережить; она не раздавила людей. Возникали ситуации, которые требовали мужества и изобретательности. Те, кто потерял самых близких, проявили огромное самообладание. Все держались замечательно. В шлюпках и на «Карпатии» можно было наблюдать те же спокойствие и самообладание, ту же врожденную власть над обстоятельствами, то же подчеркнуто нормальное поведение, какое характеризовало толпу пассажиров на палубе «Титаника» — и по тем же причинам.

Первые два или три дня на берегу стали для многих выживших очень тяжелыми. Нам всем казалось, будто мы родились заново; четыре дня, пока мы были отрезаны от всего мира, — достаточно долгий срок. Потом мы узнали, как катастрофа «Титаника» потрясла весь мир. Приспущенные флаги, кричащие заголовки, мрачная атмосфера повсюду… В каком-то смысле нам было лучше на «Карпатии». Разница в «атмосфере» была весьма заметной; отдельные выжившие в некоторой степени поддавались ей и ощущали реакцию. Несомненно, благодарность за спасение и желание «сделать все наилучшим образом» вскоре помогли им восстановиться до нормального состояния. Совсем не удивительно, что некоторые выжившие чувствовали себя спокойнее на «Карпатии», где не было новостей из внешнего мира. В качестве примера приведу отрывок из репортажа ведущей нью-йоркской вечерней газеты; он дает некоторое представление об «атмосфере», царившей на берегу: «Потрясенные ужасным событием, ошеломленные пассажиры выбегали из кают в центральный коридор, слыша лязг разбиваемой стали, звон посуды и треск балок; ощущение ужаса усиливалось из-за падения огромных ледяных глыб на разбитую палубу огромного судна… Дикая, неуправляемая толпа высыпала на палубы… пассажиры стали свидетелями одной из самых страшных сцен, какую только можно себе представить… Нос корабля превратился в бесформенную массу покореженного, разбитого и расщепленного металла».

И так далее и тому подобное. Нагромождение ужасов и ни слова правды или хотя бы отдаленно напоминающего правду!

Эту газету продавали на улицах Нью-Йорка, когда «Карпатия» входила в док, а родственники пассажиров приехали в гавань, чтобы встретить их. Они покупали газету, надеясь узнать из нее о судьбе своих близких. Ни один из спасенных с «Карпатии» не мог подтвердить подобные сведения; тогда еще ни один человек в мире, помимо очевидцев, не знал подробностей о гибели «Титаника». Можно сделать единственно возможный вывод: репортаж был вымыслом с начала до конца; его авторы имели целью продать как можно больше экземпляров газеты. О чувствах людей они не думали.

Тот же изъян — отсутствие заботы о ближних — вызвал недостаток средств спасения на борту «Титаника». Лекарство в том и другом случае одно и то же — закон. Распространение заведомо ложных сведений, порождающих страх и горе, необходимо признать преступлением. Нравственная ответственность прессы очень велика, и ее долг заключается в том, чтобы снабжать публику только достоверными, надежными новостями. Тем выше долг журналистов перед обществом. Если общественное мнение еще не готово запретить публикацию подобных «новостей» и отказаться покупать газеты, которые их публикуют, необходимо расширить закон и включить в него подобные статьи. Клевета — серьезное преступление, а то, о чем я говорил выше, гораздо хуже обычной клеветы.

Справедливости ради добавлю, что подавляющее большинство нью-йоркских газет осторожно сообщали лишь те сведения, которые узнавали законным способом у спасенных или у пассажиров «Карпатии». Иногда слова очевидцев преувеличивали, а иногда их впечатления были ошибочными, но в целом журналисты довольно точно передавали услышанные рассказы.

Необходимо упомянуть еще об одном — о широком распространении всевозможных суеверий, связанных с «Титаником». Наверное, ни одно судно не выходило в рейс в окружении столь многочисленных мрачных предсказаний. Во-первых, многие отказывались плыть на «Титанике», потому что он отправлялся в свой первый рейс. Подобное суеверие широко распространено; даже клерк в конторе «Уайт Стар л айн», где я покупал билет, признал, что многие отказывались от путешествия именно по этой причине. Несколько человек написали в газеты: они думали плыть на «Титанике», но из-за «дурных предзнаменований» отменили поездку. Многие ссылались на пароход-близнец «Титаника», «Олимпик», указывали на то, что из-за «невезучести» старались избегать его. Вспоминали столкновение «Олимпика» с крейсером «Хоук» и второй несчастный случай, который потребовал ремонта. Тогда пассажирам пришлось покинуть судно. «Титанику» пророчили еще более серьезную катастрофу, говоря, что они ни за что не сели бы на этот лайнер. Некоторые пассажиры «Титаника» сильно нервничали, сами не понимая причины. Одна дама призналась, что не хотела плыть на этом корабле, но друзья настояли и купили ей билет; с тех пор как села на «Титаник», она не знала ни одной счастливой минуты. Один знакомый вспоминал свое путешествие на «Олимпике» из Саутгемптона после ожидания в гавани. По его словам, обстановка на лайнере была гнетущей. Стюарды и стюардессы дошли до того, что называли «Олимпик» «кораблем смерти». Кстати, большая часть их была впоследствии переведена на «Титаник».

Инцидент в Саутгемптоне с пароходом «Нью-Йорк», голова кочегара над трубой Квинстауне возродила суеверные страхи. Нелепые опасения овладели даже на первый взгляд разумными людьми. Опубликована переписка с чиновником компании «Уайт Стар л айн», в которой кто-то просит не называть новый корабль «Гигантик», потому что такое название «искушает судьбу» после гибели «Титаника». Похоже, мы вернулись в Средние века, когда сжигали ведьм, потому что они держали черных кошек. Чумазый кочегар — такое же «дурное предзнаменование» для «Титаника», как черная кошка для старухи.

Я повторяю нелепые слухи по единственной причине: поразительно много людей думают, будто «в этом что-то есть». В результате, если сотрудники судоходной компании и многие пассажиры охвачены неопределенным страхом — несомненно, это атавизм дикарского страха перед неведомым, точнее, тем, чего тогда не понимали, — общее состояние плохо сказывается на гармоничной работе команды. Офицеры и матросы ощущают давление, которое подчас мешает им быть начеку и проявить бдительность, какую они проявили бы в иных обстоятельствах. В результате кто-то не исполняет свой долг так хорошо, как обычно. Подобно тому как подчас бессознательные призывы увеличить скорость и побуждают капитанов идти на риск, на какой они бы в иных случаях не пошли, и мрачные предсказания иногда оказывают больше влияния, чем нам представляется. Мелочь способна нарушить общее равновесие!

В конце главы следует заметить, что одно впечатление остается с нами по сей день. Все мы испытываем глубокую признательность за то, что остались живы после гибели «Титаника». Поэтому наша обязанность выживших в катастрофе, наш долг перед теми, кто погиб вместе с лайнером, заключается в том, чтобы по мере сил заботиться о невозможности подобных катастроф в будущем. Погибшим же можно посвятить слова Шелли, ставшего жертвой схожей катастрофы, повторив то, что он говорит о своем друге Китсе в поэме «Адонаис»:

Молчанье! Он не умер, он не спит, —

От жизненного встал он сновиденья…

Он жив, он есть, — Смерть умерла, не он;

Жив Адонаис![5]

Арчибальд Грейси

Правда о «Титанике»

Глава 1

Последний день на корабле

Там этот левиафан.

Пс., 103: 26

Поскольку я — единственный оставшийся в живых пассажир «Титаника», который во время посадки женщин и детей в спасательные шлюпки находился сначала на левом борту судна, затем на носу, в застекленной части променада, а позже выше, на шлюпочной палубе, мой долг заключается в том, чтобы рассказать о героизме всех, кто вместе со мной был на лайнере. В первую очередь я хочу отдать должное героизму моих спутников-мужчин, которые хладнокровно наблюдали за тем, как от корабля отходили спасательные шлюпки с женщинами и членами экипажа. Совсем скоро, через 15–20 минут, все они уйдут на дно вместе с кораблем, сознательно пожертвовав жизнью ради спасения слабых и беззащитных.

Во вторую очередь, моя обязанность — засвидетельствовать героизм и мужество второго помощника капитана Лайтоллера и его подчиненных; они действовали невозмутимо, как будто подобные крушения были чем-то обыденным. В-третьих, я обязан отдать должное женщинам, которые не выказывали никаких признаков страха или паники во время самой ужасной катастрофы из всех происходивших на море.

Думаю, читатели, привыкшие к рассказам о захватывающих приключениях, будут заинтересованы узнать от непосредственного участника событий о героизме людей, чью память я хочу почтить. В основном мое повествование сводится к тому, что я лично видел, слышал и в чем принимал участие во время незабываемого первого рейса «Титаника». Как известно, рейс окончился кораблекрушением, после чего корабль пошел на дно. Это случилось примерно в 2:22 ночи 15 апреля 1912 года, в понедельник, после столкновения с айсбергом примерно на 4Г46' северной широты и 50°14′ западной долготы в Северной Атлантике, что повлекло за собой гибель 1490 человек.

Утром в воскресенье 14 апреля этот великолепный корабль, вершина инженерного гения, в течение трех с половиной дней следовал из Саутгемптона в Нью-Йорк по «морю стеклянному, подобному кристаллу»[6]. Море выглядело спокойным, на поверхности воды не наблюдалось ряби, какая бывает перед штормом.

Каждый день корабль наращивал скорость и проходил все большее расстояние по сравнению с предыдущим днем плавания. Капитан публиковал цифры и предсказывал, что, если хорошая погода продержится, мы установим рекорд скорости для первого рейса. Однако в его расчеты вмешалось чудовищно изменчивое поведение океана в северных широтах, поистине достойное мифического Протея. В прошлом океан не раз самым фатальным образом вмешивался в планы мореплавателей и превращался в грозное оружие уничтожения.

Наши исследователи отмечали места скопления айсбергов от крайней северной до крайней южной точки в тех широтах, однако они не располагали сведениями о местонахождении на морских путях отдельных айсбергов, что гарантировало бы крупным океанским лайнерам успешный их обход.

Согласно показаниям приборов, к ночи 14 апреля корабль за сутки прошел 546 миль, и нас уверяли, что в следующие сутки мы перекроем и этот рекорд скорости.

Ближе к вечеру по корабельному радио сделали сообщение, которое слышал и я: находящиеся поблизости корабли передали ледовые предупреждения, согласно которым невдалеке от «Титаника» замечены айсберги и ледяные поля. Непосредственным подтверждением тому служил растущий холод. Пассажиры, решившие прогуляться по палубе, вынуждены были теплее одеваться. Но, несмотря ни на что, корабль не снижал скорости; двигатели работали ровно.

По словам старых моряков, такое количество льда и айсбергов не наблюдалось в тех широтах в течение пятидесяти лет. Их не относило так далеко к югу.

Роскошь и удобства, которыми мы были окружены в нашем плавучем дворце, снабженном всеми мыслимыми признаками комфорта, казались многим из нас, в том числе и мне, зловещими. Я считал: долго так продолжаться не может и нас ждет какая-то ужасная кара со стороны разгневанной всемогущей силы. Наши чувства в связи с этим выразил один из самых способных и выдающихся пассажиров, Чарльз М. Хейз, президент канадской Большой Магистральной железной дороги. В путешествии он планировал строительство отелей на ветках своей железнодорожной сети; естественно, он с интересом изучал различные помещения на «Титанике». Вот его пророчество, которым, увы, он предсказал и то, что произошло с ним самим несколько часов спустя. «Пароходные компании „Уайт Стар“, „Кунард“ и „Гамбург-Америкен“, — сказал Ч.М. Хейз, — стремятся превзойти друг друга в роскоши, но вскоре настанет время, когда результатом их борьбы станет самая крупная и самая страшная катастрофа на море».

Я часто пересекал Атлантику и всякий раз, находясь на корабле, если позволяла погода, старался как можно больше двигаться и делать упражнения для поддержания хорошей физической формы. Однако в первые дни на «Титанике», со среды по субботу, я изменил своим привычкам и нарушил обычный режим. В первые дни плавания я в основном посвящал время общению с другими пассажирами и чтению книг, которые брал в превосходно оснащенной корабельной библиотеке. Я наслаждался многочисленными удобствами, как будто находился в летнем дворце на побережье. Ничто не указывало на то, что мы пересекаем штормовой Атлантический океан. Ни качка, ни шум машин почти не ощущались на верхних палубах и в салонах первого класса. Утром в воскресенье я решил вернуться к привычному для меня режиму и посетил корт для сквоша, спортивный зал и плавательный бассейн. Я встал рано и до завтрака в качестве разминки сыграл получасовую партию в сквош с инструктором. Затем я поплавал в бассейне глубиной шесть футов с подогретой морской водой. Ни в одном бассейне прежде я не получал такого удовольствия. Насколько уменьшилась бы моя радость, если бы меня посетило предчувствие, что я плаваю для удовольствия в последний раз и еще до рассвета мне предстоит спасать свою жизнь, плывя в ледяной океанской воде при температуре 28 градусов по Фаренгейту![7]

Вспоминаю обо всем, как будто это было лишь вчера. Прекрасно помню, как я тогда выглядел; могу дословно воспроизвести разговор с инструктором по сквошу. Профессиональный теннисист Ф. Райт был подтянутым, типичным молодым англичанином, похожим на сотни других молодых людей, которых я видел и с которыми в прошлом играл в мой любимый крикет — он более других видов спорта повлиял на мое физическое развитие. Его имя не указано в списках погибших или пропавших без вести; поэтому воспользуюсь возможностью поговорить о нем, так как я, возможно, единственный выживший, кто помнит последние минуты его жизни.

Нам, выжившим, адресуют сотни писем; во многие из них вкладывают фотографии пропавших близких. Нас просят их опознать, ведь мы могли видеть их или говорить с ними перед тем, как они встретили свою судьбу. Лишь в редких случаях я способен ответить утвердительно на такие многочисленные просьбы. В следующий и последний раз мы встретились с Райтом через три четверти часа после столкновения. Я спускался в свою каюту, а он мне навстречу поднимался на палубу С. «Может, лучше отменим завтрашнюю утреннюю партию?» — в шутку спросил его я. «Да», — ответил он не останавливаясь. Он не сказал мне того, что тогда уже наверняка знал: по словам других свидетелей, в то время вода затопила палубу G, на которой находился корт для сквоша. Голос его был ровным и спокойным, я не заметил, чтобы он волновался… Разве что лицо его было немного бледнее обыкновенного.

Смотрителю бассейна я тоже обещал прийти рано утром на следующий день, но больше никогда его не видел.

Многие из пассажиров прекрасно знали еще одну яркую личность — инструктора спортивного зала Т.У. Макколи. И с ним я договорился, что утром приду в зал для разминки, но, увы, его тоже поглотило море. Как хорошо мы, выжившие, помним этого крепкого невысокого человека в белом фланелевом костюме, который говорил с сильным английским акцентом! С каким неустанным воодушевлением показывал он нам многочисленные механические приспособления, порученные его присмотру, и призывал нас воспользоваться возможностью и позаниматься на велосипеде, на гребном тренажере, попробовать свои силы в поединке с боксерской грушей, прокатиться на электрическом верблюде или коне и т. д.

Итак, утром того дня я, сам того не подозревая, готовился к непредвиденным физическим нагрузкам, не ведая о том, что через несколько часов мне придется спасать свою жизнь. Можно ли было запланировать лучшую тренировку перед ужасным испытанием?

Упражнения и плавание пробудили во мне аппетит, и я сытно позавтракал. Затем присутствовал на церковной службе в обеденном салоне, и помню, какое сильное впечатление произвела на меня «Молитва за тех, кто в море», а также слова гимна, который мы тогда пели, № 418 из «Сборника церковных гимнов». В следующий раз я услышал тот же гимн примерно две недели спустя в маленькой церкви в Смиттауне, на Лонг-Айленде, на поминальной службе в честь моего старого друга и члена клуба «Юнион» Джеймса Клинча Смита. Рядом со мною на скамье сидела его сестра. Я успел сообщить ей, что именно тот гимн мы пели утром в воскресенье на борту «Титаника». Мои слова произвели на нее сильное впечатление; думаю, именно поэтому она выбрала гимн № 418 для поминальной службы по брату. Все знали, что это любимый гимн Джима. Именно его он впервые самостоятельно исполнил в детстве, за что получил от отца в награду обещанный приз.

Какое замечательное совпадение, что на первой и последней корабельной службе на «Титанике» гимн, который мы пели, начинался с выразительных строк:

Господь, ты наш помощник в прошлом,

Грядущего надежда,

Приют от штормовых ветров

И наш извечный дом.

Один день на лайнере так походил на другой, что в наших рассказах бывает трудно различить все подробности событий последнего дня на борту «Титаника».

В тот день я дочитал и вернул в корабельную библиотеку роман «Старый доминион» Мэри Джонстон. Я мирно читал о приключениях и необычайных побегах; мне и в голову не приходило, что в следующие несколько часов я сам стану свидетелем и участником сцен, с которыми не сравнится ни одна книга, и что мое собственное спасение из водной могилы станет поразительной иллюстрацией изречения, согласно которому «правда удивительнее вымысла».

В тот день я часто виделся с Исидором Штраусом и его супругой. Более того, с самого начала и до конца нашего путешествия на «Титанике» мы каждый день по нескольку раз беседовали. Я стоял рядом с ними на палубе в тот день, когда мы выходили из Саутгемптона. Мы стали свидетелями зловещего происшествия с американским лайнером «Нью-Йорк», стоявшим у пирса: из-за мощной

волны, поднятой движением нашего гигантского лайнера, небольшой корабль сорвало с якоря. Столкновения удалось избежать лишь чудом. В то время Исидор Штраус рассказывал мне, как лишь несколько лет назад он пересекал Атлантику на том самом «Нью-Йорке», который тогда считался «последним словом в кораблестроении» и вышел в свой первый рейс. Затем он привлек наше (своей жены и мое) внимание к прогрессу, который произошел с тех пор, сравнив два корабля, которые какое-то время стояли бок о бок. Во время наших последующих ежедневных разговоров он часто вспоминал о многочисленных происшествиях в своей яркой биографии. Он вырос в Джорджии и был агентом по закупкам при правительстве конфедератов. Не раз он прорывал блокаду, путешествуя в Европу. Рассказывал он и о дружбе с президентом Кливлендом, и о том, как последний его уважал. Таковы были темы наших ежедневных бесед, которые особенно интересовали меня.

В то воскресенье, в последний день на «Титанике», Исидор Штраус дочитал мою книгу, которая ему очень понравилась. Книга называлась «Правда о Чикамоге». Именно для того, чтобы насладиться долгожданным отдыхом после семи лет работы над книгой и чтобы вытеснить ее из головы, я и предпринял путешествие через океан и обратно. Надо заметить: последующие события действительно вытеснили у меня из головы все, что происходило прежде.

Вспоминаю, что в полдень того дня супруги Штраус были особенно рады; они с нетерпением ждали радиограмм от своего сына, который вместе с женой плыл в Европу на встречном корабле «Америка». Около шести вечера они, очень довольные, сообщили, что получили от сына и невестки ответную радиограмму. Может быть, прощание с близкими утешило их через несколько часов, когда наступил конец.

В тот вечер после ужина мы с моими соседями по столу, Джеймсом Клинчем Смитом и Эдвардом А. Кентом, следуя заведенной привычке, вместе со многими другими перешли в кафе «Пальмовый дворик», чтобы, как всегда, выпить кофе за отдельными столиками и послушать приятную музыку в исполнении оркестра «Титаника». В таких случаях принято было приходить при полном параде; наряды становились поводом и наблюдений, и восхищения, ведь на «Титанике» было очень много красивых женщин. На борту роскошного лайнера они особенно бросались в глаза.

Во время наших замечательных вечеров я неизменно курсировал по залу, беседовал с давними знакомыми и с теми, с кем познакомился в пути. Я мог бы привести здесь некоторые имена и темы наших разговоров, но милые для самих участников подробности, скорее всего, не представляют интереса для всех читателей. Воспоминания о людях, с которыми я тесно общался до и во время катастрофы, — как тех, кто встретил смерть, от которой я спасся, так и тех, кто выжил вместе со мною, — я буду беречь как огромное сокровище до самого моего последнего дня. Из «Пальмового дворика» наш мужской кружок всегда переходил в курительный салон; там мы почти каждый вечер общались со многими известными людьми, с которыми познакомились на «Титанике». Многих из них я хорошо помню. С майором Арчи Баттом, военным советником президента Тафта, мы обсуждали политику; с Кларенсом Муром из Вашингтона (округ Колумбия) мы говорили о предпринятом им несколько лет назад увлекательном путешествии по лесам и горам Западной Вирджинии, когда он помогал газетному репортеру взять интервью у знаменитого преступника, капитана Анса Хэтфилда. С Фрэнком Д. Милле, известным художником, мы говорили о его планах совершить путешествие на Запад. Беседовали мы с Артуром Райерсоном и другими.

В те вечера я также беседовал с Джоном Б. Тейером, вторым вице-президентом Пенсильванской железной дороги, и с Джорджем Д. Уайденером, сыном филадельфийского трамвайного магната П.А.Б. Уайденера.

В тот вечер мое пребывание в курительном салоне впервые было коротким и я рано ушел в свою каюту, заручившись обещанием стюарда Каллена, что он разбудит меня вовремя на следующее утро. До завтрака я собирался успеть сыграть партию в сквош, размяться в спортивном зале и поплавать в бассейне.

Трудно назвать простым совпадением то, что в воскресенье я лег спать раньше и таким образом получил почти три часа укрепляющего сна. Если бы корабль столкнулся с айсбергом в одну из предшествующих ночей, я был бы психически и физически усталым. То, что я таким образом подготовился к ужасному испытанию лучше, чем если бы меня предупредили о нем заранее, я считаю главной причиной моего спасения. В ответ на постоянные молитвы моих домашних обо мне позаботился ангел-хранитель. Вот чем я объясняю то, что несколько раз чудом избежал гибели, о чем я вскоре расскажу.

Глава 2

Столкновение с айсбергом

Сторож! сколько ночи?

Ис., 21: 11

Моя каюта номер С-51 находилась с внешней стороны, по правому борту на палубе С. Каюта располагалась примерно посередине коридора, ближе к корме. Я крепко спал и проснулся от внезапного толчка и шума впереди по правому борту, что я сразу приписал столкновению, возможно, с каким-то другим судном. Встав, я включил электрический свет и посмотрел на часы, лежавшие рядом, на комоде. Перед сном я перевел стрелки в соответствии с корабельным временем; они показывали двенадцать часов. С поправкой на точность можно сказать, что тогда было около 23:45. Я открыл дверь каюты, выглянул в коридор, но никого не увидел и не услышал; не было совсем никакой тревоги и шума. Зато вскоре послышалось громкое шипение выпускаемого пара. Хотя я прислушивался, но так и не услышал шума двигателей. Мне сразу стало понятно, что произошло нечто серьезное, потому что корабль остановился и стравливали пар.

Сняв ночную одежду, я поспешно надел нижнее белье, обувь, брюки и норфолкскую куртку[8]. Сообщаю такие подробности, чтобы сформировать какое-то представление о том, сколько в тот период прошло времени. От моей каюты до лестницы было недалеко, и я поднялся на третью сверху, то есть на шлюпочную, палубу. Там я увидел лишь одного молодого человека; судя по всему, он задавался теми же вопросами, что и я.

Перейдя на левый борт, где располагались каюты первого класса, мы, напрягая зрение, попытались понять, с чем мы столкнулись. Наклонившись, чтобы шлюпки не загораживали обзор, я смотрел по сторонам, но тщетно. Я осматривал океан рядом с кораблем и на расстоянии, но так ничего и не обнаружил.

Ночь была прекрасной: на небе ни облачка, ярко сияли звезды. Хотя было довольно холодно, я не заметил ни льдов, ни айсбергов. Не было похоже, чтобы с нами столкнулся какой-то другой корабль, а мысль об айсберге мне тогда еще не приходила в голову. Не удовлетворенный частичным осмотром, я прошел по всей палубе, внимательно глядя по сторонам. По пути к корме я перепрыгнул железные ворота и загородку, разделявшие променад для пассажиров первого и второго классов. Я пренебрег табличкой «Проход запрещен». Подходя к офицерским каютам, я ожидал, что меня окликнут и упрекнут в несоблюдении правил. После столкновения я рассчитывал встретить на шлюпочной палубе каких-нибудь офицеров, однако нигде не было видно ни одного человека. Не у кого было спросить, что случилось. Завершая обход шлюпочной палубы, я увидел лишь пару среднего возраста, пассажиров второго класса. Они медленно, рука об руку, шли против ветра, прогуливаясь по палубе. На мужчине был серый плащ и прогулочная фуражка.

Не получив никаких удовлетворительных сведений, я спустился на левый борт палубы А (на остекленную ее часть) и посмотрел вниз, чтобы проверить, ровно ли стоит корабль. И снова не заметил ничего плохого. На лестнице я разминулся с Дж. Б. Немеем, который вместе с кем-то из членов экипажа поспешно поднимался наверх. На нем был повседневный костюм; как обычно, он был без шляпы. Казалось, он настолько чем-то поглощен, что никого вокруг не замечает. Хотя мы не говорили, я очень внимательно посмотрел ему в лицо, надеясь понять по его поведению, насколько серьезно происшествие. Мне тогда показалось, что Исмей старается напустить на себя как можно более храбрый вид, чтобы не тревожить пассажиров.

У подножия лестницы стояли несколько пассажиров-мужчин, и я наконец понял, что внезапный толчок разбудил не только меня. Среди встреченных мною пассажиров был мой друг, Клинч Смит, от которого я впервые услышал, что мы столкнулись с айсбергом. Он разжал кулак; на ладони у него лежал кусок льда, плоский, как стекло от моих часов. Он хладнокровно предложил мне забрать его домой в качестве сувенира. Все его друзья помнят, как он шутил с непроницаемым выражением лица. Там же мы услышали первые рассказы о происшествии: после того как корабль столкнулся с айсбергом, кто-то выбежал из курительного салона посмотреть, в чем дело, и, вернувшись, сообщил друзьям, что краем глаза заметил проплывший мимо айсберг, который возвышался футах в пятидесяти над палубой А. Если его наблюдения были верны, значит, общая высота айсберга составляла сто футов. Там же я узнал, что почтовый салон затопило, но отважные почтовые служащие остаются на посту, несмотря на то что воды там уже по пояс. Почтальоны были заняты тем, что перетаскивали из почтового салона на верхнюю палубу двести сумок с заказной корреспонденцией; в числе прочего там находилось 400 тысяч писем. Имена этих людей, утонувших вместе с кораблем, заслуживают того, чтобы их упомянуть. Вот они: Джон С. Марш, Уильям Л. Гуинн, Оскар С. Вуди, Яго Смит и Э.Д. Уильямсон. Первые трое были американцами, остальные англичанами; фамилии первых сообщило их правительство.

Тогда мы с Клинчем Смитом посмотрели на подножие лестницы и заметили крен. Посовещавшись, мы решили пока ничего никому не говорить, чтобы не сеять панику и не вызывать ненужную тревогу, особенно среди дам, которые к тому времени вышли из кают. Мы не считали необходимым выражать свое личное мнение о происходящем, хотя серьезность происшествия все больше заботила нас. Мы с Клинчем, объединенные негласными узами дружбы, договорились держаться вместе в трудный час и по возможности помогать другим. Помню, перед моим мысленным взором тогда проплывало все, что я читал и слышал о кораблекрушениях; я представлял, как мы со Смитом дрейфуем в открытом море на переполненном плоту, где мало еды и воды. Мы решили сходить в свои каюты и встретиться позже. Я поспешно уложил все свои пожитки в три большие дорожные сумки, чтобы приготовиться к срочной пересадке на другой корабль.

К счастью, я надел длинное, до колен, пальто в обтяжку. После того как я вышел из каюты и стал подниматься наверх, подтвердились мои худшие опасения. Пассажиры, мужчины и женщины, надевали спасательные жилеты, стюарды помогали их завязывать. Стюард Каллен настоял, чтобы я тоже вернулся в каюту и взял спасательный жилет. Я так и поступил, и Каллен завязывал на мне жилет, пока я доставал еще один для кого-то другого.

На палубе А по левому борту, ближе к корме, уже собралось много пассажиров, мужчин и женщин. Я встретил знакомых, трех сестер, которые путешествовали без сопровождения мужчин: Э.Д. Эпплтон, жену моего друга и одноклассника по школе Святого Павла; Р.С. Корнелл, жену известного нью-йоркского судьи, и Дж. Мюррей Браун, жену бостонского издателя. Я опекал их с самого начала, когда они садились на корабль в Саутгемптоне. Все они были приятельницами моей жены. В Англию их привело печальное дело; они хоронили свою четвертую сестру, леди Виктор Драммонд, о кончине которой я прочел в лондонских газетах. Впоследствии все печальные подробности поведали мне сами сестры. Казалось невозможным, несправедливым, что им предстоит выдержать еще более тяжкое испытание. Как же мало знал я тогда об ответственности, которую взял на себя в связи с желанием заботиться об их безопасности! Сестер сопровождала их подруга, с которой они меня познакомили, — мисс Эдит Эванс. Она также путешествовала без спутника.

Среди тех, кто стоял у левого борта на палубе А, были Исидор Штраус с супругой, полковник Джон Джейкоб Астор с супругой и другие знакомые. Помимо Клинча Смита, в их числе были двое из нашего кружка: Хью Вулнер, сын английского скульптора, чьи произведения можно увидеть в Вестминстерском аббатстве, и X. Бьёрнстрём Стеффансон, молодой лейтенант шведской армии, который знал родственников моей жены в Швеции.

Заиграл оркестр; он продолжал играть все время, пока шлюпки спускали на воду. Мы подумали, что это мудрое решение, которое поможет справиться с волнением. Мелодий я не узнавал, но помню, что они были веселыми. Оркестр не исполнял церковные гимны. Я бы непременно запомнил, если бы, как сообщалось, одной из выбранных мелодий стала мелодия гимна «Ближе к Тебе, Господи». Тогда я счел бы такой выбор бестактностью и напоминанием о скорой смерти. Подобный номер скорее способствовал бы панике, чего мы всеми силами старались избежать и в чем вполне преуспели. О гимне пишут лишь двое из известных мне спасенных; репортеры растиражировали их слова. Именно они утверждают, что оркестр исполнял тот гимн. Все остальные, кого я спрашивал устно или письменно, включая самых надежных и достойных доверия, свидетельствовали об обратном.

Наши надежды подогрели сведения, полученные от офицеров; они уверяли, что идет обмен радиограммами с проходящими мимо судами, и один корабль уже спешит нам на помощь. Стремясь успокоить дам, которых опекал, я показал им ярко-белые огни на расстоянии; я принял их за огни корабля, который, по моим прикидкам, находился милях в пяти от нас. Я не сомневался, что какой-то корабль идет к нам на помощь. Услышав мои слова, полковник Астор попросил меня показать огни. Нам обоим пришлось пригнуться, чтобы нас не задела шлюпка, которую в то время спускали к палубе; она загораживала нам вид. Но вместо того чтобы становиться ярче, огни потускнели, делаясь все менее различимыми, а потом и совсем исчезли. Как я потом узнал, оплакивая погибших, которые могли быть спасены, огни принадлежали пароходу «Калифорниэн» компании «Лейленд Лайн», который шел из Лондона в Бостон. Корабль принадлежал Международной торговой морской компании, владельцу «Титаника».

С «Калифорниэн» были отправлены два из шести «ледовых предупреждений». В 19:30 радисты «Титаника» перехватили сообщение, предназначенное другому судну. Следующая радиограмма пришла около 23:00, когда капитан парохода «Калифорниэн» увидел судно, приближающееся с востока, и понял, что это «Титаник». По его приказу радист «Калифорниэн» отправил радиограмму: «Мы остановились; кругом льды». На это радист «Титаника» резко ответил: «Заткнись, я занят. Общаюсь с мысом Рейс». Речь шла об отправке частных радиограмм пассажиров «Титаника». Сыграло свою роль и сильное течение, которое тянуло «Калифорниэн» на восток. Хотя речь шла о безопасности судна и на карту была поставлена жизнь многих людей, вплоть до последних минут до столкновения «Титаника» с айсбергом первенство принадлежало общению с мысом Рейс, где была установлена первая ретрансляционная станция беспроводного телеграфа.

Почти все это время, до 23:30, радист «Калифорниэн» слушал переговоры своих коллег с «Титаника», но в 23:30, когда «Титаник» еще «общался с мысом Рейс», радист «Калифорниэн», по его словам, «снял наушники, разделся и лег спать».

В ту злополучную ночь судьба нескольких тысяч человек много раз висела на волоске, но обстоятельства, выявленные Британским следственным комитетом (далее Бр.) и подтвержденные Американским следственным комитетом (далее Ам.) в связи с пароходом «Калифорниэн», подтверждают: речь идет не о случайности. Одной из причин гибели многих людей, мужчин и женщин, стала преступная халатность.

Судя по приведенным доказательствам, которые мы узнали после прибытия в Нью-Йорк, капитан «Калифорниэн» и экипаж наблюдали за освещенным «Титаником», но не двигались с места до 5:15 следующего утра. Доказано, что в тот период времени «Калифорниэн» находился на расстоянии не более 6–7 миль от «Титаника». Более того, в полночь «Калифорниэн» находился всего в 4 или 5 милях. Тогда его огни видел не только я, но по меньшей мере еще двенадцать человек, стоявших на палубах «Титаника», о чем они говорили на заседании следственного подкомитета при Комитете по торговле сената США. Кроме того, в то время также были отчетливо видны белые ракеты, которые пускали вверх с «Титаника». Капитан Лорд не мог не понимать, что находится рядом с судном, терпящим бедствие. Если бы он пожелал уточнить название судна и выяснить, какое бедствие его постигло, ничто не мешало ему вступить в непосредственное сообщение с нами через радиорубку. Равнодушие капитана Лорда подтверждается его приказом «продолжать передавать сигналы Морзе», вместо использования более современного изобретения гения и джентльмена Маркони, которое в конце концов спасло нас всех. «Ночь была ясной, и море было спокойным, — сообщается в отчете Британского следственного комитета. — „Калифорниэн“ окружал плавучий лед, и ледяное поле простиралось на расстоянии не более двух или трех миль в сторону „Титаника“. Когда на „Калифорниэн“ впервые увидели ракеты, корабль еще мог выйти на открытую воду без какого-либо серьезного риска для себя и поспешить на помощь к „Титанику“». Дискуссия на эту тему стала самой тяжелой для тех, кто потерял близких, путешествовавших на борту нашего корабля.

Когда мы поняли, что судно, чьи огни мы видели, не идет к нам на помощь, наши надежды на спасение начали таять. И все же мужчины, посоветовавшись, решили сохранять хладнокровие. Успокаивая дам, они повторяли: самые компетентные лица считают наш корабль непотопляемым. Именно тогда ко мне подошла мисс Эванс и рассказала, что много лет назад в Лондоне гадалка велела ей «опасаться воды», и теперь «она наверняка знает, что утонет». Мои попытки убедить ее в обратном оказались тщетными. Несмотря на зловещее предсказание, она совсем не выказывала страха. Мы с ней увиделись вновь и побеседовали час спустя, когда наше положение казалось особенно отчаянным и вот-вот должна была отойти последняя шлюпка. Мисс Эванс была совершенно спокойна и больше не вспоминала о зловещем предсказании.

Судя по моим выводам и выводам других выживших, капитан Смит отдал экипажу приказ спускать на воду спасательные шлюпки и сажать в них в первую очередь женщин и детей примерно через 45 минут после столкновения. И здесь следует упомянуть о героическом самопожертвовании мистера и миссис Штраус, последняя быстро и решительно воскликнула: «Нет! Меня не разлучат с мужем; как мы жили вместе, так и умрем вместе». Он также отказался от спасения, предложенного по моим настоятельным просьбам, — в силу его возраста и слабого здоровья для него готовы были сделать исключение и посадить в шлюпку вместе с женой. «Нет! — сказал он. — Не хочу, чтобы мне предоставляли привилегию, в которой отказано другим». Насколько я помню, последние их слова были обращены ко мне. Они сказали, что готовы к смерти, и спокойно сели в шезлонги в застекленной части палубы А, готовясь встретить свою судьбу. Сколько их ни просили изменить свое решение, все просьбы оказались тщетными. Позже супруги Штраус поднялись на шлюпочную палубу, чтобы проводить горничную миссис Штраус, которая села в шлюпку.

Когда был получен приказ сажать в шлюпки женщин и детей, я сразу же повел опекаемых мною дам к шлюпкам, которые спускали с левого борта. В то время шлюпки находились на одном уровне с палубой А. Высокий, стройный молодой англичанин, шестой помощник Дж. П. Муди (его имя я узнал позже) вместе с другими членами экипажа преграждал путь пассажирам-мужчинам, не пропуская их к шлюпкам. Я передал своих подопечных судовому офицеру и убедился, что они благополучно сели в шлюпку. Помню, какой-то стюард катил к борту небольшой бочонок. «Что у вас там?» — спросил я. «Галеты для шлюпок», — весело ответил он. Я же в последний раз вошел внутрь, собираясь разыскать своих соседей по столу, миссис Черчилль Канди из Вашингтона и Эдварда А. Кента. Именно тогда я встретил Райта, инструктора по сквошу, и обменялся с ним несколькими словами на уже упомянутой лестнице.

Решив, что в открытых шлюпках в холодном море неплохо иметь запас теплых одеял, я решил в последний раз зайти к себе в каюту, однако обнаружил, что дверь заперта. Когда я спросил о причине, какой-то другой стюард ответил, что Каллен запер каюту, чтобы «предотвратить мародерство». Сказав ему, что необходимо сделать, я вместе с ним отправился в каюту стюардов, расположенную поблизости; там хранились запасные одеяла. Взяв их, я прошел по застекленной палубе А вдоль всего корабля, от кормы к носу, заглядывая во все каюты и углы в поисках моих пропавших соседей по столу. Однако нигде я не застал пассажиров, кроме курительного салона. Там за столом сидели четыре человека, троих из которых я лично хорошо знал: майор Батт, Кларенс Мур и Фрэнк Милле. С их четвертым соседом я не был знаком и потому не могу сказать, как его звали. Все четверо словно не догадывались о том, что происходит снаружи, на палубах. Невозможно предположить, что они не знали о столкновении с айсбергом. Они должны были видеть, что из салона, где они находились, ушли все остальные — все спешили прочь. Помню, тогда я подумал, что эти люди желали продемонстрировать полнейшее равнодушие перед лицом опасности; если бы я тогда сказал им, насколько серьезным считаю наше положение, они посмеялись бы надо мной. Тогда я видел их в последний раз и не знаю никого, кто утверждал бы, что видел их позже, кроме одной дамы, которая вспоминает, что видела майора Батта на мостике за пять минут до того, как от корабля отошла последняя шлюпка. Никто не может с уверенностью сказать, что они делали, когда вода дошла до той палубы, и об их судьбе можно лишь гадать. Лично я считаю, что они ушли под воду вместе с кораблем, когда с нижних палуб поднялась толпа пассажиров третьего класса (что будет описано позднее) и выбраться стало невозможно. Мои предположения основаны на следующих фактах: во-первых, ни я, ни кто-то другой, насколько мне известно, не видели тех людей на шлюпочной палубе, и, во-вторых, их тела так и не были найдены. Велика вероятность, что они ушли под воду, находясь внутри корабля или на застекленной палубе.

Я развернулся и направился на нос. Я шел вдоль левого борта, частично по шлюпочной палубе и частично по палубе, которая была расположена под ней (по так называемой палубе А). Там я встретился с Клинчем Смитом, который сообщил, что миссис Канди благополучно отплыла в одной из шлюпок. Мы оставались вместе до тех пор, пока корабль не ушел под воду. Я находился на шлюпочной палубе, когда увидел и услышал первую ракету, а за ней и следующие. Их запускали через равные промежутки времени. Кто-то невдалеке от нас подавал красные и синие световые сигналы при помощи азбуки Морзе. Однако мы тщетно ждали какого-либо ответа. Эти сигналы бедствия показали нам всем, что судьба корабля решена, что корабль может затонуть до того, как спустят на воду спасательные шлюпки.

И вот я снова на палубе А; там я помогал посадить пассажиров в две шлюпки, спущенные сверху. Всего на «Титанике» было двадцать шлюпок: четырнадцать деревянных, длиной 30 футов и шириной 9 футов 1 дюйм. Каждая из таких шлюпок была рассчитана на шестьдесят пять пассажиров. Кроме того, имелось две деревянные шлюпки для экстренного спуска длиной 25 футов 2 дюйма и шириной 7 футов 2 дюйма. Они были рассчитаны на сорок пассажиров каждая. Помимо них, на «Титанике» было четыре складные спасательные шлюпки Энгельгардта длиной 25 футов 5 дюймов и шириной 8 футов. По конструкции они были рассчитаны на сорок семь человек каждая. Спасательные шлюпки были закреплены вдоль бортов на шлюпочной палубе. По правому борту находились шлюпки под нечетными номерами, а по левому борту — шлюпки под четными номерами. Две складные шлюпки находились на носу шлюпочной палубы под спасательными шлюпками, подвешенными выше на шлюпбалках. Еще две складные шлюпки находились на крыше офицерских кают, перед первой трубой. Они были обозначены соответственно буквами А, В, С и D: А и С — по правому борту, В и D — по левому борту. У них было закругленное днище, как у каноэ. Распространенное название «складная шлюпка» вводит в заблуждение, так как складными у них были лишь парусиновые борта.

В то время никто уже не запрещал мне подходить к шлюпкам. Члены экипажа рады были любой помощи. Вместе с ними я сажал пассажиров в шлюпки; мы старались как можно быстрее спустить их на воду, так как нельзя было терять время. Второй помощник Лайтоллер командовал на носу по левому борту, где находился я. Одной ногой он стоял в шлюпке, а другой — на ограждении палубы А; он принимал женщин и детей, которых быстро передавали мы через опущенные рамы остекления. Среди пассажирок находилась миссис Астор, которую я поднял над леером. Муж придерживал ее за левую руку. Лайтоллер, приняв от нас миссис Астор, бережно усадил ее в шлюпку. Далее последовал диалог между полковником Астором и Лайтоллером. Я слушал каждое слово с живым интересом. Астор стоял рядом со мной, чуть левее. Высунувшись в окно, он попросил у Лайтоллера разрешения сесть в шлюпку, чтобы быть рядом с беременной женой, что, ввиду ее положения, казалось разумной просьбой, однако второй помощник, стремившийся исполнить свой долг и повинующийся приказам, не отличал миллионера от остальных пассажиров. Он ответил: «Нет, сэр, мужчинам нельзя садиться в шлюпки, пока мы не разместим женщин». Полковник Астор не стал спорить. Он принял отказ мужественно и покорно. Он лишь спросил номер шлюпки, чтобы позже разыскать свою жену в том случае, если его тоже спасут. «Номер четыре», — ответил Лайтоллер. Больше ничего не было сказано. Полковник Астор ушел внутрь корабля, и больше я его не видел. Я ни на миг не верю сообщению, что он попытался сесть или сел в шлюпку; очевидно, если ему в голову и пришла такая мысль, то пришла именно тогда; он хотел сесть в шлюпку с женой. Когда я позже обмолвился о том разговоре, второй помощник Лайтоллер сразу вспомнил о нем. Лишь после моих слов он понял, кто такой полковник Астор. «Я решил, — сказал он, — что пассажир спросил номер шлюпки по какой-то неизвестной причине — может, чтобы потом пожаловаться на меня». Судя по тому, что позже я не видел полковника Астора на шлюпочной палубе, и судя по тому, что его тело, когда его нашли, было раздавлено (по показанием человека, который видел его в Галифаксе, Гарри К. Уайта из Бостона, шурина Эдварда А. Кента, моего одноклассника и друга детства), склонен полагать, что он встретил свою смерть на корабле, когда паровые котлы пробили обшивку, о чем будет рассказано позже.

Вспоминаю один случай, который произошел, когда мы сажали в шлюпки женщин и детей. Я увидел, как молодая женщина прижимает к груди младенца. Она подошла к ограждению, но ей ни на миг не хотелось отдавать ребенка, пока ее сажали в шлюпку. Она медленно двинулась к внешнему краю толпы на палубе; я последовал за ней и убедил ее снова подойти со мною к ограждению, обещая: если она доверит младенца мне, я позабочусь о том, чтобы ей сразу его передали после того, как она сядет в шлюпку. Помню ее страх, когда она согласилась на мое предложение, и выражение счастья и облегчения на лице молодой женщины, когда ей благополучно передали младенца. «Где мой ребенок?» — встревоженно кричала она. «Ваш ребенок у меня!» — отвечал я, пока ребенка осторожно передавали в шлюпку. Хорошо помню тот инцидент из-за своих чувств в то время, пока младенец находился на моем попечении; хотя он был у меня совсем недолго, я гадал, как мне удастся справиться с ним, если шлюпка отчалит и мне придется прыгать в воду с младенцем на руках, когда корабль пойдет ко дну.

По словам Лайтоллера, когда он давал показания на Комитете сената США, в первую шлюпку он усадил от двадцати до двадцати пяти женщин и двух матросов-гребцов, а во вторую — тридцать женщин и двух гребцов.

Далее мы с Клинчем Смитом и остальными вслед за Лайтоллером и матросами переместились на шлюпочную палубу, где продолжали посадку людей в шлюпки. При подготовке шлюпок к спуску на воду на шлюпочной палубе возник ряд препятствий. Тому было несколько причин: недостаточная подготовка членов экипажа к действиям в экстренной ситуации и нехватка членов экипажа. Кроме того, лебедки были покрашены свежей краской, из-за чего канаты прилипали к блокам. Труднее всего пришлось со складной шлюпкой Энгельгардта; ее нужно было поднять, перенести к леерам и перебросить на другую сторону. Мне пришлось напрячь все силы, когда я помогал матросам. По словам Лайтоллера, когда положение стало серьезнее, он решился на риск. Так, в третью шлюпку он посадил больше пассажиров, чем в первую и вторую, около тридцати пяти человек. Гребцов-матросов не хватало, поэтому он разрешил одному пассажиру-мужчине сесть в четвертую шлюпку. «Вы моряк?» — спросил Лайтоллер. Услышав от пассажира, что тот яхтсмен, Лайтоллер сказал: «Если сумеете попасть в шлюпку, действуйте!» Тем пассажиром был майор Артур Г. Пьючен из Торонто, который повел себя как подобает настоящему храбрецу. Мое внимание в то время было настолько сосредоточено на посадке людей в шлюпки, что зрение и слух ничего не фиксировали до тех пор, пока последняя шлюпка не оказалась заполненной. Однако в одном я уверен: все мужчины, женщины, офицеры и члены экипажа исполняли свой долг, не выказывая ни страха, ни замешательства. Сильный и уверенный голос Лайтоллера внушал спокойствие всем, кто находился с ним рядом. Ему подчинялись беспрекословно. Ни одна женщина не проливала слез и не выдавала страха и тревоги. В той части корабля, где находился я, ни один мужчина не выражал желания сесть в шлюпку и спастись вместе с женщинами. Не было ни одного члена экипажа, который увиливал бы от исполнения обязанностей или покинул пост. Став свидетелем беспримерных хладнокровия, храбрости и чувства долга, я возблагодарил Господа за то, что принадлежу к расе, представители которой проявили столь высокое мужество и самообладание в час тяжелейших испытаний. «Когда спускали на воду шестую шлюпку, шлюпочная палуба находилась всего в десяти футах от воды, — показал Лайтоллер, — а когда мы спускали первую, расстояние до воды составляло семьдесят футов». После того как всех женщин, которые находились в той части корабля, посадили в шлюпки, мы с Клинчем Смитом побежали вдоль левого борта, крича: «Есть ли еще женщины? Есть ли еще женщины?» Возвращаясь, я заметил весьма ощутимый крен на левый борт; казалось, корабль скоро перевернется. Палуба стала наклонной. «Все пассажиры — на правый борт!» — громко скомандовал Лайтоллер. Его приказ услышали все. Я решил, что настал наш последний час и мы утонем, ведь все шлюпки ушли.

Я начал молиться про себя; просил Всевышнего о спасении своей жизни, чтобы мне позволено было вернуться к близким, которые ждут меня дома. Я взвешивал себя на весах, сомневаясь, заслуживаю ли я милости и защиты Господа. Я спрашивал себя, достаточно ли ревностно я исполнял свои религиозные обязанности и помню ли уроки своего первого наставника, преподобного Генри А. Коита, чью школу Святого Павла в Конкорде (штат Нью-Гемпшир) я посещал. Хорошую службу сослужила и моя подготовка в Вест-Пойнтской академии; там меня научили хранить верность законным властям и сохранять выдержку.

Мой друг Клинч Смит призывал немедленно исполнить приказы Лайтоллера; вместе с другими пассажирами-мужчинами мы перешли на правый борт, ближе к тому месту, где, как я потом узнал, посадкой в шлюпки руководил первый помощник Мэрдок, также проявивший благородство и впоследствии погибший. Хотя с правого борта крен не так ощущался, как на противоположной стороне, положение казалось таким же безнадежным. Все спасательные шлюпки спустили на воду; они отплыли от корабля. У лееров стояла толпа. Было достаточно светло, и я узнал многих хороших знакомых. Я увидел бледных и решительных Джона Б. Тейера, второго вице-президента Пенсильванской железной дороги, и Джорджа Д. Уайденера. Они смотрели вдаль поверх фальшборта и негромко переговаривались, как будто решали, что делать. Рядом с ними я с болью в сердце увидел миссис Дж. М. Браун и мисс Эванс, двух дам, которых я более часа назад поручил заботам шестого помощника Муди на палубе А. Как я уже упоминал, шестой помощник не позволил мне лично сопроводить дам и усадить их в шлюпку. Они не выказывали никаких признаков волнения; мы немного побеседовали. Миссис Браун быстро сообщила, как в толпе ее разлучили с сестрами, миссис Эпплтон и миссис Корнелл. Увы! Они не остались на левом борту и не перешли на палубу А или на шлюпочную палубу! Вместо того они необъяснимым образом перешли в самую дальнюю точку по диагонали от того места, где находились вначале. Во время знакомства я не расслышал имени мисс Эванс, и, когда мы очутились рядом в тот роковой миг, я все же спросил, как ее зовут, и она мне представилась. Тем временем члены экипажа поднялись на крышу офицерских кают и пытались отвязать находящуюся там складную шлюпку Энгельгардта. Все, о чем я пишу, происходило очень быстро.

Позвольте рассказать, что происходило на левом борту «Титаника» после того, как я оттуда ушел. Лайтоллер сажал пассажиров в последнюю шлюпку, о чем рассказал мне лично на борту «Карпатии». В течение нескольких дней до нашего прибытия в Нью-Йорк я осторожно расспрашивал его и записывал его ответы. Его слова нашли свое подтверждение через неделю; нас обоих вызвали в Вашингтон, где мы давали показания следственному подкомитету сената. «В шлюпку, — сказал Лайтоллер, — хлынули пассажиры третьего класса». Да, он употребил слово «хлынули», имея в виду, что они забирались в шлюпку без его разрешения. Он достал револьвер и приказал им вылезать, угрожая застрелить каждого, кто попытается забраться в шлюпку. Видимо, после того инцидента члены экипажа и некоторые пассажиры встали цепью, не давая мужчинам подойти к последней шлюпке, которую спускали на воду по левому борту, в носовой части. Та шлюпка стала последней, которая благополучно отошла от корабля.

В течение очень короткого периода времени я находился у правого фальшборта, рядом с миссис Браун и мисс Эванс. Вдруг я услышал, как один матрос, который возвращался с того места, где спустили последнюю шлюпку, сказал, что в ней остались еще места для женщин. Я тут же схватил обеих дам под руки и поспешил на левый борт. Мисс Эванс находилась справа от меня, а миссис Браун — слева. За нами бежали еще три женщины. Однако мы не прошли и половины пути, когда натолкнулись на вышеупомянутую цепь из членов экипажа; мне не дали приблизиться к шлюпке. Один из офицеров сказал, что пропустит только женщин.

О том, что случилось с миссис Браун и мисс Эванс после того, как мы расстались, лучше расскажет миссис Браун; она поведала мне обо всем сама, когда мы встретились на «Карпатии». По ее словам, она первой подошла к ограждению, за которым находилась, как оказалось, последняя шлюпка. Движимая благородным духом самопожертвования, мисс Эванс настояла, чтобы миссис Браун села первой — ей помогли перебраться через релинг. «Идите первой, — сказала мисс Эванс. — Вы замужем, и у вас есть дети». Когда же сама мисс Эванс попыталась последовать за своей приятельницей, ей это по какой-то неизвестной причине не удалось. Видимо, женщины, сидевшие в шлюпке, не сумели втащить мисс Эванс на борт. Вначале ей нужно было перелезть через релинг, но в том месте почему-то не оказалось ни одного мужчины, который поднял бы ее и переставил на другую сторону. Я несколько раз спрашивал о том Лайтоллера, но он не мог дать удовлетворительного объяснения и ничего не понимал: когда он отдавал приказы спустить шлюпку, никаких женщин поблизости он не видел. Далее я спросил его, возник ли зазор между бортом «Титаника» и шлюпкой, но он ответил «Нет». Он, как я уже упоминал, до погрузки самой последней шлюпки стоял одной ногой на краю палубы, а второй ногой в шлюпке. По моим же представлениям, из-за крена образовался слишком большой зазор между кораблем и шлюпкой, и он больше не мог стоять таким образом. В своем письме миссис Браун объясняет, почему мисс Эванс так и не удалось сесть в шлюпку, в которой еще оставалось достаточно места. «Не важно, — крикнула она, по воспоминаниям других, — я сяду в другую шлюпку!» Затем она убежала, и больше ее не видели. Однако больше шлюпок не было. Судя по всему, разочарованная невозможностью попасть в шлюпку, она, повинуясь минутному порыву, побежала вдоль левого борта в сторону кормы, и больше ее никто не видел. За пятнадцать — двадцать минут до того, как огромный корабль затонул, ни я, ни второй помощник не видели на палубе женщин.

Судя по выводам и Американского, и Британского следственных комитетов, спаслись все женщины и дети из первого класса, за исключением пятерых человек. Из ста пятидесяти женщин и детей погибли пятеро: 1) мисс Эванс; 2) миссис Штраус; 3) миссис Х.Дж. Эллисон из Монреаля; 4) ее дочь, мисс Эллисон, и 5) мисс А.И. Ишем из Нью-Йорка. О первых двух я уже рассказывал. Миссис Эллисон и мисс Эллисон, возможно, спаслись бы, если бы не предпочли остаться на корабле. Они отказались садиться в шлюпку, узнав, что мистеру Эллисону не позволят сесть с ними. Так утверждала в моем присутствии миссис Х.А. Кассбир из Нью-Йорка; она говорила это в присутствии брата миссис Эллисон, Г.Ф. Джонстона, и меня. Выжившие пассажиры первого класса навсегда запомнят эту красивую даму с героическим характером. Судьба ее сходна с судьбой еще одной женщины, миссис Штраус, которую запомнят во всем мире. Пятой погибшей стала мисс А.И. Ишем; однако, насколько мне известно, никто из выживших не в состоянии что-либо рассказать о ней. Никто не знает, где она находилась и что делала в ту судьбоносную ночь. Ее родственники, выяснив, что ее каюта номер С-49 граничила с моей, написали мне в надежде, что я смогу предоставить им хоть какие-то сведения о ее последних часах на гибнущем «Титанике». С огромным сожалением я ответил, что ни разу не видел мою соседку и, не имея удовольствия быть с ней знакомым, не мог ее опознать. Лишь в одном я мог немного облегчить страдания ее родных. Я уверен, что она не встретила ужасный конец, как они боялись, будучи запертой в своей каюте. В ту ночь после пробуждения я дважды возвращался в свою каюту и уверен: мою соседку предупредили о том, что случилось. После того как она покинула каюту, за ней, как и за мной, заперли дверь.

Простое признание того факта, что все пассажирки первого класса были посажены в спасательные шлюпки и спасены, кроме пяти — три из них встретили смерть героически по собственному выбору, а две в силу неудачного стечения обстоятельств, — само по себе высочайшая дань, какую можно отдать самопожертвованию и рыцарству мужчин — пассажиров первого класса, в том числе подлинных героев, затонувших вместе с кораблем, и тех из нас, кому посчастливилось выжить. Все пассажиры как первого, так и второго классов, которых опрашивали представители следственных комитетов двух стран, также свидетельствуют о том, что приказ капитана, чтобы женщин и детей первыми посадили в шлюпки, был встречен с единодушным одобрением и исполнялся неукоснительно. Когда представители следственного комитета сената США спросили второго помощника Лайтоллера, соответствовал ли приказ капитана морскому закону, он ответил, что приказ соответствовал «закону человечности». В глубине души я не сомневаюсь: мужчины в той части корабля, где находились мы, действовали бы сообразно этому закону спонтанно, независимо от того, отдал капитан такой приказ или нет. Судя по моим личным наблюдениям, которые во многом совпадают с наблюдениями второго помощника, во время посадки во все шесть шлюпок, в том числе в последнюю, которая отбыла лишь с женщинами и детьми, на них не было ни одного мужчины, кроме майора Пьючена, который должен был заменить отсутствующих членов экипажа. Далее отмечу: за единственным исключением в виде просьбы полковника Астора, который хотел находиться рядом с беременной женой, никто из пассажиров первого класса не пытался пробраться в шлюпку силой или путем уговоров.

Пока на палубе еще горел тусклый свет, я часто узнавал в лицо знакомых и рад сообщить имена тех, кого я видел в те последние ужасные часы, когда Лайтоллер спускал шлюпки на воду, вплоть до того момента, когда от корабля отчалила последняя шлюпка. Вот их имена: Джеймс Клинч Смит, полковник Джон Джейкоб Астор, Джон Б. Тейер и Джордж Д. Уайденер. Насколько мне известно, а я провел кропотливую работу, я — единственный выживший пассажир, который находился рядом с Лайтоллером и помогал ему сажать в последние шлюпки женщин и детей. Когда я осознал, что все шлюпки отошли от корабля, мною овладели не самые радостные ощущения. Нет, я не дрожал от страха, но испытал чувство сродни тому, когда затаиваешь дыхание перед приближением чего-то страшного и когда vox faucibus haesit («голос замирает в гортани»), как часто случалось с героями Троянской войны, о которых мы читали в школе. Вот ближайшее к страху состояние, если можно его так назвать, если пробовать проанализировать мои действия и ощущения в ту ужасную ночь, когда меня окружали многочисленные опасности. Хотя вскоре опасностей стало больше, в том числе неожиданных, когда мне казалось, что «любой миг может стать для меня последним», у меня не было времени бояться, ведь нужно было все время быстро соображать и действовать, сохраняя выдержку. Испугайся я хотя бы на миг или прояви хотя бы секундную нерешительность в нескольких опасных ситуациях, о которых я вскоре расскажу, не сомневаюсь, я бы не выжил и не смог рассказать о своем чудесном спасении. Здесь мне хочется возблагодарить Творца. Никогда еще Провидение не демонстрировало столь явно связь причины и следствия, доказывая действенность молитвы и вместе с тем пословицы, которая призывает «на Бога надеяться, а самому не плошать». Не дополни я молитвы силой мышц и воли, дарованными мне Создателем, меня постигла бы судьба сотен моих спутников. Хотя мысленно прощался со своими близкими, я надеялся на спасение и молился за него. Разум мой стремился действовать в соответствии с замыслом, и мышцы мои словно крепли, готовясь к будущим испытаниям. Когда узнал, что на крыше офицерских кают есть еще одна шлюпка, складная шлюпка Энгельгардта, я приободрился, осознав, что есть шанс спастись до того, как корабль затонет. Но что значит одна шлюпка для многих желающих в нее сесть?

За время моего короткого отсутствия, пока я провожал дам к шлюпке, исчезли Тейер и Уайденер, хотя и не знаю куда. С ними, возможно, был Гарри, сын Уайденера. Тейер предполагал, что его юный сын Джек покинул корабль в одной шлюпке с матерью. Должно быть, за то время, пока меня не было, Тейер и Уайденер отправились на корму. В то время никто еще не прыгал в море, в противном случае мы с Клинчем Смитом узнали бы о том. После того как вода дошла до мостика, многие устремились на корму, перелезли через фальшборт и прыгнули в воду, но ни одного из них я не видел.

Я стал помогать матросам, которые пытались сбросить складную шлюпку с крыши офицерских кают на шлюпочную палубу. Кто-то из стоявших на крыше крикнул: «Есть у пассажиров нож?» Я достал мой из кармана и бросил ему со словами: «Вот маленький перочинный нож, может, пригодится». Мне показалось, что шлюпку не сразу удалось расчехлить и отвязать и что должны быть какие-то приспособления для того, чтобы освободить ее без каких-либо отлагательств. Тем временем кто-то принес несколько длинных весел; их прислонили чуть наискось к переборке офицерской каюты и по ним столкнули шлюпку. Она с грохотом упала на шлюпочную палубу, разбив несколько весел. Мы с Клинчем Смитом отбежали подальше и, прислонившись к релингам, стали наблюдать за происходящим. Мы тревожились, понимая, что при падении шлюпка могла треснуть или получить другие повреждения, из-за чего потом будет протекать. Мои слова дополняют показания младшего радиста, Гарольда С. Брайда. «Я увидел складную шлюпку, — сказал он, — возле трубы, и подошел к ней. Двенадцать человек пытались столкнуть ее с крыши на шлюпочную палубу. Им пришлось очень тяжело. Это была последняя оставшаяся на корабле шлюпка. Я с тоской смотрел на нее несколько минут; потом стал помогать, и ее удалось столкнуть вниз».

Помню, примерно в то время один офицер, стоявший на крыше, крикнул матросам: «Есть среди вас моряки?» — «Так точно, сэр!» — последовал ответ, и несколько человек покинули шлюпочную палубу, чтобы помочь, как я предполагал, спустить с крыши вторую шлюпку Энгельгардта. Кто-то снова попросил нож. Как мне показалось, я узнал голос второго помощника, который работал наверху вместе с членами экипажа. Лайтоллер говорил и писал мне, что «шлюпка А по правому борту не покинула корабль»[9], в то время как «шлюпку В сбросили на шлюпочную палубу» и она была той самой шлюпкой, на которую я впоследствии забрался. Первую шлюпку удалось сбросить на палубу, но я не понял, почему члены экипажа так долго с ней возились — разве что ждали, пока можно будет перерезать найтовы второй и спустить обе шлюпки одновременно. Два молодых матроса, очень симпатичных, одетых в белое, один высокий, второй ниже ростом, хладнокровно обсуждали, выдержат ли водонепроницаемые переборки и останется ли корабль на плаву. Они стояли спиной к ограждению и смотрели на остальных матросов; помню, я спросил у одного из них, почему он не помогает своим товарищам.

Конечно, неподалеку от нас находились и другие пассажиры, но только Клинч Смит был рядом со мной до последнего. Именно тогда, через пятнадцать минут после отхода последней спасательной шлюпки от левого борта, я услышал грохот, который вызвал у всех нас ужас. Оказалось, что вода дошла до мостика и хлестала из носового люка. Вначале нам показалось, что вода вот-вот дойдет до шлюпочной палубы. Я подумал, что у экипажа ушло много времени, чтобы развернуть шлюпку Энгельгардта нужной стороной вверх и поднять ее над фальшбортом, но желающих сесть в нее было столько, что она наверняка затонула бы. Возможно приняв все это во внимание, Клинч Смит предложил нам бежать на корму вдоль правого борта. Он тут же бросился вперед, и я сразу же последовал за ним, но почти сразу путь нам преградила плотная толпа людей с нижних палуб; они поднимались на шлюпочную палубу нам навстречу. Мы поняли, что не сможем добраться до кормы.

В толпе были не только мужчины, но и женщины; мне показалось, что это пассажиры третьего класса, которым лишь в последние минуты удалось подняться с нижних палуб. Увидев, что за нами вода, они развернулись в противоположную сторону, к корме. Толпа навалилась на металлические ворота и ограждение, разделявшие части палубы для первого и второго классов. Я не слышал даже в той толпе истерических криков и не заметил проявлений паники, но какое мучение! Мы с Клинчем Смитом сразу же поняли, что пройти на корму нам не удастся. Вода гналась за нами по пятам; мы очутились в отчаянном положении. Никогда не забуду то место на корабле, где мы с ним находились. Мы очутились как бы в углу, образованном переборками офицерских кают, невдалеке от «носового уширения» «Титаника». Клинч Смит стоял рядом со мной, слева, ближе к вершине угла. Мы оба стояли спиной к релингам и к океану. Посмотрев на крышу офицерской каюты, я заметил на ней человека, который лежал на животе и держался за металлическое ограждение; ноги его болтались, свешиваясь с крыши. Клинч Смит подпрыгнул, собираясь вскарабкаться на крышу, и я последовал за ним. Однако наши первые попытки оказались неудачными. Меня тянули вниз тяжелое длинное пальто и норфолкская куртка. Кроме того, поверх одежды на мне был неуклюжий спасательный жилет. Я упал на бок, и в меня ударила волна. Тогда я присел, дожидаясь очередной волны, и подпрыгнул на ее гребне. Такой прием позволил мне добраться до предмета, который я видел. Мне удалось ухватиться за металлическое ограждение на крыше офицерской каюты. Я взобрался на крышу и лег на живот у основания второй трубы. Простой прием, знакомый всем пловцам, я применил инстинктивно. У меня не было времени, чтобы посоветовать то же самое Клинчу Смиту. К моему крайнему ужасу, поспешно оглядевшись, я понял, что он не последовал моему примеру и что волна, которая, так сказать, забросила меня на крышу, накрыла с головой и его, и всех, кто прежде находился справа и слева от меня, в том числе человека, который раньше у меня на глазах пытался взобраться на крышу.

Так я навсегда расстался со своим другом Клинчем Смитом, с которым мы условились держаться вместе до последнего. Я чувствовал себя виноватым в том, что нас разделила стихия, и оглядывался, всюду ища его, но его нигде не было видно, и у меня не было никакой возможности ему помочь. О его судьбе можно только гадать. Зажатый в плотной толпе, которая двигалась к корме, он находился в углу, который я описал. Когда корабль затонул, он почти наверняка запутался в канатах и его утянуло на дно… Я не знаю более смелого человека, чем Джеймс Клинч Смит. С самого начала катастрофы он был воплощением хладнокровия и отваги. Пока мы с ним постоянно находились рядом и общались в разных местах корабля, пока находились вместе в ту трагическую ночь, он ни разу не выказывал ни малейших признаков страха, но демонстрировал спокойствие и невозмутимость, так хорошо известные всем нам, его друзьям, которые вместе с его близкими оплакивали его потерю. Его поведение должно вдохновлять всех нас, и подходящей эпитафией его памяти могли бы стать слова: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей»[10].

Глава 3

Погружение «Титаника»

Тревога на море, успокоиться не могут.

Ир., 49: 23

Прежде чем я возобновлю рассказ о своем спасении, считаю уместным обсудить ряд вопросов, по которым показания выживших странно разнятся.

Во-первых, взорвались ли паровые котлы?

Я придерживаюсь мнения, что взрыва не было, потому что я бы о нем знал. Находясь на корабле, я должен был услышать и почувствовать взрыв, но я не услышал и не почувствовал ничего подобного. Поскольку же в состоянии опасности чувства мои были обострены, не могу допустить, что я не заметил взрыва. Когда я ушел под воду, цепляясь за металлическое ограждение, и когда находился под водой, не слышал никаких звуков, которые указывали бы на нечто подобное, а когда я всплыл на поверхность, корабля уже не было видно. Более того, не было большой волны, которая непременно образовалась бы после взрыва.

Два выживших офицера «Титаника», а именно второй помощник Лайтоллер и третий помощник Питмен, с которыми мы почти ежедневно беседовали в моей каюте на «Карпатии» и обсуждали этот и другие вопросы, также считают, что паровые котлы не взорвались. Мы со вторым помощником перенесли много сходных испытаний и, как будет отмечено в ходе рассказа, во время всех событий той ужасной ночи находились очень близко друг к другу. Единственным существенным различием, о котором стоит упомянуть, был способ, каким каждый из нас покинул корабль и добрался до перевернутой кверху днищем шлюпки Энгельгардта, на которой мы оба спаслись. Судя по показаниям Лайтоллера на комитете сената, он стоял на крыше офицерской каюты перед первой трубой и смотрел вперед. Когда корабль пошел ко дну, он тоже ушел под воду. Я же держался за металлическое ограждение той же самой крыши, возле второй трубы, и меня утянуло под воду вместе с кораблем. Тогда мы находились друг от друга на расстоянии около 15 ярдов.

Во многих репортажах, опубликованных в газетах и иных местах, приводятся слова некоторых выживших о взрыве котлов. Подобных репортажей так много, что им удалось убедить в том читателей. Версия о взрыве присутствует в показаниях ряда пассажиров, хотя впоследствии я получил письма, в которых данная версия опровергалась. Среди тех, кто считал, что взрыв был, — мисс Корнелия Эндрюс из Гудзона (Нью-Йорк), миссис У.Э. Картер из Филадельфии (Пенсильвания), Джон Пиллсбери Снайдер из Миннеаполиса (Миннесота), мисс Майнахен из Фон-дю-Лак (Висконсин) и леди Дафф-Гордон из Англии. Все они, по их словам, сидели в спасательных шлюпках на некотором расстоянии от корабля. По словам репортеров, они слышали или видели, как «корабль взорвался» или «взорвались паровые котлы». Якобы перед тем, как «Титаник» затонул и скрылся из виду, они слышали один или два взрыва. Вместе с тем Хью Вулнер на борту «Карпатии» рассказывал, что с его места в шлюпке, которая, по его словам, находилась ближе остальных к «Титанику», то есть примерно в 75 ярдах от корабля, он услышал ужасный грохот, когда корабль начал погружаться носом вниз. Грохот был такой, как будто разом разбилось несколько миллионов тарелок. На «Карпатии» мы с Вулнером жили в одной каюте, где нас навещали офицеры Лайтоллер и Питмен. Мы часто обсуждали предполагаемый взрыв и все пришли к одному и тому же выводу относительно причины ужасного грохота.

После того Лайтоллера подвергли суровому допросу в следственных комитетах как Соединенных Штатов, так и Англии; он участвовал в дискуссии с экспертами, в том числе конструкторами и строителями «Титаника». В результате подтвердился вывод, который он сделал еще на «Карпатии». Лайтоллер считает, что взрыва паровых котлов не было и что грохот, который ошибочно приняли за взрыв, был вызван тем, что «паровые котлы сорвало с мест» на палубе Е, когда корабль накренился. Под их огромным весом дифферент на нос увеличился; котлы вспарывали переборки и крушили все на своем пути до самого носа обреченного судна. Третий помощник Питмен также дал показания по этому и следующему вопросу. Выступая на комиссии сената, он сказал: «Потом корабль накренился на правый борт, и его нос ушел под воду. „Титаник“ не разломился на части. Я слышал грохот, похожий на выстрелы больших пушек вдали, и решил, что это ломаются переборки». Стюард С. Рул сказал: «По-моему, шум, который мы слышали, производили паровые котлы и двигатели, которые сорвало с мест; падая, они ломали носовые переборки. В то время, когда это случилось, корма стояла в воде почти вертикально».

Многие вспоминают, что перед тем, как затонуть, «Титаник» закачался и ненадолго занял вертикальное положение. Это можно объяснить лишь на основании того, что паровые котлы сорвало с фундамента. Пассажир второго класса Лоуренс Бизли, ученый из Кембриджского университета, написал превосходную книгу о гибели «Титаника». Он особо остановился на уроках, которые необходимо извлечь из этой катастрофы. В своих газетных интервью он также наглядно описывает ситуацию с точки зрения тех, кто находился в спасательных шлюпках. Многие вспоминали, как выглядел огромный корабль перед тем, как окончательно уйти под воду. Бизли пишет, что его шлюпка отошла на милю или две от корабля, «когда гребцы положили весла, и все, кто находился в шлюпке, сидели неподвижно, глядя на корабль в абсолютном молчании — кроме тех, кто не мог смотреть и прятал лица на плечах соседей… Пока мы, пораженные ужасом, смотрели на корабль, корма его приподнялась, очевидно вращаясь вокруг центра тяжести посередине. Затем корма поднялась вертикально и какое-то время оставалась в таком положении. Когда корма поднялась, огни, которые всю ночь горели не мигая, вдруг погасли, потом опять зажглись на миг и затем погасли уже окончательно. Затем послышался грохот, который многие, по моему мнению, ошибочно, называют „взрывом“. Мне всегда казалось, что грохот производили двигатели и оборудование, которые сорвались со своих мест и падали, ломая переборки и круша все на своем пути. Отчасти то был грохот, отчасти гул, отчасти треск. Я слышал и глухие удары. В то же время при взрыве мы бы слышали непрерывный рев. Все продолжалось несколько секунд, возможно пятнадцать или двадцать, пока тяжелое оборудование падало вниз (к носу) корабля; по-моему, оно пробило обшивку и пошло на дно еще до того, как корабль затонул. (В доказательство разбитой обшивки см. показания Хейгена.) Ничего подобного никто из нас раньше не слышал и вряд ли желает услышать снова. Грохот был оглушительным, ужасным, тем более ужасным, что доносился до нас по воде. Представьте, что с крыши дома сбрасывают все самые тяжелые предметы, какие только можно найти, и они падают, разбивая друг друга, лестницу и все на своем пути…”»

Есть несколько на первый взгляд похожих воспоминаний, в которых говорится о взрывах. В некоторых случаях даже утверждают, что обломки взлетали в воздух и корабль разломился пополам; но я думаю, что эти показания не выдержат тщательного анализа. Во-первых, пожаров на судне не было, а пар стравили за некоторое время перед тем, как корабль затонул. Еще и поэтому взрыв кажется весьма маловероятным.

Во-вторых: разломился ли корабль на две части?

Впервые я услышал эту версию еще на «Карпатии». Семнадцатилетний сын Джона Б. Тейера, Джон Тейер-младший, которого все называли Джек, и его молодой друг из Филадельфии, теннисист Р.Н. Уильямс-младший, описывая мне то, что они пережили, уверенно заявляли, что корпус корабля разломился пополам. Они утверждали, что видели это из воды — оба очутились вблизи левого борта. То же самое Джек Тейер повторил художнику, который нарисовал иллюстрацию в «Нью-Йорк Геральд»; многие из нас ее видели. Некоторые пассажиры из числа тех, кого я упомянул, также, по словам репортеров, видели, как «Титаник» «разломился пополам», «треснул посередине», что его «буквально разорвало на части» и т. д. Однако многие показания выживших противоречат сенсационному газетному репортажу. Подводя итоги расследования по данному вопросу, представители следственного подкомитета сената США пишут: «Существует много противоречивых показаний относительно того, разломился ли корпус корабля пополам, но преобладающее большинство показаний указывает на то, что корабль перевернулся почти вертикально, кормой вверх, и затонул целиком». То же самое утверждал и Лайтоллер. По его словам, когда корабль ушел под воду, палубы «Титаника» были «совершенно целыми». С ним согласен и Бизли, который наблюдал за происходящим с некоторого расстояния. Он находился в спасательной шлюпке, вне опасности и, будучи более хладнокровным, чем остальные, наблюдал за последними минутами злополучного корабля. По его словам, гребцы положили весла и смотрели, как «Титаник» скрывается под водой. «Не было того, — продолжает Бизли, — о чем писали некоторые американские и английские газеты, а именно что корабль якобы разломился пополам и две половины поднялись над поверхностью воды. Когда грохот утих, „Титаник“ какое-то время стоял вертикально, как колонна, кормой вверх. Корма зловеще возвышалась примерно на 150 футов на фоне звездного неба. В таком положении корабль продержался несколько минут — по-моему, пять минут, но возможно, прошло меньше времени. Потом корма начала опускаться под воду. Мне показалось, что угол наклона изменился и корабль тонет наискосок».

И я собственными глазами видел, что палубы «Титаника», в то время когда корабль пошел ко дну, оставались целыми, ведь я погружался под воду вместе с кораблем. Тогда более семи шестнадцатых корабля уже находилось под водой, но ничто не указывало на трещины в палубах или обшивке. Недавно я посетил «Олимпик», корабль-близнец «Титаника», который находился в доке в гавани Нью-Йорка. Я пошел туда, чтобы лучше ознакомиться с теми местами на «Титанике», о которых упоминаю в своем рассказе. Единственной разницей между двумя кораблями — ее заметил я сам, а позже на нее любезно указали офицеры «Олимпика» — является то, что палуба А на «Олимпике» не остеклена, как на «Титанике». Однако во время знакомства с «Олимпиком» я сделал важное открытие, которое совершенно противоречит возможности разлома огромного судна. Офицеры компании «Уайт Стар лайн» указали мне на важное конструктивное решение, называемое компенсационным швом. По их словам, если бы корпус «Титаника» раскололся, разлом прошел бы именно по той линии. Как оказалось, компенсационный шов находился менее чем в 12 футах впереди от той точки на шлюпочной палубе, куда я прыгнул, то есть от металлического ограждения крыши офицерских кают. Снаружи он представляет собой черную полосу, которая идет поперек палубы, а затем вверх по вертикальной белой переборке, за которой находились офицерские каюты. Однако этот шов проходит только по шлюпочной палубе и палубам А и В, которые частично перекрывают палубу С. Если бы корпус раскололся пополам, мне кажется, что первой разломилась бы именно эта слабая надстройка, но она осталась целой. Я перешагнул разделительную линию и пошел ко дну вместе с кораблем всего за несколько секунд до предполагаемого разлома. Тогда я находился лишь в 12 футах от так называемого компенсационного шва.

В защиту тех, кто ошибочно отстаивает версию о «разломе пополам», могу привести одно объяснение: со стороны действительно могло показаться, будто корпус разломился пополам, когда упала первая труба, как будет описано впоследствии. Тем более что сторонниками этой версии, чьи показания приводят как авторитетные, стали в основном молодые люди.

В-третьих: застрелились ли капитан или первый помощник?

Несмотря на слухи и газетные репортажи, которые отвечают на этот вопрос положительно, я не смог найти ни одного достойного доверия пассажира или члена экипажа, которые утверждали бы, что капитан Смит или первый помощник Мэрдок совершили нечто подобное у них на глазах. Более того, что касается капитана Смита, несколько свидетелей, в том числе Гарольд С. Брайд, младший радист компании «Маркони», видели его на мостике корабля и позже, в воде — он шел ко дну, но пытался выплыть. Мне не удалось найти достоверных показаний относительно того, что застрелился первый помощник Мэрдок. Более того, многое указывает на то, что он так не поступил. Он был смелым и энергичным офицером; у него не было никаких достаточных мотивов для самоуничтожения. Он до конца исполнил свой долг в тяжелых обстоятельствах и заслуживает похвалы и почестей. В последние пятнадцать минут перед тем, как корабль затонул, я находился в носовой части шлюпочной палубы, по левому борту, где командовал Мэрдок; я видел, как члены экипажа под его руководством тщетно пытались спустить на воду шлюпку Энгельгардта. Я бы непременно услышал выстрел, так как находился в нескольких шагах от Мэрдока. И позже, когда я направился на корму, расстояние между нами было не таким большим, чтобы я не услышал выстрела. «Большая волна» или «гигантская волна», описанная Гарольдом Брайдом, смыла Мэрдока и членов экипажа со шлюпочной палубы перед тем, как я на ее гребне поднялся на крышу офицерской каюты. Показания Брайда совпадают с моими в том, что касается времени, места и обстоятельств. Привожу его слова: «Примерно за десять минут до того, как корабль затонул, капитан Смит обратился ко всем и сказал, что теперь каждый за себя. Я прыгнул, чтобы помочь матросам спустить на воду спасательный плот (шлюпку Энгельгардта), и нам удалось подтащить ее к борту корабля, когда плот смыла гигантская волна». На «Карпатии» Лайтоллер также говорил мне, что видел Мэрдока, когда тот ушел под воду, и, если бы перед этим первый помощник застрелился, Лайтоллер наверняка услышал бы выстрел — их разделяло совсем небольшое расстояние.

В-четвертых: на какой борт кренился корабль?

Показания по этому вопросу, которые с первого взгляда противоречат друг другу, по здравом размышлении оказываются взаимодополняющими. Именно этого следовало ожидать исходя из конструктивных особенностей корабля. Мы находим немало самых авторитетных свидетельств того, что «Титаник» кренился на правый борт, и столько же свидетельств, что корабль кренился на левый борт. Старшина-рулевой Хитченс, который нес вахту, когда корабль столкнулся с айсбергом, дал по этому вопросу следующие показания: «Капитан вернулся в рулевую рубку и посмотрел на коммутатор (уклономер) перед компасом — это маленький инструмент, похожий на часы, который показывает крен корабля». Через пять — десять минут после удара корабль получил крен в пять градусов к правому борту. В репортаже «Нью-Йорк трибьюн» приводятся слова Карла Бера, известного теннисиста: «Мы только что легли спать, когда произошло столкновение. Я оделся и по палубе подошел к каюте Беквита. После того как я их разбудил, заметил, что корабль кренится на правый борт. Тогда я впервые подумал, что нам грозит серьезная опасность». Между тем, как я писал выше, мы с Клинчем Смитом заметили крен, когда встретились на лестнице. Мы увидели легкий крен влево, что предупредило нас о серьезности нашего положения. В следующий и последний раз, о чем я тоже писал, второй помощник Лайтоллер приказал всем пассажирам перейти на правый борт из-за ощутимого крена влево, когда нам казалось, что огромный корабль вот-вот перевернется. Лайтоллер также подтверждает слова о крене влево. Можно привести слова других очевидцев. Одни считают, что крен был вправо, а другие — что влево. Из вышесказанного можно сделать вывод, что в одно время «Титаник» кренился на правый, а в другое время — на левый борт. Так и должно было произойти из-за поперечных водонепроницаемых отсеков. Сразу после столкновения с айсбергом вода устремилась справа налево, а затем назад, удерживая корабль на киле до тех пор, пока он не затонул. Будь корабль сконструирован по-другому, только с продольными отсеками, вполне очевидно, что после удара в правый борт «Титаник» кренился бы только направо и после гораздо более короткого интервала накренился бы еще сильнее. Тогда удалось бы спасти гораздо меньше людей.

Глава 4

Борьба за жизнь в воде

Из глубины взываю к Тебе, Господи.

Пс., 129: 1

Возобновляю рассказ о своем чудесном спасении, хотя меня переполняет неуверенность: личные впечатления невольно привлекают больше внимания, чем может понравиться моим читателям, которые не являются ни моими родственниками, ни близкими друзьями.

Как вы, возможно, запомнили по описанию в главе 2, именно по предложению Клинча Смита и по его инициативе мы покинули место на правом борту шлюпочной палубы, где экипаж под руководством старшего помощника Г.Т. Уайлда и первого помощника У.М. Мэрдока тщетно пытался спустить на воду шлюпку В. Ее сбросили с крыши офицерских кают, с места перед первой трубой. Я говорю «шлюпка В», поскольку это подтвердил в письме ко мне второй помощник Лайтоллер. Кроме того, о том же говорит стюард Томас Уайтли в интервью, данном «Нью-Йорк трибьюн» через день после прибытия «Карпатии» в Нью-Йорк. По его словам, шлюпку А не удалось освободить от креплений, однако он видел другую шлюпку, перевернутую днищем вверх; на ней стояли люди. Именно на эту шлюпку он в конце концов взобрался и был спасен вместе со мной и остальными. Мы с Клинчем Смитом отошли от того места перед тем, как туда хлынула вода и накрыла старшего помощника Г.Т. Уайлда, первого помощника Мэрдока и всех остальных, кому не удалось забраться в шлюпку, когда ее спускали с палубы. За тем роковым мгновением последовали многие другие. Далее цитирую показания Гарольда С. Брайда, младшего радиста компании «Маркони». Его рассказ также проливает некоторый свет на судьбу капитана Смита. Он говорит: «Потом раздался голос капитана[который с мо41стика обратился к радистам]: „Ребята, вы исполнили свой долг. Больше вы ничего не можете сделать. Бегите из рубки. Сейчас каждый за себя“». «Филлипс продолжал работать, — сообщает Брайд, — еще около десяти или пятнадцати минут после того, как капитан освободил его от обязанностей. Тогда вода уже хлынула в радиорубку… Я подошел к тому месту на шлюпочной палубе, где ранее видел складную шлюпку. К моему удивлению, она была еще там; матросы пытались ее столкнуть, но у них ничего не получалось. Я подбежал к ним и стал помогать, когда палубу накрыло огромной волной, которая унесла шлюпку. Я успел схватиться за уключину и упал в воду вместе со шлюпкой. В следующий миг, придя в себя, я понял, что нахожусь в шлюпке, точнее, не совсем так. Я очутился под перевернутой шлюпкой… Не помню, как я выбрался из-под нее, но мне наконец удалось вздохнуть».

С его слов кажется очевидным, что капитану Смиту лучше было оставаться возле шлюпки Энгельгардта до последнего, ибо там у него еще оставалась возможность спастись, как Брайду и другим членам экипажа, которые держались за шлюпку. Я добрался до нее лишь после невероятно долгого времени, проведенного под водой. Еще одна опасность, которая стала роковой для Клинча Смита и большого числа людей, подстерегала их на пути к корме, о чем я уже писал. Меня спас простой прием, когда я подпрыгнул на гребне волны и мне удалось забраться на крышу офицерских кают; однако я стал единственным, кому тот прием удался. Волна, которая с силой ударила Клинча Смита и других, несомненно, смыла большинство из них за борт. Думаю, волна ударила в них с такой силой, что лишила их сознания. Затем их тела било о переборки офицерских кают на шлюпочной палубе. Думаю, когда носовая часть корабля ушла под воду, их тела застряли в углах шлюпочной палубы или запутались в канатах и они пошли на дно вместе с кораблем.

Благодаря тому что держался за железное ограждение, я не потерял сознания. Я перелез на крышу, где лег на живот. Затем я попытался встать на ноги, но не успел: меня засосало в воронку. Корабль погружался в пучину, а я по-прежнему цеплялся за железные перила. Меня утягивало все ниже и ниже; казалось, я очутился очень глубоко. Уши болели от давления, хотя внутри корабля должно было остаться много воздуха. Спустя какое-то время ко мне вернулась способность ориентироваться в пространстве, и я постарался как можно дальше отплыть от правого борта корабля, так как понимал, что от этого зависит моя жизнь. Я плыл, напрягая все силы; вскоре ко мне пришло, фигурально выражаясь, второе дыхание. Я очень боялся, что после взрыва паровых котлов сварюсь заживо, как моряки с британского броненосца «Виктория», который затонул после столкновения с «Кэмпердауном» в Средиземном море в 1893 году. По словам второго помощника Лайтоллера, и ему в голову пришла такая же мысль. Если бы двигатели «Титаника» не остановили, возможен был взрыв паровых котлов. Тогда вода вокруг корабля закипела бы. Думаю, поэтому, погрузившись в ледяную воду, я вначале не ощутил никакого холода и не боялся замерзнуть. Лишь позже, когда я взобрался на днище перевернутой шлюпки, меня стал бить озноб… Итак, меня утягивало вниз, на большую глубину. В какой-то степени мне помог спасательный жилет. И все же я склонен объяснить свое спасение большим объемом в воде воздуха, который поднимался вверх с тонущего корабля. Благодаря этому мне удалось проплыть под водой большое расстояние. Мне казалось, что я задерживал дыхание бесконечно. Когда сдерживаться дальше стало невыносимо, я поздравил себя с тем, что в рот мне не попало ни капли морской воды, и, стиснув зубы, поплыл дальше. В какой-то миг мне захотелось сдаться; я решил, что настал мой последний миг, но тут ко мне как будто пришло второе дыхание. Захотелось, чтобы мои близкие дома знали, как я умер. Я плыл и молился, чтобы мой дух явился к ним и сказал: «Прощайте, до встречи на небесах». Тогда я вспомнил о случае передачи мыслей на расстоянии — о нем рассказывал один мой родственник по линии жены. И со мной произошло нечто похожее. Думаю, если бы я молился усерднее, возможно, было бы исполнено мое последнее желание мысленно пообщаться с женой и дочерью.

Насколько действенной оказалась моя молитва, лучше расскажет миссис Грейси. Вот ее слова: «Я находилась в своей комнате в нью-йоркском доме моей сестры, где гостила. Я легла спать, но мне не спалось, и я несколько раз задавалась вопросами, что помешало мне погрузиться, как всегда, в долгий и мирный сон. „В чем дело?“ — спросила я и тут же услышала ответ: „На колени и молись!“ Я тут же повиновалась и схватила молитвенник, который случайно открылся на молитве „За тех, кто в море“. Тогда в голове моей мелькнула мысль: „Арчи молится за меня“. Я не спала почти до пяти утра и все время смотрела на часы, которые лежали рядом со мной. Около семи я задремала, а затем встала и начала одеваться к завтраку. В 8 часов моя сестра, миссис Даллиба Даттон, тихо подошла к двери с газетой в руке и осторожно сообщила мне трагическую новость: „Титаник“ затонул. Она показала мне список, в котором значились лишь двадцать спасенных, и первым шел „полковник Арчибальд Батл“, однако имени моего мужа в списке не оказалось. Уткнувшись головой в ее руки, я беспомощно шептала: „Кроме него, у меня в целом свете никого нет“. Я могла лишь молиться о ниспослании мне сил. Позже, считая себя вдовой, я написала дочери, которую оставила на попечении нашей экономки и слуг в вашингтонском доме: „Можешь ли ты представить, как твой отец, который с такой нежностью относился к женщинам и детям, помогает всем, а сам тонет вместе с кораблем? Если он погиб, я долго не проживу, но я не позволила бы ему сесть в шлюпку“».

Позвольте возобновить рассказ о том, что пережил я. Итак, под водой ко мне пришло второе дыхание; ко мне вернулись надежда и силы. Вскоре вокруг стало заметно светлее, и я понял, что приближаюсь к поверхности. Хотя еще не рассвело, ясная звездная ночь давала отчетливый свет, который проникал даже под воду. Всплывая, я старался увернуться от различных обломков, однако, заметив небольшую доску, сунул ее под мышку, под правую руку. Данное обстоятельство навело меня на мысль: неплохо найти что-нибудь, на чем можно было бы удержаться на поверхности, пока не придет помощь. После того как голова моя наконец поднялась над водой, я увидел неподалеку нечто похожее на деревянный ящик и крепко схватился за него, решив, что из него и прочих обломков сумею соорудить нечто вроде плота. Оглядевшись, я нигде не увидел «Титаника». Корабль полностью скрылся под водой, и поверхность океана была совершенно спокойной, без намека на воронку. На то, что море целиком поглотило огромный корабль со всем его драгоценным содержимым, указывало лишь негромкое бульканье позади меня, в том месте, где вода сомкнулась над кораблем. Период времени, в течение которого я находился под водой, можно оценить по тому, что я пошел ко дну вместе с «Титаником», а когда всплыл, корабля уже не было видно. По рассказам остальных можно более или менее точно установить, сколько времени ушло на то, чтобы «Титаник» затонул; поэтому можно приблизительно оценить, сколько времени я провел под водой.

Самой ужасной в тот миг мне показалась следующая сцена, представшая моим глазам: тонкая светло-серая дымка, которая нависала в нескольких футах над большим участком океана, покрытым массой разнообразных обломков. Совершенно уверен в том, что дымка была не плодом моего воображения, а настоящими испарениями. Возможно, они появились из-за разницы температур воды и корабля. Как бы там ни было, сцена выглядела сверхъестественной, и я сразу же вспомнил Дантов ад и сцены из Вергилия, посвященные преисподней, Харону, реке Лете. К тому же со всех сторон до меня доносились самые ужасные звуки, какие доводилось слышать смертным, кроме тех, кто выжил в той страшной трагедии. Мучительные предсмертные стоны тысячи с лишним тонущих, вопли и хрипы страдальцев, пронзительные крики охваченных ужасом людей, которые пытались вдохнуть воздух в последние секунды перед тем, как пойти на дно, ни один из нас не забудет до самой смерти. «Помогите! Помогите! Эй, на шлюпке! Эй, на шлюпке!» — и: «Боже мой! Боже мой!» Весь следующий час мы, те, кому повезло очутиться на поверхности темных вод, слышали эти душераздирающие крики. Шло время, и крики делались все слабее и слабее, пока совсем не стихли.

Цепляясь за свои обломки, я заметил неподалеку три тела. Их лица были погружены в воду. Правее я заметил еще одно тело. Все они производили впечатление утопленников. Возможно, они ушли под воду так же глубоко, как и я, но им не хватило объема легких, чтобы надолго задержать дыхание и плыть под водой. Подобный навык я тренировал со школьных лет. Я не увидел рядом с собой ни живых людей, ни тех, кто барахтался в воде и звал на помощь. Я закинул правую ногу на деревянный ящик, пытаясь сесть на него верхом, но ящик перевернулся. Мне удалось перекувырнуться под водой и снова всплыть на поверхность. Тогда в голову мне приходили странные мысли; я вспоминал различные картины с изображением катастроф. В детстве они производили на меня неизгладимое впечатление. Я был знаком с некоторыми выжившими в ужасной трагедии, когда корабль «Виль дю Гавр» потерпел крушение в Ла-Манше в 1873 году. Хорошо запомнил рассказ миссис Балкли, как она цеплялась за какие-то обломки и ждала, когда ее заметят. Наконец она услышала долгожданные слова: «Мы английские моряки, приплыли спасти вас». Я оглядывался по сторонам, молясь о таком же вмешательстве судьбы, но понимал, что надежда на спасательное судно тщетна. Я помнил, что все спасательные шлюпки, в которых сидели женщины и дети, отошли от «Титаника» за пятнадцать — двадцать минут до того, как я пошел на дно вместе с кораблем. Стоя у правого борта, я видел вереницу шлюпок, которые постепенно удалялись и исчезали из виду…

И все же я получил неожиданный ответ на мои молитвы. Вдали слева, на значительном расстоянии, я заметил нечто гораздо лучшее, чем деревянный ящик, который я безуспешно пытался оседлать. Я увидел ту самую складную шлюпку Энгельгардта, которую помогал спускать, пока вода не поднялась до шлюпочной палубы. На дне перевернутой шлюпки полулежали около дюжины человек; по одежде я опознал в них членов экипажа «Титаника». К счастью, я, не колеблясь ни секунды, отбросил ящик, ставший моим первым спасательным средством, и, лавируя между обломками, вскоре подплыл к левому борту шлюпки. Складные шлюпки Энгельгардта сослужили добрую службу, спасая жизни многих людей. Честь и хвала датчанину, капитану Энгельгардту из Копенгагена, который сконструировал такие шлюпки! Я говорю, что подплыл к левому борту, поскольку на носу находился Лайтоллер, а на корме — Брайд. По словам очевидцев, после того как шлюпку волной сбросило на шлюпочную палубу, ее развернуло. Поэтому в тот миг, когда с корабля упала труба, нос шлюпки был повернут в противоположную сторону от носа корабля. Один матрос сидел на носу перевернутой шлюпки и еще один на корме; в руках у них были «куски обшивки», которыми они пытались грести. Импровизированные весла кое-как помогали нам двигаться вперед.

Добравшись до шлюпки, я встретил сомнительный прием. Поскольку никто не протянул мне руки, я ухватился левой рукой за молодого матроса, сидевшего ближе всех лицом ко мне. В то же время я забросил правую ногу на днище, подтянулся и кое-как перевалился на дно шлюпки. Кто-то сзади по-дружески поддержал мне вторую ногу, и я с грехом пополам устроился. После меня к перевернутой шлюпке подплывали другие несчастные; они плавали кругами. Мы помогали им забраться на борт. Среди них был один совершенно измученный человек; он подплыл к левому борту, как и я. Я втащил его в шлюпку, и он несколько часов пролежал передо мною лицом вниз; лишь перед рассветом он сумел встать на ноги вместе с остальными. Плавание нашей шлюпки от места катастрофы будет описано в следующей главе. В тот миг, когда забрался на перевернутую шлюпку, я испытал наивысшее психическое облегчение. Пожалуй, большее облегчение я почувствовал лишь на следующее утро, после того как очутился на гостеприимной палубе «Карпатии». Впервые после того, как от «Титаника» отошли спасательные шлюпки, мне показалось, что у меня еще есть возможность избежать ужасной участи и не погибнуть в ледяных водах Атлантики. Несмотря на многочисленные испытания той ночи, мне казалось, будто Господь послал мне все силы и мужество, необходимые в экстренной ситуации. Ни единой секунды я не изнемогал от усталости и не просил никого о помощи. Единственный раз я пришел в отчаяние, когда меня утянуло под воду, но вскоре ко мне пришло второе дыхание, и мне удалось всплыть на поверхность. Хотя я задыхался, но был, как мне казалось, полон сил и все время настороженно ждал следующей напасти, которую мне пришлось бы преодолевать. На протяжении всего времени я сохранял мужество и присутствие духа. Потеряй я их хотя бы на миг, не смог бы спастись и рассказать о себе. Вот ответ на многие вопросы о моих личных ощущениях во время тех сцен и последовавших опасностей, с которыми мы столкнулись. Кроме того, с психологической точки зрения небезынтересно будет продемонстрировать власть разума над материей. Страх оказывает на человека заметное воздействие. Страх парализует мысли и действия. Под влиянием страха человек начинает задыхаться; сердце его бьется чаще, он теряет голову и, впадая в отчаяние, погибает. Я спрашивал других выживших; они описывают сходные ощущения. То же самое происходит и в других экстренных ситуациях, и необходимо помнить строки из гимна «Вставайте, вставайте за Иисуса»:

С опасностью растет мужество

И сила, способная противостоять.

Обретение такого мужества в час опасности часто связывают с физической, психической и религиозной подготовкой. Но мужество и сила принесли бы мне мало пользы, если бы Провидение допустило, чтобы от удара я лишился сознания или был искалечен, что, несомненно, произошло со многими другими сильными пловцами. Много раз я находился на волосок от потери сознания; кроме того, на моем теле еще сохраняются шрамы от ран, полученных в те моменты, когда в меня врезался какой-то предмет или обломок. Меня ударило по голове, но я не замечал ни боли, ни жжения, пока не поднялся на борт «Карпатии», где после осмотра оказалось, что мои ноги изрезаны и порезы воспалились, а на коленях кровоподтеки, которые вскоре почернели. Еще несколько дней у меня болело все тело при малейшем прикосновении.

Для того чтобы рассказать о том, что происходило, пока я находился под водой, мне необходимо обратиться к воспоминаниям других выживших. Мои сведения взяты из многих источников и охватывают различные вопросы, представляющие общий интерес. По рассказам других спасенных можно лучше представить, как выглядел «Титаник» перед тем, как пошел ко дну. Все выжившие в один голос утверждают, что водоворот, который образовался после того, как корабль ушел под воду, был совсем небольшим. Кроме того, все сходятся на том, что первая труба упала в океан с правого борта. Ответы на более частные вопросы взяты из тех же источников; заинтересованный читатель может самостоятельно проанализировать их и понять, сколько времени я находился под поверхностью океана и какое расстояние преодолел под водой. Похоже, я всплыл на поверхность, проплыв под упавшей трубой, под перевернутой шлюпкой и после еще значительное расстояние. Если бы я продержался под водой меньше и сразу всплыл на поверхность, скорее всего, я оказался бы в том месте, куда упала труба; судя по воспоминаниям очевидцев, она убила и утопила многих несчастных, оказавшихся поблизости. Я выбираю те рассказы моих товарищей по несчастью, которые дополняют мои личные воспоминания, особенно отчеты тех же надежных и авторитетных свидетелей, которые я уже приводил, а также воспоминания тех, кто, как и я, спасся на перевернутой шлюпке Энгельгардта.

Следующие строки взяты из книги Бизли: «Вода доходила уже до последнего ряда иллюминаторов. Мы находились примерно в двух милях от корабля, и матросы уверяли: когда корабль затонет, образуется огромная воронка. Поэтому необходимо отойти от корабля как можно дальше. „Капитан“ (так Бизли называет кочегара Фреда Барретта) и все остальные налегли на весла. Вскоре, около 2 часов ночи, насколько я помню, мы наблюдали, как корабль очень быстро пошел ко дну; нос и мостик сразу ушли под воду. Мы решили, что весь корабль затонет через несколько минут; так оно и оказалось. Корабль медленно накренился и встал вертикально, кормой вверх… К нашему изумлению, „Титаник“ оставался в таком вертикальном положении, по моим примерным подсчетам, пять минут». На предыдущей странице я уже цитировал отрывок из книги Бизли, в котором он пишет, что «корма зловеще возвышалась примерно на 150 футов на фоне звездного неба. В таком положении корабль продержался несколько минут — по-моему, целых пять минут, но возможно, и меньше». Его книга подтверждает то, что видел я, погружаясь в воду, — а именно что тогда примерно девять шестнадцатых «Титаника» еще находилось над водой, а когда я наконец вынырнул на поверхность, корабль уже целиком затонул.

В «Нью-Йорк тайме» от 19 апреля 1912 года поместили историю супругов Д.Х. Бишоп, пассажиров первого класса из Деваджека (Мичиган). Их краткий рассказ — один из лучших, которые я читал. Так как они написали воспоминания независимо от Бизли и находились в другом месте (они сидели в другой спасательной шлюпке № 7, которая первой отошла от корабля), их подтверждающие показания помогают установить истину:

«Мы даже не начали понимать всю опасность положения, пока не очутились примерно в миле от „Титаника“. Потом мы увидели, как палубные огни уходят вверх от носа. Очень медленно линия огней поворачивалась; угол наклона все увеличивался. Погружение было таким медленным, что невозможно было представить, что огни на палубе меняют положение. Нам казалось, что наклон увеличивается примерно каждую четверть часа. Вот и вся разница…

Через несколько часов корабль начал тонуть быстрее… Потом корма как будто выпрыгнула из воды и встала вертикально. Нам показалось, что корабль простоял перпендикулярно воде целых четыре минуты. Затем он начал постепенно опускаться. Когда нос окончательно опустился вниз, скорость увеличилась; поэтому корма ушла под воду стремительно».

Гарольд Брайд, которого смыло со шлюпочной палубы, держался за уключину шлюпки Энгельгардта (за несколько секунд до того мы с Клинчем Смитом, как я уже написал, отошли оттуда). Я уже приводил его рассказ о том, как он всплыл на поверхность, понял, что находится под шлюпкой, и затем взобрался на нее. Он утверждает, что никакой воронки не было, и добавляет: «По-моему, я находился примерно в 150 футах, когда „Титаник“ опускался носом вниз и кормовой частью вверх. Затем он медленно выровнялся. Когда вода дошла до штурвала, я не почувствовал ни малейшего водоворота. Должно быть, корабль продолжал погружаться так же медленно, как и раньше». Второй помощник Лайтоллер в разговоре со мной подтвердил слова Брайда и позже, давая показания на следственном подкомитете, сказал: «Последняя шлюпка, плоская складная шлюпка (Энгельгардта), которая отошла от корабля, ранее находилась на крыше офицерских кают. Люди прыгали в нее на палубе и ждали, пока шлюпку унесет волной. Передняя труба упала в воду совсем рядом с плотом (так он называет нашу перевернутую шлюпку). Вероятно, труба убила кого-то в воде. Именно на эту шлюпку я в конце концов и попал. Из воды на нее взобрались человек тридцать».

Семнадцатилетний Джек Тейер также находился на правом борту корабля и прыгнул в воду перед тем, как шлюпку Энгельгардта смыло со шлюпочной палубы «огромной волной». Вот как молодой Тейер описывает события: «Я прыгнул ногами вперед, ушел под воду, а когда всплывал, меня отбросила от корабля какая-то сила. Потом меня потянуло вниз; когда я всплыл, меня снова отбросила и закружила большая волна, которая поднялась в середине скопления мелких обломков. Рука моя коснулась парусинового кранца перевернутой спасательной шлюпки. Я поднял голову и увидел, что наверху, на днище, есть люди. Один из них помог мне взобраться наверх. Вскоре на перевернутой шлюпке оказалось двадцать пять или тридцать человек. Рядом со мной очутился помощник радиста (Брайд); он держался за меня, стоя на коленях в воде».

После бесед с Тейером, Лайтоллером и другими у меня сложилось впечатление, что труба упала в воду между шлюпкой Энгельгардта и кораблем и образовавшаяся волна отогнала шлюпку от правого борта «Титаника».

После того как были написаны предшествующие строки, показания свидетелей на следственном подкомитете сената Соединенных Штатов напечатали в форме брошюры; в ней мне удалось найти другие ценные сведения, особенно в показаниях второго помощника Лайтоллера. Они связаны с периодом приблизительно в последнюю четверть часа на борту «Титаника» и продолжаются вплоть до того времени, когда мы очутились на перевернутой шлюпке. Кроме того, мне удалось добыть и подтвердить другие показания, связанные с тем же периодом времени. Лайтоллер говорит следующее: «За полчаса или за три четверти часа до того, как я покинул корабль, корпус сильно… нет, не сильно… накренился на левый борт. Тогда я услышал приказ, отданный, по-моему, первым помощником: „Все на правый борт, чтобы выровнять корабль“.

Тот приказ я повторил. Покидая корабль, я вообще не видел на палубах женщин и детей. Все шлюпки с левого борта были спущены на воду, кроме одной — последней, которая была принайтована на крыше офицерских кают. У нас не было времени не только спустить ее на воду, но даже полностью раскрыть. Как только все остальные шлюпки отошли, я приказал членам экипажа подниматься наверх, рубить найтовы и бросить шлюпку в воду. Она отплыла от корабля; насколько я понимаю, стоявшие наверху люди, которые снимали шлюпку, начали прыгать в нее, когда она очутилась на палубе, и ее унесло волной. Это была складная шлюпка, та самая перевернутая шлюпка, на которую мы в конце концов забрались. Пока эта спасательная шлюпка отходила от корабля, нас несколько раз сбрасывало. Когда я подплыл к ней, она была перевернута кверху днищем и на ней никого не было. Сразу после того, как нашел перевернутую шлюпку, я поплыл вдоль борта и увидел в воде нескольких человек, которые собирались забраться на нее. Потом упала передняя труба. Она упала совсем рядом со шлюпкой, дюймах в четырех от нее, на всех, кто находился в воде со стороны, ближней к кораблю. В конце концов на шлюпку забрались около тридцати человек: Тейер, Брайд, второй радист, и полковник Грейси. По-моему, все остальные были кочегары, извлеченные из воды».

Сравните слова Лайтоллера с рассказом Дж. Хейгена, с которым мы вступили в переписку. Дж. Хейген — бедный малый; в своих письмах он называет себя одним из тех, «кто зарабатывал на билет, чтобы в первый раз попасть в Америку». Не сомневаюсь, что он полностью отработал свой проезд. Более того, он был одним из тех, кто вместе со мной очутился на днище перевернутой шлюпки. Он не числится в списке членов экипажа; не следует путать его с Джоном Хейгеном, кочегаром, который 20 апреля отбыл в Англию на «Лапландии», так как нашего Джона Хейгена приняли в больницу Святого Винсента 22 апреля. Описывая тот период, Джон Хейген говорит, что пассажиров послали на правый борт, чтобы выровнять корабль, по приказу капитана, когда корабль получил крен влево. Он пробежал полдороги и вернулся туда, где Лайтоллер спускал на воду последнюю шлюпку. Лайтоллер сказал ему, что на крыше офицерских кают есть еще одна шлюпка, и спросил, поможет ли он ее спустить. Это была шлюпка Энгельгардта В, которую Хейген и еще три человека безуспешно пытались раскрыть. Им удалось раскрыть шлюпку только после того, как к ним присоединились еще трое помощников. Затем они столкнули ее на шлюпочную палубу, и она упала днищем вверх. Хейген обрезал канат, которым были закреплены весла, и передавал первое весло вниз другим помощникам, когда шлюпку унесло в воду, по-прежнему днищем вверх. Он прыгнул на шлюпочную палубу, а оттуда в воду за шлюпкой, и «уцепился за задний конец киля». Корабль сильно трясло; часть его находилась под водой. «Подняв голову, я увидел, что через минуту нам грозит смерть, так как сверху на нас падала первая труба; мне показалось, что она упадет прямо на шлюпку и раздавит ее; но труба упала в воду примерно в ярде от нас, а нашу шлюпку волной отнесло ярдов на тридцать от корабля. Той же волной смыло нескольких человек, которые успели забраться на днище, когда шлюпка только упала в воду». Хейгену удалось уцепиться за шлюпку, но он по-прежнему находился в воде. Он никогда не забудет отчаянные крики несчастных, которые тонули рядом с ним. Ему показалось, что разлетелся настил в носовой части корабля; повсюду плавали обломки. Его товарищи на перевернутой шлюпке подбирали обломки обшивки из воды и пытались грести ими вместо весел. Им удалось отвести шлюпку дальше от корабля.

Джон Коллинс, помощник повара на «Титанике», также дал любопытные показания на подкомитете сената. Судя по всему, он вышел на палубу по правому борту в последний момент и увидел, как шлюпку Энгельгардта уносит в океан. Сам он находился в носовой части и погружался под воду вместе с кораблем, а потом его волной отнесло в сторону. Он провел под водой по меньшей мере две или три минуты. Когда он всплыл на поверхность, снова увидел шлюпку — ту самую, которую у него на глазах пытались отвязать несколько человек. Затем ее сбросили на палубу, и в нее прыгнули люди. Шлюпку смыло в океан; люди держались за нее. Так как Коллинс очутился всего в четырех-пяти ярдах от шлюпки, он подплыл к ней и забрался на нее. По его словам, в то время, когда он забрался на шлюпку, на ней находились еще около пятнадцати человек. Люди, которые стояли в шлюпке, не помогали ему. Они наблюдали за кораблем. Очутившись на днище перевернутой шлюпки, он не увидел огней на «Титанике», хотя, когда он выплыл на поверхность, корма корабля еще находилась над водой. Он считает, что волна, которой его смыло, была вызвана водоворотом, образовавшимся после того, как нос ушел под воду и волны перехлестывали верхние палубы. Среди обломков он видел многих людей, примерно несколько сотен, и слышал их ужасные крики.

Глава 5

Ночь на днище полузатонувшей перевернутой шлюпки

Страшный в правосудии, услышь нас, Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далеко…

Пс., 64: 6

Все, кто после кораблекрушения оказался вместе со мной на перевернутой шлюпке Энгельгардта, наверняка помнят тревожные мгновения после того, как «около тридцати человек выбрались из воды на шлюпку». Больше шлюпка вместить не могла. Под тяжестью каждого дополнительного тела наше суденышко все глубже погружалось в воду. Вокруг нашей перевернутой шлюпки плавали люди. Если бы мы взяли еще хотя бы одного человека, наша и без того переполненная шлюпка потонула бы. Положение стало отчаянным; мы спаслись лишь благодаря тому, что члены экипажа, особенно те, кто находились на корме, не пускали тонущих людей на нашу перевернутую шлюпку. После того как я помог забраться в шлюпку одному измученному человеку, который еще долго лежал ничком рядом со мной, я отвернулся от воды, чтобы не пришлось отказывать тем, кто барахтался в воде и боролся за жизнь. Я слышал отчаянные крики… Мои товарищи по несчастью лучше опишут то, что происходило в тот период. Стюард Томас Уайтли сказал в интервью «Нью-Йорк трибьюн»: «Я подплыл к шлюпке, перевернутой кверху днищем. На ней удерживались человек тридцать. Они отказались помочь мне; кто-то даже замахнулся на меня веслом. И все же мне удалось как-то забраться на шлюпку». Гарри Сениор, кочегар с «Титаника», в интервью лондонской газете «Иллюстрейтид ньюс» от 4 мая и в интервью «Нью-Йорк тайме» от 19 апреля сообщил: «На перевернутой шлюпке, о которой идет речь, среди прочих находились Чарльз Лайтоллер, второй помощник „Титаника“, полковник Арчибальд Трейси и Дж. Б. Тейер-млад-ший. Все они ушли под воду вместе с лайнером и потом выплыли на поверхность». И далее: «Я пытался забраться на шлюпку, но кто-то ударил меня веслом по голове. На шлюпке находилось слишком много народу. Я подплыл к другому борту и все же как-то вскарабкался на шлюпку. Нас было тридцать пять человек, включая второго помощника, и ни одной женщины. Я видел, как вокруг нас тонут и погибают люди». В том же выпуске «Нью-Йорк тайме» приводятся слова Брайда: «Вокруг нас царил настоящий ужас — люди барахтались в воде и тонули. Тем, кто подплывал к шлюпке, никто не протягивал руки, чтобы помочь. На перевернутой шлюпке уже было больше людей, чем она способна была вместить, и днище все больше погружалось в воду. Сначала большие волны доставали мне до пояса и мочили одежду; позже они стали накрывать меня с головой, и я старался дышать, когда можно».

Хотя я не видел всего, я не мог не слышать того, что происходило в самую трагическую ночь в моей жизни. Гребцы на носу и на корме работали самодельными веслами, обходя несчастных тонущих людей, которые барахтались в воде. Когда мы проплывали мимо людей, плывущих среди обломков, я слышал слова тех, кто сидел с краю: «Держись, старина; если мы втащим еще хотя бы одного человека, он потопит нас всех». Рад сказать, что я ни разу не слышал ни слова упрека со стороны тонущих из-за того, что им отказали в помощи. Не было и случаев жестокого насилия. Зато я запомнил слова, исполненные подлинного героизма. Они навсегда останутся в моей памяти как самое возвышенное и хладнокровное проявление мужества, бодрой покорности судьбе и бесстрашия перед лицом смерти. Тогда в ответ на отказ пустить его на шлюпку низкий мужской голос громко произнес: «Ладно, ребята; желаю вам удачи, и да благословит вас Бог!» Жаль, что я не могу установить личность этого человека и отдать дань его памяти. Он не принадлежал к числу моих знакомых; я бы непременно узнал человека с таким характерным голосом.

Коллинс в своих показаниях и Хейген в письме ко мне ссылаются на один и тот же случай. Первый, давая показания на подкомитете сената, сказал: «Все, кто хотел подняться на шлюпку и пытался забраться на нее, забирались к нам, за исключением одного человека. Его никто не сталкивал, но те, кто стоял с краю, попросили его не пытаться забраться наверх. Мы все стояли на днище перевернутой шлюпки; нам приходилось постоянно перемещаться с одного борта на другой, чтобы как-то балансировать. Если бы тот человек ухватился за шлюпку, он перевернул бы нас всех. Он согласился и сказал: „Все хорошо, ребята; будьте молодцами; да благословит вас Бог“ — и попрощался с нами».

Хейген ссылается на того же человека, который «подплыл близко к нам со словами: „Здорово, ребята, не волнуйтесь“ — и попросил, чтобы ему помогли подняться на шлюпку. Ему ответили, что ему нельзя подниматься, так как шлюпка может перевернуться. Он попросил доску, и ему велели держаться за то, что у него есть. Очень тяжело было смотреть, как такой храбрый человек плывет прочь со словами: „Да благословит вас Бог!“»

Все то время наша полузатопленная шлюпка двигалась среди обломков; приходилось быстро грести, чтобы отойти от опасной зоны, под уже описанные душераздирающие крики тонущих. Тогда меня покоробили грубые выражения нескольких членов экипажа. Как выяснилось потом, сердца у них были на месте и, переговариваясь на своем обычном жаргоне, который показался мне таким грубым, они вовсе не желали никого оскорбить. Так, наших не столь удачливых товарищей по несчастью они называли «пловцами». Услышав такие речи, я почувствовал себя чужим среди всех, кто находился на шлюпке, и судил о моих спутниках несправедливо, так как решил, что в случае расхождения интересов меня, как единственного пассажира среди них, ждет короткая и жестокая расправа. Вот почему я решил, что лучше всего говорить как можно меньше. Во время многочисленных испытаний я про себя молился о спасении. Да, мне приходило в голову, что так же следует поступить и всем остальным; нам следует объединить призыв к Господу как нашей последней и единственной надежде в жизни. Меня опередил один из тех, кого я несправедливо счел грубиянами. Матрос-католик вслух высказал то, что было на сердце у всех. Он стоял на корме, на расстоянии вытянутой руки от меня. Сначала он спросил, какой мы все веры. Выяснилось, что на нашей шлюпке есть члены епископальной церкви, католики и пресвитерианцы. На предложение помолиться вместе мы ответили дружным согласием, и вскоре наши голоса слились в молитве «Отче наш», великом призыве к Творцу и Хранителю всего человечества. «Отче наш» был единственной молитвой, которую знали все и в которой могли объединиться, тем самым подтвердив, что все мы — сыны Божии и братья, какой бы ни была наша вера и чем бы мы ни занимались. О том эпизоде упоминают в своих показаниях, помимо меня, Брайд и Тейер; их рассказы утром после нашего прибытия в Нью-Йорк независимо друг от друга появились в газетах. Вот что вспоминает Брайд: «Кто-то спросил: „Вам не кажется, что нужно помолиться?“ Человек, который внес такое предложение, спросил, какой веры все остальные. Каждый называл свою веру. Среди нас один оказался католиком, один методистом, один пресвитерианцем. Было решено, что самой приемлемой молитвой для всех станет „Отче наш“. Мы произнесли ее хором, и руководил нами тот человек, который первым предложил помолиться».

Вспоминая тот случай в проповеди «Уроки великой катастрофы», преподобный доктор Ньюэлл Дуайт Хиллис из Плимутской церкви сказал: «После того как „Титаник“ пошел на дно, полковник Грейси всплыл на поверхность, и ему удалось добраться до полузатонувшего плота. Полузатопленный маленький плот часто оказывался под водой, но все находившиеся на нем люди, безотносительно к национальности, немедленно стали молиться. Все их голоса слились воедино. Их единственная надежда заключалась в Господе. Среди них не было миллионеров, ибо миллионы опадают как листья; среди них не было бедных; не было ни мудрецов, ни людей невежественных; они были просто людьми на тонущем плоту. Ночь была черной, волны пенились, и под ними находилась могила, где молча покоился „Титаник“, а над ними светили молчаливые звезды! Но когда они молились, каждый человек посредством внутреннего света видел невидимого Друга, который идет к ним по волнам. Впредь для того, чтобы доказать, что Бог есть, не нужны книги апологетиков. Человек, написавший свои воспоминания, говорит, что Господь услышал молитвы одних, даровав им смерть, и равным образом услышал молитвы других, сохранив им жизнь; однако велик один лишь Бог!»

Урок, который можно извлечь из описанного эпизода, по достоинству оценят все мои товарищи, которые сознавали крайнюю беспомощность нашего положения. Мы понимали, что наша единственная надежда — в Господе нашем, и, как говорит преподобный Хиллис: «В тот миг все мимолетное, преходящее, временное испарилось как дым, а осталось лишь большое и постоянное — Бог, Истина, Чистота, Любовь — и как же счастливы те, кто были добрыми друзьями с Богом, своей совестью и своей памятью!»

Мы все признаем, что спасением из водной могилы обязаны тихой, безветренной погоде. Всю ночь мы молились, чтобы штиль продолжился. Ближе к утру море заволновалось, и мы встали по двое с двоякой целью: чтобы спастись от ледяной воды[11], а также для того, чтобы привлечь к себе внимание. Мы стояли колонной по двое, лицом к носу. Волны в то время перекатывались через корму, и мы старались балансировать, чтобы наш утлый плот не лишился плавучести. Поэтому нам приходилось смещаться то влево, то вправо. В то время жизнь каждого из нас зависела от сохранения небольшого воздушного пузыря между днищем перевернутой шлюпки и морем, и все мы тревожились, как бы воздух не вышел и наша перегруженная шлюпка не потонула. Если бы шлюпка полностью перевернулась и всем нам пришлось цепляться за края днища, шлюпка не выдержала бы нашего веса и мы, скорее всего, умерли бы от переохлаждения, не дождавшись помощи. Я потратил столько сил для того, чтобы доплыть до перевернутой шлюпки, а потом забраться на нее, что какое-то время даже не замечал, насколько холодна вода в океане. Конечно, все мы сильно страдали от холода и ветра. Днище шлюпки было настолько перегружено, что частично ушло под воду. Вначале мы полусидели-полулежали, и вода доходила нам до пояса. Несколько наших товарищей, сидевших на корме, не выдержали холода и усталости и упали в океан.

Отойдя от опасной зоны вблизи места катастрофы, мы понемногу разговорились; я услышал, как мои спутники, сидевшие сзади меня, обсуждают судьбу капитана. По крайней мере двое из них, если верить их словам, видели его на нашей шлюпке вскоре после того, как ее отнесло от корабля. В интервью, на которые я уже ссылался, кочегар Гарри Сениор, говоря о той же перевернутой шлюпке, сказал: «Капитану удалось доплыть до нашей шлюпки. Его втащили наверх, но он снова соскользнул в воду». Еще один свидетель, судовой повар с «Титаника» Дж. Мэйнард, который находился на нашей шлюпке, подтверждает, что капитану не удалось удержаться на днище перевернутой шлюпки. Из нескольких источников получил я сведения о падении трубы. Волной, поднятой после падения, от перевернутой шлюпки оторвало нескольких цеплявшихся за нее человек. Возможно, среди них был и капитан. Судя по словам Брайда, похоже, что капитан прыгнул в воду сам и позже вновь ухватился за шлюпку.

«Я увидел неподалеку какое-то судно и поплыл изо всех сил, стараясь приблизиться к нему. Мне пришлось тяжело. Я совершенно выбился из сил, когда кто-то протянул руку и помог мне забраться на шлюпку. Оказалось, что это наша складная шлюпка. На ней находились многие члены экипажа. Мне едва хватило места, чтобы забиться в угол. Какое-то время я лежал, не думая о том, что происходит». К счастью, многие из нас не были такими измученными или доведенными до отчаяния. Наоборот, у людей на перевернутой шлюпке оставалось много сил и целеустремленности, чтобы бороться за жизнь. Мы не видели сигнальных огней, которые помечали бы утесы и скалы; не слышали криков в затишье во время шторма, которые внушали бы нам надежду; не слышали мы и ударов колокола, чей звон в час нужды посылал бы утешение измученным душам. Зато впереди по левому борту можно было видеть огни; мы видели их все время до того, как появилась «Карпатия». Позже выяснилось, что мы видели огни на других шлюпках с «Титаника», и можно сказать, что, пока мы неотрывно и жадно смотрели на них,

Новая надежда давала им силу,

А сила — спасение[12].

Все, кто находился на перевернутой шлюпке, очень страдали от холода. Мой сосед впереди, которому я помог забраться на шлюпку, наверное, был сильно истощен. Позже мы слышали, что некоторые наши спутники на корме, не выдержав холода и усталости, отказывались от борьбы и падали в воду или умирали от переохлаждения. Среди них, по словам Брайда и Уайтли, был старший радист Филлипс, однако их утверждение, что мы перенесли сначала в спасательную шлюпку, а затем на «Карпатию» безжизненное тело Филлипса, — ошибка, так как тело, на которое ссылаемся мы с Лайтоллером, принадлежало члену экипажа, о котором будет рассказано позже. Сам Брайд сильно пострадал. «Кто-то сидел у меня на ногах, — говорит он. — Они оказались зажаты между рейками в неестественном положении». На «Карпатии» его отправили в госпиталь, а по прибытии в Нью-Йорк его отправили на берег «с раздробленными и отмороженными ногами».

Сочетание холода и ужасных сцен страданий и смерти, которые он наблюдал с нашей перевернутой шлюпки, сильно повлияли еще на одного выжившего пассажира первого класса, англичанина Р.Х. Баркуорта, чье мягкосердечие делает ему честь.

Еще один выживший с нашей шлюпки, кочегар Джеймс Макганн, в интервью «Нью-Йорк трибьюн» 20 апреля говорит, что он был одним из тридцати человек, преимущественно кочегаров, которые уцепились за шлюпку, когда ту волной отнесло от корабля. О страданиях, перенесенных той ночью, он говорит: «У всех нас были отморожены ноги, и всем пришлось провести в больнице по меньшей мере день».

Хейген также свидетельствует о страданиях, перенесенных нашими товарищами на шлюпке. Он говорит: «Один человек на перевернутой шлюпке упал в воду с кормы; он умер от страха и холода. Еще один умер в спасательной шлюпке». Он имеет в виду мертвеца, которого мы перенесли в спасательную шлюпку, а затем доставили на «Карпатию», однако им был не Филлипс.

Лайтоллер показал: «По-моему, в ту ночь на нашей шлюпке погибли трое или четверо. По словам младшего радиста, старший радист также находился на нашей шлюпке и умер, предположительно от переохлаждения».

Мне показалось, что сидевший рядом со мной неразговорчивый низкорослый член экипажа не очень страдал. На нем, как на многих других, осталась фуражка, в то время как те, кто побывал под водой, лишились своих головных уборов. Верхняя часть его тела оказалась сравнительно сухой; поэтому мне кажется, что его и некоторых других не затянуло под воду вместе с «Титаником» благодаря тому, что они в самом начале уцепились за шлюпку Энгельгардта, когда ее смыло с палубы «громадной волной». Казалось, что ему сухо и удобно, в то время как у меня в насквозь промокшей одежде зуб на зуб не попадал, а волосы покрылись ледяной коркой. Я отважился попросить у него сухую кепку, чтобы немного погреть голову. «А мне что делать?» — угрюмо возразил он. «Ладно, не важно», — сказал я, так как считал, что согреться мне не удастся еще сто лет. Бедняга очень сокрушался из-за того, что все его инструменты утонули вместе с кораблем. Недалеко от меня, у правого борта, сидел более разговорчивый матрос. Однако я находился не так близко к нему, чтобы насладиться воображаемым теплом от испарений спиртного, которое он, несомненно, употребил перед тем, как покинуть корабль. Почти все разговоры велись у меня за спиной, на корме. Имена других выживших, которые, помимо уже упомянутых, спаслись на той же полузатопленной спасательной шлюпке, приводятся в соответствующем разделе главы 5, куда я включил результаты моих исследований произошедшего.

После того как мы отплыли от обломков и барахтающихся в воде людей, окружавших нас, до рассвета следующего дня все мы сосредоточенно оглядывали горизонт во всех направлениях в поисках огней корабля, который мог прийти нам на помощь до того, как море разволнуется. Все прекрасно понимали, что мы обязаны жизнью необычайно хорошей погоде и штилю. Кроме того, мы выжили потому, что погибли те, кто остался на борту злополучного судна. Хотя из-за полного штиля не удалось вовремя обнаружить айсберг, в то же время благодаря штилю все спасательные шлюпки с «Титаника» были благополучно спущены на воду. Ни одна из них не разбилась о борт корабля и не перевернулась из-за сильного волнения. Вопреки тому, что пишут в некоторых репортажах, никто из выживших не упоминает о том, что во время спуска шлюпка с сидевшими в ней людьми перевернулась или получила пробоину. При этом есть много рассказов о том, как проходила посадка в каждую шлюпку; судя по всему, все шлюпки благополучно спустили на воду. Однако, как уже было сказано, именно полный штиль стал одной из причин гибели корабля. Обычно волны бьются о бока айсберга и издали предупреждают о его местонахождении; об айсберге свидетельствует и белая пена у его основания. Но в нашем случае из-за прекрасной звездной ночи и безоблачного неба в сочетании с совершенно гладкой поверхностью моря никто не заметил айсберга, так как не было фона, на котором чернел бы силуэт этой громадины, которая выглядит белой лишь при ярком солнечном свете.

По сведениям, полученным мною из самых надежных источников, все опытные мореплаватели, которые ходят в северных морях, прекрасно знают, какие опасности таят в себе подобные погодные условия, и неизменно принимают дополнительные меры предосторожности, чтобы избежать катастрофы. Офицеры «Титаника» не были новичками и получили хорошую подготовку; они были прекрасно осведомлены об айсбергах и прочих угрозах Северной Атлантики. Начиная с капитана и заканчивая самым нижним чином, они были лучшими, кого отобрала на работу компания «Уайт Стар лайн». Нашему капитану, Эдварду Дж. Смиту, всегда поручали «испытывать» все новые корабли компании; при его 38-летнем послужном списке его считали и надежным, и компетентным. Принял ли он меры предосторожности в связи с погодными условиями? Увы, нет, что становится ясно из последующих показаний свидетелей, данных на заседаниях следственных комитетов в Соединенных Штатах и в Великобритании. Их мы рассмотрим в другой главе. Кроме того, известно, что «Титаник» получил ледовые предупреждения с шести кораблей, которые находились неподалеку. В одной из радиограмм назывались широта и долгота, на которых находился айсберг, причем один из офицеров «Титаника» даже вычислил приблизительное время, когда состоится «встреча». Как можно объяснить столь поразительную беспечность перед лицом опасности?

Вскоре после того, как мы покинули опасный участок и отдалились от барахтавшихся в воде людей, я с радостью заметил, что среди нас на перевернутой шлюпке присутствует тот самый офицер, с которым была связана вся моя работа той ночью и которому я помогал спускать на воду шлюпки со шлюпочной палубы и с палубы А. Я сразу узнал его по голосу и по внешнему виду, но имя его услышал лишь позже, когда он пришел в мою каюту на «Карпатии», — Чарльз Герберт Лайтоллер. Благодаря его умелым действиям в ту ночь были успешно спущены на воду спасательные шлюпки с женщинами и детьми, а на обреченном корабле и позже на перевернутой шлюпке Энгельгардта сохранялась дисциплина. За то, что сделал, он заслуживает всяческих похвал и благодарности со стороны как своих соотечественников, так и нас, американцев. Как только его узнали, разговорчивый матрос на корме, о котором я уже писал, обратился к нему от имени всех остальных: «Мы будем подчиняться приказам офицера». Результат не заставил себя ждать. Присутствие лидера среди нас сразу стало заметным; он придал нам целеустремленности и смелости. С кормы предложили: «А ну, ребята, давайте крикнем все вместе!» Какое-то время мы хором кричали: «Эй, на корабле! Эй, на корабле!» Так продолжалось некоторое время, пока не стало ясно, что, крича, мы лишь напрасно тратим силы. Так показалось и мне, и я решил молча готовиться к тому, что принесет будущее или завтрашний день. Спустя какое-то время Лайтоллеру, мне и другим успешно удалось убедить остальных не кричать. Крики порождались тщетной надеждой привлечь к нам внимание.

Когда стало известно, что среди нас есть радист — он сидел на корме, Лайтоллер, стоявший на носу, окликнул его. Мы все слышали, о чем Лайтоллер спрашивал радиста: названия пароходов, с которыми он связывался и у которых запрашивал помощь. Все, кто находился на перевернутой шлюпке, запомнили названия, которые упоминал Брайд: «Балтик», «Олимпик» и «Карпатия». Именно тогда все мы впервые услышали название «Карпатия» и начали высматривать вдали небольшой пароход компании «Кунард Лайн». Он появился с той стороны, откуда мы и ожидали.

Мы пришли к верному выводу, что большинство огней, которые мы замечали, горели на спасательных шлюпках с «Титаника». С другой стороны, всех нас, включая Лайтоллера, ввели в заблуждение зеленые фальшфейеры и ракеты, которые взлетали вверх непосредственно впереди нас. В отдельные моменты зеленые огни казались особенно яркими. Как будет отмечено в следующей главе, ракеты запускали со спасательной шлюпки № 2, где командовал третий помощник Воксхолл. Кто-то уверял, что мы видим огни корабля, чему мы вначале с радостью поверили. Никакой ошибки быть не могло, и наша шлюпка направлялась к огням с той скоростью, какую позволяли ее свойства; однако вскоре мы поняли, что зеленые огни, чем бы они ни были, не приближаются к нам, а удаляются от нас.

Некоторые наши спутники, еще находясь на «Титанике», тоже заметили яркий белый свет, о котором я написал выше, в главе 2, и предположили, что навстречу нам движется какой-то парусник, так как пароход давно преодолел бы разделявшее нас расстояние. Паруснику же мешали встречный ветер или недостаточная скорость. Мне казалось, будто я видел огни того же корабля, который мы позже увидели за кормой по левому борту. Когда забрезжил рассвет, мы увидели вдали на горизонте айсберги.

За некоторое время до рассвета с кормы шлюпки послышался голос: «За нами пароход!» Все зашевелились, но тут же стали говорить, что нельзя всем вместе оглядываться назад, чтобы не перевернуть наше хрупкое судно. Лайтоллер взял командование на себя и крикнул: «Всем стоять на месте, а я посмотрю назад». Он посмотрел, но мы не услышали ответа, который пробудил бы в нас надежду.

Во время события, описанного выше, мы стояли на днище перевернутой шлюпки колонной по два, глядя вперед, на нос. За некоторое время до того Лайтоллер почему-то спросил: «Сколько нас на шлюпке?» — и кто-то ответил: «Тридцать, сэр!» Все свидетели подтверждают последнее число. Я могу процитировать самого Лайтоллера, который показал: «По моим примерным подсчетам, нас было около тридцати человек. При дневном свете стало видно, что люди стоят вплотную друг к другу от носа до кормы. Мы приняли на борт всех, кого могли. Я не заметил больше никаких попыток попасть на борт. В воде находилось множество людей, но они плавали не рядом с нами, а находились в некотором отдалении от нас».

Хотя лично я не мог оглядываться по сторонам и считать, я помню, что впереди меня стояли восемь человек, а принимая в расчет меня и человека рядом со мной, следует добавить еще двоих. Так как мы стояли вплотную друг к другу и от нашего веса шлюпка едва не потонула, я полагаю, что у меня за спиной находилось больше половины пассажиров шлюпки. Еще одно обстоятельство подтверждает большое количество моих спутников. Вставая, я один или два раза ухватился за спасательный жилет соседа, стоявшего впереди. В то же время и точно так же человек, который находился у меня за спиной, хватался за мой спасательный жилет. Впрочем, вскоре эту практику пришлось прекратить из-за возражений тех, за кого хватались соседи.

Довольно рано я заметил вдали огни парохода; он находился впереди по левому борту. Мы, как я уже упоминал, старались держать курс на зеленые огни воображаемого корабля, который, как мы надеялись, шел нам на помощь. Позже оказалось, что зеленые ракеты выпускают со спасательной шлюпки под командованием Воксхолла. Помню, что вначале мы встревожились. У нас не было сигнальных ракет, и мы боялись, что встречный корабль не заметит нас и просто разрежет наше утлое суденышко. В конце концов мы заметили вдали огни парохода — как оказалось впоследствии, «Карпатии». Я испытал разочарование, потому что мне показалось, что корабль не спешит нам на помощь. Как нам объяснили позже, «Карпатия» специально замедлила ход, чтобы избежать столкновения с айсбергом, хотя до того шла к месту гибели «Титаника» на полной скорости. «Карпатия» остановилась, когда оттуда заметили огни с наших шлюпок (точнее, с тех, где имелись фонари и ракеты). Первой к «Карпатии» подошла шлюпка Воксхолла с зелеными огнями. Наконец рассвело, и все отчетливо разглядели по левому борту нашей перевернутой шлюпки пароход «Карпатия». Он остановился в четырех или пяти милях от нас. Другие шлюпки с «Титаника» двигались к нему. Мы очень удивились, заметив справа от себя четыре спасательные шлюпки с «Титаника». Мы не видели их, потому что на них не было огней. Судя по показаниям, которые я привожу в следующей главе, это были, соответственно, шлюпки под номерами 14, 10, 12 и 4.

Тем временем на море началось волнение, и, как я уже писал, волны перехлестывали днище нашей перевернутой шлюпки. Чтобы она не перевернулась, нам все время приходилось переходить с места на место. Как же мы обрадовались, когда на рассвете увидели «Карпатию»! Лайтоллер приложил свисток к холодным губам и несколько раз подул, привлекая к нам внимание больших спасательных шлюпок, которые находились в полумиле от нас. «Идите сюда и снимите нас!» — крикнул он. «Есть, сэр!» — послышался ответ. Две шлюпки отделились от остальных и направились к нам. Перед тем как они подошли, Лайтоллер приказал нам не толкаться и переходить в шлюпки по очереди, чтобы никто не упал. Когда очередь дошла до меня, я, не желая подвергать опасности остальных, чтобы нечаянно не столкнуть никого в воду, осторожно пошел вперед, вытянув руки, и перепрыгнул в спасательную шлюпку. Лайтоллер оставался на перевернутой шлюпке до последнего; он перенес в большую шлюпку неподвижное тело и уложил его рядом со мной. Какое-то время я растирал ему виски и запястья, но когда перевернул его, то увидел, что шея совершенно одеревенела, и понял, что наступило трупное окоченение и человек мертв. Судя по одежде, он был членом экипажа. Помню, что на нем были серые шерстяные носки. Волосы у него были темные. Наша спасательная шлюпка оказалась настолько переполнена, что, пока мы не подошли к «Карпатии», мне пришлось сидеть на трупе.

Мертвеца подняли на борт, а позже устроили морские похороны. Все мои старания выяснить, как его звали, оказались тщетными. Лайтоллер тоже не знал умершего, однако мы оба уверены, что это не старший радист Филлипс. В спасательной шлюпке, куда мы перешли, вместе с нами оказалось шестьдесят пять или семьдесят человек. Количество спасенных превышало вместимость шлюпки. Она низко осела в воде, а волнение усиливалось. Лайтоллер вновь взял командование на себя и перешел на корму. Я обрадовался, узнав сидевшего в середине шлюпки молодого Тейера. На носу возле нас сидела француженка; несмотря на то что страдала от морской болезни, она проявила храбрость и чуткость. Она любезно отдала запасной плед Баркуорту, сидевшему рядом со мной, а тот набросил его на своего соседа-кочегара и на меня. Плед нам очень помог; мы укрыли головы и немного согрелись. Какое-то время за нами шла еще одна шлюпка с «Титаника». Мой громоздкий спасательный жилет промок и только мешал; поэтому я снял его и выбросил за борт. К счастью, больше в нем не возникло необходимости. Теперь я жалею, что не сохранил его на память. Когда Лайтоллер засвистел и нам навстречу пошли лишь две спасательные шлюпки, некоторые из моих спутников сердились, потому что остальные не поспешили нам на помощь, хотя в них находилось мало людей. Но тот, кто был там за старшего — позже стало известно, что это пятый помощник Лоу, — приказал поднять парус и пошел к «Карпатии». По пути он подобрал тех, кто находился еще в одной шлюпке Энгельгардта, А; к тому времени она почти ушла под воду.

Благодаря моим изысканиям и показаниям, данным на следственном подкомитете сената, удалось установить номера шлюпок «Титаника», на которые нас после рассвета перевели с перевернутой шлюпки. Это были шлюпки № 12 и № 4. На первую из них перешли Лайтоллер, Баркуорт, Тейер-младший и я. Той шлюпкой командовал Фредерик Кленч, способный моряк, и его показания весьма любопытны: «Я оглянулся и заметил людей на плоту. Потом услышал два свистка. Я крикнул: „Есть, иду к вам!“ Подойдя ближе, мы увидели, что перед нами не совсем плот, а перевернутая шлюпка. На той шлюпке находились мистер Лайтоллер и, по-моему, радист. Мы перевели их к себе. Пришлось потесниться, чтобы всем хватило места. Все они стояли на днище, промокшие насквозь. Мистер Лайтоллер принял командование на себя. Затем мы двинулись к „Карпатии“. Нам пришлось пройти на веслах значительное расстояние до „Карпатии“, потому что впереди нас находились другие шлюпки, а мы вели на буксире еще одну шлюпку с людьми — помимо тех, кого мы взяли на борт. У нашей шлюпки и раньше была полная загрузка, но после того, как мы приняли дополнительных пассажиров, нас стало около семидесяти».

Это соответствует показаниям Лайтоллера по тому же вопросу. Он говорит: «Я насчитал шестьдесят пять человек, за исключением себя самого. Еще несколько человек лежали на дне шлюпки. По моим примерным подсчетам, в шлюпке оказалось около семидесяти пяти человек, что было опасно, и приходилось идти вперед со всей осторожностью».

Показания стюарда Каннингема подтверждают мои подсчеты относительно пройденного нами расстояния до «Карпатии». Он говорит, что «Карпатия» находилась на расстоянии «примерно четырех-пяти миль».

А вот что говорит еще один матрос, Сэмьюэл С. Хемминг, который находился в шлюпке № 4, где за старшего был рулевой Перкис: «Когда рассвело, мы услышали крики и увидели людей, которые, как нам показалось вначале, стояли на льдине примерно в полумиле от нас. Приблизившись к ним, мы увидели, что они стоят на днище перевернутой шлюпки. Две шлюпки подошли к ним и взяли людей на борт. Ни женщин, ни детей на перевернутой шлюпке не было, и я слышал, что один из находившихся там умер. На перевернутой шлюпке был второй помощник Лайтоллер. Он не сел в нашу шлюпку. Лишь четверо или пятеро сели в нашу шлюпку, а остальные попали во вторую».

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до «Карпатии». Вдоль ее бортов уже стояли другие спасательные шлюпки с «Титаника»; их пассажиров поднимали на борт парохода. В одной из шлюпок у левого борта я заметил своего хорошего знакомого, третьего помощника Х.Дж. Питмена, с которым я пересекал Атлантический океан на «Океанике». С «Карпатии» сбросили веревочные лестницы. Рядом со мной не было никого, кому требовалась моя помощь, поэтому я поднялся по лестнице. Желая испытать свои силы, я старался подниматься как можно быстрее и не почувствовал никакой усталости. Когда я очутился на «Карпатии», мне захотелось упасть на колени и целовать палубу в благодарность за спасение моей жизни. Я отправился в медпункт второго класса, где мне дали теплого бренди. Затем я поднялся на верхнюю палубу; в столовой мне оказали самый лучший прием. Ничто не могло превзойти доброты дам, которые всячески заботились о моем удобстве. Всю мою мокрую одежду, от пальто до ботинок, отправили вниз, на просушку. Оставшись таким образом без одежды, я лег в шезлонг в углу столовой справа от входа, завернувшись в пледы и одеяла, и стал ждать, когда мою одежду просушат.

Я очень благодарен нескольким добрым пассажирам с «Карпатии», которые помогли пополнить мой гардероб, но особенно Луису М. Огдену, родственнику и старому другу. Я также очень признателен миссис Огден и супругам Спедден, которые были на «Титанике», а также няне их мальчика. Они напоили меня горячим кофе с ликером, который помог мне согреться и избавил от озноба. Среди пассажиров «Карпатии», парохода, который шел в Средиземное море, я нашел некоторых друзей миссис Грейси и моих — мисс К. Стил, сестру Чарльза Стила из Нью-Йорка, Чарльза X. Маршалла с супругой и мисс Маршалл из Нью-Йорка. Перейдя на левый борт, я жадно смотрел вниз и узнавал лица многих спасенных. Среди прочих я видел друзей и знакомых, которым я махал рукой. Шлюпка № 12 добралась до «Карпатии» последней, и ее пассажиров подняли на борт около 8:30 утра.

Глава 6

Левый борт: вначале женщины и дети

Предыдущие главы, в которых я рассказываю о том, что пережил сам на борту «Титаника» и позже, вплоть до спасения от смерти в ледяных водах Северной Атлантики, были написаны несколько месяцев назад. После того я прочел напечатанные отчеты с выводами, сделанными Американским и Британским следственными комитетами, где приводятся многочисленные показания очевидцев, которые я внимательно изучил.

Официальные источники информации добавили много фактов к тому, что мне уже было известно о гибели «Титаника». В известной степени они подтверждают мой рассказ, который в основном был написан еще до нашего прибытия в Нью-Йорк на пароходе «Карпатия» в условиях, о которых я расскажу в следующих главах.

В тот же период, благодаря переписке с другими выжившими и чтению всех доступных печатных материалов, опубликованных в виде книг, а также журнальных и газетных статей, я еще глубже ознакомился с обстоятельствами крупнейшей катастрофы на море, которая взволновала нашу страну больше, чем любое другое отдельное событие на протяжении жизни целого поколения.

Предлагаю принять за норму подвергнутые тщательному и беспристрастному анализу показания, данные свидетелями на заседаниях следственных комитетов, и сверять с ними подлинность и достоверность всех историй, изложенных в книге. Вот почему в дальнейшем я не упоминаю рассказы о катастрофе — интервью и частные воспоминания, которые невозможно подтвердить. При обсуждении того, что представляет исторический интерес или ярко демонстрирует поведение отдельных людей, я постараюсь рассмотреть вопросы со всех сторон, чтобы читатели могли сформировать собственное мнение, ознакомившись с зачастую противоречащими друг другу точками зрения. В связи с данными расхождениями, если возникают сомнения в связи с источниками тех или иных сведений, в том числе с известными людьми, прошу воздержаться от их порицания, пусть даже и после моих беспристрастных ссылок на их слова.

Я неоднократно упоминал о том, что в моем присутствии на левом борту огромного парохода соблюдалось правило «Вначале женщины и дети». Ни один мужчина из тех, кто находился там и простился с женой, матерью или сестрой, не выжил.

Я, как мог, старался за отведенное мне ограниченное время изучить все вышеупомянутые источники информации, потому что мне хотелось составить по возможности полный список тех моих товарищей, которые с первой до последней минуты находились на левом борту корабля и помогали поддерживать порядок и дисциплину. Они подбадривали своих жен, матерей и детей до тех пор, пока все шлюпки не отошли от «Титаника». После того как «Титаник» ушел под воду, все они затонули вместе с кораблем.

Ниже привожу историю всех спасательных шлюпок, которые спускали на воду как по правому, так и по левому борту. По возможности я называю имена людей, которые находились в каждой шлюпке. Среди них пассажиры, члены экипажа и те, кого подобрали в воде. Кроме того, я упоминаю нескольких безбилетных пассажиров, ранее прятавшихся под сиденьями шлюпок, а также тех, кто прыгал с палубы в уже спускаемые шлюпки, причиняя травмы тем, кто уже сидел в них, и угрожая жизни женщин и детей. Одновременно я стараюсь описать подробности посадки людей в каждую шлюпку и спуска ее на воду. Кроме того, упоминаю о событиях, происходивших до и во время перехода пассажиров на пароход «Карпатия», пришедший нам на помощь.

Общую картину поведения пассажиров и членов экипажа на левом борту корабля можно извлечь из взвешенных показаний блестящего офицера Чарльза Герберта Лайтоллера, данных им на заседании следственного подкомитета сената Соединенных Штатов (Ам., с. 88).

«Сенатор Смит: Судя по тому, что вы сказали, вы проводили посадку в шлюпки всецело в интересах пассажиров — в первую очередь женщин и детей?

Лайтоллер: Да, сэр.

Сенатор Смит: Почему вы так поступили? По приказу капитана или в соответствии с морским законом?

Лайтоллер: В соответствии с законом человечности».

Кроме того, привожу его показания на заседании следственного комитета Великобритании (Бр., с. 71):

«Я спросил капитана на шлюпочной палубе: „Сажать ли мне в шлюпки женщин и детей?“ Капитан ответил: „Да, и спускайте шлюпки на воду“. Я выполнял его приказы; речь идет о левом борте корабля. Я командовал только по левому борту. Все шлюпки с нашей стороны были спущены на воду, кроме последней, которая находилась на крыше офицерских кают. Это была складная шлюпка — шлюпка Энгельгардта А. У нас не было времени не только спустить ее, но даже раскрыть».

И далее: «Трудностей при посадке в шлюпки не возникало. Все держались спокойно и охотно помогали. Никто не толкался и не толпился. Никто из мужчин не пытался оттеснить женщин и детей или применить силу. Они не могли бы стоять тише, даже если бы находились в церкви».

Относительно последних шлюпок, которые отошли от корабля (Бр., с. 83):

«Когда мы спускали женщин, рядом со мной находились несколько американцев; они оказывали мне всяческую помощь.

Вода дошла уже до „вороньего гнезда“ на фок-мачте, когда мостик погрузился под воду. Люди, остававшиеся на корабле, на той его части, которая не ушла под воду, никак не проявляли страха и волнения. Я не слышал криков и плача.

После того как я и другие усадили женщин в шлюпки, на палубе со стороны левого борта не осталось ни одной женщины».

А вот мои показания по тому же вопросу, данные на заседании следственного подкомитета сената Соединенных Штатов (Ам., с. 992): «Хочу сказать, что в то время, когда находился в носовой части корабля по левому борту, я был свидетелем проявлений крайнего героизма со стороны всех мужчин и женщин. Не было ни одного мужчины, который просил бы пустить его в шлюпку, за единственным исключением, о котором я уже упоминал (я ссылался на просьбу полковника Астора сесть в шлюпку вместе с женой (Ам., с. 991)). Ни одна женщина не плакала и не ломала руки, и посадка в шлюпки проходила очень спокойно и организованно. Лайтоллер превосходно руководил экипажем, а члены экипажа исполняли свой долг. Мне показалось, что при спуске на воду некоторых шлюпок возникли небольшие трудности. Не знаю, почему так получилось. Помню, что пришлось напрячь все силы, чтобы перевалить их через планшир. Я описываю общую картину, когда говорю о том, что трудно было перемещать шлюпки к краю палубы и подвешивать на освободившиеся шлюпбалки (например, так обстояло дело со шлюпкой Энгельгардта под буквой D). Вначале члены экипажа не отнеслись всерьез к моему предложению помощи, но они очень обрадовались моей помощи позже. Я старался помогать при любой возможности».

Наши показания подтверждаются другими, что отражено в подробной истории всех шлюпок, спущенных на воду по левому борту корабля.

Шлюпка № 6[13]

Пассажиров-мужчин нет.

Пассажирки: мисс Бауэрман, миссис Дж. Дж. Браун, миссис Канди, миссис Кавендиш и ее горничная (мисс Барбер), миссис Мейер, мисс Нортон, миссис Ротшильд, миссис Л.П. Смит, миссис Стоун и ее горничная (мисс Икард).

Из-за нехватки гребцов в шлюпку сел майор А.Г. Пьючен.

Попрощались с женами и затонули вместе с кораблем: Кавендиш, Мейер, Ротшильд и Л.П. Смит.

Экипаж: Хитченс, рулевой (старший). Матрос Флит. Один кочегар, переведенный с шлюпки № 16 в качестве гребца. Мальчик со сломанной рукой, которого посадили в шлюпку по приказу капитана Смита.

Всего 28 человек (Бр.).

События

Показания Лайтоллера (Ам., с. 79):

«Я звал матросов. Один матрос выпрыгнул из шлюпки и начал спускаться. Шлюпку спустили наполовину, когда какая-то женщина крикнула, что в ней всего один мужчина. Со мной осталось всего два матроса, без которых я не мог обойтись. Я оказался в довольно трудном положении и не знал, что делать, когда ко мне обратился какой-то пассажир: „Если вы не против, я пойду“. Это был пассажир первого класса майор Пьючен из Торонто. Я спросил: „Вы моряк?“ — и он ответил: „Я яхтсмен“. Я сказал: „Если сумеете прыгнуть в шлюпку, можете спускаться“. Попасть в шлюпку было непросто; нужно было прыгать вдоль борта корабля, а шлюпка уже спустилась на восемь футов ниже. К тому же прыгать предстояло в темноте. Он доказал, что он моряк, прыгнув в шлюпку».

Ф. Флит, матрос (Ам., с. 363, и Бр.):

«По словам свидетеля, в шлюпке находилось 23 женщины, майор Пьючен, матрос Хитченс и он. Покидая палубу, он слышал, как мистер Лайтоллер кричит: „Есть еще женщины?“ После того как шлюпка № 6 и еще одна подошли к „Карпатии“, их пустили по течению».

Майор Артур Годфри Пьючен, промышленник-химик из Торонто (Канада), майор основного резервного полка Торонто, дал следующие показания (Ам., с. 334):

«Я стоял на шлюпочной палубе по левому борту, рядом со вторым помощником и капитаном. Один из них сказал: „Нужно убрать из шлюпок мачты и паруса; вы должны нам помочь“. Я быстро приступил к делу и обрезал ножом найтовы, которыми крепились мачта и парус; я убрал мачту из шлюпки. На посадку пропускали только женщин; мужчинам велели отойти. Таков был приказ, и второй помощник следил за его неукоснительным соблюдением. Он не пускал в шлюпку мужчин, за исключением матросов, которые должны были управлять шлюпкой. Я не видел, чтобы хотя бы один пассажир-мужчина сел или попытался сесть в шлюпку. Я никогда не видел такого идеального порядка. Дисциплина была образцовой. Я не видел, чтобы хотя бы один мужчина проявил трусость.

Когда я только поднялся на верхнюю палубу, там находилось около ста кочегаров с непромокаемыми сумками; казалось, они заполнили всю палубу перед шлюпками. Один из офицеров, не знаю, кто именно, очень сильный человек, вышел вперед и вытеснил всю толпу с палубы, как стадо овец. Никто не сопротивлялся. Тот офицер вызвал мое восхищение. Позже в шлюпке насчитали двадцать женщин, одного рулевого, одного матроса и одного безбилетного пассажира. Затем приказали сесть мне.

Я прошел на корму и спросил у старшины-рулевого: „Что мне нужно делать?“ — „Заткните сливное отверстие на дне“, — ответил он. Я стал искать пробку. В кормовой части сидели дамы; под сиденьями было темно, и я ничего не видел. Пошарив вслепую, я предложил рулевому самому поискать пробку, а я бы заменил его. Я сказал: „Лучше вы найдите пробку, а я подниму скобы“, то есть освобожу гаки блоков. Он быстро нашел пробку, закрыл сливное отверстие и вернулся помочь мне, сказав: „Скорее!“ Потом добавил: „Эта посудина пойдет ко дну“. Я подумал, что он имел в виду нашу шлюпку и предупреждал, что она утонет, но он говорил о корабле и хотел как можно скорее отойти от него. Он правил шлюпкой, а мне велел идти на нос и грести. Я сел у левого борта и взялся за весло. Старшина велел нам грести изо всех сил, чтобы нас не утянуло на дно. Когда мы немного отошли от корабля, из-под сиденья выполз один безбилетник, итальянец. У него было сломано запястье, и он не мог грести. Мы не заметили его, так как он прятался.

Ближе к утру нас ненадолго, на пятнадцать минут, взяла на буксир другая шлюпка (№ 16). Мы сказали тем, кто сидел во второй шлюпке: „Раз вас так много, дайте нам одного мужчину“. К нам пересел один кочегар; он помогал грести по правому борту. Женщины тоже гребли, не уступая мужчинам[14].

Мы подошли к „Карпатии“ с наветренной стороны. Когда все поднялись на борт, я посмотрел на часы; было начало девятого».

А вот что вспоминает миссис Канди.

В последний раз она видела мистера Кента на трапе между палубами А и В. У него находилась миниатюра слоновой кости с портретом ее матери и прочие ценности, которые позже нашли при нем, когда тело доставили в Галифакс. Ей показалось, что ему не хотелось брать к себе на сохранение ее ценные вещи; похоже, он испытывал дурное предчувствие относительно своей судьбы.

Она была свидетельницей того же происшествия, что и майор ГСьючен, когда на палубу поднялась группа кочегаров и офицер приказал им вернуться вниз. Она хвалит кочегаров за то, что они подчинились, как солдаты, без ропота и возражений, хотя кочегары лучше, чем кто-либо другой на корабле, понимали, что их ждет верная смерть. Когда кочегары поднялись на шлюпочную палубу, шлюпки еще не начали спускать и они могли бы, так сказать, взять их штурмом.

Ее стюард также проявил храбрость. После того как он завязал на ней спасательный жилет и запер ее каюту в виде предосторожности против мародеров, что, как она считает, происходило на всей палубе, она сказала этому смелому человеку: «Пора вам позаботиться о себе», на что стюард ответил: «О, мадам, для этого еще будет много времени». Он погиб.

Когда миссис Канди садилась в шлюпку № 6, было темно; она не видела, куда ступить. Споткнувшись о весла, лежавшие продольно на дне шлюпки, она вывихнула лодыжку.

Перед тем как шлюпку спустили на воду, мужской голос крикнул: «Капитан, у нас нет матросов». Капитан Смит схватил за плечо какого-то мальчика и сказал: «Вот вам один». Мальчик сел в шлюпку по приказу капитана, но потом оказалось, что он не может грести. Она не думает, что он был итальянцем.

По ее впечатлению, в воде находились другие шлюпки, спущенные раньше. Миссис Канди села рядом с француженкой лет пятидесяти, которая постоянно звала сына. После прибытия на «Карпатию» у француженки началась истерика.

Вопреки словам Хитченса, миссис Канди утверждает, что пассажирки шлюпки не кричали и не плакали, даже когда шлюпка во время спуска несколько раз зависала под опасным углом — иногда выше задирался нос, а иногда корма. Спуск шел рывками. Она сама принялась отдавать распоряжения матросам, которые спускали шлюпку, иначе они бы перевернулись.

Молодой итальянец, который находился в шлюпке, не был безбилетником; его посадили в шлюпку по приказу капитана, как уже было сказано. И он не отказывался грести, а просто не мог, потому что у него была сломана рука.

Еще одна пассажирка, миссис Дж. Дж. (Молли) Браун из Денвера (Колорадо) любезно позволила мне опубликовать ее рассказ о шлюпке № 6, написанный настолько ярко, что я бы с удовольствием процитировал его целиком, если бы позволило место.

Рассказывая о людях, с которыми разговаривала вечером в воскресенье, она вспоминает свою знакомую миссис Бакнелл, необычайно умную и опытную путешественницу, чей муж основал Университет Бакнелла в Филадельфии; кроме того, она беседовала еще с одним жителем того же города, доктором Брю, который проводил много научных исследований. Во время беседы миссис Бакнелл повторила свои слова, произнесенные еще на посыльном судне в Шербуре, которое доставило их на «Титаник». Тогда она говорила, что боится садиться на корабль, потому что у нее дурное предчувствие: ей кажется, что с кораблем что-то случится. Миссис Браун посмеялась над ее страхами. Вскоре они встретились на корабле.

Вместо того чтобы ложиться спать, миссис Браун увлеченно читала, пока не упала на пол от сильного толчка. Встав, она вышла посмотреть, обо что ударился пароход, но решила, что не случилось ничего серьезного, хотя и поняла, что двигатели сразу после удара прекратили работу и корабль остановился. Она взяла книгу и снова стала читать. Наконец она увидела, как колышутся занавески, однако никого не разглядела. Она снова выглянула из каюты и увидела мужчину с бледным лицом и вытаращенными глазами. Задыхаясь, он шепотом велел ей: «Берите спасательный жилет». Мужчина был закупщиком для сети универсальных магазинов «Гимбель бразерз» в Париже и Нью-Йорке.

Миссис Браун надела спасательный жилет поверх меховой шубы и поспешно поднялась на палубу А, где увидела других пассажиров в спасательных жилетах. К ней подошла миссис Бакнелл и прошептала: «Говорила же я — что-то случится!» Она увидела, что шлюпки сняли со шлюпбалок; на палубе была вода. Снизу поднялась мадам де Вильерс в ночной сорочке и домашних тапочках, без чулок. Сверху на ней была длинная шерстяная мотоциклетная куртка. Дотронувшись до плеча миссис Браун, она испуганно сказала, что сходит вниз за деньгами и ценными вещами. После долгих убеждений миссис Браун удалось уговорить ее не делать этого, а сесть в шлюпку. Мадам де Вильерс долго колебалась, но в конце концов ее уговорили сесть в шлюпку. Миссис Браун отошла в сторону; ей хотелось посмотреть, что делается в других местах. Вдруг она увидела тень, а через несколько секунд кто-то схватил ее со словами: «Вы тоже садитесь!» Ее бросили в спускаемую шлюпку с высоты в четыре фута, а то и больше. Управлял шлюпкой всего один мужчина. Когда шлюпку рывками спускали вниз по команде стоявшего наверху офицера, она увидела, как мощная струя воды хлещет из выпускного отверстия на уровне палубы D; вода могла затопить их шлюпку. Она поспешно схватила весло и оттолкнула шлюпку от борта корабля.

Когда они коснулись воды, море было гладким, как стекло. Миссис Браун подняла голову и увидела над собой доброе лицо ее любимого капитана Смита, с которым она прежде дважды пересекала океан. Всего за три месяца до катастрофы они совершили плавание на «Олимпике». Капитан Смит смотрел вниз на сидящих в шлюпке, словно заботливый отец. Он велел им грести на свет, который виднелся вдали, — все шлюпки должны были держаться вместе.

Миссис Браун решила, что придется сесть на весла, так как мужчин в шлюпке было мало. Она вставила свое весло в уключину и попросила одну молодую женщину, сидевшую рядом, подержать его, пока она закрепит другое весло. К удивлению миссис Браун, молодая дама (судя по всему, ею оказалась мисс Нортон, о которой вспоминали многие) немедленно начала грести, как рабыня на галерах, считая гребки. Вместе им удалось отвести шлюпку дальше от парохода.

К тому времени палубы Е и С уже полностью скрылись под водой. Дамы, у которых на обреченном корабле оставались мужья, сыновья или отцы, положили голову на плечи соседок и плакали. Миссис Браун не сводила взгляда с быстро исчезающего корабля. Вдруг в воде образовался как будто разлом, море разошлось, и поверхность вспенилась, словно из глубины поднялись гигантские руки; они схватили корабль и утянули его на дно. Не было слышно ни звука.

Затем миссис Браун рассказывает о поведении рулевого шлюпки; ее рассказ я привожу отдельно, ниже, под соответствующим заголовком. Отмечу, что ее слова подтверждаются показаниями всех остальных пассажиров шлюпки.

С рассветом их глазам предстало ужасное зрелище. Их окружало ледяное поле, на котором, словно точки на карте, высились бесчисленные ледяные пирамиды. Примерно через полчаса взошло солнце, похожее на шар из расплавленного свинца. Рука природы нарисовала картину, чье воздействие находилось за пределами человеческого познания. Прежде гладкое море стало неспокойным. Из-за зыби их продвижение замедлилось. Пассажиры шлюпки № 6 издали видели, как другие спасательные шлюпки поднимают на борт «Карпатии». К тому времени, как они подошли к «Карпатии», поднялись волны. Так как шлюпка № 6 шла последней, ей трудно было приблизиться к кораблю. Они сделали три или четыре безуспешные попытки приблизиться, каждый раз их ударяло о корпус судна и отбрасывало прочь, как резиновый мяч. Затем им сбросили канат, расщепленный внизу, и они соорудили подобие веревочной лестницы. Они хватались за канат, и их по очереди поднимали наверх, где уже ждали более десятка матросов и офицеров, а также врачи. С ними обращались с такой нежностью, словно они были детьми.

Поведение Хитченса

Майор Пьючен продолжает (Ам., с. 334):

«Послышался какой-то сигнал, вроде свистка, которым нам приказывали вернуться к кораблю. Рулевой велел сушить весла. Мы все думали, что вернемся к кораблю, но рулевой сказал: „Нет, мы не вернемся к кораблю; сейчас мы спасаем свою жизнь, а не их“. Все женщины воспротивились таким словам. Я попросил его пересесть на весла, а руль отдать кому-нибудь из женщин, так как ночь была идеально спокойной и особых навыков не требовалось. Он отказался и заявил мне, что он командует этой шлюпкой, а мое дело — грести.

Ему показалось, что он увидел свет. Мне приходилось много заниматься парусным спортом. Шесть лет я владел яхтой. Я видел отблеск. Он решил, что там был какой-то корабль или, может быть, буй. Он окликнул сидевших в другой шлюпке и спросил, не знают ли они, нет ли поблизости буев. Его вопрос показался мне совершенно нелепым.

Послышались как будто глухие удары — первый, второй, третий… Затем на корабле погасли огни. Вскоре до нас донеслись ужасные крики, призывы о помощи, стоны и хрипы. Крики действовали на всех женщин в шлюпке; ведь там, в воде, находились их мужья. Это продолжалось некоторое время, но постепенно крики стихали. Слышать их было невыносимо. Когда корабль затонул, мы отошли от него примерно на пять восьмых мили. Нас было всего два гребца на очень тяжелой шлюпке с множеством людей, и я не думаю, что мы прошли большое расстояние. Некоторые женщины в шлюпке требовали у рулевого развернуться назад. Он ответил, что возвращаться бесполезно, что „там мы найдем лишь окоченевшие трупы“. Женщины отнеслись к его словам с большим возмущением».

Матрос Флит (Ам., с. 363):

«Все женщины просили нас вернуться к тому месту, где затонул „Титаник“, но старшина, сидевший на руле, не позволил. Его умоляли, но он ничего не желал слышать».

Миссис Канди продолжает:

«Хитченс струсил; от страха он словно тронулся рассудком. После того как нас спустили на воду, он принялся внушать нам, будто капитан приказал: „Держитесь неподалеку“ — и высказывался за возвращение, пока пассажиры не напомнили ему, что последний приказ капитана звучал так: „Держитесь вместе и отходите дальше от корабля“. Я сама слышала, как капитан отдал такой приказ.

После того Хитченс постоянно торопил нас, тех, кто сидел на веслах; он повторял: если мы не будем двигаться быстрее, всех нас утянет за собой под воду тонущий корабль. Он повторял одно и то же, пока мы гребли из последних сил.

После того как „Титаник“ затонул, начался спор, следует ли нам вернуться. Хитченс сказал: если мы вернемся к месту крушения, нашу шлюпку сразу же затопит из-за того, что у нас не хватает весел.

Потом, после того, как затонул „Титаник“, Хитченс часто напоминал нам, что мы находимся в нескольких сотнях миль от суши, без воды, без еды, без защиты от холода, а если начнется шторм, мы окажемся беспомощны. Поэтому мы утонем или умрем голодной смертью. Он утверждал, будто мы даже не знаем, в каком направлении грести. Я сделала ему замечание, указав на Полярную звезду прямо над нашим носом.

Когда наша шлюпка подошла к шлюпке № 16, Хитченс сразу приказал пришвартоваться к ней. Сам он бросил руль и устроился отдохнуть. Когда впереди показалась „Карпатия“, он приказал нам положить шлюпку в дрейф. Обращаясь к пассажирам в обеих шлюпках, я сказала: „Там, где те огни, наше спасение; разве не следует плыть к ним?“ В ответ послышался одобрительный гул, и все сразу схватились за весла.

Хитченса просили помочь грести, так как женщины устали. Его дразнили и провоцировали, пытаясь заставить работать. Кто-то предложил, чтобы он передал руль раненому мальчику, но Хитченс отказался. Он неизменно отказывался от тяжелой работы. Одной даме он ответил так грубо, что какой-то матрос не выдержал и крикнул: „Ты обращаешься к даме!“ — на что он ответил: „Я знаю, к кому я обращаюсь, и я старший на этой шлюпке!“

Когда его спросили, подойдет ли „Карпатия“ и возьмет ли нас на борт, он ответил: „Нет, они не поднимут нас на борт; они поднимут трупы“. Слова эти, обращенные к вдовам и матерям погибших мужчин, отличались ненужной жестокостью.

Когда мы приблизились к „Карпатии“, он отказался подойти к кораблю с той стороны, где было меньше волн, потому что для этого требовалось дольше находиться в открытом море. Поэтому нам пришлось подниматься на борт в трудных условиях».

В своем письме миссис Браун вспоминает след

ующее о поведении рулевого, которого назначили старшим в той шлюпке, где находилась она:

«Старшина Хитченс управлял рулем и, будучи гораздо выше и крепче нас, дрожал как осиновый лист. Когда шлюпка отошла от корабля, он начал испуганным голосом предупреждать пассажиров о том, что их ждет, ведь корабль такой большой, что, уходя под воду, он утянет за собой все на много миль вокруг. И если они даже избегнут такой участи, скоро взорвутся паровые котлы, вспорют морское дно, расколются айсберги и все утонут. Они так или иначе обречены. Он рассуждал об их страшной участи, вспоминая происшествие с пароходом „Нью-Йорк“, когда „Титаник“ выходил из дока в Саутгемптоне.

После того как корабль затонул, а мы избежали бедствий, которые предсказывал испуганный рулевой, его попросили вернуться на место гибели „Титаника“ и подобрать тех, кто очутился в воде. И снова пассажирам шлюпки был сделан выговор; Хитченс уверял, что тонущие будут хвататься за борта шлюпки и потопят ее. Не слушая мольбы, он приказал грести к слабо мерцавшему на горизонте свету. Через три часа свет потускнел, а затем совершенно исчез. Потом рулевой, который стоял на возвышении на корме и непрерывно дрожал, с видом проповедника, размахивая руками, снова начал делиться с пассажирками своими дурными предчувствиями. Он уверял женщин, что им предстоит много дней дрейфовать в ледяной пустыне. И он все время напоминал, что они окружены айсбергами, показал на ледяную пирамиду, которая возвышалась вдали, — высота ее достигала примерно семидесяти футов. Он говорил, что в шлюпке нет ни питьевой воды, ни галет, ни компаса, ни карты. Никто ему не отвечал. Казалось, все лишились дара речи. Одна из дам достала серебряную фляжку с бренди. Когда она подняла ее, блеснуло серебро, и Хитченс, привлеченный блеском, попросил отдать фляжку ему, уверяя, что он замерз. Она отказалась дать ему бренди, но сняла свой плед и набросила ему на плечи, а другая дама обернула вторым одеялом его талию и ноги, и он устроился „так уютно, как жучок на лугу“.

Затем рулевого попросили подменить кого-нибудь из женщин, которые надрывались на веслах, ведь рулем управлять легче. Он наотрез отказался и огрызнулся, крикнув: „Эй, вы, по правому борту! Ваше весло входит в воду не под тем углом!“ Никто не отвечал на его крики; мы продолжали грести, сами не понимая, куда мы движемся. Вскоре он возвысил голос и крикнул, обращаясь к соседней шлюпке, чтобы они подошли ближе; он велел одной из дам достать фонарь и посигналить другим шлюпкам. После того как другие шлюпки направились к нам, он приказал гребцам положить весла. Некоторое время спустя, после очередных криков, к нам подошла другая шлюпка, и мы пришвартовались к ней. На корме той шлюпки стоял мужчина в белой пижаме; посреди ледяной пустыни он напоминал снеговика. У него стучали зубы, и казалось, он одеревенел. Увидев, в каком он положении, я посоветовала ему грести, чтобы восстановить кровообращение. Однако предложение было встречено громким протестом рулевого. После того как я и мои спутницы, сидевшие на веслах, перестали грести, они сразу ощутили порывы ветра от ледяных полей и потребовали, чтобы им позволили грести дальше, чтобы согреться.

В нашу шлюпку перешел окоченевший кочегар, черный, покрытый копотью. Так как он был одет в тонкую фуфайку, миссис Браун взяла большую соболью накидку, которую захватила с собой в шлюпку, и закутала ему ноги, завязав хвосты вокруг лодыжек. Затем она протянула кочегару весло, а мужчине в белой пижаме велела рубить швартовы. Хитченс взвыл. Он попытался этому помешать, но миссис Браун сказала: пусть только попробует, его сразу сбросят за борт. Кто-то положил руку ей на плечо, показывая поддержку, но она понимала, что сталкивать Хитченса нет необходимости. Стоило ей лишь сделать шаг в сторону рулевого, как он сам упал бы в море. Его буквально парализовало от страха. К тому времени он довел себя до полного отчаяния, боясь, что из-за любого толчка вылетит пробка из сливного отверстия на дне шлюпки. Позже он снова стал грубить, и обернутый в меха кочегар-кокни (такой выговор, как у него, можно услышать в Хеймаркете) крикнул: „Эй, ты что, не понимаешь, что говоришь с леди?“ На какое-то время Хитченс затих, и мы возобновили греблю. На помощь пришли еще две дамы.

Пока мы оглядывались по сторонам и ждали, послышался красивый, певучий голос молодой англичанки, сидевшей на веслах (мисс Нортон). Она воскликнула: „Там свет!“ — „Это падающая звезда“, — ответил наш пессимист-рулевой. Но свет становился ярче, и скоро даже рулевой убедился в том, что перед нами корабль. Мы гребли и гребли, а расстояние до корабля как будто не сокращалось. Мы видели, что корабль стоит на якоре. Не раз приходилось напоминать: что бы ни говорил наш рулевой, мы будем грести к кораблю. Молодая англичанка с берегов Темзы приступила к работе, сопровождая греблю бодрыми словами, обращенными к обессиленным обитательницам шлюпки».

Миссис Браун добивает рулевого последними словами о нем. Войдя в столовую на «Карпатии», она увидела в углу Хитченса — храбреца и героя! Вокруг него толпились люди, а он, бурно жестикулируя, пытался произвести на них впечатление, рассказывая о том, как трудно ему было поддерживать дисциплину среди обитателей шлюпки. Заметив неподалеку миссис Браун и других пассажирок, он, не дожидаясь их приближения, поспешно ретировался.

Р. Хитченс, рулевой (Ам., с. 451; Бр.) так объясняет свое поведение:

«Второй помощник, мистер Лайтоллер, поручил мне быть старшим на шлюпке № 6. Мы спустились на воду. Я сказал сидевшим в шлюпке, что кому-то придется грести. Не было смысла оставаться рядом с кораблем, который постепенно погружался носом в воду. Мы находились в опасном месте, и я велел дамам налечь на весла. „Все должны сделать все от них зависящее“. Взяв весло у одной молодой дамы, я поручил ей руль. Шлюпка сразу же начала рыскать, и пассажирки очень испугались; поэтому я снова взялся за руль, а даме вернул весло. Дама, о которой я говорю, миссис Мейер, была очень раздосадована, злилась на меня, и я заговорил с ней довольно прямо. Она обвиняла меня в том, что я завернулся в одеяла, употребляю крепкие выражения и выпил весь виски, что я отрицаю, сэр. Я стоял на корме, открытый всем ветрам, всю ночь управлял шлюпкой и очень замерз. Я предпочел бы грести, а не управлять рулем, но я не нашел ни одного человека, способного меня заменить, и поэтому подумал: поскольку меня поставили за старшего, лучше всего управлять шлюпкой самому, особенно после того, как дамы стали очень раздражительными.

Я не помню, чтобы женщины просили меня вернуться к „Титанику“. Я не отдал приказа возвращаться к месту гибели „Титаника“, потому что шлюпку со всеми ее обитателями утянуло бы в воронку, под воду. Я не знал, куда именно следует возвращаться. Я брал пример с остальных шлюпок. Мы ориентировались на огни друг друга. После того как огни на корабле исчезли и погасли, мы услышали крики отчаяния — крики и стоны продолжались две или три минуты. Мы приблизились к другой шлюпке; ею командовал корабельный старшина. Это была шлюпка № 16. В моей шлюпке находилось 38 женщин. Я сосчитал их, сэр. Кроме того, матрос Флит, майор-канадец, который давал показания вчера, я и мальчик-итальянец.

Мы подошли к „Карпатии“, и я позаботился о том, чтобы все дамы и остальные благополучно поднялись на „Карпатию“. Убедившись, что все они очутились на борту, я покинул шлюпку последним».

Шлюпка № 8[15]

Пассажиров-мужчин не было.

Пассажирки: миссис Бакнелл и ее горничная (Альбина Баццани); мисс Черри, миссис Кеньон, мисс Лидер, миссис Пирс, миссис Пенаско и ее горничная (мадемуазель Оливия); графиня Ротес и ее горничная (мисс Мэлоуни); миссис Свифт, миссис Тоссиг, мисс Тоссиг, миссис Уайт и ее горничная (Амелия Бессетти); миссис Уик, мисс Уик, мисс Янг и горничная миссис Штраус (Эллен Берд).

Женщин: 24.

Попрощались с женами и утонули с кораблем: Кеньон, Пирс, Пенаско, Тоссиг и Уик.

Экипаж: матрос Т. Джонс, стюарды Кроуфорд и Харт, а также кок.

Всего 28 человек.

События

Т. Джонс, матрос (Ам., с. 570):

«Капитан спросил, закрыто ли сливное отверстие на дне шлюпки, и я ответил: „Так точно, сэр“. — „Хорошо, — сказал он, — есть еще дамы?“ Он дважды громко повторил вопрос: „Есть еще дамы?“

Я хотел взять фонарь, но не смог до него дотянуться; поэтому какое-то время стоял в стороне. Я хотел вернуться на корабль, но дамы были напуганы. Всего я насчитал тридцать пять дам и трех стюардов, Кроуфорда, Харта и еще одного. Мужчин, которые просили бы пустить их в шлюпку, не было. Когда мы спускались на воду, я не видел на палубах детей, да и женщин было очень мало. Помню одну старую леди и старого джентльмена, ее мужа. Она хотела, чтобы он сел в шлюпку вместе с ней, но он попятился. Она ничего не сказала; если бы даже и сказала, мы не услышали бы, потому что выходил пар, производя сильный шум»[16].

Сенатор Ньюленде: Вы можете назвать имена пассажиров на той шлюпке?

Свидетель: Помню одну даму — она много говорила, и я приставил ее управлять рулем.

Сенатор Ньюленде: Как ее звали?

Свидетель: Леди Ротес; она была, кажется, графиней.

А. Кроуфорд, стюард (Ам., с. 111, 827, 842):

«После столкновения я вышел на палубу и увидел айсберг, огромную черную гору. Он был гораздо выше палубы В и проплывал по правому борту. Мы вошли в шлюпку № 8, чтобы помогать усаживать туда женщин. На воду шлюпку спускали капитан Смит и стюард. Капитан Смит велел мне сесть в шлюпку. Он приказал нам грести на свет ближайшего корабля, высадить пассажиров и вернуться к „Титанику“. Графиня Ротес всю ночь стояла у руля. Примерно в десяти милях от нас, не дальше, мы видели два огня — неподвижных мачтовых огня. Все их видели — все дамы в шлюпке. Они спрашивали, приближаемся ли мы к пароходу, но нам казалось, что мы совсем не движемся вперед. Перед самым рассветом мы увидели другой пароход, который двигался нам навстречу; это оказалась „Карпатия“. Мы развернулись и пошли в обратную сторону. Мы оказались дальше всего от парохода. Уверен, там был пароход, потому что на парусниках нет двух мачтовых огней».

Миссис Дж. Стюарт Уайт (Ам., с. 1008):

«Сенатор Смит: Вы хотите что-нибудь рассказать о дисциплине и поведении офицеров и членов экипажа после столкновения?

Миссис Уайт: Не успели мы отойти от корабля, как стюарды достали сигареты и закурили их. Нашли время! Вот что я видела. Все эти мужчины сели в шлюпку под предлогом того, что будут грести. Мужчина, сидевший рядом со мной, взял весло и принялся беспорядочно им размахивать. Я посоветовала для начала вставить весло в уключину. Он удивился: „Надо вставить его в то отверстие?“ Я сказала: „Конечной Он признался: „Я раньше никогда не держал в руке весла“. Я заговорила с другим мужчиной, и он сказал: „Я никогда в жизни не брал в руки весла, но думаю, что смогу грести“. Такими были те, с кем нам пришлось выйти в море в ту ночь, — а самые замечательные люди, которые были бы для нас прекрасной защитой, остались на борту! В моей шлюпке было двадцать две женщины и четверо мужчин. Ни один из мужчин не знал, как управлять шлюпкой, кроме одного, который сидел на корме и отдавал приказы. Офицер, который посадил нас в шлюпку, велел двигаться к огням напротив, где, судя по всему, находился пароход. Он велел старшине высадить там пассажиров и как можно скорее возвращаться. Все видели тот свет в отдалении. Я видела его отчетливо. Он был милях в десяти. Мы гребли изо всех сил, но не приближались к нему. Поняв, что попасть туда не сможем, мы решили вернуться и попробовать помочь остальным. В нашей шлюпке сидело всего двадцать две женщины. Мы развернулись, пошли назад и долго кружили в темноте. Мы не могли найти другие шлюпки, только слышали их. Единственное, что освещало нам путь, был мой электрический фонарь. У меня была батарея с лампой. Фонарь, который хранился в шлюпке, оказался совершенно бесполезным. На корабле мы не заметили никакой паники. Казалось, никто не боится. Никто не проявлял страха. Мы пережили большое волнение, видя, как мужья и жены целуются, прощаясь навсегда.

Наша шлюпка (№ 8) стала второй, которая отошла от корабля, и мы не видели, что случилось после того. Мы находились недостаточно близко. Мы слышали крики тонущих пассажиров, но не видели их мучений. Все женщины в нашей шлюпке гребли — все до одной. Мисс Янг гребла бессменно. Мужчины (стюарды) ничего не умели и не могли грести. Миссис Свифт гребла всю дорогу до „Карпатии“. Графиня Ротес стояла у руля. Что бы с нами случилось, если бы не женщины, когда управлять шлюпкой поручили таким мужчинам? Наш главный моряк раздавал приказы, и вскоре мы поняли, что наши спутники-мужчины ничего не смыслят в морском деле. В ответ на наши упреки они угрожали: „Если не заткнетесь, в шлюпке будет на одного пассажира меньше“. Вот в каком обществе мы находились! На моих глазах между ними два или три раза начинались драки; мне с трудом удалось их унять. Только представьте, курить трубку рядом с кораблем — ведь это очень опасно! Мы кутались в шерстяные пледы. Еще одно я считаю настоящим позором. Когда мужчинам разрешили сесть с нами в шлюпку, их спросили, умеют ли они грести, и они ответили, что умеют.

Сенатор Смит: В вашей шлюпке не было мужчин-пассажиров?

Миссис Уайпт. Ни одного. Я никогда в жизни не встречала лучших людей, чем мужчины — пассажиры „Титаника“ — спортсмены и настоящие джентльмены. Если бы им позволили сесть в шлюпки с семьями, шлюпки управлялись бы должным образом и удалось бы спасти больше жизней. А вместо того в шлюпки пустили стюардов, потому что они заявили, что умеют грести, хотя не умели совершенно ничего».

Шлюпка № 10[17]

Пассажиров-мужчин на борту не было.

Пассажирки. Первый класс: мисс Эндрюс, мисс Лонгли, миссис Ходжбум. Второй класс: миссис Пэрриш, миссис Шелли. Всего 41 женщина, 7 детей.

Экипаж. Матросы: Булей (старший), Эванс, кочегар Райс; стюарды Берк и еще один.

Безбилетный пассажир: 1 японец.

Спрыгнул с палубы А в спускаемую шлюпку: 1 армянин. Всего 55 человек.

События

Эдвард Дж. Булей (Ам., с. 604):

«Старший офицер Уайлд сказал: „Поищи еще одного матроса, чтобы помогал, и прыгай“. Я нашел Эванса, своего сослуживца, способного моряка, и мы оба прыгнули в шлюпку».

Почти все показания Булея и стюарда Бэрка повторяют показания матроса Эванса, поэтому я привожу лишь слова последнего.

Ф.О. Эванс, матрос (Ам., с. 675):

«Я поднялся (на шлюпочную палубу) с оставшимися членами экипажа и помог расчехлить все шлюпки по левому борту. Затем мы перешли на правый борт и начали спускать шлюпки, которые там находились, с помощью корабельного боцмана, А. Никола. Далее (после спуска шлюпки № 12) я перешел к № 10. Там стоял мистер Мэрдок. С помощью стюарда я опустил шлюпку до уровня палубы. Первый помощник приказал: „Садись в шлюпку“. Я сел на нос. Молодой пекарь (Дж. Джокин) брал детей и бросал их в шлюпку. Мистер Мэрдок и пекарь приказывали женщинам прыгать в шлюпку; им пришлось преодолеть расстояние примерно в два с половиной фута. „Он придерживал детей за одежду и бросал их женщинам в шлюпку“. Одна женщина в черном платье оступилась и упала. Она была напугана и не сразу согласилась прыгать. Она не сумела попасть в шлюпку, а упала между ней и кораблем. Ее подхватили какие-то мужчины с нижней палубы. Она снова поднялась на шлюпочную палубу, снова прыгнула и благополучно попала в шлюпку. Никто из детей не пострадал. Единственный несчастный случай произошел с той женщиной. Единственным мужчиной-пассажиром был какой-то иностранец. Когда шлюпку спускали, он прыгнул в нее с палубы А — перепрыгнул в шлюпку и спасся.

Когда мы спустились на воду, нам не сразу удалось найти рукоятку для освобождения гаков; она находилась под сиденьем, но женщины сидели так плотно, что мы не могли туда добраться. Пришлось освобождать гаки вручную, так как заело полиспаст. Мы оттолкнулись от корабля и прошли на веслах около 200 ярдов. Мы подошли к трем другим шлюпкам и пришвартовались к шлюпке № 12. Мы простояли на месте около часа. Затем к нам подошла шлюпка № 14, в которой командовал мистер Лоу. Он велел нам взять к себе пассажиров из его шлюпки, распределив их равномерно, а нам, матросам, приказал перейти в его шлюпку. Он собирался вернуться к месту катастрофы и подобрать там всех, кто остался в живых».

Свидетель показал, что более крупные спасательные шлюпки были рассчитаны на шестьдесят человек.

«Сенатор Смит: Правильно ли я понимаю, что каждая такая спасательная шлюпка, как шлюпки под номерами 12, 14 и 10, могли быть заполнены до полной вместимости и безопасно спущены на воду?

Эванс: Да, сэр, потому что тогда мы так и поступали.

Сенатор Смит: Отличный ответ.

Эванс: Мне впервые пришлось таким образом производить посадку в шлюпки.

Корма корабля, после того как он ушел носом в воду, оставалась в перпендикулярном положении примерно четыре или пять минут».

У. Берк, стюард ресторана (Ам., с. 822):

«Я отправился на свой пост, но оказалось, что моей шлюпки, № 1, нет. Затем я перешел на левый борт и помогал сажать пассажиров в шлюпку № 8. Я видел, как ее спускали на воду. Потом я перешел к № 10. Офицер велел: „Садись туда!“ — и толкнул меня к шлюпке. Я сел в нее. Убедившись, что на палубе вокруг него нет женщин, офицер отдал приказ спускать шлюпку на воду.

После того как двух матросов (Булея и Эванса) перевели в шлюпку № 14, несколько женщин, сидевших на носу, сказали мне: „На дне шлюпки есть двое мужчин“. Я подошел к ним и схватил одного. Он был похож на японца и не говорил по-английски. Я посадил его на весла. Второй показался мне итальянцем. Я попытался поговорить с ним, но он сказал: „Армянин“. Его я тоже посадил на весла. Затем я пришвартовался к шлюпке, где командовал офицер — по-моему, мистер Лайтоллер (то есть к шлюпке № 12)».

Запись показаний, данных под присягой, миссис Иманиты Шелли (Ам., с. 1146):

«Миссис Шелли вместе со своей матерью, миссис И.Д. Пэрриш, были пассажирками второго класса. Миссис Шелли была больна, и ей с трудом удалось подняться на палубу, где ее усадили в шезлонг. Спустя какое-то время к ней подбежал моряк и попросил ее сесть в спасательную шлюпку, которую тогда спускали, — одну из последних на корабле. Подтолкнув мать к моряку, миссис Шелли направилась к шлюпбалке, на которой была подвешена шлюпка.

Между краем палубы и подвешенной шлюпкой имелся зазор шириной от четырех до пяти футов. Матрос поднял миссис Пэрриш и с силой толкнул ее в шлюпку. Миссис Шелли прыгнула и благополучно приземлилась. Сажать пассажиров в шлюпку помогали кочегар и корабельный пекарь. Шлюпка была заполнена женщинами и детьми; их было столько, сколько могло вместиться без перегрузки. Позже заклинило лебедку; пришлось резать канаты.

Как только они спустились на воду, с палубы в шлюпку прыгнул какой-то обезумевший итальянец. Он упал на миссис Пэрриш, сильно ударив ее по правому боку и ноге.

Им приказали держаться в виду корабельной шлюпки, которую послали вперед, чтобы искать помощь. В тот период времени, от столкновения до посадки в шлюпки, экипаж корабля вел себя идеально. Ни один мужчина не пытался сесть в шлюпку, если не получал такого приказа. Они видели, как многие снимали с себя одежду и укутывали ею женщин и детей, которых подняли с постелей полуодетыми. Миссис Шелли утверждает, что ни один экипаж не мог бы вести себя превосходнее».

Дж. Джокин, главный пекарь (Бр.):

«Старший офицер Уайлд крикнул стюардам, чтобы те оттеснили пассажиров-мужчин, но необходимости в таком приказе не было, поскольку мужчины и так не подходили к шлюпкам. Порядок был образцовым. Стюарды, кочегары и матросы встали цепью и пропускали дам к шлюпкам. Позже у нас возникла трудность, так как не удавалось набрать достаточно женщин, чтобы заполнить шлюпку. Мы не делали отличий в зависимости от класса пассажиров. Я видел ряд пассажирок третьего класса с их чемоданами, которые им не позволяли брать с собой.

Шлюпку начали спускать; женщин заставляли садиться. Она была подвешена на расстоянии полутора ярдов от борта корабля. Из-за легкого крена расстояние увеличилось, и нам приходилось бросать пассажирок в шлюпку. Офицер приказал сесть в шлюпку двум матросам и стюарду».

Шлюпка № 12[18]

Мужчин-пассажиров в шлюпке не было.

Пассажирки: мисс Филлипс, женщины и дети (40 человек).

Попрощался с дочерью и утонул вместе с кораблем: мистер Филлипс.

Экипаж: матросы Пойндестр (старший), Ф. Кленч. Позже из шлюпки D в шлюпку № 12 были переведены Лукас и два кочегара.

Прыгнул с нижней палубы, когда шлюпку спускали на воду: 1 француз.

Всего 43 человека.

На эту шлюпку пересаживали людей сначала с шлюпки Энгельгардта D, а затем с перевернутой шлюпки Энгельгардта В, поэтому, когда она достигла «Карпатии», в ней находилось 70 или больше человек.

События

Ф. Кленч, матрос (Ам., с. 636):

«Второй офицер и я помогали сажать в шлюпку женщин и детей. Старший офицер передавал их нам, и мы сажали их в три шлюпки, сначала в № 12. В каждой шлюпке находилось примерно по сорок — пятьдесят человек. После того как мы закончили посадку в шлюпку № 16, я вернулся к шлюпке № 12. „Сколько мужчин (членов экипажа) в этой шлюпке?“ — спросил старший офицер, и я ответил: „Только один, сэр“. Он посмотрел на меня и велел: „Прыгайте в шлюпку“. Так к пассажирам добавилось два моряка. Старшим в шлюпке назначили опытного моряка (Пойндестра). Нам приказали следовать за № 14 и держаться вместе.

В шлюпке был только один пассажир-мужчина, француз, который прыгнул с палубы, но нам не удалось его найти. Пока шлюпку спускали на воду, он прятался под сиденьями, и мы его не видели. Офицер Лоу перевел в нашу и другие шлюпки пассажиров со своей шлюпки. После этого в нашей шлюпке стало около шестидесяти пассажиров. После того как мистер Лоу отошел от нас, я услышал крики. Оглядевшись, увидел, что на какую-то шлюпку что-то падает; мы решили, что это верхняя часть трубы. (Речь идет о перевернутой шлюпке Энгельгардта В.) На ней находилось около двадцати человек, и мы взяли с нее приблизительно десять человек. Количество людей на нашей шлюпке дошло до семидесяти».

Джон Пойндестр, матрос (Бр., с. 82):

«Лайтоллер приказал нам перестать грести и держаться близко к кораблю. Шлюпку D и еще три шлюпки пришвартовали к № 12. После того как корабль пошел ко дну, мы находились на расстоянии примерно в 100 ярдов. Не хватало моряков, чтобы помогать вытаскивать людей из воды. Не было света. Мы перевели около дюжины женщин-пассажирок из № 14 в № 12. Мы стояли примерно в 150 ярдах, когда „Титаник“ затонул. Компаса не было».

Шлюпка № 14[19]

Пассажиров-мужчин в шлюпке не было.

Пассажирки: миссис Комптон, мисс Комптон, миссис Майнахен, мисс Майнахен, миссис Коллиер, мисс Коллиер.

Извлеченные из воды: У.Ф. Хойт (умер), стюард Дж. Стюарт и отважный японец.

Женщин: 50.

Вызвался добровольцем, узнав, что не хватает гребцов: С. Уильямс.

Экипаж: пятый помощник Лоу, матрос Скаррот, 2 кочегара, стюарды Кроу и Моррис.

Безбилетный пассажир: 1 итальянец.

Попрощались и утонули с кораблем: доктор Майнахен, мистер Комптон, мистер Коллиер.

Всего 60 человек.

События

Х.Г. Лоу, пятый помощник (Ам., с. 116):

«Шлюпки № 12, 14 и 16 спускали примерно в одно время. Я сказал мистеру Муди, что три шлюпки ушли и что с ними должен пойти офицер. Он сказал: „Вы идите“.

Возникли трудности со спуском у самой воды. Я задержал спуск, когда мы находились примерно в пяти футах над водой, потому что не хотел, чтобы мы упали на кого-то. Пока я находился на шлюпочной палубе, двое мужчин попытались забраться в шлюпку. Я прогнал их.

Мы заполнили шлюпки № 14 и № 16 женщинами и детьми. Муди производил посадку в № 16, а я — в № 14. Часть времени с нами находился Лайтоллер. Среди пассажиров были женщины и дети, за исключением одного итальянца, который пробрался в шлюпку, притворившись женщиной. Он набросил на голову шаль. Был еще один пассажир по имени С. Уильямс, которого я посадил на весла. Он назвал мне свое имя и адрес (по журналу): „С. Уильямс, чемпион мира по сквошу, 2 Друри-Роуд, Харроуон-зэ-Хилл, Миддлсекс, Англия“.

Спускаясь, я в любой момент ожидал, что шлюпка сложится вдвое под моими ногами. Она была переполнена, но я понимал, что должен рискнуть. Я подумал, что, если еще один человек попадет в шлюпку, даже от небольшого дополнительного веса лебедка сломается или оборвутся канаты. Когда мы поравнялись с открытыми палубами, я увидел многочисленных выходцев из средиземноморских стран. Они стояли у релингов и пожирали шлюпку взглядами, как дикие звери, готовые прыгнуть. Вот почему я крикнул: „Берегись!“ — и резко спустил шлюпку вдоль борта корабля. По-моему, между бортом и шлюпкой имелся зазор примерно в три фута; спускаясь, я трижды выстрелил, не имея намерения никого ранить. Я уверен, что ни в кого не попал. По-моему, я выстрелил три раза.

Позже, отойдя на 150 ярдов от корабля, я собрал пять шлюпок вместе. Я находился на № 14; кроме того, с нами были № 10, 12, складная шлюпка D и еще одна шлюпка (№ 4). Я приказал связать их вместе. Я ждал, пока не стихли крики и стоны; потом решил, что можно вернуться к месту крушения. Поэтому я перевел всех своих пассажиров, около пятидесяти трех человек, из моей шлюпки и равномерно распределил их между четырьмя оставшимися шлюпками. Потом я попросил добровольцев вернуться со мной к месту крушения и именно тогда обнаружил итальянца. Он прошел на корму; на голове у него была шаль, и, кажется, он был в юбке. Как бы там ни было, я сдернул шаль с его головы и понял, что передо мной мужчина. Он очень торопился перейти в другую шлюпку, но я задержал его и швырнул в шлюпку.

Сенатор Смит: Швырнули?

Лоу. Да, потому что он не заслуживал лучшего обращения.

Сенатор Смит: Вы швырнули его к женщинам?

Лоу. Нет, сэр; в носовую часть той спасательной шлюпки, куда я перевел своих пассажиров.

Сенатор Смит: Когда вы его швырнули, вы употребляли крепкие выражения?

Лоу. Нет, сэр. Я не сказал ему ни слова.

Потом я отправился к месту крушения; я кружил среди обломков и вытащил из воды четырех живых людей. Не знаю, кто они были. Потом никто из них не подходил ко мне. Но один из них, У.Ф. Хойт из Нью-Йорка, умер. После того как втащили его в шлюпку, мы распустили ему воротник, чтобы ему было легче дышать, но, к сожалению, он умер. Когда мы вытащили его из воды, он находился в тяжелом состоянии. Затем я покинул место крушения. Я обошел его кругом и, как ни странно, не увидел в воде ни одного женского тела вокруг места крушения. Фонаря в моей шлюпке не было. Затем я заметил „Карпатию“ и подумал, что подойду к ней первым, так как я приказал поднять парус. Мы шли довольно быстро, со скоростью в четыре или пять узлов.

Вскоре я заметил складную шлюпку Энгельгардта D. Выглядела она довольно жалко, и я решил подойти к ней, взять ее на буксир и удостовериться, что с пассажирами все в порядке. За старшего там был рулевой Брайт. В ней сидела миссис Г.Б. Харрис из Нью-Йорка. У нее была сломана рука. После того как я взял первую складную шлюпку (D) на буксир, я заметил еще одну складную шлюпку (А) в еще более плачевном состоянии, чем та, которую я взял на буксир. Я успел подойти к ней и принял на борт еще около двадцати мужчин и одну даму. В шлюпке я оставил трех мертвецов. Возможно, я проявил черствость. Я подумал: „Я здесь не для того, чтобы беспокоиться о трупах; я здесь для того, чтобы спасать живых, а не мертвых“. По словам людей на плоту, те люди умерли какое-то время назад. Не знаю, пытался ли кто-нибудь найти на них что-то, благодаря чему их можно было опознать; когда я снимал людей с шлюпки, они стояли по лодыжки в воде».

Джозеф Скаррот, матрос (Бр., с. 29, 30):

«За старшего в шлюпке № 14 стал я, так как был там единственным моряком. Старший офицер приказал сажать в шлюпку женщин и детей. Подошли несколько мужчин и попытались прорваться в шлюпку. Они были иностранцами и не понимали мои приказы, но мне удалось их оттеснить, применив румпель в качестве средства убеждения. Один мужчина дважды прыгал в шлюпку, и в третий раз мне пришлось его сбросить. Я посадил в шлюпку всех женщин и детей. Всего было пятьдесят четыре женщины и четверо детей, в том числе один грудной младенец. Из мужчин, кроме меня, было два кочегара и три или четыре стюарда. Потом в шлюпку сел мистер Лоу. Я рассказал о том, как трудно не пускать мужчин; он достал револьвер, выстрелил два раза и сказал: „Если полезут еще, буду стрелять в них“. Пули попали куда-то между шлюпкой и бортом корабля. Кормовой фалинь запутался, и мы спустили шлюпку, отцепив ее вручную и оттолкнувшись от корабля. Гребли четверо мужчин. В шлюпке оказался мужчина, которого мы считали моряком, но оказалось, что он не моряк, а мойщик окон. „Титаник“ тогда находился примерно в 50 ярдах от нас, и мы шли наравне с другими шлюпками. У руля стоял мистер Лоу. Мы гребли на крики и вскоре увидели сотни трупов и спасательных жилетов. Мы вытащили из воды одного мужчину, который умер вскоре после того, как попал в шлюпку. Один из стюардов пытался его оживить, но безуспешно. Был еще один человек, который звал на помощь, но было слишком поздно — мы не успели добраться до него между трупами и обломками. На то, чтобы приблизиться к нему, ушло полчаса. Не могу сказать точно, но думаю, что мы сняли примерно двадцать человек со шлюпки Энгельгардта (А)».

Э.Дж. Булей, матрос (Ам., с. 605) (после того как он перешел из шлюпки № 10 в шлюпку № 14):

«Затем, вместе с Лоу в его шлюпке № 14, я вернулся туда, где затонул „Титаник“, и мы подобрали оставшихся в живых. Мы подняли из воды четверых; все остальные погибли. Судя по всему, никто из них не утонул. Они выглядели как замерзшие. Надетые на них спасательные жилеты вот настолько (показал руками) выдавались из воды. Головы и плечи были выше поверхности воды, а головы — запрокинуты. Утром, после того как мы подобрали всех оставшихся в живых, мы увидели полузатопленную складную шлюпку (А); находившиеся на ней люди стояли по колено в воде. Мы подплыли к ним. Затем взяли на буксир еще одну складную шлюпку (D). По-моему, мы подошли к „Карпатии“ седьмыми или восьмыми».

Ф.О. Эванс, матрос (Ам., с. 677):

«Из шлюпки № 10 мы перешли в его (Лоу) шлюпку, № 14, и направились прямо к месту крушения. На борту нас было восемь или девять человек. Мы подобрали четырех живых людей, один из которых умер по пути на „Карпатию“. Еще одним спасенным оказался Дж. Стюарт, стюард. Мертвецов в воде невозможно было сосчитать. Я боялся смотреть за борт, потому что у меня не выдерживали нервы. Помимо тех, кого подобрали, мы не видели в воде других живых людей и не слышали криков. Офицер приказал: „Поднять парус!“ Я выполнил приказ и повел шлюпку к затопленной складной шлюпке А, которая находилась примерно в полутора милях от нас. В ней находилась одна женщина и десять или одиннадцать мужчин. Потом мы подошли еще к одной складной шлюпке (D) и, взяв ее на буксир, направились к „Карпатии“. Тогда в нашей шлюпке № 14 находилось около двадцати пяти человек, в том числе умерший.

Одна из дам пустила по кругу фляжку с виски; все люди промокли насквозь. Она спросила, хочет ли кто-нибудь выпить. Конечно, промокшие пассажиры, которым грозила гибель, передавали друг другу фляжку, как мужчины, так и женщины. На то, чтобы добраться до „Карпатии“ после того, как мы ее заметили, ушло примерно 20 минут. Мы видели пять или шесть айсбергов — некоторые из них огромные, высотой с „Титаник“ — и ледяное поле. После того как мы поднялись на „Карпатию“, мы увидели ледяное поле, оно тянулось, по приблизительным подсчетам, миль на двадцать пять и было плоским и ровным, как пол».

Ф. Кроу, стюард (Ам., с. 615):

«Я помогал передавать женщин и детей в шлюпку № 12, и меня попросили грести. По-моему, меня попросил мистер Мэрдок. Когда мы усадили пассажиров, шлюпку начали спускать на воду. В четырех или пяти футах над водой заклинило полиспаст, и нам пришлось резать тросы и тали, чтобы шлюпка могла спуститься на воду. Такой приказ отдал офицер, Лоу. Он находился с нами в шлюпке. Я стоял, готовясь освободить гаки. Он велел мне подождать, а затем приказал перерезать тросы тали, чтобы выложить гаки. Потом шлюпка упала в воду.

В то время, когда спускали шлюпку, я услышал выстрелы. Многие пассажиры-мужчины, скорее всего итальянцы или другие иностранцы, но не англичане и не американцы, пытались взять шлюпки штурмом. Офицеры пригрозили застрелить любого мужчину, который ступит в шлюпку. Один офицер выстрелил из револьвера, но либо вниз, либо вверх, не целясь в пассажиров и никого не ранив. Он выстрелил почти точно вверх и вниз и прогнал их. После того беспорядков не было. Одна женщина плакала, но это все. В шлюпке не было ни паники, ни чего-то подобного.

После того как коснулись воды, мы на веслах направились к другим шлюпкам. В № 14 находились пятьдесят семь женщин и детей и около шести мужчин, в том числе один офицер, а может, мужчин было семеро, я точно не уверен. Я знаю, сколько их было, потому что, когда мы подошли к той шлюпке, офицер спросил меня, сколько в ней людей.

По-моему, после того, как шлюпка резко упала, в ней образовалась течь. Одна дама пожаловалась, что вода заливает ей лодыжки. Двое мужчин и та дама вычерпывали воду специальными черпаками, которые с этой целью хранились в шлюпке. Мы пересадили пассажиров в другие шлюпки, а сами вернулись к месту крушения, надеясь, что удастся кого-нибудь вытащить из воды. Повернув к месту крушения, мы услышали многочисленные крики и осторожно пошли вперед. Мы подобрали из воды одного человека. Вскоре подобранный нами человек умер. Подойдя ближе к месту крушения, мы нашли стюарда (Дж. Стюарта) и втащили его в шлюпку. Он очень замерз, руки у него одеревенели. К тому времени, как мы приблизились к „Карпатии“, ему стало лучше.

Выжил и один молодой японец или китаец, который плавал неподалеку на какой-то широкой доске, возможно на столешнице или двери[20].

Я не видел айсберг, который столкнулся с кораблем. Когда рассвело, мы заметили неподалеку два или три айсберга. Одни считали, что с „Титаником“ столкнулся один айсберг, а кто-то указывал на другой. По-моему, никто не мог точно сказать, какой айсберг ударил корабль».

Миссис Шарлотта Коллиер, пассажирка третьего класса, в интервью «Семи-Мансли мэгэзин», май 1912 года:

«Чуть дальше мы увидели на воде дверь — должно быть, ее оторвало, когда корабль затонул. На ней лицом вниз лежал маленький японец. Он привязался веревкой к своему хрупкому плоту, закрепив узлы сломанными дверными петлями. Вначале нам показалось, что он умер. Всякий раз, как дверь качалась на воде, его заливало, и он совершенно замерз. Он не ответил, когда его окликнули, и офицер не знал, стоит ли доставать его из воды.

„Какой смысл? — сказал мистер Лоу. — Он, скорее всего, умер, а если и нет, есть другие, которых больше стоит спасти, чем какого-то япошку!“

Он даже развернул нашу шлюпку, но потом передумал и вернулся. Японца втащили в шлюпку, и одна женщина растирала ему грудь, а другие грели руки и ноги. Вскоре — я дольше рассказываю об этом — он открыл глаза. Он заговорил с нами на своем языке; увидев, что мы его не понимаем, с трудом поднялся на ноги, вытянул руки над головой, потопал ногами, и минут через пять к нему почти вернулись силы. Один из моряков рядом с ним так устал, что едва мог держать весло. Японец подошел к нему, столкнул его с сиденья, взял его весло и работал, как герой, пока нас наконец не подняли на корабль. Я видела, как мистер Лоу смотрит на него, открыв рот от изумления.

„Ничего себе! — буркнул мистер Лоу. — Мне стыдно, что я так отзывался о бедняге. Я бы спас вшестеро больше таких, как он, будь у меня возможность“».

Показания под присягой мисс Майнахен (Ам., с. 1109):

«После того как „Титаник“ ушел под воду, послышались ужасные крики. Многие женщины умоляли офицера Лоу из № 10 пересадить своих пассажиров на три соседние шлюпки и вернуться, чтобы спасти их. Вначале он выругался и ответил: пусть радуются, что сами живы и находятся в шлюпке. Спустя какое-то время его все же убедили вернуться. Когда я подошла к нему, собираясь перейти в другую шлюпку, он велел: „Прыгайте, дьявол вас побери, прыгайте!“ Я не стала возражать и ждала своей очереди. Он так богохульствовал в те часы, которые мы провели в его шлюпке, что все женщины, сидевшие рядом со мной, решили, что он находится под воздействием спиртного. (Судя по другим показаниям, пятый помощник Лоу — трезвенник.) Затем он взял всех гребцов из шлюпки № 14, а также мужчин из других шлюпок и вернулся к месту крушения. С нами остались стюард и кочегар; они гребли на нашей переполненной шлюпке. Стюард старался как мог, а кочегар вначале отказался грести, но потом помог двум мужчинам, которые оставались единственными гребцами с той стороны. Было уже четыре часа утра, когда мы заметили „Карпатию“, и еще три часа мы добирались до парохода. На „Карпатии“ с нами обращались очень любезно и предоставляли все возможные удобства».

Приведенные выше рассказы выставляют пятого помощника Лоу в неудачном, дурном свете. Нет сомнения в том, что он проявлял невыдержанность лишь в языке. Во всех остальных отношениях он оказался первоклассным офицером, что подтверждают его поступки. Но я рад, что в моем распоряжении оказался рассказ еще одной пассажирки той же шлюпки, в котором она отдает Лоу должное. Я встретил Г.Г. Лоу в Вашингтоне в то время, когда нас обоих вызвали на заседание следственного подкомитета, и совершенно уверен: единственное, что можно вменить ему в вину, — при исполнении своего долга он проявил невоздержанность в речи.

С мисс Комптон, которая потеряла брата, я имел удовольствие встретиться на «Карпатии». Она по-прежнему страдает от травм, полученных во время крушения, однако любезно прислала мне рассказ о том, что она пережила. Расскажу о ее воспоминаниях.

Когда она стояла у фальшборта, собираясь прыгнуть в шлюпку № 14, невозможно было понять, куда она попадет, в шлюпку или в воду. Ее толкнули с такой силой, что она упала на четвереньки. К счастью, упала на канаты. Похоже, нечто подобное переживали все женщины. Все пассажирки прыгали в одно и то же место шлюпки, и им сразу приказывали двигаться, чтобы освободить место для следующих. Им пришлось нелегко; сиденья были такими высокими, что через них трудно было перелезть, к тому же на дамах были спасательные жилеты. Приходилось скорее не перелезать, а перепрыгивать.

Мисс Комптон, сидевшая на корме шлюпки, подслушала разговор пятого помощника Лоу с другим офицером, о котором Лоу упоминает в своих показаниях.

Перед самым спуском в шлюпку прыгнул мужчина. Его немедленно вытащили. Затем Лоу достал револьвер и сказал: «Если кто-то еще попробует, вот что он получит!» Затем он выстрелил из револьвера в воздух.

Мисс Комптон упоминает те же препятствия, что и остальные. Возникли трудности со спуском шлюпки на воду, она двигалась рывками. Иногда высоко задирался нос, а иногда — корма. Кроме того, она помнит, что пришлось резать канаты и при падении шлюпка № 14 сильно ударилась о воду. В то время, судя по подсчетам, в ней находилось пятьдесят восемь человек, позже насчитали шестьдесят. Ребенка рядом с ней не учитывали в подсчетах.

«Мужественное поведение мистера Лоу, — свидетельствует мисс Комптон, — придавало нам уверенности. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что он олицетворяет собой лучшие традиции британских моряков. Он попросил нас всех постараться найти фонарь, но его так и не нашли. Однако у мистера Лоу был с собой электрический фонарь, и время от времени он включал его. Почти сразу же шлюпка начала протекать, и через несколько минут женщины, сидевшие в носовой части, очутились в воде. Вычерпывать воду было нечем; кажется, мужчины черпали ее своими фуражками…

Пятый помощник Лоу настоял на том, чтобы поставить мачту. Он пробрался вперед, и через несколько секунд мачту подняли. Он объяснил, что это необходимо, так как на рассвете поднимется ветер. Вернувшись на место, он спросил стюардов и кочегаров, которые заменяли матросов, есть ли у них спички, и потребовал отдать их ему. Затем он спросил, есть ли у них табак, и сказал: „Держите его в карманах, потому что от табака захочется пить“. Мистер Лоу пожелал остаться рядом с кораблем, чтобы по возможности помочь кому-нибудь после того, как корабль затонул. Некоторые пассажирки возражали, но он ответил: „Я против того, чтобы покидать корабль, но, если вам так хочется, мы отойдем на небольшое расстояние“».

Отчет мисс Комптон подтверждает другие воспоминания о событиях в шлюпке № 14. Она была среди тех, кого перевели на шлюпку Энгельгардта D. «Я очутилась, — говорит она, — на корме складной шлюпки. Несмотря на предупреждение мистера Лоу, четыре шлюпки начали расходиться, каждая в свою сторону. Скоро нам показалось, что наша шлюпка осталась на море одна. Мы плыли среди большого количества обломков. Мужчины, которые должны были грести, — один из них был кочегаром — не пытались держаться от них подальше. Они все время смотрели на горизонт. С рассветом мы увидели „Карпатию“, а вскоре после этого офицера Лоу, который направлялся к нам, потому что, как он и предсказывал, поднялся сильный ветер. Мы поймали канат, который он бросил нам с кормы своей шлюпки. Нам удалось пришвартоваться, и нас на буксире доставили к „Карпатии“».

Шлюпка № 16[21]

Мужчин-пассажиров в шлюпке не было.

Пассажирки: 50 женщин и детей из второго и третьего классов.

Экипаж: главный старшина корабельной полиции Бейли — за главного. Матрос Арчер, стюард Эндрюс, стюардесса Лезер и еще двое.

Всего 56 человек.

События

Э. Арчер, матрос (Ам., с. 645):

«Я помогал спускать шлюпки под номерами 12, 14 и 16 — держал фалини, готовил к спуску и сажал пассажиров в № 14. Затем я пошел в № 16 и убедился, что спускной клапан закрыт пробкой. Я не видел, чтобы в шлюпку садились мужчины, за исключением моего напарника. Я слышал, как офицер приказывает спустить шлюпку на воду и никого в нее не пускать; помимо пятидесяти пассажирок, там находились только мой напарник и я. После нас в шлюпку спустился главный старшина корабельной полиции; он был рулевым, и его назначили старшим. Когда мы сажали женщин в шлюпку, мужчины-пассажиры не пытались прорваться в нее; никаких беспорядков не было. Не пришлось оттеснять ни отдельных мужчин, ни толпу; все было тихо и спокойно. Одна из пассажирок предложила вернуться и проверить, есть ли в воде люди, которых можно поднять на борт, но после я ничего об этом не слышал. В шлюпке находилась одна дама, стюардесса (миссис Лезер), которая пыталась помогать нам грести. Я сказал, что в этом нет необходимости, но она ответила, что хотела бы грести, чтобы согреться. После того как мы спустились на воду, в шлюпке обнаружили одного кочегара. Не знаю, как он туда попал. Его перевели на другую шлюпку (№ 6), чтобы он помогал грести».

С.Э. Эндрюс, стюард (Ам., с. 623):

«Помимо тех шести мужчин, которых я помню, в шлюпке находилось около пятидесяти пассажиров.

Попыток со стороны мужчин — пассажиров третьего класса попасть в нашу шлюпку не было. Офицер приказал мне никого не пропускать. Когда офицер начал сажать пассажирок в шлюпку и велел садиться нескольким членам экипажа для управления шлюпкой, не было мужчин, которые пытались попасть туда, или тех, кому он бы позволил сесть. Никаких беспорядков вообще не было. Офицер спросил, могу ли я грести, и я ответил, что могу».

Шлюпка № 2[22]

Пассажиры: мисс Аллен (теперь миссис Дж. Б. Меннелл), миссис Эпплтон, миссис Корнелл, миссис Дуглас и горничная (мисс Лерой), мисс Мадилл, миссис Роберт и горничная (Амелия Кенхен). Один старик, пассажир третьего класса, иностранец, и семья: Брахим Юссеф, Ханне Юссеф и дети Мэриан и Джордж. Остальные — пассажиры второго и третьего классов.

Попрощался с женой и утонул с кораблем: мистер Дуглас.

Экипаж: четвертый помощник Боксхолл, матрос Осман и стюард Джонстон, кок.

Всего 25 человек.

События

Дж. Дж. Боксхолл, четвертый помощник (Ам., с. 240, а также Бр.):

«Меня отправили в шлюпку для экстренного спуска (№ 2). По левому борту, кроме нее, оставалась только одна. Через несколько минут после моего ухода спустили одну из спасательных шлюпок (№ 4). Она стояла рядом с моей, ближе к корме. Одновременно готовили к спуску шлюпку Энгельгардта D. Пассажиры садились в шлюпки без тревоги. В этой шлюпке находилось четверо мужчин — моряк (Осман), стюард (Джонстон), кок и я, а также один пассажир-мужчина, который не говорил по-английски, — мужчина среднего возраста с черной бородой. С ним были жена и дети. Когда отдали приказ спускать шлюпку на воду, она была почти заполнена. Оставалось от двадцати минут до получаса до того времени, когда корабль затонул. Кто-то приказал в мегафон, чтобы часть шлюпок вернулась и подошла к правому борту. Все гребли, кроме того пассажира-мужчины. С одним веслом управлялся я с помощью одной дамы — она сама попросилась грести. Я обогнул корпус корабля, намереваясь идти вдоль правого борта. По моим расчетам, я мог взять в шлюпку еще трех человек. Затем примерно в 22 ярдах от нас образовалась небольшая воронка и шлюпку начало притягивать к кораблю. Я решил, что подходить ближе опасно. Я предполагал, что потом (после того как корабль затонет) мы с матросами вернемся, но после решил, что поступать так неразумно. Там была одна дама, миссис Дуглас, которую я попросил управлять рулем. Я говорил, что делать, и она очень мне помогла. Позже на „Карпатии“ мне сказали, что мы подошли к кораблю примерно в десять минут пятого.

После того как мы покинули „Титаник“, я почти все время запускал зеленые фальшфейеры. Когда мы оказались на расстоянии двух или трех корпусов от „Карпатии“, только занимался рассвет, и я увидел, что двигатели „Карпатии“ остановлены. „Карпатия“ остановилась в полумиле или в четверти мили от айсберга. Вокруг было еще несколько айсбергов и сплошное ледяное поле. Айсберги на солнце казались белыми, хотя, когда я впервые увидел их при дневном свете, они выглядели черными. Тогда я впервые увидел ледяное поле у Большой Ньюфаундлендской банки. По моим подсчетам, в моей шлюпке находилось двадцать пять человек».

Ф. Осман, матрос (Ам., с. 538):

«Все мы поднялись наверх и стали готовить шлюпки к спуску. После того мы посадили пассажиров во все имевшиеся шлюпки. Я отправился с № 2, которая четвертой от конца отошла от корабля. За старшего в ней был Воксхолл. Посадкой пассажиров руководил Мэрдок. Пассажирами были женщины и дети, кроме одного мужчины, пассажира третьего класса, его жены и двух детей. После того как я сел в шлюпку, офицер нашел жестянку с ракетами — их погрузили в шлюпку, по ошибке приняв за коробку с галетами. Офицер пустил несколько ракет. „Карпатия“ подошла к нам первым и подняла нас на борт за полчаса до всех остальных. Утром мы заметили примерно в 100 ярдах от нас айсберг высотой футов в сто, с острой вершиной, которая торчала сбоку. Цветом он напоминал грязный лед. По-моему, мы видели тот самый айсберг, с которым мы столкнулись. Он выглядел так, словно кусок был отколот.

Никакой паники не было. Водоворота не образовалось. Когда мы оказались в шлюпке, я оттолкнулся от корабля и предложил офицеру пройти вдоль борта и посмотреть — может, удастся взять к себе еще нескольких человек, которые помогут грести. Пассажирки испугались после моих слов, а офицер сказал: „Ладно“. Женщины с нами не согласились. Мы обогнули корпус корабля, но оказалось, что пройти вдоль правого борта мы не сможем, потому что корабль слишком накренился. Мы развернулись к корме и, когда очутились у кормы, положили весла и смотрели, как корабль пошел ко дну. Мне показалось, что все двигатели и все, что находилось в кормовом отсеке, рухнуло вперед, на нос. Мы не стали возвращаться на место крушения, потому что пассажирки были против. Мы отошли как можно дальше от корабля, чтобы женщины ничего не видели и не началась паника. Мы подошли к кораблю так близко, как осмелились. Вытаскивать людей из воды мы не могли. Это было невозможно. Может быть, удалось бы взять только одного; вот и все. Паники среди пассажиров третьего класса, когда мы начали отводить шлюпки, не было. Я видел, как несколько человек поднялись наверх из третьего класса и отправились на шлюпочную палубу; пока женщины и дети садились в шлюпки, мужчины отошли в сторону — пассажиры третьего класса так же, как и остальные.

Сенатор Бэртон: Значит, по вашему мнению, безопаснее было уйти на шлюпке, чем оставаться на „Титанике“?

Свидетель: О да, сэр.

Сенатор Бэртон: Это произошло после того, как вы отошли?

Свидетель: Да, сэр.

Сенатор Бэртон: Что вы подумали, когда на воду спустили первую шлюпку?

Свидетель: Тогда я еще не думал, что корабль затонет».

Дж. Джонстон, стюард (Бр.):

«Из членов экипажа в шлюпке находились Боксхолл и четверо мужчин, в том числе, возможно, Маккаллоу. (Такого в списке нет.) Боксхолл предложил вернуться туда, где кричат и зовут на помощь, — крики слышались в полумиле или в трех четвертях мили от нас. Дамы ответили: „Нет“. Офицер Боксхолл подавал сигналы „Карпатии“ фонарем. Вскоре после того, как мы спустились на воду, послышался плеск волн об айсберги. Утром мы увидели „Карпатию“; пароход стоял на краю ледяного поля, примерно в 200 ярдах».

Показания под присягой миссис Уолтер Д. Дуглас (Ам., с. 1100):

«Во время спуска заклинило лебедку, и мистер Боксхолл попросил нож. В конце концов мы спустились на воду. Напротив меня сидели миссис Эпплтон и мужчина из третьего класса. Сестра миссис Эпплтон, миссис Корнелл, сидела ко мне спиной, а рядом с ней сидел офицер. По-моему, в шлюпке было восемнадцать или двадцать человек. Многие не говорили по-английски. Грести было очень трудно, потому что никто не умел управляться с веслами. Мы старались исполнять приказы мистера Воксхолла. Он прикрепил к шесту старый фонарь, в котором было очень мало масла; некоторое время я держала этот шест. Миссис Эпплтон и некоторые другие пассажирки гребли, причем гребли все время. Мистер Боксхолл погрузил в спасательную шлюпку жестянку с зелеными огнями, похожими на ракеты. Ими он стрелял через равные промежутки времени. Вскоре мы увидели огни „Карпатии“. Капитан „Карпатии“ сказал, что заметил наши зеленые огни с расстояния десять миль и пошел к нам. Вот почему мы стали первой шлюпкой, которая подошла к „Карпатии“. Когда мы подошли к кораблю, мистер Боксхолл крикнул: „Глушите двигатели и поднимите нас на борт! У меня только один матрос“».

Миссис Дж. Б. Меннелл (в девичестве Аллен):

«В мою каюту постучала горничная моей тети, миссис Роберт, и спросила, можно ли поговорить со мной. Я вышла в коридор, и она сказала: „Мисс Аллен, в камере хранения багажа полно воды“. Я ответила, что ей не нужно беспокоиться, сейчас водонепроницаемые отсеки закроют и она спокойно сможет вернуться в каюту. Она пошла туда, но сразу же вернулась и сказала, что ее каюту, которая находилась на носу, на палубе Е, затопило.

Мы поднялись на шлюпочную палубу за несколько минут до того, как прозвучал приказ садиться в шлюпки. Ни моя тетя, миссис Роберт, ни моя кузина, мисс Мадилл, ни я не видели и не слышали оркестра. Стоя на палубе, мы увидели, как в одну шлюпку по очереди садятся мужчины-кочегары — их было шестнадцать или восемнадцать человек. Подошел какой-то офицер[23] и крикнул им: „Убирайтесь, проклятые трусы! Лучше бы вы оказались за бортом“. Кочегары вышли, офицер приказал: „Женщины и дети в шлюпку“, — мы сели в шлюпку, и нас спустили на воду.

За исключением двух очень мучительных сцен прощания, мы не видели на борту „Титаника“ ничего, кроме образцового порядка и спокойствия. Наша шлюпка вначале обогнула корму, направляясь к правому борту, но затем мы стали грести прочь от корабля, поскольку наша шлюпка была маленькой и Боксхолл боялся, что нас затянет в воронку. Миссис Корнелл все время помогала грести.

В то время как нос „Титаника“ погружался все глубже и глубже, его корма у нас на глазах поднималась все выше и выше; потом начали гаснуть огни. Когда погасли последние огни на корме, мы увидели, как корабль быстро погружается в воду носом вперед. Потом мы услышали крики; казалось, они продолжались целую вечность. Как только „Титаник“ затонул, мы повернули назад, к месту крушения, но никого не увидели в воде. Другие шлюпки мы тоже не видели, так как находились недостаточно близко к ним. Когда Боксхолл запустил первую ракету, крики стали громче, но затем стихли.

Мы слышали плеск воды об айсберги, но никого не видели, даже когда Воксхолл пускал зеленые ракеты, что он делал через равные промежутки времени. Потом мы заметили „Карпатию“. Наша шлюпка стала первой, которую подобрала „Карпатия“. Я оказалась первой на веревочной лестнице, так как мне показалось, что остальные боялись взбираться наверх. Офицер, который меня встретил, спросил, где „Титаник“, и я ответила, что он затонул».

Капитан «Карпатии» А.Х. Рострон (Ам., с. 22):

«Мы подняли первую шлюпку, старшим в которой был офицер, но я заметил, что шлюпка не находилась под его полным контролем. Он крикнул, что в его шлюпке всего один матрос, поэтому пришлось долго маневрировать, чтобы подойти к ним как можно ближе. Я прекрасно понимал, что поднять людей будет трудно. К тому времени, как на борт поднялись первые люди из шлюпки, уже рассвело, и тогда я увидел, что вокруг, в радиусе примерно четырех миль, есть и другие шлюпки. Кроме того, я увидел вокруг нас айсберги. Я насчитал около двадцати айсбергов, высотой примерно от 150 до 200 футов, и многочисленные айсберги поменьше; кроме того, мы видели над водой множество невысоких айсбергов, которые мы называем „гроулерами“, высотой 10–12 футов и длиной от 10 до 15 футов».

Шлюпка № 4[24]

Пассажиров-мужчин на борту не было.

Пассажирки: миссис Астор с горничной (мисс Бидуа), мисс Боуэн, миссис Картер с горничной (мисс Серепека), миссис Кларк, миссис Каммингс, мисс Юстис, миссис Райерсон с детьми, мисс С. Р., мисс Э. и мастер Дж. Б. с горничной (Чендонсон), миссис Стефенсон, миссис Тейлер с горничной, миссис Уайденер с горничной.

Женщин и детей: 36 (Бр.).

Экипаж: Перкис, рулевой (старший). Матросы: Маккарти, Хеммингс (поднят из воды), Лайонс (поднят из воды; позже умер); кладовщик Фоли и помощник кладовщика Прентис (поднят из воды). Кочегары: Смит и Диллон (поднят из воды); механики: Грейнджер и Скотт (поднят из воды). Стюарды: Каннингем (поднят из воды), Зиберт (поднят из воды, умер).

Попрощались с женами и утонули с кораблем: Астор, Кларк, Каммингс, Райерсон, Тейер, Уайденер и его сын Гарри.

Безбилетный пассажир: один француз.

Всего: 40 человек (Бр.).

События

Ч.Г. Лайтоллер, второй помощник (Ам., с. 81):

До того как начали готовить к спуску шлюпку Энгельгардта D, Лайтоллер говорит о шлюпке № 4: «Вначале мы спустили шлюпку к палубе А. Это произошло по моей вине. То была первая шлюпка, которую я спускал на воду. Я собирался сажать пассажиров в шлюпку с палубы А. Начав посадку, я обнаружил, что окна в застекленной части палубы закрыты; поэтому послал кого-то вниз, чтобы открыли окна и готовили другие шлюпки. Затем я решил, что спускать шлюпки ниже не стоит и можно производить посадку со шлюпочной палубы. Распорядившись готовить остальные шлюпки, я начал посадку в ту шлюпку с палубы А, приказав передавать женщин в окна. Я решил так поступить, потому что вдоль борта шел перлинь для погрузки угля и было удобно прикрепить к нему шлюпку, чтобы никто не мог упасть между бортом шлюпки и корабля. № 4 стала пятой или шестой шлюпкой, которую спускали по левому борту»[25].

У.Дж. Перкис, старшина-рулевой (Ам., с. 581):

«Я спустил № 4 на воду, отошел и направился на корму; потом вернулся, и кто-то из сидевших в шлюпке матросов крикнул мне: „Нам нужны еще гребцы!“ Поэтому я спустился по канату со шлюпбалки в шлюпку. Я взял на себя ответственность за шлюпку после того, как сел в нее; помимо меня, там находились два моряка. Всего нас было сорок два человека, включая гребцов. Позже, отойдя примерно на корпус от корабля, мы вытащили из воды восемь человек в спасательных жилетах. № 4 была последней большой спасательной шлюпкой, которую спустили на воду с левого борта. Двое подобранных из воды умерли в шлюпке — матрос (Лайонс) и стюард (Зиберт). Все остальные были пассажирами. После того как мы вытащили из воды людей, я больше не слышал криков. Дисциплина на „Титанике“ была образцовой. Все члены экипажа знали свои посты и поспешили туда. Офицеры, матросы, кочегары и стюарды не проявляли никакого волнения. Они вели себя так же, как если бы произошел какой-то незначительный, повседневный инцидент.

Сенатор Перкинс (обращаясь к Перкису, Саймонсу и Хоггу): Вы все трое кажетесь довольно способными молодыми людьми, у вас большой морской опыт, и вы никогда не попадали в кораблекрушение?

Перкис: Нет, сэр.

Сенатор Перкинс: Есть ли среди вас человек, уже переживший кораблекрушение?

Хогг: Я побывал в столкновении, сенатор, но без жертв.

Сенатор Перкинс: Если вы больше не можете сказать ничего, что способно пролить свет на произошедшее, это все, и мы благодарим вас за ваши рассказы.

Хогг: Я хотел бы добавить только одно: по-моему, всех женщин нужно наградить золотыми медалями. Благослови их Бог! Я всегда буду снимать шляпу перед женщинами после того, что я видел.

Сенатор Перкинс: Из каких они были стран?

Хогг: Я имею в виду американок. Они все были американками.

Сенатор Перкинс: Они управлялись с веслами? Они взяли весла и гребли?

Хогг: сэр; я сам все время греб и, кроме того, управлял рулем. Потом я попросил одну даму рулить, а другую — помочь мне грести. Она старательно гребла, чтобы согреться.

Сенатор Перкинс: Люди на шлюпке, на которой находился один из вас, подобрали из воды восемь человек; сидевшие в другой шлюпке не вытащили никого. Разве вы не могли вытаскивать людей из воды, как ваш товарищ?

Хогг: Я хотел помогать вытаскивать людей из воды, но получил приказ от кого-то на шлюпке (№ 7) — не знаю, кто это был — не брать больше людей; нам сказали, что мы сделали все, что смогли.

Сенатор Перкинс: Когда я услышал, что на одной шлюпке вытащили из воды восемь человек, в голову мне, естественно, пришел вопрос: почему и на других шлюпках не поступили так же? Мистер Саймонс, вы находились в шлюпке № 1. Вы не получили приказ не вытаскивать больше никого из воды?

Саймонс: Нет, сэр; рядом с тем местом, где находился я, больше никого не было.

Сенатор Перкинс: Насколько я понимаю, в одних шлюпках сидело больше людей, чем в других. Насколько я понимаю, шлюпка мистера Саймонса отошла от корабля, а когда вернулась, они подобрали всех, кто находился вокруг?

Саймонс не ответил».

С.С. Хеммингс, матрос (Ам.):

«По правому борту все было черным. Я не видел никаких шлюпок. Я перешел на левый борт и увидел слева шлюпку; я пошел вдоль борта, поднялся на шлюпбалку, съехал вниз по талям, прыгнул в воду и проплыл до шлюпки около 200 ярдов. Добравшись до шлюпки, я ухватился за носовой фалинь и крикнул: „Эй, помогите!“ В шлюпке находился Фоли; он встал и спросил: „Это ты, Сэм?“ — и я ответил: „Да“. Женщины и дети втащили меня в шлюпку.

После того как корабль затонул, мы повернули назад и вытащили из воды семерых членов экипажа, в том числе матроса Лайонса, кочегара Диллона и двух стюардов, Каннингема и Зиберта. Мы пошли на свет фонаря еще одной шлюпки и держались с ней вместе. Потом рассвело, и мы увидели еще две шлюпки. Мы подошли к ним и пришвартовались носовым фалинем. Потом мы помогли шлюпке № 12 принять на борт людей с перевернувшейся шлюпки (В). С той шлюпки (В) мы приняли четверых или пятерых, а оставшиеся перешли на другую шлюпку. Всего на той шлюпке (В) находилось около двадцати человек».

А. Каннингем, стюард (Ам., с. 794):

«Я сразу понял, что произошло что-то очень серьезное, когда увидел воду на той палубе, где находилось почтовое отделение. Я оставался на корабле, пока не отошли все шлюпки, а потом прыгнул в воду. Это произошло около 2 часов. До того как корабль затонул, я находился в воде примерно полчаса. Я старался отплыть подальше от корабля, так как боялся, что меня засосет в воронку. Мой напарник, Зиберт, прыгнул в воду вместе со мной. Я услышал, что неподалеку спасательная шлюпка, начал кричать и поплыл к ней. За старшего в ней был рулевой Перкис; там же сидели матрос Хеммингс, кладовщик Фоли и кочегар (Диллон). Пассажиров-мужчин в шлюпке я не видел. Мы вытащили из воды Прентиса, помощника кладовщика. По-моему, шлюпка № 4 находилась ближе других к месту происшествия, потому что они вытащили из воды больше людей. Около 7:30 мы поднялись на борт „Карпатии“. Когда мы заметили „Карпатию“, корабль находился в 4 или 5 милях от нас».

Р.П. Диллон, кочегар (Бр.):

«Я ушел под воду вместе с кораблем и погрузился примерно на две морские сажени. Плыл в воде около 20 минут; меня подобрала шлюпка № 4. По-моему, в воде находились еще около тысячи человек. Женщин я не видел. Придя в сознание, я понял, что на мне лежат матрос Лайонс и еще один; они были мертвы».

Томас Грейнджер, кочегар (Бр.):

«Я пошел вдоль левого борта шлюпочной палубы к корме, спустился по канату и попал в шлюпку, которая стояла у борта, № 4. Она вернулась, потому что в ней не хватало мужчин-гребцов. В шлюпке сидело много женщин и детей. Так же как я, спустился кочегар Ф. Скотт; он попал в ту же шлюпку. Кроме того, в ней находились рулевой Перкис и Хеммингс. Потом вытащили из воды Диллона и еще одного человека (Прентиса)».

Ф. Скотт, кочегар (Бр.):

«Сначала мы перешли на правый борт, потому что корабль накренился влево, но никаких шлюпок мы не видели. Сразу после меня на шлюпочную палубу поднялись механики — я видел всего восьмерых из тридцати шести. Потом мы перешли на левый борт и увидели шлюпки. Один офицер выстрелил, и я услышал, как он говорит: если кто-то из мужчин попытается сесть в шлюпку, он пристрелит его как собаку. В то время все шлюпки от правого борта уже отошли. Я увидел одну из шлюпок, № 4; она возвращалась к кораблю. Я забрался на шлюпбалку, съехал вниз по канату и упал в воду, но меня подобрали. Когда я забрался на шлюпбалку и попытался спуститься, было почти два часа».

Показания под присягой миссис Э.Б. Райерсон (Ам., с. 1107):

«Нам приказали спускаться на палубу А, она была частично остеклена. Мы увидели, как люди садятся в шлюпки, но ждали своей очереди. Со мной был мой сын, Джек. Стоявший у окна офицер сказал: „Мальчику нельзя в шлюпку“. Мой муж возразил: „Конечно, мальчик пойдет с матерью; ему всего тринадцать лет“ — и его пропустили.

Я повернулась к мужу и поцеловала его. Когда мы отплывали, он и другие мои знакомые — мистер Тейер, мистер Уайденер и другие — стояли вместе очень тихо. В шлюпке сидели двое мужчин и офицер, и на палубе стоял матрос, который толкал нас в шлюпку. Я упала на женщин, которые уже сидели в шлюпке; затем мы со старшей дочерью пробрались на нос. Мисс Боуэн и мой сын сидели на корме, а средняя дочь очутилась посередине, рядом с моей горничной. Из тех, кто находился в шлюпке, я знала только миссис Тейер, миссис Уайденер, миссис Астор и мисс Юстис.

Вскоре какой-то офицер крикнул сверху: „Сколько женщин в шлюпке?“ Кто-то ответил: „Двадцать четыре“. — „Этого достаточно; спускайте шлюпку на воду“.

Мне показалось, что лебедку заклинило с одного края. Кто-то попросил нож, но он не понадобился, пока мы не коснулись воды — нам пришлось спускаться совсем невысоко. Только тогда я поняла, насколько глубоко корабль ушел под воду. Палуба, которую мы покинули, поднималась над поверхностью моря всего футов на двенадцать. Я видела, что все иллюминаторы открыты, внутрь хлещет вода, а на палубах еще горит свет. Потом нам крикнули: „Сколько у вас матросов?“ — и им ответили: „Один“. — „Этого недостаточно, — сказал тот офицер, — я пришлю вам еще одного“ — и он велел матросу спуститься по тросам талей. Через несколько минут таким же способом спустились еще несколько мужчин, не матросов; они прыгнули в нашу шлюпку. Отдали приказ отходить, и они взялись за весла и принялись грести. Кто-то крикнул, чтобы мы подошли к кормовому трапу, но мне показалось, что никто из мужчин не знал, что делать. С палуб в воду бросали столы и шезлонги. Когда нос корабля ушел под воду, огни погасли. Корма на несколько минут поднялась вертикально; она чернела на фоне звездного неба. Потом корабль затонул. И сразу же послышались отчаянные крики; вокруг нас тонули люди. Казалось, это продолжалось вечно. Кто-то крикнул: „Гребите, спасайтесь или вас затянет в водоворот!“ — и все, кто мог, гребли как сумасшедшие. Я видела, как гребли моя младшая дочь, миссис Тейер и миссис Астор, но нас никуда не затягивало. Потом мы повернули назад и вытащили из воды нескольких человек. Одни пассажирки возражали, но другие настояли, и мы вытащили из воды шестерых или семерых мужчин. Спасенные были стюардами, кочегарами, матросами и т. д., они так окоченели, что едва могли шевелиться. Двое из них позже умерли на корме; многие из них почти все время говорили бессвязно, стонали и бредили. У нас не было ни фонарей, ни компаса. В шлюпке было несколько младенцев.

Офицер Лоу приказал связать шлюпки вместе, и, как только мы сумели разглядеть в темноте другие шлюпки, пять шлюпок пришвартовались друг к другу. Мы смутно видели перевернутую шлюпку; на ней спина к спине стояли около двадцати мужчин. Как говорили моряки в нашей шлюпке, у нас еще поместилось бы восемь — десять человек. Тогда мы спросили людей на соседней шлюпке, согласны ли они помочь. Мы обрубили швартовы, подошли к перевернутой шлюпке и сняли с нее людей. Их распределили по двум шлюпкам. Когда взошло солнце, мы увидели, что милях в пяти от нас стоит „Карпатия“; тогда же мы впервые увидели вокруг айсберги. Мы поднялись на „Карпатию“ около 8 часов».

Показания под присягой миссис Тейер:

«Потом корабль перевернулся кормой вверх, пока корма не встала почти вертикально. На какое-то время она как будто застыла в таком положении (возможно, прошло секунд двадцать), а потом ушла вниз и скрылась из виду. „Титаник“ затонул в 2:20, судя по времени на наручных часах одной из пассажирок в моей шлюпке.

Мы вернулись на веслах к месту, где затонул „Титаник“, и по пути вытащили из воды шестерых мужчин. Двое из них были пьяны и доставили нам много хлопот. Шестерых втащили в шлюпку женщины. Двое из них потом умерли в шлюпке.

В нашей шлюпке образовалась течь — я не знаю, как это произошло. Нам пришлось вычерпывать воду. Я стояла в ледяной воде, которая доходила до верха моих сапог, и почти пять часов непрерывно гребла. Еще примерно пятнадцать человек мы сняли с перевернутой шлюпки. Всего к тому времени в нашей шлюпке находилось шестьдесят пять или шестьдесят шесть человек. В нашей шлюпке не осталось места для того, чтобы сидеть, поэтому все мы стояли, кроме тех, кто находился у самого борта.

По-моему, у пассажиров третьего класса была такая же возможность спастись, как у всех остальных.

Шлюпку, в которой находилась я, подобрала „Карпатия“ в 7 утра в понедельник. Мы гребли к ней три мили, потому что не могли ждать, когда „Карпатия“ подойдет к нам: в нашей шлюпке было столько воды, что мы не продержались бы на воде дольше.

Офицеры „Титаника“ показали себя необычайно храбрыми и способными людьми. Они держались спокойно, вежливо и вели себя образцово. Кроме того, все трудились, не жалея сил. Каютные стюарды также вели себя чрезвычайно хорошо».

Миссис Стефенсон и мисс Юстис любезно передали мне свои воспоминания и позволили их опубликовать. Цитирую:

«Мы находились на лестнице, которая вела на палубу А, когда услышали приказ: „Женщинам и детям подняться на шлюпочную палубу, а мужчинам перейти на правый борт“. Мы с мисс Юстис взялись за руки, чтобы нас не разлучили в толпе, и начали подниматься. Следом за миссис Тейер и ее горничной мы шли по узкой металлической лестнице в носовую часть шлюпочной палубы, где на „Титанике“ находился капитанский мостик.

Наверху лестницы мы увидели капитана Смита; он выглядел встревоженным и, пропустив нас, начал быстро спускаться. Тогда корабль сильно накренился на левый борт. Мы прижимались к переборкам офицерских кают; над нашими головами запустили ракеты, что нас очень встревожило, так как мы поняли, что попытки вызвать помощь по радио не удались. Раз запускают сигнальные ракеты, значит, дело серьезное. Вскоре после того стюард главного ресторана (Додд) велел нам спускаться на палубу А. Миссис Тейер возразила: „Скажите, куда идти, и мы пойдем за вами. Вы приказали нам подняться, а теперь посылаете нас назад“. Он ответил: „Следуйте за мной“.

На палубах горел электрический свет. Спустившись на палубу А, мы увидели, что параллельно окнам спускают шлюпку. Окна в остекленной части открыли и поставили у борта стул, чтобы удобнее было перебираться на ту сторону. К тому времени крен заметно увеличился, шлюпка висела далеко от борта, и кто-то из мужчин сказал: „Ни одна женщина не преодолеет такое расстояние“. Крикнули, чтобы снизу принесли лестницу, но, прежде чем ее доставили, нас всех посадили в шлюпку. Возможно, ее подтянули ближе к борту крюками, но мы без труда перепрыгнули с палубы в шлюпку. Нам помогали два матроса, которые стояли в шлюпке.

Помню, я увидела полковника Астора, который крикнул: „Прощайте!“ — и сказал, что сядет в другую шлюпку. Он спросил номер нашей шлюпки, и ему ответили: „Номер четыре!“ Когда я пролезала в окно, мне пришлось сбросить плед, так как в шубе и огромном пробковом спасательном жилете я была очень неуклюжей. Позже стюарды или матросы начали бросать в шлюпку пледы и одеяла; они нам очень помогли. В плед мисс Юстис завернули едва одетого младенца, а в мой — несчастного члена экипажа, которого вытащили из моря.

По-моему, в нашу шлюпку посадили всех женщин, которые в то время находились на палубе; ее последней спустили с левого борта.

Когда мы коснулись воды, то увидели, что корабль сильно накренился. Нос погрузился в воду; вода доходила до палубы D. Мы отчетливо это видели, потому что корабль был освещен, а иллюминаторы на палубе D были не круглыми, а квадратными. В нашей шлюпке не было фонарей; мужчинам пришлось очень нелегко, пока они освобождали блоки, так как они не знали, как работает лебедка. Я очень испугалась; корабль погружался все быстрее, и мне показалось, что нас затянет под воду, прежде чем мы успеем отойти.

Когда мы наконец были готовы двигаться, кто-то на верхней палубе приказал подойти к кормовому забортному трапу и снять нескольких человек. Хотя мы никого не видели, наш экипаж подчинился приказу. Мы очень встревожились, потому что сверху кидали мебель и мы слышали грохот и звон, как от бьющейся посуды. Мы просили гребцов отойти от корабля, но они отказались, и мы втащили в шлюпку трех мужчин, которые прыгнули с корабля и поплыли к нам. Один из них был пьян; в кармане у него была бутылка бренди, которую наш старшина-рулевой тут же выкинул за борт. Пьяного положили на дно шлюпки и укрыли одеялом. После того как втащили тех троих, они рассказали, как быстро тонет корабль. Мы умоляли гребцов работать быстрее, чтобы нас не затянуло в водоворот вместе с кораблем. На корабле горели огни, пока он не затонул. Когда послышались крики, что корабль тонет, я закрыла лицо руками. Тогда я услышала, как кто-то крикнул: „Он разломился“. Казалось, прошло много времени; я повернула голову и увидела, что корма стоит почти вертикально в воздухе. Над водой видны были гребные винты. Потом корма ушла под воду, и воздух огласился криками. Мы повернули назад и выловили из моря еще пятерых мужчин. Их страдания в ледяной воде были ужасными; позже двое из них — мы положили их на корму — умерли, но мы доставили их тела на „Карпатию“, где им в понедельник устроили морские похороны.

После того как вытащили нескольких человек из воды, мы увидели рядом с нами несколько шлюпок; нам приказали пришвартоваться друг к другу, что мы и сделали. По-моему, мы простояли так недолго, когда кто-то на соседней шлюпке сказал: они могли бы спасти больше людей, если бы пересадили часть пассажиров. Нескольких женщин и детей перевели в нашу шлюпку. Вскоре мы услышали крики: „Эй, на борту!“ — и низкий гудок. Офицер, который был за старшего в одной шлюпке, приказал нам следовать за ним. Мы понимали, что наша шлюпка переполнена, но наши мужчины, которыми командовали старшина-рулевой и боцман, последовали за офицером, и мы подошли к перевернутой шлюпке, на которой стояли люди. Нам пришлось приближаться к ней очень медленно, чтобы волна от нашей шлюпки не утопила их. Мы могли взять к себе лишь нескольких, и им пришлось переходить очень осторожно. Вторая шлюпка (№ 2) подобрала большинство из них, а потом мы отгребли от того места».

Спасательная операция, так хорошо описанная миссис Стефенсон, произошла на рассвете. Далее она вспоминает предыдущий период той ночи:

«Море было гладким, а на небе сверкали звезды; никогда не видела так много звезд.

Время от времени мы видели зеленую ракету; потом оказалось, что ее запускают со шлюпки для экстренного спуска, что сразу поняли наши мужчины. Мы все молились, чтобы скорее наступил рассвет; никто не разговаривал, все были охвачены ужасом от катастрофы и ужасно замерзли.

С рассветом поднялся ветер, и вскоре на море началось волнение. Прежде чем окончательно рассвело, нам показалось, что мы заметили на горизонте огни корабля. Старшина-рулевой не сразу признал нашу правоту, уверяя, что это луна, но потом кто-то из матросов сказал: возможно, там „Карпатия“. Перед тем как они покинули „Титаник“, им сказали, что „Карпатия“ идет к нам. После того как рассвело, мы долго плыли среди обломков с „Титаника“, главным образом я видела шезлонги и белые пилястры.

Нам казалось, что мы никогда не доберемся до „Карпатии“, потому что увидели, что корабль остановился. Позже, когда мы спросили, почему „Карпатия“ не подошла ближе, нам объяснили: первые шлюпки, которые отошли от правого борта „Титаника“, подошли к „Карпатии“ около четырех. Мы же подошли к забортному трапу уже после шести.

Нам пришлось тяжело, когда мы шли на веслах в бурном море, и невозможно было держать курс. Много раз нас могло затопить. Капитан Рострон, который наблюдал за нашим приближением, признался: он сомневался, что мы продержимся еще хотя бы час в таком бурном море. На дне шлюпки набралось много воды из-за течи; кроме того, вода натекла с одежды восьми спасенных. Они постоянно вычерпывали воду, чтобы уменьшить осадку. Две женщины рядом с нами очень страдали от морской болезни, но младенцы почти всю ночь спали на руках у матерей. С борта спустили подвесную люльку; кроме того, были веревочные лестницы. Однако лишь немногим мужчинам удалось подняться по веревочным лестницам. Тогда спустили вниз почтовые мешки; в них клали младенцев и детей и так поднимали их наверх. Нам велели бросить спасательные жилеты. Мы садились в люльку, и нас подтягивали к открытому люку, где подхватывали члены экипажа. Нас укутывали в теплые одеяла, всем предлагали бренди. Потом нас отвели в салон, напоили горячим кофе и накормили сэндвичами».

Шлюпка Энгельгардта D[26]

Мужчин-пассажиров в шлюпке не было.

Пассажирки: миссис Дж. М. Браун, миссис Харрис, миссис Фредерик Хойт, дети Навратил.

Подобран из воды: Фредерик Хойт.

Попрощался с женой и утонул вместе с кораблем: Харрис. Экипаж: Брайт, старшина; матрос Лукас; стюард Харди. Прятался: иностранец, пассажир третьего класса, Жозеф Дюгмен.

Прыгнули с нижней палубы, когда спускали шлюпку: Х.Б. Стеффансон (швед) и X. Вулнер (англичанин).

Всего 44 человека (Бр., с. 38): экипаж 2, пассажиров-мужчин 2, женщин и детей — 40.

События

Ч.Г. Лайтоллер, второй помощник (Ам., с. 81):

«Когда спускали на воду последнюю шлюпку (она самой последней покинула корабль), трудно было найти женщин-пассажирок. После того как все остальные шлюпки были спущены на воду, мы пошли на нос, чтобы достать складные шлюпки Энгельгардта. Носовую шлюпку для экстренного спуска (№ 2) к тому времени уже спустил на воду кто-то из других офицеров. Мы сняли складную шлюпку, намереваясь посадить в нее оставшихся пассажирок. Я спросил, есть ли женщины, но ни одной рядом не оказалось. Кто-то сказал: „Женщин нет“. Это происходило на шлюпочной палубе, где полагалось находиться всем женщинам, потому что шлюпки спускали оттуда. В шлюпку сели пятнадцать — двадцать человек; из них один матрос и еще один матрос или стюард. Это была самая последняя шлюпка, какую мы спустили с помощью лебедки. Я заметил рядом с собой многих американцев; они оказывали мне всяческую помощь, невзирая на национальность».

На заседании британского следственного комитета тот же офицер показал:

«Кто-то крикнул: „Больше женщин нет!“ В шлюпку начали садиться мужчины. Потом кто-то сказал: „Есть еще женщины“, — и, когда их пропустили вперед, мужчины снова вылезли из шлюпки. Я не увидел в шлюпке мужчин, но, насколько понимаю, в ней прятались несколько китайцев.

После того как та шлюпка отошла, женщин поблизости не осталось. Я не считал разумным ждать, потому что не хотел, чтобы шлюпку „взяли штурмом“. Поэтому я приказал отходить от корабля. Во всем сохранялся образцовый порядок. Никто из мужчин не пытался шлюпку „штурмовать“. Когда шлюпку спускали, я видел, как по лестнице поднимается вода. В шлюпке до последнего сохранялся образцовый порядок. Насколько мне известно, в тех шлюпках, которые отправлял я, не было пассажиров-мужчин, кроме одного, майора Пьючена, которому я сам разрешил сесть в шлюпку».

А.Дж. Брайт, матрос (Ам., с. 831):

«Старшина-рулевой Роу, мистер Боксхолл и я подавали сигналы бедствия. Всего, по-моему, мы запустили шесть ракет через равные интервалы. Закончив подавать сигналы бедствия, мы увидели, что осталось две шлюпки (складные шлюпки Энгельгардта, С и D). Все спасательные шлюпки ушли до того, как на воду спустили складные шлюпки. Так и должно было быть, поскольку складные шлюпки находились на палубе и нужно было спустить остальные шлюпки и только потом прикреплять к шлюпбалкам складные шлюпки. Те же шлюпбалки, по которым спускали спасательные шлюпки и шлюпки для экстренного спуска, применялись и после, при спуске складных шлюпок.

Свидетель утверждает, что он и Роу помогали спустить на воду с правого борта складную шлюпку С, а затем он перешел на левый борт и производил посадку пассажиров в другую шлюпку, D; всего в нее сели около двадцати пяти человек. В шлюпке находился пассажир третьего класса, который направлялся в Альбион (штат Нью-Йорк). (Согласно списку пассажиров, тем человеком был Жозеф Дюгмен.)

Нам велели отойти дальше от корабля, чтобы нас не затянуло в воронку. Когда спускали шлюпку D, полубак едва виднелся над водой; это примерно на 20 футов ниже мостика. Затем корабль опустился еще примерно на 50 футов. Во время спуска шлюпки D носовой фалинь ушел ниже, а кормовой фалинь как будто провис. Свидетель крикнул, чтобы придержали носовой фалинь, посмотрели, в чем дело, и отпустили кормовой фалинь. Шлюпка D отошла от „Титаника“ примерно на 50—100 ярдов, когда корабль затонул[27]. У них в шлюпке имелся фонарь, но не было масла, чтобы его зажечь. После того как свидетель покинул корабль, он слышал какой-то грохот, но это не был взрыв. Больше всего звук напоминал звон цепей.

Когда шлюпка D отошла, с ней поравнялась шлюпка мистера Лоу (№ 14). Мистер Лоу велел всем держаться вместе и спросил, сколько пассажиров в шлюпке D. Стюард Харди посчитал пассажиров и сказал ему. Тогда Лоу перевел десять или двенадцать мужчин из какой-то другой шлюпки в шлюпку свидетеля, потому что она не была заполнена. Оттуда забрали одного матроса. После того в шлюпке D остались тридцать семь человек. Когда рассвело, они увидели одну из складных шлюпок, А, которая находилась на одном уровне с поверхностью воды — ее наполовину затопило. Пятый помощник Лоу взял шлюпку D на буксир, потому что на ней было слишком мало мужчин-гребцов. Затем он пришвартовал к ней шлюпку А и пересадил из нее двенадцать мужчин и одну женщину в свою шлюпку № 14. Они стояли в воде по лодыжки, когда к ним подошли шлюпки № 14 и D. Затем затопленную шлюпку пустили по течению; на ней находилось два (три) трупа. На шлюпке мистера Лоу подняли парус, и она повела их на буксире к „Карпатии“, которая находилась примерно в четырех милях».

Уильям Лукас, матрос (Бр.):

«Когда свидетель сел в шлюпку Энгельгардта D, вода поднялась до мостика. Когда они отошли примерно на 100 ярдов, послышался взрыв, а когда они прошли 150 ярдов, „Титаник“ затонул. Пришлось посадить на весла нескольких женщин. Руля в шлюпке не было. Гребли попеременно то с одной, то с другой стороны, чтобы отойти дальше. Свидетель видел тусклый красноватый свет на траверзе за кормой „Титаника“, милях в девяти, а также носовые огни. Свидетеля перевели на шлюпку № 12».

Дж. Харди, старший стюард второго класса (Ам., с. 587):

«Мы с мистером Лайтоллером спускали на воду эту шлюпку с пассажирами. Кроме меня, там находились старшина-рулевой (Брайт) и два кочегара. На дне шлюпки лежали сирийцы, пассажиры третьего класса; они всю ночь болтали на своем непонятном языке. В шлюпке находились около двадцати пяти женщин и детей. Когда нас спускали на воду, корабль сильно кренился на левый борт. Мы отошли от корабля и сколько-то времени гребли. Мистер Лоу велел нам пришвартоваться к другим шлюпкам, чтобы нас было лучше видно и мы могли дольше продержаться. Поскольку в его шлюпке был полный комплект пассажиров, он перевел в нашу около десяти человек, и в нашей шлюпке стало тридцать пять человек. Когда мы покидали корабль, не видели с нашей стороны ни женщин, ни детей. Спускать шлюпку на воду было некому. И мужчин-пассажиров тоже не было. Они ушли; куда, я не могу сказать. Когда мы спускались, находились не более чем в 40 футах от воды. Мы подобрали из воды мужа одной нашей пассажирки (Фредерик У. Хойт). Он прыгнул в воду и забрался в шлюпку после того, как мы ее спустили. Он сидел рядом со мной, промокший насквозь, и помогал грести.

Я очень уважал офицера Мэрдока и очень сожалею о его гибели. Мы вместе с ним шли по палубе на нос, и он сказал: „Харди, по-моему, кораблю конец“. Он сказал эти слова за полчаса до того, как мою шлюпку спустили на воду.

Сенатор Флетчер: Где находились все остальные пассажиры, 1600 человек?

Харди: Должно быть, они находились между палубами, на нижних палубах или с другой стороны корабля. Не представляю, где они были».

В своем письме ко мне Фредерик М. Хойт так описывает то, что он пережил:

«Я знал капитана Смита пятнадцать с лишним лет. В ту ночь мы с ним почти не разговаривали. Я выразил ему свое сочувствие в связи с несчастным случаем; я совершенно не рассчитывал на то, что спасусь, и мне не хотелось докучать ему вопросами, так как я понимал, что ему есть о чем подумать. Он предложил мне спуститься на палубу А и посмотреть, нет ли там шлюпки. Так я и поступил и, к своему удивлению, увидел, что шлюпка D все еще висит на шлюпбалке (с ее спуском произошла какая-то задержка). Тогда я подумал: если я прыгну и подожду, когда шлюпка коснется воды, они меня подберут. Так и произошло».

Хью Вулнер, пассажир первого класса (Ам., с. 887):

«…Я предложил Стеффансону: „Давайте спустимся на палубу А“. И мы спустились, но на палубе А никого не было. Я посмотрел по сторонам, но не увидел людей. Палуба оказалась совершенно пустой, и электрические светильники на потолке палубы А постепенно краснели; их свет превратился в мерцание, такое красноватое мерцание. И я сказал Стеффансону: „Здесь будет круто; давай выйдем в ту дверь на конце“. Когда мы вышли, палуба у наших ног была в воде. Тогда мы вскочили на планширь, готовясь прыгнуть в море, потому что, прожди мы еще минуту, уже не смогли бы вырваться. Посмотрев вперед, мы увидели складную шлюпку. Ее последнюю спускали по левому борту прямо перед нашими лицами.

Сенатор Смит: Насколько далеко?

Вулнер: Она находилась примерно в девяти футах.

Сенатор Смит: В девяти футах от палубы А?

Вулнер: Да.

Сенатор Смит: Вы видели, как спускали складную шлюпку?

Вулнер: Ее спускали; да.

Сенатор Смит: В ней находились люди?

Вулнер: Она была битком набита, кроме носа, и я сказал Стеффансону: „На носу никого нет. Давайте прыгнем туда. Вы первый“. Он прыгнул и упал в шлюпку, я тоже прыгнул и ударился грудью о планширь. Хорошо, что на мне был спасательный жилет, он смягчил удар. Я отскочил и схватился за планширь пальцами, но они соскользнули, и я упал назад.

Сенатор Смит: В воду?

Вулнер: Когда у меня опустились ноги, я почувствовал, что они в море.

Сенатор Смит: Вы совершенно уверены, что прыгнули на девять футов, чтобы попасть в шлюпку?

Вулнер: Приблизительно. Видите ли, к тому времени нам пришлось прыгать немного вниз.

Сенатор Смит: Вы прыгали вперед или вниз?

Вулнер: И так и так.

Сенатор Смит: И вперед и вниз?

Вулнер: Немного вниз и вперед.

Сенатор Смит: Должно быть, вам не пришлось преодолеть большое расстояние вниз, раз вода уже дошла до палубы А; наверное, вам пришлось прыгать вперед.

Вулнер: Главным образом вперед; однако шлюпка спустилась настолько, что мы могли заглянуть за край планшири.

Сенатор Смит: Вы подтянулись и сами вылезли из воды?

Вулнер: Да; и к тому времени, как я перекинул правую ногу через фальшборт, Стеффансон уже встал, подхватил меня и втащил в шлюпку.

У одной дамы (миссис Харрис) была сломана локтевая кость. Она была в белом шерстяном жакете. На рассвете офицер Лоу перевел пятерых или шестерых человек из своей шлюпки № 14 в нашу, из-за чего наша осадка увеличилась. После рассвета мы увидели множество айсбергов. Они казались разноцветными, когда на них попадало солнце. Одни выглядели белыми, другие синими, некоторые розовато-лиловыми, а остальные — темно-серыми. Был один зазубренный, с двумя пиками. Он показался мне очень большим; должно быть, его высота достигала ста футов.

„Карпатия“ подходила медленно, а потом остановилась. Мы посмотрели в ту сторону и увидели у борта шлюпку; поняли, что они ждут, что мы сами подойдем туда, что корабль не подойдет к нам, как мы надеялись. Потом мистер Лоу взял нас на буксир; на его шлюпке № 14 подняли парус. Сняв группу людей со шлюпки А — их было человек двенадцать, в том числе одна женщина, — мы пошли к „Карпатии“. В шлюпке был ребенок; один из тех маленьких детей, чьих родителей все искали (дети Навратил)».

Последними были две складные шлюпки Энгельгардта, А и В, которые находились на крыше офицерских кают. Их не спускали на воду; их смыло в океан волной. Выше я уже рассказал о ночи, которую провел на перевернутой шлюпке В. На ней находились второй помощник Лайтоллер, Джек Тейер, я и другие. После того как я записал собственные воспоминания, у меня появились другие источники информации, в том числе те, на которые я уже ссылался; думаю, что, несмотря на повторы, будет небезынтересно включить в настоящую главу историю этой шлюпки.

Шлюпка Энгельгардта В (перевернутая шлюпка)

Пассажиры: А.Х. Баркуорт, Арчибальд Трейси, Джон Б. Тейер-младший, 1-й класс.

Экипаж: второй помощник Лайтоллер, младший радист Брайд. Кочегары: Макганн, старший; главный пекарь Джокин; повара Коллинс, Мэйнард; стюард Уайтли;

«Дж. Хейген». Матрос Дж. Макгау (возможно). Два человека умерли. Тело одного перенесли на шлюпку № 12, а затем на «Карпатию». Возможно, он был кочегаром, но компания «Кунард» не сохранила сведений ни о нем, ни о его похоронах.

События

Ч.Г. Лайтоллер, второй помощник (Ам., с. 87, 91, 786):

«Я находился на крыше офицерских кают; больше ничего не оставалось делать. Когда нос корабля скрылся под водой, я развернулся и тоже прыгнул. Я находился практически посередине корабля, чуть ближе к правому борту. Меня отнесло назад к большому воздухозаборнику, вот такой формы (показывает), откуда воздух поступал в топки; но там есть решетка, к которой меня прижало водой. Я долго не мог всплыть. Сильной струей воды из выпускного отверстия меня выбросило наверх. Я всплыл над водой, но не успел отплыть далеко, когда меня снова утянуло под воду и прижало к решетке воздухозаборника. Насколько я понимаю, так же затянуло под воду полковника Грейси, потому что, когда корабль пошел ко дну, вниз хлынула вода.

Далее я очутился рядом с перевернутой шлюпкой. Это произошло еще до того, как „Титаник“ затонул. Потом упала труба; если кто-то находился с той стороны шлюпки Энгельгардта, труба угодила прямо на них. Корабль тогда еще не целиком ушел под воду. Корма поднялась над водой. Я слышал противоречивые отзывы — якобы взорвались котлы, вступив в контакт с соленой водой. Об этом говорят некоторые авторитетные люди, но вопрос о том, способна ли холодная вода вызвать взрыв паровых котлов, остается открытым.

У меня почти не было возможности плыть. Из-за падения трубы нас отбросило на значительное расстояние от корабля. У нас не было ни весел, ни других приспособлений для того, чтобы управлять перевернутой шлюпкой. Были обломки досок, но они оказались практически бесполезными.

На нашей шлюпке, как я уже говорил, находились полковник Грейси и молодой Тейер. По-моему, они были единственными пассажирами. Женщин на нашей перевернутой шлюпке не было. Все, кого мы извлекли из воды, около тридцати человек, были кочегарами и членами экипажа. Количество людей я оцениваю по собственным подсчетам и по подсчетам человека, который смотрел сверху, с мостика „Карпатии“».

На заседании следственного комитета в Великобритании тот же офицер свидетельствовал о следующем.

Приказали рубить найтовы других шлюпок Энгельгардта. Тогда было уже поздно, так как вода устремилась к шлюпочной палубе и не хватало времени спустить шлюпки. Тогда свидетель побежал к офицерским каютам по правому борту, чтобы посмотреть, что можно сделать. Дифферент на нос увеличился; корабль как будто нырнул носом вперед. Он прыгнул в воду и отплыл от корабля. Вода была такой холодной, что вначале он попытался выбраться из нее и залезть в «воронье гнездо», которое оказалось рядом. Его прижало к воздухозаборнику в носовой части; вниз хлынула вода, и его на какое-то время прижало к решетке. Потом его вытолкнуло оттуда, и он выплыл на поверхность рядом с шлюпкой Энгельгардта В, которую не спускали, а сбросили в воду. Затем сверху упала передняя труба. Спустя небольшое время после того он увидел, что на складной шлюпке стоят люди, около дюжины мужчин, и подплыл к ней. Тогда еще видна была третья труба; из воды постепенно поднималась корма «Титаника». Корабль не разломился и не мог разломиться пополам. Более того, перед тем как затонуть, его корма какое-то время стояла вертикально. У него сложилось впечатление, что тогда в той части кормы, которая еще не ушла под воду, не горели огни. Правда, кормовой отсек стоял на воде ровно. Свидетель все время внимательно наблюдал за кораблем. После того как корма встала под углом в 60 градусов, послышался грохот; он решил, что это паровые котлы сорвались с мест и с грохотом устремились вниз. Наконец, корма перевернулась перпендикулярно и стала медленно опускаться под воду. Он не слышал никакого взрыва, но примерно в то время заметил, что вода стала гораздо теплее. Рядом со шлюпкой Энгельгардта в воде появились люди. Утром, на рассвете, со шлюпки сняли двадцать восемь или тридцать человек. Их перевели на шлюпку № 12, и в ней стало семьдесят пять человек. Она последней подошла к «Карпатии». На следующее утро (в понедельник) он увидел несколько айсбергов, высотой от 50–60 до 200 футов, но ближайший находился примерно в 10 милях от них.

После того как шлюпки отошли от корабля, он услышал приказы, отдаваемые командиром в мегафон. Тот сказал: «Подведите ту шлюпку к борту». Свидетель решил, что шлюпки хотели подогнать к кормовым забортным трапам. Свидетель не знает, был ли выполнен тот приказ. По его словам, он пробыл на шлюпке Энгельгардта не больше получаса перед тем, как корабль затонул. Утром поднялся ветер. Он заметил крен, когда готовил к спуску шлюпку № 6. Хотя удар пришелся в правый борт, он не считает крен влево чем-то необычным. Не всегда боковой крен появляется с той стороны, куда хлынула вода.

Рапорт от 27 апреля Гарольда Брайда, младшего радиста, У.Б. Кроссу, управляющему компании «Маркони и К°» (Ам., с. 1053):

«…Тогда капитан сказал: „Больше вы ничего не можете сделать; спасайтесь“. Оставив капитана, мы поднялись на крышу отсека, где размещались каюты офицеров и наши. Здесь я в последний раз видел мистера Филлипса; потом он побежал на корму и пропал. Я же помогал сталкивать складную шлюпку на шлюпочную палубу. Когда шлюпка упала, я заметил, как капитан Смит прыгает с мостика в море. Все устремились наверх, на шлюпочную палубу, но спрыгнуть в шлюпку мы не успели, потому что палубу захлестнуло волной. Мне удалось ухватиться за шлюпку, которую мы предварительно сбросили на палубу, и меня вместе с ней волной смыло за борт. Потом я пережил самые страшные три или четыре часа, которые только можно себе представить, и в свое время, вместе с остальными выжившими, меня подобрала „Карпатия“. Как вы, наверное, слышали, я попал на складную шлюпку во второй раз, и она оставалась перевернутой, то есть была в точно таком же виде, в каком я ее покинул. Я звал Филлипса, но не получил ответа. Позже из нескольких источников я узнал, что он находился на той же шлюпке и погиб еще до того, как нас перевели на большую спасательную шлюпку с „Титаника“ (№ 12). Мне говорили, что он умер от переохлаждения. Насколько мне удалось выяснить, его подняли на „Карпатию“ и похоронили в море, хотя по какой-то причине перед похоронами тела умерших не идентифицировали, поэтому за истинность чьих-то слов я не могу ручаться».

Кроме того, Брайд давал показания на заседании следственного подкомитета сената Соединенных Штатов:

«Эта шлюпка находилась над каютой офицеров, перед первой трубой. Ее столкнули на шлюпочную палубу. Она упала к правому борту, и меня вместе с ней смыло волной; она упала днищем вверх. Я очутился под шлюпкой. Не могу сказать, сколько времени там провел. Мне показалось, что целую вечность. В конце концов мне удалось забраться на шлюпку. К тому времени на днище собралось много людей. Наверное, я провел под шлюпкой три четверти часа или полчаса. Я постарался как можно быстрее выбраться оттуда. Я выбрался из-под шлюпки и отплыл от нее, сам не знаю почему, но примерно через три четверти часа или через час приплыл обратно; я и сам был перевернут — то есть лежал на спине.

Подсчитали, что на шлюпке находилось тридцать — сорок человек; женщин не было. Когда ее столкнули на шлюпочную палубу, мы тоже спрыгнули вниз и собирались сесть в шлюпку, как полагается, но ее смыло, прежде чем мы успели спустить ее на воду. Поскольку я находился ближе всех к шлюпке, уцепился за нее и упал вниз вместе с ней. В шлюпке находился пассажир; я не видел, был он из первого, второго или третьего класса, только слышал, что он называл себя пассажиром. Не могу сказать, был ли это полковник Грейси. Были и другие, которые пытались забраться на шлюпку; в воде их плавало несколько десятков. Мне показалось, что все они были членами экипажа.

Мне двадцать два года. Филлипсу было около двадцати четырех или двадцати пяти. Мое жалованье в компании „Маркони и К°“ составляет 4 фунта в месяц.

Что же касается человека, который пытался отобрать у мистера Филлипса спасательный жилет, он был одет как кочегар. Мы его прогнали. Я держал его, а мистер Филлипс толкнул».

Дж. Коллинс, повар (Ам., с. 628):

«Это был мой первый рейс. Я взбежал на верхнюю палубу по левому борту вместе с еще одним стюардом, женщиной и двумя детьми. Одного ребенка стюард держал на руках, а женщина плакала. Я взял у нее ребенка и направился к одной из шлюпок. Потом с правого борта закричали, что с той стороны спускают складную шлюпку и чтобы все женщины и дети шли туда, поэтому мы еще с одним стюардом, двумя детьми и той женщиной побежали на правый борт. Мы увидели, что складную шлюпку стащили с верхней палубы. Тут моряки и кочегары, которые стояли впереди, заметили, что нос корабля ушел под воду и он тонет носом вперед. Они закричали, чтобы все шли на корму. Мы только повернулись, чтобы идти на корму, когда вода смыла нас всех с палубы — смыла нас оттуда, и ребенка вырвало из моих рук. Я пробыл под водой по меньшей мере две или три минуты.

Сенатор Борн: Две или три минуты?

Коллинс: Да, я уверен.

Сенатор Борн: Вы были без сознания?

Коллинс: Нет, вовсе нет. На меня почти не подействовала соленая вода.

Сенатор Борн: Но вы находились под водой? Под водой нельзя находиться две или три минуты.

Коллинс: Мне так показалось. Я точно не могу сказать, как долго я там пробыл. Когда всплыл на поверхность, увидел ту шлюпку, которую при нас столкнули на палубу. В ней стоял человек. Ее пытались подтащить к краю палубы, а когда ее смыло волной, многие уцепились за нее. Когда я всплыл на поверхность, я поплыл к ней. Я был всего в четырех или пяти ярдах от нее. Уверен, на ней находилось человек пятнадцать или шестнадцать. Они не помогли мне забраться на шлюпку. Все наблюдали за кораблем. Я несколько раз подпрыгнул, подтянулся и забрался на шлюпку. Мы дрейфовали в воде часа два.

Сенатор Борн: Когда вы выбрались из воды на складную шлюпку, вы видели, как тонет корабль?

Коллинс: Да, сэр. Я видел его корму.

Сенатор Борн: Где вы находились в то время, когда вас волной смыло с корабля?

Коллинс: Посередине, сэр.

Сенатор Борн: Вы говорите, что, забравшись на складную шлюпку, увидели корму корабля?

Коллинс: Да, сэр.

Сенатор Борн: Вы видели нос?

Коллинс: Нет, сэр.

Сенатор Борн: Как далеко вы находились от кормы корабля, когда забрались на складную шлюпку?

Коллинс: Я не могу точно сказать, как далеко находился от „Титаника“, когда выбрался из воды. Недалеко, потому что огни на корабле тогда не горели. Огни погасли, когда вода дошла почти до середины.

Сенатор Борн: Насколько я понимаю, когда корабль затонул, вы находились посередине, ближе к носу?

Коллинс: Да, сэр.

Сенатор Борн: Вас смыло волной? Вы находились под водой, как вам показалось, две или три минуты, а затем проплыли пять или шесть ярдов до складной шлюпки и забрались на нее? Корма (корабля) тогда еще находилась над водой?

Коллинс: Корма еще находилась над водой.

Сенатор Борн: Огни горели?

Коллинс: Когда я выплыл на поверхность, я оглянулся. Я увидел огни и больше ничего. Я посмотрел перед собой, увидел складную шлюпку и поплыл к ней.

Сенатор Борн: Чем вы объясняете волну, которая смыла вас с середины корабля?

Коллинс: Воронкой, которая образовалась, когда нос ушел под воду. Когда я забрался на шлюпку, там было человек пятнадцать. Была еще какая-то спасательная шлюпка; на ней горел зеленый огонь, и мы приняли ее за корабль. После того как „Титаник“ затонул, мы начали кричать. Но видели только зеленый свет. Мы дрейфовали почти два часа, а потом увидели мачтовые огни на „Карпатии“. Когда рассвело, и мы увидели остальные спасательные шлюпки. Мы находились очень близко к ним. Как только мы их заметили, закричали, они подошли к нам и сняли всех со складной шлюпки».

Дж. Джокин, главный пекарь (Бр.):

«По правому борту я добежал до кормы и очутился в воде. Нет, не думаю, что моя голова уходила под воду. Вокруг плавали какие-то обломки. Я поплыл и увидел складную шлюпку (В), на которой находились Лайтоллер и еще около двадцати пяти человек. Для меня не было места. Я пробовал забраться на шлюпку, но меня столкнули. И все же я не сдавался. Подплыл к шлюпке с другой стороны, и повар Мэйнард, который меня узнал, помог мне забраться на шлюпку и поддержал меня».

Воспоминания моего спутника, пассажира Джона Б. Тейера-младшего, которого все называли Джеком, записаны 20 и 23 апреля, после высадки с «Карпатии». Первый его рассказ попал в прессу и стал единственным сделанным им публичным заявлением, второй представляет собой очень прочувствованное письмо, адресованное судье Чарльзу Л. Лонгу из Спрингфилда (Массачусетс). Его сын, Милтон С. Лонг, весь тот вечер, 14 апреля, находился рядом с молодым Тейером до самых последних минут, когда оба прыгнули в море и Лонг пропал. Вот что пишет Джек Тейер:

«Думая, что отцу и матери удалось сесть в спасательную шлюпку, мы, Лонг и я, пошли на правый борт шлюпочной палубы, откуда быстро отходили шлюпки. Некоторые уже отошли довольно далеко. Мы думали забраться в одну из них, последнюю шлюпку в носовой части по правому борту, но вокруг нее стояла такая толпа, что я решил: не стоит даже пытаться. Мне казалось, что ее никогда не спустят на воду, но ее все же спустили.

Я не заметил никого из знакомых, кроме мистера Лин-грея, с которым я познакомился в тот вечер. Через несколько минут я потерял его из виду. Потом мы с Лонгом стояли у релинга чуть дальше капитанского мостика. Мы увидели, что корабль так сильно накренился на левый борт, что, казалось, он вот-вот ляжет на бок.

Примерно в то же время мы увидели, как с кормы в воду прыгают люди. Я и сам думал прыгнуть, но боялся, что потеряю сознание от удара о воду. Три раза я собирался прыгнуть или спуститься вниз по талям от шлюпбалок и попытаться подплыть к шлюпкам, которые отходили от корабля, но каждый раз Лонг удерживал меня и просил еще немного подождать. Я следил за талями шлюпбалок и за звездами и заметил, что корабль постепенно погружается. Примерно в то время корабль как будто выровнялся и стал погружаться довольно быстро под углом примерно тридцать градусов. Когда корабль начал тонуть, мы отошли от шлюпбалки и встали у релинга ближе к корме, на уровне второй трубы. Придерживая друг друга, мы с Лонгом забрались на релинг. Мы не просили друг друга ничего передать родным, потому что никто из нас не надеялся остаться в живых. Лонг перекинул ноги через фальшборт, а я сел на него верхом. Вися над бортом и держась за релинг, он посмотрел на меня и сказал: „Ты идешь, мальчик?“ Я ответил: „Прыгай, а я за тобой“. Он отпустил руки, соскользнул вниз вдоль борта, и больше я его не видел. Почти сразу же после него прыгнул и я. Все это продолжалось очень недолго; когда мы прыгали, мы находились примерно в десяти ярдах над водой. Лонг был совершенно спокоен и сохранял выдержку до самого конца».

О том, как Джек Тейер ушел под воду, а потом добрался до перевернутой шлюпки, я написал выше. Вот что было дальше:

«Когда мы замечали вдали другие шлюпки, мы кричали: „Эй, на судне!“ — но они не отличали наши крики от криков других людей в воде, поэтому мы вскоре сдались, решив, что кричать бесполезно. Было очень холодно, и вода почти все время перекатывалась через перевернутую шлюпку. Ближе к рассвету поднялся ветер, началось волнение, и стало трудно удерживать равновесие. Радист возродил наши надежды, сказав, что примерно через три часа к нам должна подойти „Карпатия“. Примерно в 3:30 или в 4 часа кто-то из стоявших впереди разглядел мачтовые огни „Карпатии“. Я не видел их, потому что сидел, а у меня на ногах стоял на одном колене какой-то человек. После того как он встал, мне удалось подняться. С нами был второй помощник, мистер Лайтоллер. У него был офицерский свисток, он свистом подозвал к нам другие шлюпки, которые находились неподалеку, и потребовал, чтобы они взяли нас к себе. Подошли две шлюпки. Первая взяла половину, а вторая — остальных, в том числе и меня. Когда мы переходили на другие шлюпки, главное было не перевернуть нашу, потому что все наклонялись вперед. Тем не менее удалось пересадить всех в и без того переполненные шлюпки. Затем мы благополучно дошли до „Карпатии“».

Одной из подошедших шлюпок была шлюпка № 4, в которой находилась его мать.

Глава 7

Правый борт: в первую очередь женщины, потом мужчины, если женщин не было

О том, какая обстановка сложилась по левому борту корабля, я знаю из личного опыта. В первых пяти главах я в основном писал о том, что пережил сам. В то же время предыдущая, 6-я глава написана после обстоятельного изучения официальных и других авторитетных источников, из которых можно понять, что происходило на той стороне. Не меньше времени я уделил тому, что происходило по правому борту корабля. Приведенные ниже заявления — результат моего изучения судьбы других пассажиров с той стороны корабля, где я находился лишь последние полчаса перед тем, как корабль затонул. Тогда всем пассажирам, находившимся слева, приказали перейти на правый борт, поскольку корабль сильно накренился влево. Тогда же от левого борта отошла последняя шлюпка, D. В те последние полчаса, хотя казалось, что прошло меньше времени, мое внимание было сосредоточено на работе членов экипажа; мы вместе старались спустить на воду шлюпку Энгельгардта В, которую перед тем сбросили с крыши офицерских кают. Все шлюпки, размещенные по правому борту, были спущены на воду и отошли от корабля до того, как я туда переместился.

Из-за того что люди, как правило, не слишком представляли себе размеры корабля и не понимали, что в разных частях корабля условия были неодинаковыми, впоследствии возникло немало недоразумений. Очевидцы видели не одно и то же. Представьте, насколько огромным был корабль. Его длина составляла 852 фута; ширина в кормовой части — 92,6 фута. Если считать верхним уровнем крышу над офицерскими каютами, затем шлюпочную палубу, палубы А, В, С, D, Е, F, G и еще две в трюме, можно сказать, что на «Титанике» было одиннадцать палуб. Отвечая на вопросы своих нью-йоркских друзей, я приводил такой пример для сравнения. Человеку, стоящему на углу 50-й улицы и Пятой авеню, не видно, что происходит на углу 52-й улицы и Мэдисон-авеню. Вот чем объясняются различия в рассказах выживших.

Следует учитывать и то, что «Титаник» столкнулся с айсбергом около полуночи и, хотя ночь была ясной и звездной, а электрическое освещение на корабле работало почти до самого конца, большинству было видно лишь то, что происходило вблизи.

Изучив вопрос, я пришел к выводу: офицеры, руководившие спуском шлюпок на воду с правого борта, не приказывали сажать в шлюпки в первую очередь женщин и детей. С другой стороны, есть заявления доктора Вашингтона Доджа, Джона Б. Тейера-младшего и миссис Стефенсон, а также показания одного члена экипажа перед Британским следственным комитетом. Судя по ним, кто-то приказал перевести женщин на левый борт, а мужчин на правый борт. Поэтому мужчинам не разрешали садиться в шлюпки по левому борту; их сажали лишь в шлюпки по правому борту после того, как первыми в них садились женщины. Если приказы были такими, их выполняли неукоснительно. Еще одним пунктом, по которому имеются расхождения, особенно заметные для меня, стало отсутствие женщин на правом борту в тех местах, где происходила посадка в шлюпки. В то же время с левой стороны рядом со всеми шлюпками, от первой до последней, находились пассажирки, которые садились в шлюпки. Только во время подготовки к спуску последней шлюпки, D, мы с моим другом Клинчем Смитом бегали по левой стороне корабля, громко спрашивая: «Есть ли еще женщины?» То же утверждает в своих показаниях Лайтоллер, который командовал посадкой в шлюпки по левому борту.

Шлюпка № 7[28]

При посадке в шлюпку и ее спуске на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажирки: миссис Бишоп, миссис Эрншо, миссис Гибсон, миссис Гринфилд, Поттер, миссис Снайдер, мисс Гибсон и Хэйз.

Пассажиры: Бишоп, Шевре, Даниэль, Гринфилд, Макгау, Марешаль, Сьюард, Слоупер, Снайдер, Таккер.

Переведены из шлюпки № 5: миссис Додж с сыном; Калдерхед и Флинн.

Экипаж: матросы Хогг (старший), Джуэлл, Уэллер. Всего 28 человек.

События

Арчи Джуэлл, матрос (Бр.):

«Проснулся от толчка и сразу выбежал на палубу, где увидел много льда. Все снова побежали вниз, чтобы одеться. Боцман позвал всех наверх. Пошел к шлюпке № 7. Корабль остановился. Все матросы расчехляли шлюпки, проверяли подъемные тали. Мистер Мэрдок приказал спустить шлюпку № 7; в ней сидели женщины и дети. В шлюпку сели трое или четверо французов, пассажиров. Шлюпку № 7 спустили от шлюпочной палубы. Нам приказали идти на веслах к кормовому забортному трапу. Нашу шлюпку первой спустили на воду по правому борту. К тому времени, как она отошла от корабля, уже спустили все остальные шлюпки, потому что все понимали, что корабль тонет».

Свидетель видел, как носовая часть корабля очень медленно уходит под воду. Другие шлюпки находились дальше, его шлюпка стояла ближе всех. Затем шлюпка № 7 отошла дальше. Прошло от получаса до полутора часов после того, как шлюпка отчалила. Когда она находилась в 200 ярдах от корабля, корабль окончательно ушел под воду. Он видел, как корма поднялась вертикально в воздух; огни еще горели. Через несколько секунд корма очень быстро ушла под воду. Когда корма поднялась вверх, он услышал один или два взрыва. В шлюпке № 7 не подбирали из воды мертвецов. Когда рассвело, они увидели вокруг много айсбергов. До «Карпатии» они добрались около 9 часов. В той шлюпке не было ни компаса, ни фонаря (то же самое, только подробнее, повторяет следующий свидетель).

Дж. А. Хогг, матрос (Ам., с. 577):

Когда шлюпка отошла от корабля, в ней сидели сорок два человека. Он спросил одну даму, может ли она управлять рулем, и она ответила, что может. Он обернулся в поисках других помощников. Один мужчина сказал: «Мы сделали все, что могли; больше людей поблизости нет». Он ответил: «Отлично, тогда уходим». На воде не было никакой ряби; она была гладкой, как стекло.

Миссис Х.У. Бишоп, пассажирка первого класса (Ам., с. 998):

«Капитан что-то негромко сказал полковнику Астору. Полковник вернулся и обратился к нам шестерым — мы стояли рядом с его женой. Он велел нам надеть спасательные жилеты. Я спустилась на два пролета, чтобы передать его слова мужу, который как раз вернулся в каюту. Затем я услышала, как капитан объявил, что нужно надеть спасательные жилеты. Мы вернулись наверх и увидели на палубе очень много народу. Никаких беспорядков не было — только пожилые женщины немного испугались. У правого борта на шлюпочной палубе стояли всего два человека — французы-молодожены. К тому времени наверх поднялся какой-то старик и нашел мистера и миссис Хардер из Нью-Йорка. Он собрал нас и велел не теряться и держаться вместе; сказал, что он скоро вернется. Больше мы его никогда не видели.

Минут через пять спустили шлюпки, и мы сели в них. Мы оказались в шлюпке № 7. Моего мужа посадили рядом со мной; шлюпку начали спускать, когда в ней сидели двадцать восемь человек. Мы посчитали пассажиров после того, как шлюпка коснулась воды. Женщин было всего двенадцать, остальные были мужчинами — три члена экипажа и тринадцать пассажиров-мужчин; несколько неженатых мужчин — трое или четверо из них иностранцы. Немного позже в нашу шлюпку пересадили пятерых мужчин из другой шлюпки, и нас стало тридцать три. Потом мы отошли дальше от корабля; женщины боялись, что нас затянет в водоворот. У нас не было ни компаса, ни фонаря. Мы подошли к „Карпатии“ в 5:05 или в 5:10. По моему мнению, поведение экипажа было выше всяких похвал. Одним из матросов в шлюпке был Джек Эдмондс (?); был еще один, дозорный (Хогг), о ком все мы были высокого мнения. Он потерял брата».

Д.Х. Бишоп, пассажир первого класса (Ам., с. 1000):

На борту шлюпки стоял офицер. Когда в шлюпку вошла жена свидетеля, он упал в шлюпку. В шлюпке находился французский летчик Марешаль; кроме того, мистер Гринфилд и его мать. На палубе, пока шла посадка, не наблюдалось никаких беспорядков; никто не толкался, чтобы попасть в шлюпки. Свидетель согласен с женой относительно количества пассажиров (двадцать восемь), но он знает, что некоторых недостает. Была женщина с младенцем, которых перевели с другой шлюпки. Свидетель убежден в том, что № 7 была первой шлюпкой, которую спустили на воду по правому борту. Они не слышали никаких приказов, чтобы мужчины отошли, не слышали слов «в первую очередь женщины» или «в первую очередь женщины и дети». По словам свидетеля, в то время, когда шлюпку спускали, никто с правой стороны корабля не отдавал такого приказа.

Показания под присягой Дж. Р. Макгау (Ам. с. 1143):

«Достав спасательные жилеты, мы вернулись на верхнюю палубу и увидели, что к спуску готовят спасательные шлюпки, которые уже стояли на палубе. Вначале пригласили на посадку женщин и детей. И женщины, и мужчины колебались; им не хотелось садиться в маленькие шлюпки. Я повернулся спиной, глядя в противоположную сторону, и меня схватил за плечо один из офицеров, который подтолкнул и сказал: „Ну-ну, ты большой парень; садись в шлюпку“.

Нашу шлюпку спустили на воду, когда в ней находилось всего двадцать восемь человек. Пятерых перевели из какой-то другой шлюпки. Некоторые из нас хотели пить. Мы не знали, что в шлюпке также находились бочонок с питьевой водой и коробка с галетами, пока мы не попали на „Карпатию“. Фонаря в нашей шлюпке не было».

Письмо миссис Томас Поттер-младшей:

«Паники не было. Все скорее казались ошеломленными… Больше двух часов мы наблюдали за тем, как корабль постепенно тонет — сначала один ряд ламп, затем другой исчезали под водой, и интервалы делались все меньше. Нос ушел под воду. После того как погас свет, минут за десять до конца, корабль напоминал огромное живое существо, которое сделало последнюю сверхчеловеческую попытку выправиться и затем, когда попытка не удалась, нырнуло носом вперед в бездонные глубины.

Мы гребли, только чтобы не попасть в водоворот, образованный тонущим кораблем. Затем нас пришвартовали к другой шлюпке, а перед рассветом мы заметили „Карпатию“».

Шлюпка № 5[29]

Беспорядков при посадке пассажиров и спуске шлюпки на воду не наблюдалось.

Пассажирки: Кассбир, Чемберс, Кросби, Додж и ее сын, Фрауенталь, Голденберг, Хардер, Кимбалл, Штели, Штенгель, Тейлор, Уоррен; мисс Кросби, Ньюсон, Остби и Фролихер Штели.

Пассажиры: Бекуит, Бер, Калдерхед, Чемберс, Флинн, Голденберг, Хардер, Кимбалл, Штели, Тейлор.

Попрощались с женами и дочерьми и затонули вместе с кораблем: капитан Кросби, Остби, Уоррен.

Прыгнули с палубы в спускаемую шлюпку: немецкий доктор Фрауенталь и его брат Исаак, П. Може.

Экипаж: третий помощник Питмен. Матрос Олливер, рулевой. Кочегар Ширс. Стюарды Этче, Гай. Стюардесса…

Всего 41 человек.

События

Х.Дж. Питмен, третий помощник (Ам., с. 277, а также Бр.):

«Я опустил шлюпку № 5 до релинга шлюпочной палубы. Какой-то мужчина в халате сказал, что нам лучше посадить в нее женщин и детей. Я ответил: „Я жду приказов командира“, — на что он ответил: „Прекрасно“ или что-то в таком роде. Тогда до меня дошло, что это мог быть мистер Исмей, судя по описанию, которое мне дали. Я пошел на мостик, увидел капитана Смита и передал ему, что, по моему мнению, мистер Исмей хочет, чтобы я посадил в шлюпку женщин и детей, и он сказал: „Действуйте; продолжайте“. Я вернулся и объявил посадку. Встал и сказал: „Садитесь, дамы“. Собралась большая толпа. Мистер Исмей помогал усаживать женщин. Шлюпка была почти полной, и я громко спросил, есть ли еще дамы. Женщин не было видно, и я позволил сесть в шлюпку нескольким мужчинам. Потом я снова спрыгнул на палубу. Мистер Мэрдок сказал: „Вы за старшего в этой шлюпке; держитесь у кормового трапа“. В шлюпке находилось от тридцати (Бр.) до сорока женщин, двое детей, с полдюжины пассажиров-мужчин и четыре члена экипажа. Мы не посадили бы стольких мужчин, окажись поблизости женщины, но их не было. Мэрдок пожал мне руку и сказал: „Прощайте; удачи!“, и я отдал приказ спустить шлюпку на воду. Ее спустили второй по правому борту. Фонарей на шлюпке не было.

Корабль встал стоймя; он нырнул носом вниз, а корма поднялась перпендикулярно. Он не разломился пополам. Многие якобы слышали, как взорвались котлы, но я в этом сомневаюсь. Не знаю, почему котлы должны были взорваться, ведь в них не было пара. Его стравили примерно за два с половиной часа до того. Огонь в топках не поддерживали, поэтому там оставалось очень мало пара. Я находился на небольшом расстоянии от корабля; если бы произошел взрыв, я бы заметил. Как только корабль скрылся под водой, я сказал: „Мы возвращаемся к месту крушения“. Все в моей шлюпке сказали, что это безумная затея, потому что лучше спасти тех немногих, кто сидел в шлюпке, чем возвращаться на место крушения, чтобы нас потопила толпа тонущих. В мою шлюпку поместилось бы еще несколько человек — ее вместимость составляла шестьдесят человек. Я предложил пришвартовать шлюпки № 5 и 7 и держаться вместе; тогда нам проще было бы держаться на воде, и, если какой-нибудь корабль появился бы до рассвета, оттуда вернее заметили бы нас. Я перевел из моей шлюпки в шлюпку № 7 двух мужчин, женщину и ребенка, чтобы немного уравновесить их».

Х.С. Этчез, стюард (Ам., с. 810):

Свидетель помогал Мэрдоку, Исмею, Питмену, рулевому Олливеру и двум стюардам при посадке пассажиров и спуске на воду шлюпки № 7. Мужчин попросили отойти назад и пропустить дам вперед. В шлюпку № 7 село больше дам, потому что шлюпка № 5, после которой мы спустились на воду, приняла на борт тридцать шесть дам или больше. В шлюпке № 7 я видел одного ребенка, маленького мальчика в шерстяной шапочке. После того как усадили всех женщин, три раза кричали, спрашивая, есть ли еще женщины — мистер Исмей громко спрашивал дважды: «Есть ли еще женщины?» Ответа не последовало.

Тогда мистер Мэрдок громко спросил еще раз, и в тот миг к шлюпке подошла женщина, которую он не узнал. Мистер Исмей сказал: «Проходите; прыгайте». Она ответила: «Я всего лишь стюардесса». Он ответил: «Не важно — вы женщина; займите место». Она стала последней женщиной, которая на его глазах села в шлюпку № 5. На носу находились два кочегара, матрос Олливер и я. Третий помощник Питмен приказал нам садиться в шлюпку и спускать ее на воду по приказу Мэрдока.

Сенатор Смит: Какие еще мужчины сели в ту шлюпку?

Этчез: Был один дородный джентльмен, сэр; он вышел вперед. Он помогал сажать свою жену в шлюпку. Он наклонился вперед; она привстала, обняла его за шею и поцеловала. Я слышал, как она сказала: «Я не могу тебя оставить». Я отвернулся, а когда снова посмотрел туда, то увидел, что он сидит рядом с ней на дне шлюпки. Чей-то голос сказал: «Выкиньте этого мужчину из шлюпки», — но в тот миг шлюпку начали спускать на воду, и он остался.

Сенатор Смит: Кто это был?

Этчез: Я не знаю, как его звали, сэр, но он был очень полным (доктор Г.В. Фрауенталь). Мы отошли от корабля примерно на 100 ярдов и стали ждать. Корабль погружался носом вниз. Мы отошли примерно на четверть мили и положили весла, пока «Титаник» не затонул. Корабль как будто приподнялся перед тем, как в последний раз уйти под воду, а потом выровнялся. Затем какое-то время он стоял очень, очень тихо до последнего, когда корма поднялась и секунд двадцать стояла вот так (показывает руками). Затем корма погрузилась в воду с ужасным скрежетом, как будто маленькую лодочку уносило с галечного пляжа. Мы не видели большого водоворота, ничего подобного. Затем мистер Питмен велел грести назад, к месту крушения. Дамы начали возражать. Две дамы, сидевшие впереди него, сказали: «Попросите офицера не возвращаться. Почему мы должны терять жизнь в бесполезной попытке спасти других с корабля?» Мы не вернулись. Когда мы отошли от корабля, в шлюпке № 5 находилось сорок два человека, включая детей, шесть членов экипажа и офицера. Двух из них вместе с женщиной и ребенком перевели в шлюпку № 7.

Сенатор Смит: Помните ли вы, когда пассажирам велели просыпаться и выходить из кают; и когда подавали — если подавали — другие сигналы?

Этчез: Второй стюард (Додд) обходил корабль и звал пассажиров. Нескольких членов экипажа он отправил в кладовые за запасами продовольствия для шлюпок; другим он велел будить всех пассажиров и передать им, чтобы те обязательно захватили с собой спасательные жилеты. Фонаря в шлюпке № 5 не было. Утром в понедельник мы увидели очень большое и плоское ледяное поле и три или четыре айсберга, которые находились в разных местах; с другой стороны вдали виднелось два больших айсберга. Между четырьмя и пятью часами утра ледяное поле находилось не менее чем в трех четвертях мили от нас. Оно смещалось к левому борту «Титаника» в том положении, когда он затонул.

А. Олливер, рулевой (Ам., с. 526):

«Когда я сел в шлюпку, там находилось столько людей, что я не мог подобраться к пробке, чтобы закрыть сливное отверстие. Я попросил пассажиров подвинуться, чтобы можно было это сделать. Когда шлюпка коснулась воды, я освободил гаки блоков, и в шлюпку хлынула вода. Затем я пробрался к сливному отверстию и заткнул пробку, иначе мы бы утонули. При посадке в шлюпку никаких беспорядков не было. Я слышал, как мистер Питмен приказал возвращаться к кораблю, но пассажирки умоляли его этого не делать. Тогда мы находились примерно в 300 ярдах от корабля. Против были почти все».

А. Ширс, кочегар (Бр., с. 48):

Он не видел, чтобы на палубе оставались женщины. В шлюпке находилось около сорока мужчин и женщин. Офицеры и члены экипажа действовали хладнокровно.

«После того как „Титаник“ ушел под воду, мы не вернулись. Пассажирки в шлюпке сказали: „Не возвращайтесь“. Они сказали: „Если мы вернемся, шлюпку утопят“. Компаса в шлюпке не было».

Поль Може, помощник повара в «Ритце» (Бр.):

Койка свидетеля находилась в коридоре третьего класса. Его разбудили, и он поднялся на палубу. Снова спустился и разбудил шеф-повара. Проходя мимо салона второго класса, он заметил, что там находятся все работники ресторана; им не разрешили подняться на шлюпочную палубу. Он увидел, как спускают вторую или третью шлюпку по правому борту; когда она находилась примерно на десять футов ниже шлюпочной палубы, он прыгнул в нее. Перед этим он уговаривал прыгнуть повара, но тот был слишком толстым и не смог бы так поступить (смех). «Я снова попросил его прыгать, когда очутился в шлюпке, но он отказался». Когда шлюпка свидетеля поравнялась с одной из нижних палуб, кто-то из экипажа «Титаника» попытался вытащить его из шлюпки. Он не видел пассажиров, которым не давали подняться на палубу. Он думает, что ему позволили остаться, потому что по одежде приняли его за пассажира.

Показания под присягой миссис Кэтрин Э. Кросби (Ам., с. 1144):

Свидетельница, дающая показания под присягой, — вдова капитана Эдварда Гиффорда Кросби; она путешествовала с ним и с их дочерью, Генриэттой Р. Кросби.

Во время столкновения капитан Кросби встал, оделся, вышел, вернулся и сказал свидетельнице: «Если будешь лежать здесь, утонешь», — после чего снова вышел. Дочери он сказал: «Корабль серьезно поврежден, но я думаю, что водонепроницаемые отсеки выдержат».

Затем миссис Кросби встала и оделась, как и дочь, и следом за мужем поднялась на палубу. Она села в первую или вторую шлюпку. Вместе с ними сели около тридцати шести человек.

Дискриминации между мужчинами и женщинами не было. Мужа отделили от нее. Пока шлюпка плыла по течению, она очень мерзла. Один из офицеров (Питмен) накинул на нее парус, закутав ей голову, чтобы согреть ее.

Джордж А. Хардер, пассажир первого класса (Ам., с. 1028):

«Когда нас спускали, тали с одной стороны заклинило, и шлюпку перекашивало, но в конце концов мы благополучно спустились на воду. Кто-то сказал, что не закрыто сливное отверстие, и долго не могли освободить гаки блоков. Наконец нашли нож и перерубили тали. В шлюпке находилось около сорока двух человек, примерно тридцать женщин, третий помощник Питмен, матрос и три члена экипажа. Мы на веслах отошли на какое-то расстояние от корабля — возможно, на четверть или одну восьмую мили. Мы боялись, что нас затянет в воронку. Пассажиры просили: „Давайте отойдем немного дальше“. Так и поступили. Потом к нам подошла другая шлюпка, № 7. Мы пришвартовались друг к другу. В той шлюпке находилось двадцать девять человек, а в нашей мы насчитали тридцать шесть, поэтому мы перевели к ним четверых или пятерых человек, чтобы уравновесить шлюпки.

После того как „Титаник“ затонул, мы долго слышали крики, стоны и вопли. Утром я насчитал около десяти айсбергов. Наша шлюпка держалась очень хорошо. Правда, офицер хотел вернуться к кораблю, но все пассажиры потребовали: „Не делайте этого; это глупо! Там столько людей, что они потопят шлюпку“. Фонаря в нашей шлюпке не было».

С.Э.Х. Штенгель, пассажир первого класса (Ам., с. 975):

«Сенатор Смит: Вы видели, чтобы в шлюпки пытался попасть какой-нибудь человек, кому это было запрещено?

Штенгель: Я видел двоих. Один врач[30] из Нью-Йорка и его брат прыгнули в ту же шлюпку, где находилась моя жена. Потом офицер или человек, который сажал людей в шлюпку, сказал: „Это надо прекратить. Я схожу за револьвером“. Он тут же покинул палубу и вскоре вернулся. Я не видел, чтобы кто-то еще пытался попасть в спасательные шлюпки, кроме тех двух джентльменов, которые прыгнули в шлюпку после того, как ее начали спускать на воду.

Сенатор Борн: Когда вас отказались пустить в шлюпку, в которой находилась ваша жена, были ли рядом женщины и дети?

Штенгелъ: Нет, сэр, не было. Те два джентльмена усадили в шлюпку своих жен, а сами остались на краю палубы; когда шлюпку начали спускать, они прыгнули в нее. Я видел только двоих».

Н.С. Чемберс, пассажир первого класса (Ам., с. 1041):

По словам свидетеля, шлюпка № 5 показалась ему достаточно загруженной. Он говорит: «Однако моя жена сказала, что, когда переходила в ту шлюпку, ей пришлось прыгать. Она позвала меня. Насколько мне известно, она бы выбралась из шлюпки, если бы я не пришел. Наконец я прыгнул в шлюпку, хотя и не считал, судя по ее виду, что она вместит еще сколько-то пассажиров. Насколько я помню, было еще двое мужчин; обоих позвали жены, и они прыгнули в шлюпку после меня. Один из них, по-моему немец, после, на „Карпатии“, говорил мне, что он оглянулся по сторонам, больше никого не увидел. Поскольку никто не запрещал ему сесть в шлюпку, он прыгнул». Свидетель описывает, как с трудом отыскали пробку для сливного отверстия. По его словам, сверху кто-то крикнул: «Заткнуть сливное отверстие — ваше дело!»

Миссис С.Э.Х. Штенгель, пассажирка первого класса, пишет:

«Когда я вошла в шлюпку, офицер, который командовал посадкой, крикнул: „Хватит! Шлюпка заполнена“. Мой муж отошел, повинуясь приказу. Когда шлюпку спускали, в нее прыгнули четверо мужчин. Одним из них был еврей-доктор; другим — его брат. Они прыгнули, поставив под угрозу жизнь всех тех, кто находился в шлюпке. Двух его спутников позже перевели на шлюпку № 7, к которой мы пришвартовались. Он весил около 250 фунтов и носил два спасательных жилета. Прыгая, те мужчины задели меня и ребенка. Я потеряла сознание; у меня треснули два ребра. За этим исключением, при посадке в нашу шлюпку никакого замешательства и никаких беспорядков не наблюдалось».

Миссис Ф.М. Уоррен, пассажирка первого класса:

«Затем мы пошли в наши каюты, надели теплую одежду и направились к подножию большой лестницы на палубе D, где в очередной раз стали расспрашивать пассажиров-мужчин и членов экипажа, велика ли опасность. Когда мы стояли там, подбежал мистер Эндрюс, один из конструкторов судна; он начал подниматься по лестнице. Его спросили, есть ли опасность, и он не ответил. Но один пассажир, который потом спасся, сказал мне, что заметил на лице у мистера Эндрюса выражение ужаса. Сразу после того стало известно, что вода дошла до кортов для сквоша, которые находились под той палубой, на которой стояли мы, и что багаж уже под водой.

В то время мы поднялись на правый борт шлюпочной палубы. Там, очевидно, собралось очень много пассажиров, но было темно, и мы не могли их сосчитать. Нас оглушил мощный рев выпускаемого пара, который мы не слышали, пока находились внутри.

Единственные, кого мы запомнили, кроме одной молодой женщины, мисс Осби — ее разлучили с отцом, и она очутилась рядом с нами, — были мистер Астор, его жена и слуги. Они стояли возле одной из шлюпок, которую готовили к спуску на воду. Асторы не вошли в эту шлюпку. Они все снова ушли внутрь, и я больше их не видела, пока миссис Астор не подняли на „Карпатию“.

Оказалось, что шлюпку, которая стояла следующей после той, в которой находились Асторы, спустили к палубе. Мы подошли к ней, и офицеры, которые командовали посадкой, велели нам садиться. Тогда и мужчины, и женщины стали толпиться, протискиваясь к шлюпке. Я была второй, кому помогли сесть. Я думала, что мистер Уоррен последовал за мной, но, обернувшись, увидела, что он отошел назад и помогает женщинам. Люди в темноте подходили так быстро, что различить их было невозможно, и больше я его не видела.

Шлюпкой командовал третий помощник Питмен; ею управляли четверо матросов с „Титаника“. Спуск на воду сопровождался большими трудностями. То нос, то корма резко опускались, и мы боялись, что утонем, как только коснемся воды.

Мистер Питмен приказал нам отойти как можно дальше от корабля, чтобы нас не затянуло в водоворот, если корабль затонет. Море было как стекло, такое гладкое, что в нем ясно отражались звезды. Мы отошли на какое-то расстояние и остановились; мы наблюдали за ракетами в ужасной тревоге и поняли, что судно стремительно погружается под воду, носом вперед. Корабль погружался все ниже и ниже, пока не погасли нижние огни, а затем внезапно поднялась корма. Потом и она ушла под воду и скрылась из виду. В нашей шлюпке не было фонаря, и мы остались в кромешной темноте, если не считать редких проблесков света от других шлюпок и зеленых ракет, которые запускали с одной шлюпки. После офицеры „Карпатии“ говорили, что ракеты очень помогли им нас найти и идти прямо на место.

С рассветом поднялся ветер и море стало неспокойным. Мы видели со всех сторон айсберги. Одни были низкими и почти не выступали над водой, а другие были высокими, как корабли. Кое-кто из нас даже принимал их за корабли. Нашу шлюпку подняли на „Карпатию“ второй.

Начиная со столкновения и до того, как я покинула корабль, я не видела ничего, хоть в малейшей степени напоминавшего панику. Похоже, многие находились в состоянии бесцельной суеты; очень не хватало организованности».

Шлюпка № 3 [31]

Беспорядков при посадке в шлюпку и спуске на воду не наблюдалось.

Пассажиры. Женщины и дети: миссис Кардеса с горничной (Анна Хард), миссис Дэвидсон, миссис Дик, миссис Грэм, миссис Харпер, миссис Хэйз с горничной (мисс Перико), миссис Спедден с горничной (Хелен Уилсон), ее сын Дуглас с няней, мисс Бернс, мисс Грэм и мисс Шуте. Мужчины: Кардеса с камердинером (Леснер), Дик, Харпер с камердинером (Хамад Хасса) и Спедден.

Мужчины, которые помогали сажать в шлюпки женщин и детей, а позже затонули вместе с кораблем: Кейс, Дэвидсон, Хэйз и Реблинг.

Экипаж: матросы Мур (старший), Форвард Паско. Стюард Маккей. 5–6 (по другим сведениям, 10–12) кочегаров.

Всего 40 человек[32].

События

Г. Мур, матрос (Ам., с. 559):

«Когда мы начали спускать шлюпку № 3, первый помощник велел мне прыгать в шлюпку и принимать дам; когда больше женщин не осталось, мы взяли на борт пассажиров-мужчин. У нас в шлюпке было всего тридцать два пассажира; затем нас спустили на воду. В шлюпке находились два матроса. Было несколько пассажиров-мужчин и человек пять или шесть кочегаров. Они сели после женщин и детей. Я был в шлюпке за старшего и стоял на руле».

Рассказ миссис Фредерик О. Спедден, пассажирки первого класса:

«На нашей шлюпке имелись цифры 3 и 5. Наш матрос сказал мне, что это старая шлюпка, взятая с какого-то другого корабля[33]; мне показалось, что он и сам не знал, какой номер правильный. Судя по всему, № 3.

Один раз мы пришвартовались к шлюпке, в которой сидели женщины, но канат порвался, и нас на какое-то время отнесло в сторону от всех остальных спасательных шлюпок. Всего в нашей шлюпке находилось человек сорок, включая десять или двенадцать кочегаров. Они сидели рядом с нами на носу и, как мне показалось, полностью подчинили себе рулевого; они велели ему, чтобы он приказал матросам грести прочь от тонущего „Титаника“, так как смертельно боялись, что нас затянет в воронку. Вскоре после того, как мы отошли, унесло два весла, но они не хотели тратить время и возвращаться за ними, несмотря на то что некоторые пассажиры убеждали их, что никакой опасности нет. Все объясняется тем, что мы находились на довольно большом расстоянии от корабля, когда он затонул. Мы не могли убедить рулевого повернуть назад, пока не заметили на горизонте огни „Карпатии“. Поскольку мы не смогли найти фонарь, мы стали жечь бумагу. Когда рассвело и мой маленький сын Дуглас увидел вокруг нас айсберги, он воскликнул: „Мамочка, посмотри, какой красивый Северный полюс, а Санта-Клауса на нем нет!“ — и мы все не смогли удержаться от улыбки, несмотря на трагическое положение».

В моем распоряжении оказался самый подробный и интересный отчет о катастрофе. Не скрою, всякий раз, как я перечитываю его, он трогает меня до слез. С согласия автора привожу его целиком:

«КОГДА ЗАТОНУЛ „ТИТАНИК“

Мисс Элизабет У. Шуте

В мою каюту хлынула струя такого ледяного воздуха, что я не могла спать, и ощущался очень странный запах[34], как будто он шел из какой-то холодной, сырой пещеры. Такой же запах был в ледяной пещере на глетчере Эйгер. Воспоминания так живо ко мне вернулись, что я не могла спать. Скоро в каюте стало так холодно, что я встала и включила электроплитку. От нее исходил веселый красный свет, и вскоре в каюте стало уютно; но я лежала и ждала. Я всегда любила и дни, и ночи на корабле и никогда ничего не боялась, но теперь меня пугал холод.

Вдруг корабль завибрировал; вибрация шла снизу и как будто распространялась по всему корпусу. Испуганная, я спрыгнула на пол, однако позже снова легла, так как верила в непотопляемость нашего огромного судна. В мою дверь постучали, и я услышала голос подруги: „Иди скорее к нам в каюту; мимо нашего иллюминатора только что проплыл айсберг. Я знаю, мы только что налетели на него“.

Никакого замешательства, никакого шума; все полагали, что неминуемой опасности нет. Подошла наша стюардесса и сказала, что ничего не может узнать. Выглянув в коридор, я увидела, как открываются двери кают; пассажиры спрашивали, что случилось. Везде царила погребальная тишина; никакого волнения. Я снова села. К тому времени моя подруга оделась; мы с ее дочерью разговаривали, Маргарет взяла сэндвич, но руки у нее так дрожали, что хлеб и курица все время падали. Я поняла, что она напугана, и тогда тоже впервые испугалась. Я не понимала, зачем нужно одеваться, ведь никто даже не намекнул на возможную опасность! Увидев в коридоре офицера, я спросила: „Что-то случилось? Нам угрожает опасность?“ — „Насколько мне известно, нет“, — ответил он учтиво, негромко и доброжелательно. Затем тот же офицер вошел в каюту чуть дальше по коридору, и я, к тому времени уже не верившая ничему, прислушалась и отчетливо расслышала: „Какое-то время водонепроницаемые отсеки выдержат“. Лишь после таких слов, но не раньше, я поняла весь ужас катастрофы на море. Одеваться как следует было уже поздно; отложив корсет, я быстро надела юбку и пальто; передвигаться в тапочках было удобнее, чем в туфлях. Стюардесса принесла наши спасательные жилеты, и мы надели их. Потом пришел мистер Реблинг и сказал, что он отведет нас к матери своего друга, которая ждет наверху.

Мы прошли мимо „Пальмового кафе“, где всего два часа назад слушали прекрасный концерт, как будто сидели в собственном доме. Мы часто забывали о том, что находимся в океане; почему же не забыть об этом? Мы почти не ощущали движения, не слышали шума двигателей. Ничто не напоминало о том, что мы на корабле. Счастливые, смеющиеся пассажиры поднимались и спускались по широким, крепким лестницам, играла музыка, и корабль плыл — все ближе и ближе к своему концу. Такая короткая жизнь, такая ужасная смерть для этого огромного, огромного корабля! Какое замечательное творение — корабль! Его механизмы казались почти живыми. И вместе с тем корабль — беспомощное дитя, бессильное в борьбе с всемогущим океаном. Большой корабль оказался хрупким, как крошечная шлюпка, и затонул.

Как изменились те лестницы! Вместо смеющейся толпы нас ждали молчаливые, спокойные стюарды; все они держали в руках призрачно-белые спасательные жилеты. На них стараешься не смотреть, даже если совершаешь недолгое плавание на пароме! Тогда же мы видели бледные лица и фигуры, стянутые ремнями белых жилетов… Страшная сцена. Мы шли дальше. Ужасные сцены прощания. Спокойная надежда во взглядах храбрых мужчин, которые смотрели, как их жен сажают в спасательные шлюпки. В такой страшный миг ничто не ускользает от внимания. Мы садились в шлюпку на солнечной палубе, которая находилась в 75 футах над водой. Мистер Кейс и мистер Реблинг, смелые американцы, проводили нас к шлюпке. Не пытаясь спастись, они вернулись назад, на палубу, и достойно встретили свою смерть.

Одну спасательную шлюпку, в которой сидели тридцать шесть человек, начали спускать на воду. Спуск происходил на фоне большого замешательства. Суровые моряки отдавали разные приказы. Ни одного офицера на борту не было. Так как тали заклинило, шлюпка повисала под таким опасным углом, что казалось: мы вот-вот перевернемся. Наконец тали освободили, и мы начали спускаться к черной, маслянистой воде. Когда наша шлюпка коснулась черной глади океана, мне показалось, что я прощаюсь с жизнью. Мы отчалили — крошечная шлюпка в огромном море — и на веслах пошли прочь от корабля, который целых пять дней был для нас надежным домом. Вначале все мы хотели остаться возле „Титаника“. Нам всем казалось, что рядом с кораблем безопаснее. Конечно, такое судно не может затонуть! Я думала, что опасность наверняка преувеличена и скоро нас снова поднимут на борт. Но силуэт нашего громадного корабля все уменьшался. Нос корабля постепенно чернел. Гас один светильник за другим, свет исчезал, и наши морские волки взялись за весла. Нам велели поискать под сиденьями, везде, где угодно — и постараться найти фонарь или любой источник света. Везде было пусто. Воды не было; не было и спиртных напитков. Не было и галет — ничего, что поддерживало бы в нас жизнь, если бы пришлось долго дрейфовать. Если бы добрая „Карпатия“ под управлением прекрасного капитана Рострона и дисциплинированного экипажа не поспешила к нам на выручку, мы бы наверняка все погибли. Наши мужчины не умели ориентироваться по звездам; не сразу они начали дружно грести. Вскоре два весла упали за борт. У мужчин так замерзли руки, что они не могли грести дальше. Мы остановились и ждали, когда они согреют руки и снова возьмутся за весла. Благодаря тому что море было спокойным, как пруд, мы шли ровно. Мы видели, как быстро исчезает наш громадный корабль. Потом на нем осталось совсем немного света — крошечная искорка от фонаря на мачте. Как завороженная, я следила за черным силуэтом до самого конца. Потом над водой поплыл протяжный стон; послышались ужасные крики тонущих людей. Я услышала: „Ребята, корабль пошел ко дну; гребите к дьяволу отсюда, иначе нас накроет огромной волной!“ И ужас, беспомощный ужас, худший из всех — неужели так нужно было?

Сегодня часто задают вопрос: „Обсуждалась бы так же катастрофа «Титаника», если бы не огромные богатства, которые на нем перевозили?“ Конечно, ведь при катастрофах богатство теряет всякое значение, зато всегда учитываются человеческая благотворительность, человеческий ум и героизм. Из-за того что затонул огромный корабль, погибли многие поистине великие люди — великие как с нравственной, так с политической точки зрения. Не случайно день за днем весь мир задается вопросом: почему так произошло? Неужели доброе Провидение приложило руку к случившемуся? Нуждался ли наш народ в таком мощном ударе, призванном доказать, что человек стал слишком самонадеянным, слишком уверенным в своей власти над Божиим морем? В ту страшную ночь Господь сыграл свою роль в спасении многочисленных душ в спокойнейшем океане. Человек сыграл свою роль в том, что торопил хороший корабль, торопил его вперед вопреки доводам рассудка. Из-за того что пытались выиграть несколько часов времени, потеряли тысячу жизней! И ради чего? Чтобы крупнейший из кораблей прибыл в порт на несколько часов раньше ожидаемого! Рискнуть всем, но спешить, скорее вперед! Столкновения с айсбергом можно было избежать. На помощь мог прийти человеческий опыт, но этого не произошло.

Стремление жить проще, вдали от пышности и показной роскоши, в прошлом способствовало формированию нашей американской нации. Чего же мы требуем сегодня? Той же самой ненужной роскоши. Если бы на нее не было спроса, не было бы и предложения. Вместо спортивных залов, плавательных бассейнов и чайных комнат лучше было бы разместить на корабле необходимое количество спасательных шлюпок; их хватило бы не только для пассажиров, но и для членов экипажа, которые помогали управлять кораблем на море.

Рядом со мной в шлюпке сидели мать и дочь (миссис Хейз и миссис Дэвидсон). Мать оставила на „Титанике“ мужа, а дочь — отца и мужа; когда мы приближались к другим шлюпкам, эти две охваченные горем женщины звали их по именам и спрашивали: „Вы там?“ — „Нет“, — раздавался ответ, но храбрые женщины не теряли мужества. Забывая о собственном горе, они велели мне сесть ближе к ним, чтобы согреться. Я пожалела, что не надела теплый бархатный костюм, который оставила висеть в каюте. Вначале я собиралась надеть его, но выбрала более легкую юбку. Я понимала, что в плотном костюме мне труднее будет облачиться в спасательный жилет. Если бы я только знала заранее, каким спокойным будет океан в ту ночь, я бы поняла, что смерть не настолько близка, и готовилась бы не к смерти, а к жизни. Спасательные жилеты вначале немного согревали нас, но ночью было очень холодно, становилось все холоднее и холоднее, а перед рассветом, в самый холодный и самый темный час, казалось, что помощь не придет. Когда мы отчалили от „Титаника“, ночь была яркой; никогда я не видела столько падающих звезд. Какими тусклыми и маленькими казались по сравнению со звездами наши сигналы бедствия — ракеты, которые посылали с тонущего корабля! На фоне звездного неба океан казался еще чернее, и мы чувствовали себя еще более одинокими. Другие шлюпки унесло от нас; мы дожидались рассвета и даже не смели надеяться на то, что принесет нам следующий день. Стараясь как-то скоротать время, я вспоминала Японию. Тогда нам пришлось дважды совершать ночные переходы, и я не боялась, хотя Атлантический океан в ту роковую ночь был спокойнее, чем в прошлом Внутреннее Японское море. Воспоминания немного подбодрили меня, но руки у меня окоченели, и я больше не могла думать ни о чем другом. Я ждала рассвета, который должен был вскоре наступить.

Когда нас спускали на воду, в шлюпку прыгнули двое грубоватых мужчин; они все время чиркали спичками и закуривали сигары. Я боялась, что у нас не останется спичек, когда они понадобятся, поэтому попросила их не тратить больше спички, но они меня не послушали. Их лиц я не помню. Было слишком темно, нельзя было как следует рассмотреть лица. Когда наступил рассвет, он принес нечто настолько чудесное, что никто не смотрел больше ни на кого и ни на что. Кто-то спросил: „Который час?“ Спички еще оставались; зажгли одну. Четыре часа! Куда подевалась ночь? Да, скоро должен был наступить рассвет; и он наступил, так уверенно, так бодро! Звезды постепенно исчезали, а на их место пришло розоватое мерцание нового дня. Потом я услышала: „Огни, корабль!“ Я не могла, не смела смотреть в ту сторону, пока еще оставалась тень сомнения; я заставляла себя отворачиваться. Всю ночь кто-то кричал: „Свет!“ — и всякий раз оказывалось, что свет горит на какой-то другой спасательной шлюпке; там жгли бумагу и все, что могли найти. Я долго не могла поверить в то, что к нам идет корабль. Кто-то нашел газету; ее подожгли и подняли выше. Наконец я повернулась и увидела корабль. На нем ярко горели огни; он стоял на месте и ждал, когда мы подойдем к нему. Одна пассажирка (миссис Дэвидсон) предложила свою соломенную шляпу; она должна была гореть дольше. Мы боялись, что корабль, который пришел нас спасти, нас раздавит. Но нет; он стоял неподвижно. Корабль и рассвет пришли вместе, словно живая картина. Судно было белым, но еще белее были ужасно красивые айсберги. Приближаясь к кораблю, мы приближались и к ужасным ледяным горам. Они окружали нас со всех сторон; каждый следующий айсберг оказывался причудливее предыдущего. Ледяное поле блестело, как бесконечный луг, покрытый свежевыпавшим снегом. Из-за тех белых гор, великолепных в своей чистоте, прошедшая ночь стала самой черной из всех ночей на море. А рядом с ними стоял корабль, который так быстро откликнулся на призыв „Титаника“ о помощи. Человек, который работает сверхурочно, — всегда человек стоящий. Радист, который ждал запоздалое послание, поймал сигнал бедствия с бедного „Титаника“, и мы, немногие из тех, кто находился на „Титанике“, были спасены.

С „Карпатии“ в нашу шлюпку спустили канат с крошечной петлей на конце; нас одного за другим поднимали на борт, к безопасности. Дама, которую поднимали передо мной, была очень крупной, и я невольно вздрогнула от страха, когда услышала чьи-то слова: „Осторожно, ребята! Она легкая“. Меня столько раз ударяло о борт корабля, что я почувствовала себя мешком с мукой. Руки у меня так замерзли, что я с трудом держалась за веревку и боялась, что не удержусь. Потом наверху закричали: „Осторожно! Не так быстро!“ Мне показалось, что я вот-вот разожму руки и полечу вниз; едва ли такое было возможным, но тогда мне так казалось. Наконец я очутилась у какого-то порта или люка, и там добрый доктор закутал меня в теплый плед и повел в ресторан, где нам немедленно налили подогретое бренди. Для всех нас делали все возможное. Спасательные шлюпки продолжали подходить, и зрелище было душераздирающим: на корабль поднимали одну вдову за другой. Каждая надеялась на то, что ее муж спасся и добрался до „Карпатии“ на другой шлюпке. Однако ответом на их вопросы всегда было: „Нет“.

Мне по-прежнему было так холодно, что пришлось закутаться еще в полотенце. Потом я вернулась в ресторан и нашла милого маленького Луи[35], француза, который лежал один; его босые ножки совсем окоченели. Я положила рядом с этим очень красивым мальчиком бутылку с горячей водой. Он улыбнулся в знак благодарности.

Помня, как мне полегчало после того, как я выпила подогретое спиртное, я пыталась уговорить других что-нибудь выпить. Но часто они лишь качали головами и говорили: „Нет, не могу“.

Ближе к ночи мы вспомнили, что у нас ничего нет — ни расчески, ни гребня, ничего такого, — и пошли в корабельную парикмахерскую. У парикмахера всегда есть все, однако в тот раз там оставалось лишь несколько зубных щеток. Я купила полотняный чепец странной формы.

Хотя в нем я выглядела сироткой из приюта, я очень радовалась, что у меня есть чем покрыть голову. Кроме того, у парикмахера оставалось несколько ярких шелковых носовых платков. В углу каждого было вышито алыми буквами: „От друга“. Мы их тоже купили, обзаведясь всем необходимым для оставшихся дней на море.

Мы терпеливо пережидали унылые, туманные дни; мы надеялись, что, придя в порт, что-нибудь узнаем о пропавших. Сердце мое полнится такой глубокой признательностью, что ее не выразить словами; оно шлет благодарение храбрым американцам. То, что рождаются, живут и умирают за других такие люди, — повод для глубокой благодарности. Какая страна могла бы родить столь замечательных мужчин, как наши американцы? Благодарю Господа за них и за их благородную смерть».

Шлюпка для экстренного спуска № 1[36]

При посадке в шлюпку и спуске на воду никаких беспорядков не наблюдалось.

Пассажирки: леди Дафф-Гордон с горничной (мисс Франкателли).

Пассажиры: лорд Дафф-Гордон, Соломон, Штенгель.

Всего 5 человек.

Экипаж. Моряки: Саймонс (старший), Хорсуэлл. Кочегары: Коллинс, Хендриксон, Пьюси, Ши, Тейлор.

Всего 7 человек.

Всего в шлюпке — 12 человек.

События

Дж. Саймонс, матрос (Бр.):

Свидетель помогал сажать пассажиров в шлюпки № 5 и 3 по приказу мистера Мэрдока; в первую очередь сажали женщин и детей. Убедившись, что шлюпки под номерами 5 и 3 спустили на воду, он пошел к шлюпке № 1. Мэрдок приказал сесть в нее еще одному матросу и пятерым кочегарам. Свидетель увидел, как с пассажирской палубы первого класса выбегают две дамы. Они спросили, можно ли сесть им в шлюпку. Мэрдок ответил: «Прыгайте». Офицер огляделся, ища, нет ли поблизости других женщин, но никого не было видно, и он приказал спускать шлюпку, а свидетеля назначил старшим. Перед тем как покинуть шлюпочную палубу, свидетель видел белый свет милях в пяти от корабля, со стороны носа.

Сразу после того, как шлюпка № 1 отчалила, вода поднялась до палубы С и находилась под тем местом, где была плита с названием корабля. Свидетель приказал матросам налечь на весла. Шлюпка отошла ярдов на двести. Корма корабля высоко поднялась в воздух. Свет на носу погас, остался лишь мачтовый фонарь. Корма поднялась из воды под углом в сорок пять градусов; он видел гребной винт. Шлюпку отвели еще немного дальше, чтобы ее не затянуло в воронку; потом свидетель приказал остановиться и стал наблюдать.

После того как «Титаник» пошел ко дну, он слышал стоны и крики о помощи, но боялся возвращаться из страха, что шлюпку потопит множество людей, хотя в шлюпке еще оставалось место для восьми — двенадцати человек. Он сам определял курс, будучи «хозяином положения». Примерно за день до прибытия в Нью-Йорк свидетель неожиданно получил подарок — пять фунтов от сэра Космо Дафф-Гордона.

Председатель: Вы утверждаете, что удивились, потому что никто в шлюпке не предложил вернуться на помощь к тонущим людям?

Свидетель: Да.

Председатель: Почему вы удивились?

Свидетель: Я ожидал, что кто-то предложит вернуться. Председатель: Подобное предложение казалось разумным?

Свидетель: Да; я бы сказал, что оно было бы разумным.

Председатель: В Америке вы сказали сенатору Перкинсу, что в вашей шлюпке было от четырнадцати до двадцати пассажиров?

Свидетель: Я так думал; было темно.

Председатель: Вы не находились в темноте, когда давали показания.

По словам свидетеля, он думал, что его спрашивали, сколько всего человек находились в шлюпке.

Генеральный атторней: Вы имели в виду, что в шлюпке всего находилось от четырнадцати до двадцати человек?

Свидетель: Да.

Генеральный атторней: Но вы знаете, что всего в шлюпке находилось двенадцать человек?

Свидетель: Да.

Председатель: Давая показания, вы должны были прекрасно понимать, что в вашей шлюпке находилось двенадцать человек. Почему в Америке вы сказали, что в шлюпке находилось от четырнадцати до двадцати человек?

Свидетель: Не знаю; тогда я ошибся, кроме того, нас путали.

Генеральный атторней: Вопрос был очень простым. Вы знали имена пассажиров?

Свидетель: Имя сэра Космо Дафф-Гордона я узнал, когда мы прибыли в Америку.

Генеральный атторней: В Америке вы упоминали о том, что получили пять фунтов?

Свидетель: Нет, сэр; меня не спрашивали.

Генеральный атторней: В Америке вам задавали те же самые вопросы, какие мы задаем вам сегодня, о возвращении?

Свидетель: Да, сэр.

Генеральный атторней: Почему вы не сказали, что слышали крики, но, хотя, по вашим словам, обладали свободой действий, будучи «хозяином положения», вы не вернулись?

Свидетель: В Америке нас вызывали по трое и очень быстро задавали вопросы.

Генеральный атторней: Вас спросили: «Вы пытались попасть туда?» — и вы ответили: «Да; мы вернулись, но ничего не смогли увидеть». Вы ничего не говорили о том, что могли действовать по своему усмотрению. Почему вы умолчали об этом? Вы понимаете, что если бы вернулись, то спасли бы многих людей?

Свидетель: Да.

Генеральный атторней: Море было спокойным, ночь была спокойной и не могло быть более благоприятной ночи для спасения людей?

Свидетель: Да.

Далее приводятся показания, данные свидетелем на заседании Американского следственного подкомитета, которые упоминаются выше:

Дж. Саймонс, матрос (Ам., с. 573):

«Я был за старшего в шлюпке № 1».

Сенатор Перкинс: Сколько пассажиров находилось в шлюпке?

Саймонс: От четырнадцати до двадцати.

Сенатор Перкинс: Это были пассажиры или члены экипажа?

Саймонс: Туда приказали сесть семерым членам экипажа: двум матросам и пяти кочегарам. Им приказал сесть мистер Мэрдок.

Сенатор Перкинс: Сколько всего было человек?

Саймонс: Точно не скажу; четырнадцать или двадцать. Потом нам приказали спускаться на воду.

Сенатор Перкинс: Вы больше не возвращались к кораблю?

Саймонс: Да; мы вернулись после того, как корабль затонул, но ничего не увидели.

Сенатор Перкинс: Вы вытащили кого-нибудь из воды?

Саймонс: Нет, сэр; когда мы вернулись, мы ничего не увидели.

Затем свидетель показал, что никакого замешательства и тревоги среди пассажиров не было. Они вели себя, будто все происходящее обычно. Он не видел давки, когда шла посадка в две шлюпки. Он слышал крики людей в воде.

Сенатор Перкинс: Вы сказали, что в вашу шлюпку поместились бы еще люди? Вы делали попытки их вытащить?

Саймонс: Да. Мы вернулись, но, когда мы вернулись, мы никого не видели и никого не слышали.

Он говорит, что в его шлюпку без труда поместилось бы еще десять человек. В шлюпке он был за старшего; сесть в шлюпку ему приказал офицер Мэрдок. Он не возвращался к кораблю, пока корабль не затонул.

Сенатор Перкинс: Значит, вы не пытались спасти других людей после того, как кто-то приказал вам отойти от корабля?

Саймонс: Я отчалил и вернулся после того, как корабль затонул.

Сенатор Перкинс: И тогда там не было людей?

Саймонс: Нет, сэр; я никого не видел.

С.Э.Х. Штенгель, пассажир первого класса (Ам., с. 971):

«Мы увидели маленькую шлюпку, которую называют шлюпкой для экстренного спуска. В ней находились три человека, сэр Дафф-Гордон, его жена и мисс Франкателли. Я спросил, можно ли сесть в шлюпку. Я никого не видел с ней рядом, кроме тех, кто спускал шлюпки на воду. Офицер сказал: „Прыгайте“. Ограждение было довольно высоким. Я забрался на релинг и кубарем скатился в шлюпку. Офицер сказал: „Вот самое смешное, что я сегодня видел“ — и от души рассмеялся. После начала спуска шлюпка начала крениться, и кто-то громко крикнул, чтобы прекратили спуск. В нашу шлюпку также сел человек по имени А.Л. Соломон. В шлюпке находилось пять пассажиров, три кочегара и два матроса.

Сенатор Смит: Вы знаете, кто отдавал приказы?

Штенгель: Мне показалось, куда плыть, решали мы с сэром Космо Дафф-Гордоном. Мы шли на свет, который виднелся за носом корабля… Почти все шлюпки гребли в ту же сторону, а после того, как начали запускать зеленые ракеты, я предложил развернуться и идти к ним. Их пускали с другой спасательной шлюпки. Когда я садился в шлюпку, она стояла вровень с бортом корабля. Если бы это было не так, я бы упал в воду, потому что я скатился с релинга. Я не шагнул в нее ногами; я просто скатился кубарем… Да, я заметил один айсберг, который мне запомнился; он был очень большим и напоминал мыс Гибралтар».

Эпизод с Дафф-Гордоном

Чарльз Хендриксон, старший кочегар (Бр.):

«После того как корабль затонул, мы никого не подобрали. Пассажиры и слышать не желали о том, чтобы вернуться. Из двенадцати человек в шлюпке было семеро членов экипажа. Саймонс, который был за старшего, ничего не сказал, и мы все держали языки за зубами. Никто из членов экипажа не возражал против того, чтобы вернуться. Против была женщина, леди Дафф-Гордон. Она сказала, что нас утопят. Все в нашей шлюпке слышали крики о помощи. Я предложил вернуться. Услышал, что больше никто так не сказал. Мистер Дафф-Гордон поддержал свою жену.

После того как мы сели на „Карпатию“, Гордон послал за всеми и сказал, что сделает им подарок. Свидетель удивился, когда получил от него пять фунтов в тот день, когда корабль пришел в Нью-Йорк».

Перекрестный допрос свидетеля. Вопросы задает адвокат сэра Космо Дафф-Гордона:

«Что вы говорили о предполагаемом заявлении сэра Космо, не давшего вам вернуться?»

Свидетель: Возвращаться или нет, было на нашем усмотрении.

«Кто-нибудь в шлюпке говорил вам что-нибудь о возвращении?»

Свидетель: Леди Дафф-Гордон сказала что-то в том смысле, что, если мы вернемся, нас утопят.

«Кто первым сказал, что сэр Космо вручил подарки членам экипажа?»

Свидетель: Кочегар Коллинс спустился и сказал нам об этом, когда мы находились на «Карпатии». Перед тем как мы покинули «Карпатию», всех спасенных сфотографировали вместе. Мы, члены экипажа, написали свои имена на спасательном жилете леди Дафф-Гордон. С того времени, как мы отчалили от корабля, и до того, как корабль затонул, леди Дафф-Гордон очень страдала от морской болезни и отдыхала.

А.Э. Хорсуэлл, матрос (Бр.):

Свидетель сказал, что было бы безопасно и правильно вернуться и что не возвращаться было бесчеловечно, но он вынужден был повиноваться приказам рулевого. Через два дня после того, как они сели на «Карпатию», какие-то джентльмены послали за ним и он получил подарок.

Дж. Тейлор, кочегар (Бр.):

Свидетель утверждает, что шлюпка № 1 отошла примерно на 100 ярдов от корабля, чтобы ее не затянуло в воронку, и находилась в 200 ярдах, когда «Титаник» затонул. Он слышал, как кто-то предложил вернуться, но дама-пассажирка сказала: если они вернутся, шлюпку утопят. Два джентльмена, сидевшие в шлюпке, сказали, что это будет опасно.

«Ваша шлюпка подходила к тонущим людям?»

Свидетель: Нет.

«Сколько еще человек могла вместить ваша шлюпка?» Свидетель: От двадцати пяти до тридцати в дополнение к тем, кто уже в ней находился.

«Кто-нибудь из членов экипажа возражал против возвращения?»

Свидетель: Нет.

«Вы когда-нибудь слышали, чтобы экипаж шлюпки состоял из шести матросов и одного кочегара?»

Свидетель: Нет.

Лорд Мерси: Что именно сказал вам сэр Космо Дафф-Гордон в шлюпке?

Свидетель: Он сказал, что напишет нашим женам и даст им знать, что мы живы.

Свидетель сказал, что получил пять фунтов, когда находился на борту «Карпатии».

Р.У. Пьюси, кочегар (Бр.):

«После того как корабль затонул, мы слышали крики еще на протяжении четверти часа или двадцати минут. Не вернулись туда, где затонул „Титаник“. Я слышал, как кто-то сказал: „Мы потеряли инструменты“, и ему ответили: „Не важно, мы дадим вам достаточно, чтобы купить новые инструменты“. Я удивился, потому что никто не предлагал вернуться. Странно, что я сам не предложил вернуться, но все мы были как будто оглушены. Сейчас я понимаю, что мы могли бы вернуться и спасти кого-то из тонущих. Я услышал, как леди Дафф-Гордон сказала мисс Франкателли: „Вы потеряли свою красивую ночную сорочку“, — и сказал: „Не важно, вы спасли жизнь; а вот мы потеряли инструменты“ — и тогда сэр Космо предложил приобрести для нас новое снаряжение».

Сэр Космо Дафф-Гордон (Бр.):

«Вначале я подошел к шлюпке № 7. В нее как раз сажали пассажиров. Там находились только женщины, и шлюпку уже спускали на воду. Шлюпка № 3 была частично заполнена женщинами, и, поскольку больше женщин не было, в нее стали сажать мужчин. Моя жена не хотела садиться без меня. Некоторые мужчины из шлюпки № 3 пытались усадить ее силой, но она отказывалась садиться. Я слышал, как какой-то офицер сказал: „Снаряжайте шлюпку № 1“. Я спросил: „Можно ли нам сесть в ту шлюпку?“ Он ответил: „С удовольствием; садитесь, пожалуйста“. Он помог усадить дам, затем посадил в шлюпку двух американцев, а после того велел сесть двум или трем кочегарам. Когда шлюпку спускали на воду, я понял, в каком тяжелом положении находится „Титаник“. В то время я думал, что, конечно, все женщины сели в спасательные шлюпки. В нашей шлюпке не были слышны крики. Мне и в голову не приходило, что можно вернуться и попытаться спасти кого-то из тонущих. Я обещал сделать подарок членам экипажа в шлюпке.

Рядом со мной сидел какой-то мужчина; примерно через полчаса после того, как „Титаник“ затонул, он спросил: „Полагаю, вы потеряли все?“ Я ответил: „Да“. Он сказал: „Ну а мы потеряли наши инструменты, и от компании мы ничего не получим; начиная с сегодняшней ночи наши выплаты прекращаются“. Я сказал: „Очень хорошо. Я дам вам по пяти фунтов каждому в счет ваших инструментов“.

Вопрос: Были ли крики с „Титаника“ достаточно отчетливыми, чтобы вы расслышали слова: „Боже мой, Боже мой“?

Ответ: Нет. Вы взяли это из репортажа в американских газетах.

Вопрос: Мистер Штенгель, давая показания в Нью-Йорке, сказал: „…куда плыть, решали мы с сэром Космо Д афф-Гордоном“.

Ответ: Это не так; я никогда не говорил с рулевым».

Леди Дафф-Гордон (Бр.):

«После того как спустили на воду три шлюпки, мы с мужем остались стоять на палубе. Потом мой муж спросил, можно ли нам сесть в ту шлюпку, и офицер очень вежливо ответил: „Садитесь, если хотите, я буду очень рад“. Кто-то посадил меня на спину, поднял и посадил в шлюпку. Моего мужа и мисс Франкателли тоже подсадили в шлюпку; затем на нас бросили двух американцев. Перед тем как „Титаник“ затонул, я слышала ужасные крики».

Вопрос: В интервью, подписанном вами, вы утверждаете, будто слышали, как какой-то мужчина кричал: «Боже мой, Боже мой». Это правда?

Ответ: Полная неправда.

Речь А. Клемента Эдвардса, члена парламента, совет профсоюза докеров (Бр.):

Относительно эпизода с Дафф-Гордоном он сказал: «Судя по показаниям, в одной из шлюпок находилось только семеро моряков и пять пассажиров. Если мы это признаем, в этой шлюпке могло поместиться еще двадцать восемь пассажиров.

Главная ответственность за произошедшее должна быть возложена на того члена экипажа, который был в шлюпке за старшего, — на Саймонса, и никакое поведение других пассажиров, пусть и достойное порицания, не освобождает этого человека от ответственности».

Шлюпка совсем немного отошла от корабля; она находилась так близко, что там слышны были крики тонущих и замерзающих людей. Перед спуском шлюпки на воду Саймонсу велели держаться рядом с кораблем, что накладывало на него особые обязательства. Судя по показаниям Хендриксона, те, кто находился в шлюпке, прекрасно знали, что в воде находится много людей; кто-то предложил вернуться и попытаться их спасти. Затем было доказано, что одна из дам, судя по всему, леди Дафф-Гордон, сказала: если они вернутся, шлюпку могут утопить. Сэр Космо Дафф-Гордон признал, что в то время он думал так же. Он (Эдвардс) намерен заявить, причем заявить без всякого страха, что человеку, который, слыша крики тонущих людей, способен был думать о чем-то столь низменном, как материальное вознаграждение за пропавшие инструменты, следовало подумать о другом. Тогда у них была возможность подумать о том, как спасти кого-то из тонущих и избежать опасности, которая могла возникнуть при подобных действиях.

Он не собирается назвать происходившее откровенной, грубой сделкой с членами экипажа: «Если вы не вернетесь, я дам вам пять фунтов»; однако он обращает внимание комиссии, что деньги, упомянутые в такое время и при таких обстоятельствах сэром Космо Дафф-Гордоном, вполне могли перевесить здравый смысл членов экипажа и их желание вернуться. В шлюпке было двадцать восемь мест, и никто из находившихся там людей не имел права спасать свою жизнь, избегая всякого возможного риска, какой подразумевало заполнение вакантных мест. Мягко выражаясь, предосудительно было предлагать деньги, дабы повлиять на умы членов экипажа или заставлять их забыть о своем долге.

Из речи генерального атторнея, сэра Руфуса Айзекса, королевского адвоката, члена парламента (Бр.):

«Должен сделать замечание в связи со шлюпкой № 1. Это была шлюпка для экстренного спуска, расположенная по правому борту, что играет заметную роль в расследовании ввиду показаний, данных в первую очередь Хендриксоном. Именно они привели к вызову сэра Космо Дафф-Гордона. Сразу скажу, что замечания, которые я должен сделать в связи с этим эпизодом, не направлены против сэра Космо или его жены. Я со своей стороны не считаю возможным осуждать поведение любой женщины, которая в трагических обстоятельствах очутилась в воде в маленькой шлюпке в темную ночь и боялась возвращаться, так как считала, что шлюпку могут перевернуть и утопить. Во всяком случае, я ничего не стану об этом говорить, и единственная причина, по которой я уделяю внимание шлюпке № 1, заключается в том, что ее спустили на воду, когда в ней находилось всего двенадцать человек, а не сорок. Я не могу сказать, почему вышло так, что шлюпку спустили всего с пятью пассажирами и семью членами экипажа на борту, но это обстоятельство, утверждаю я, доказывает важность тренировок экипажа по экстренной посадке в шлюпки».

Насколько ему известно из показаний, относительно спуска той шлюпки на воду не было отдано никаких приказов. С сожалением он вынужден признать, что не может дать объяснения этому факту, но не понимает, почему шлюпка была спущена на воду при таких обстоятельствах. Следственная комиссия делает два вывода: 1) о важности проведения тренировок при спуске шлюпок; 2) о необходимости поддерживать членов экипажа в постоянной готовности.

«Несомненно, при надлежащей организации удалось бы спасти большее количество пассажиров. Поражает, что будто никто не знал, что ему делать или сколько человек следует посадить в ту или иную шлюпку перед тем, как спускать ее на воду. Кроме того, в ту ночь ни одна шлюпка не была укомплектована всем необходимым. Судно вышло в свой первый рейс, и, если бы его экипаж был занят в следующем рейсе, несомненно, дела обстояли бы лучше, но на корабле не наблюдалось нормальной организованности; пассажиров не предупредили вовремя и поздно пригласили их на палубу. Возможно, кое-что удалось бы изменить, будь шлюпки укомплектованы должным образом. Хуже всего обстояло дело с шлюпкой № 1, потому что старший в ней, Саймонс, не исполнил свой долг. Несомненно, ему приказали держаться неподалеку, но он отошел довольно далеко от корабля. Его показания были неудовлетворительными и не дают полного ответа на вопрос, почему он не вернулся. Он лишь сказал, что „ему была предоставлена свобода выбора“ и что он был „хозяином положения“. Однако он так и не объяснил, почему отошел от корабля и почему не вернулся; он лишь сказал, что шлюпку „потопили бы“. Это не объяснение. Я не вижу оправдания для того, что он не вернулся. Далее, по его словам, в то время на палубе по правому борту людей не было. Должно быть, он заблуждался, делая такое заявление, потому что, как стало известно, впоследствии по тому же борту были спущены на воду еще четыре шлюпки с женщинами и детьми. Вместимость шлюпки для экстренного спуска составляет сорок человек. Ни одна другая шлюпка не отходила от корабля с такой недозагрузкой, и ни в одной другой шлюпке не находилось столько членов экипажа. Откровенно говоря, я не понимаю, почему ту шлюпку спустили на воду с таким количеством людей. В целом всего четыре шлюпки оказались заполненными до конца. Необходимо узнать, какие этому могут быть предложены объяснения. В данном конкретном случае офицеры боялись, что шлюпки потеряют устойчивость. Затем они сказали, что больше женщин поблизости не было, и, в-третьих, они сомневались, стоит ли возвращаться. Кажется весьма прискорбным, что офицеры сомневались в вопросах вместимости шлюпок».

Шлюпка № 9[37]

При посадке в шлюпку и спуске на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажиры. Женщины: мадам Обер с горничной (мадемуазель Сегессер), мадам Футрей, мадам Линь; мисс Линь, а также пассажирки второго и третьего классов. Мужчины: двое или трое.

Попрощался с женой и затонул с кораблем: месье Футрей.

Экипаж. Матросы: Хейнс (за старшего), Уинн, рулевой, Макгау, Питерс; стюарды: Уорд, Уиджери и другие.

Всего 56 человек.

События

А. Хейнс, помощник боцмана (Ам., с. 755):

Первый помощник Мэрдок и свидетель сажали дам в шлюпку № 9. Никто из пассажиров-мужчин не пытался сесть в шлюпки. Первый помощник Мэрдок приказал им отойти. Была одна женщина, которая отказывалась садиться, потому что боялась. Когда шлюпка заполнилась и женщин поблизости не осталось, на нос прыгнули двое или трое мужчин. Было два матроса, три или четыре стюарда, три или четыре кочегара и двое или трое пассажиров-мужчин. Шлюпку № 9 спускали на воду с шлюпочной палубы; в ней находилось шестьдесят три человека.

Спуск прошел нормально. Первый помощник Мэрдок назначил свидетеля старшим и приказал отойти подальше от корабля. Когда свидетель увидел, что нос корабля ушел под воду, то отвел шлюпку дальше ради безопасности пассажиров; вначале они отошли примерно на 100 ярдов. Крики послышались после того, как корабль ушел под воду. Он посоветовался с матросами о возвращении и пришел к выводу: из-за того что в шлюпке было столько народу, возвращаться небезопасно. Компаса в шлюпке не оказалось, но у свидетеля имелся маленький карманный фонарик. Утром в понедельник он увидел от тридцати до сорока айсбергов и большое ледяное поле, которое тянулось на мили, а также крупные айсберги и «гроулеры». Высота самого большого составляла от 80 до 100 футов.

У. Уинн, рулевой (Бр.):

Первый помощник Мэрдок приказал свидетелю сесть в шлюпку № 9. Свидетель помогал дамам и сидел на веслах. Он говорит, что всего в шлюпке было пятьдесят шесть человек: и сорок две из них были женщины. Он видел огни парохода — сначала красные, а потом белые — в семи-восьми милях от них. Через какое-то время огни исчезли. Через 10 или 15 минут после того он снова увидел белый свет в той же стороне. Ни фонаря, ни компаса в шлюпке не было.

У. Уорд, стюард (Ам. Инк.):

Свидетель помогал расчехлять шлюпку № 9 и спускать ее до уровня шлюпочной палубы[38].

Во время посадки в шлюпку рядом с ней находились первый помощник Мэрдок, казначей Макэлрой и мистер Исмей. Какой-то моряк подошел с сумкой и швырнул ее в шлюпку. Он сказал, что капитан прислал его, чтобы он был за старшего. Там находился Хейнс, помощник боцмана, который велел ему уходить. Он ушел. Либо казначей Макэлрой, либо первый помощник Мэрдок сказал: «Передавайте в шлюпку женщин и детей, которые находятся здесь». Вокруг стояли несколько мужчин; они отступили. Женщин было довольно много; он не может сказать, скольким из них помогли сесть в шлюпку. Детей не было. Одна пожилая дама очень волновалась и наотрез отказалась садиться в шлюпку. Она вернулась на палубу и отказывалась садиться. Одна дама, француженка, упала и немного ушиблась. Судовой казначей Макэлрой приказал сесть в шлюпку еще двум матросам, чтобы помогать женщинам. Когда шлюпку № 9 спускали на воду, был заметен первый крен корабля.

Образовался зазор между бортом корабля и шлюпкой; приходилось прыгать, и в темноте женщины не видели, куда они попадают. Казначей Макэлрой велел свидетелю сесть в шлюпку и помогать женщинам. Звали женщин, но никто не подошел, и в то время никого не было видно на палубе. Тогда в шлюпку посадили трех или четырех мужчин; потом офицеры решили, что пассажиров достаточно и можно безопасно спускать шлюпку на воду.

Шлюпку № 9 спускали на воду перед шлюпкой № 11. Вначале не удавалось открепить весла, потому что какое-то время ни у кого не было ножа. Четверо членов экипажа гребли всю ночь. Некоторые из находившихся в шлюпке прежде никогда не были на море, не умели грести и не отличали нос от кормы. Хейнс приказал отчаливать. Отойдя на 200 ярдов, прекратили грести примерно на час. Хейнс боялся, что шлюпку затянет в водоворот, и она отошла от корабля примерно на четверть мили. Какое-то время корабль погружался очень медленно, носом вперед. «Мы видели иллюминаторы, когда корабль пошел ко дну. Потом он вдруг резко дернулся вперед». Свидетель слышал несколько залпов, похожих на ружейные выстрелы; звуки были совсем не похожи на взрыв. Его шлюпка была слишком заполнена, и возвращаться было бы безумием. Он считает, что № 9 была четвертой или пятой шлюпкой, подобранной «Карпатией». Он видел довольно большое ледяное поле, в котором стояло несколько крупных айсбергов; кроме того, два или три айсберга находились отдельно от ледяного поля.

Дж. Уиджери, стюард (Ам., с. 602):

По словам свидетеля, до того, как он поднялся наверх, все пассажиры уже вышли из своих кают на палубу.

Когда он поднялся на шлюпочную палубу, шлюпку № 7 готовили к спуску, но судовой казначей послал его к № 9. Шлюпку уже расчехлили, и он помогал подвесить ее на шлюпбалку. Макэлрой приказал ему сесть в шлюпку, чтобы помогать помощнику боцмана усаживать женщин. Стали звать женщин. Подошла одна пожилая дама. Она была напугана. Помощник боцмана и свидетель поддерживали ее, но она вырвалась и вернулась на корабль. Перед тем как шлюпку спустили на воду, офицер приказал Хейнсу держаться примерно в 100 ярдах от корабля. Шлюпку спускали на воду с полной загрузкой. Когда они коснулись воды, только у свидетеля нашелся нож, с помощью которого удалось освободить весла. Он считает, что его показания уравновешивают показания Уорда, которого опрашивали до него.

Шлюпка № и[39]

Во время посадки пассажиров и спуска на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажиры. Женщины: миссис Шаберт и еще две пассажирки первого класса; все остальные — пассажирки второго и третьего классов. Всего 58 женщин и детей. Мужчины: Мок, первый класс, и еще двое.

Экипаж. Моряки: Хамфриз (старший), Брайс. Стюарды: Уит, Маккей, Макмикен, Тессинджер, Уилтон. Кочегар (?). Стюардесса: миссис Робинсон.

Всего 70 человек.

События

У. Брайс, матрос (Ам., с. 648):

«Посадка в шлюпку производилась с палубы А. Какой-то офицер спросил: „Есть в шлюпке матрос?“ Ответа не последовало. Я выскочил и спустился по фалиню на нос. На корме никого не было. Я прошел на корму и установил руль. К тому времени в шлюпке сидели женщины и дети. У нас возникли небольшие затруднения при спуске; едва удалось избежать мощной струи воды. Подъемные тали заело; наверное, из-за того, что лебедку недавно покрасили и канаты прилипали к блокам. Нам удалось не попасть под струю воды. Она шла из выпускного отверстия конденсатора. В шлюпке находилось всего два матроса, кочегар, около шести стюардов и пятьдесят один пассажир. Не было случая, чтобы женщины и дети пытались сесть в шлюпку, но не смогли. Не было никакой давки, никакой паники. Посадка и спуск проходили спокойно и дисциплинированно.

За старшего в шлюпке № 11 был мистер Хамфриз, матрос. В нашей шлюпке не было ни огня, ни фонаря. Я отрезал скрутку от бутыли с маслом; перерезал канат и сделал факелы. Корабль уходил под воду носом вперед, почти перпендикулярно. Перед тем как он окончательно затонул, на нем погасли все огни. Тогда шлюпка находилась примерно в четверти мили от него. Шлюпка № 9 была переполнена. Среди пассажиров было около сорока пяти женщин и четверо или пятеро маленьких детей, которых держали на руках».

Э. Уилтон, стюард (Ам.):

«На палубе В я встретил мистера Эндрюса, плотника. Он отпирал каюты и проверял, не остался ли там кто-то из пассажиров. Затем он снова запирал двери. Шлюпки № 7, 5 и 9 уже отчалили. Шлюпка № 11 висела на шлюпбалке. Мистер Мэрдок сказал: „Ты тоже отправляйся“. Он крикнул: „Сначала женщины и дети!“ Затем он пошел на верхнюю палубу и стоял у гакаборта. В шлюпку сажали женщин и детей; мужчин в ней было восемь или девять, в том числе члены экипажа и один пассажир.

„Есть у вас матросы?“ — спросил мистер Мэрдок. Я ответил: „Нет, сэр“. Он приказал двум матросам прыгнуть в шлюпку. Мы спустились на воду. Все шло гладко, пока мы не коснулись поверхности воды. Когда мы собирались отчалить, оказалось, что лебедку заклинило. Затем мы отошли от корабля примерно на 300 ярдов. На веслах обошли корабль, чтобы приблизиться к другим шлюпкам. Всего в шлюпке № 11 находилось около пятидесяти восьми человек. Всех пассажиров посадили с палубы А, кроме двух матросов. По-моему, когда спустили № 11, по правому борту осталось две шлюпки. Среди восьми или девяти мужчин в шлюпке был один пассажир. Старшим был рулевой (Хамфриз)».

С.Д. Маккей, стюард (Бр.):

«Шлюпку № 11 опустили до уровня палубы А. Мэрдок приказал мне быть за старшего. Мы собрали всех женщин (сорок) на шлюпочной палубе и на палубе А собрали еще нескольких. Экипаж составляли пять стюардов, один кочегар и два матроса, один на носу и один на корме. Я помню Уилтона, Макмикена, Тессинджера, Уита. Остальные были новичками. Были две дамы и один джентльмен из второго класса. Остальные были пассажирками третьего класса. Я выяснил, что все они были пассажирками третьего класса. Нам не сразу удалось отдать кормовой фалинь. Мы отошли от корабля примерно на четверть мили. Компаса не было. Женщины жаловались, что им очень тесно и приходится стоять. Жаловались и на мужчин, потому что те курили».

Дж. Т. Уит, помощник стюарда (Бр.):

Свидетель поднялся на шлюпочную палубу. Мистер Мэрдок приказал спустить шлюпки на палубу А, где свидетель и еще семьдесят членов экипажа передавали женщин и детей в шлюпку № 9. Туда не сажали никого, кроме женщин и детей. Затем он помогал готовить к спуску шлюпку № 11. Туда посадили пятьдесят девять женщин и детей, трех пассажиров-мужчин и экипаж, состоявший из семи стюардов, двух матросов и одного кочегара. Он не может сказать, как в шлюпку попали три пассажира-мужчины. Порядок соблюдался неукоснительно. На шлюпочной палубе никого не было, поэтому пассажиров забирали на палубе А.

Филип Э. Мок, пассажир первого класса[письмо]:

«В № 11 посадили больше всего пассажиров по сравнению с другими шлюпками — около шестидесяти пяти. В шлюпке было всего двое пассажиров первого класса, помимо моей сестры, миссис Шаберт, и меня. Остальные были пассажирами второго класса, стюарды и стюардессы. Мы отошли примерно на милю от „Титаника“, когда корабль накренился. В последний раз я видел корабль, когда корма стояла почти вертикально и опускалась вниз. Послышался грохот; потом я увидел большой столб черного дыма, который был немного светлее, чем небо; дым поднимался высоко в небо и сплющивался наверху, как гриб.

Ни разу я не видел паники и большого замешательства. Я могу утверждать это со всей ответственностью, так как находился рядом со всеми шлюпками, которые спускали на воду по правому борту до спуска шлюпки № 11. За исключением нескольких кочегаров, которые пробились в шлюпку № 3 или № 5, я не видел, чтобы мужчины или женщины толкались, пытаясь пробраться в шлюпку. Шлюпку № 13 начали спускать, когда мы еще не коснулись воды».

Из речи генерального атторнея, сэра Руфуса Айзекса, королевского адвоката, члена парламента:

«В шлюпку № 11 посадили семьдесят человек, и в ней находилось самое большое число пассажиров по сравнению с остальными шлюпками».

Шлюпка № 13[40]

Во время посадки пассажиров и спуска на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажиры. Женщины: пассажирки первого класса, включая миссис Колдуэлл и ее сына Олдена. Все остальные — пассажирки второго и третьего классов. Мужчины: доктор Додж — единственный пассажир первого класса. Пассажиры второго класса: Бизли и Колдуэлл. Один японец.

Экипаж. Кочегары: Баррет (старший), Бошам, Мейджор и еще двое. Стюарды: Рей, Райт и еще один; кроме того, пекарь(?).

Всего 64 человека.

События

Книга Лоуренса Бизли, цитаты из которой приведены выше, превосходно иллюстрирует историю шлюпки № 13. Подробности можно найти в его книге «Гибель парохода „Титаник“» (Houghton, Mifflin Со., Boston).

Ф. Барретт, старший кочегар (Бр.):

Свидетель поднялся на палубу А по аварийному трапу и вышел на корму, где оставались всего две шлюпки, № 13 и № 15. Шлюпка № 13 была частично спущена, когда он туда попал. Пять шестых пассажиров шлюпки были женщины. Шлюпку № 15 начали спускать где-то на полминуты позже. Когда № 13 коснулась воды, он закричал: «Рубите кормовой фалинь!» — но, поскольку никто не реагировал, ему пришлось растолкать женщин и самому обрезать фалинь. Шлюпка № 15 едва не упала на них, но они успели отойти. Он стал за старшего в шлюпке, но спустя какое-то время так замерз, что вынужден был уступить свой пост другому. Какая-то женщина накинула на него плащ, потому что ему было очень холодно, и после того он ничего не помнит. Никто из мужчин, стоявших на палубе, не сел в шлюпку. Все они стояли в одну шеренгу в идеальном порядке и ждали, когда им прикажут садиться в шлюпку. Никаких беспорядков не было. Они никого не подобрали из моря.

Ф.Д. Рей, стюард (Ам., с. 798):

Свидетель помогал сажать пассажиров в шлюпку № 9; у него на глазах спускали на воду № 9 и № 11. Затем он перешел к шлюпке № 13 на палубе А. Он видел, что шлюпку примерно наполовину заполняли женщины и дети. В шлюпку приказали сесть нескольким мужчинам; от девяти до двенадцати пассажиров и членов экипажа. Среди них был доктор Вашингтон Додж; ему сказали, что его жена и ребенок уже отчалили в одной из шлюпок. Свидетель сказал ему: «Тогда вы лучше садитесь сюда», встал у него за спиной, толкнул его и сам последовал за ним. Следом прыгнула довольно крупная женщина. Она сказала: «Не толкайте меня; я не хочу садиться в шлюпку. Я никогда в жизни не была в открытой шлюпке». Он ответил: «Молчите и прыгайте». После того он поймал маленького ребенка, завернутого в одеяло. Женщина, которая принесла ребенка, села в шлюпку после.

«Мы оставили трех или четырех человек на палубе у борта, и они отправились к шлюпке № 15. № 13 спустили на воду. Когда мы почти коснулись поверхности воды, двое или трое пассажиров заметили очень мощную струю воды со стороны борта». Свидетель решил, что это работали насосы. Из отверстия в борту шириной примерно в два фута и глубиной в фут хлестала вода. Пассажиры закричали, чтобы шлюпку перестали спускать; наверху их услышали и остановили спуск. Пассажиры отталкивали шлюпку от борта, пока не отдалились от струи воды. Свидетель считает, что в шлюпке не было ни матросов, ни рулевых, потому что никто не знал, как освободить шлюпку из заклинившего механизма. Стали громко спрашивать, у кого есть ножи, которыми можно обрезать канаты. Тем временем шлюпка сместилась немного в сторону кормы. Потом все пассажиры снова закричали, так как прямо на них спускали шлюпку № 15. Она очутилась в двух футах над их головами. И снова наверху отреагировали быстро — остановили спуск шлюпки № 15. За старшего был кочегар (Барретт). В шлюпке находился стюард Райт; двое или трое детей и младенец семи месяцев от роду. Помимо шлюпок № 9, 11 и 13, шлюпку № 15 спустили по правому борту к палубе А и производили посадку оттуда. Свидетель не видел, чтобы кому-то из пассажиров-мужчин или членов экипажа приказывали выйти или чтобы их выкидывали из шлюпок по правому борту. Посадка проходила очень дисциплинированно; не было повода кого-то выкидывать. В шлюпке № 13 находилось четыре или пять кочегаров, один пекарь, три стюарда, а также примерно девять членов экипажа. Доктор Вашингтон Додж был единственным пассажиром первого класса, а остальные были из третьего класса. Был один японец. Когда свидетель помогал сажать людей в шлюпки, на палубе А не было никакой толпы. Шлюпка № 13 была загружена полностью.

Отрывки из речи доктора Вашингтона Доджа «Гибель „Титаника“», экземпляр которой он любезно послал мне:

«Я слышал, как один человек сказал, что мы врезались в лед. После того как кто-то из слушателей усомнился в его словах, он ответил: „Идите на нос, посмотрите на нижнюю палубу и убедитесь сами“. Я сразу же прошел до конца прогулочной палубы и, заглянув вниз, увидел справа по борту небольшие куски расколотого льда. Его, возможно, хватило бы на несколько телег. Пока я там стоял, произошло событие, заставившее меня взглянуть на ситуацию серьезнее, чем если бы я там не оказался.

Два кочегара, которые незамеченными выскользнули на прогулочную палубу, спросили у меня: „Как по-вашему, сэр, нам грозит какая-то опасность?“ Я ответил: „Если есть какая-то опасность, она вызвана тем, что на судне возникла течь, о чем вам должно быть известно больше, чем мне“. Мне показалось, они ответили довольно встревоженно: „Знаете, сэр, когда мы поднимались, вода хлестала в устье топки“. В то время я увидел, что многие пассажиры третьего класса развлечения ради выходили на лед и бросали куски на палубу. В океане не было видно ни айсберга, ни льда.

Я видел все шлюпки, расположенные по правому борту; их последовательно заполняли и спускали на воду. В тот период я не заметил ни паники, ни проявлений страха, ни чрезмерной тревоги. Я не увидел, чтобы женщины или дети плакали; не наблюдал я и истерик.

Я наблюдал за тем, как спускали на воду все шлюпки по правому борту; там располагались шлюпки под нечетными номерами, от 1 до 13. Почти во всех сажали больше пассажиров — от десяти до двадцати пяти человек. Ни разу не оказывалось рядом достаточно женщин и детей, чтобы заполнить шлюпку до ее спуска. Во всех случаях, как только те, кто подходил в ответ на зов офицеров, оказывались в шлюпках, отдавали приказ: „Спустить шлюпку на воду“.

Не могу судить, какими были условия по левому борту. На шлюпочной палубе царил полумрак. Из-за огромных размеров судна и из-за того, что между левым и правым бортом на шлюпочной палубе располагались офицерские каюты, апартаменты для пассажиров, спортивный зал и много огромных вентиляторов, было бы невозможно даже при дневном свете увидеть что-либо помимо весьма ограниченной части палубы. Мы могли видеть лишь то, что происходило в радиусе примерно 40 футов.

Шлюпки № 13 и № 15 подготовили к спуску примерно в одно время. Я слышал, как офицер, который командовал спуском шлюпки № 13, сказал: „Спускайте ее к палубе А“. Возле шлюпки № 15 собралась толпа из пятидесяти — шестидесяти человек; лишь небольшую часть из них составляли женщины. Я спустился по находившемуся рядом трапу на палубу А. Когда шлюпка поравнялась с палубой, мы с членами экипажа помогали женщинам, которых оказалось всего около восьми, перебраться через релинги и сесть в шлюпку. Затем офицер, командовавший посадкой, задержал шлюпку. Он несколько раз громко звал женщин. Никто не появился, и на палубе никого не было видно, хотя палуба тогда была ярко освещена. Тогда разрешили садиться мужчинам. Вместе с другими присутствующими я сел в шлюпку. Рей, стюард, который обслуживал мой стол, узнал меня и пригласил садиться.

Шлюпка, в которую я сел, спускалась стремительно; у самой воды я заметил, посмотрев за борт, что на уровне нашего носа бьет сильная струя воды из отверстия в борту судна трех или четырех футов в диаметре. То была вода из выпускного отверстия конденсатора. Если бы наша шлюпка находилась чуть ближе к борту, мощная струя воды ее потопила бы. Услышав наши громкие крики, те, кто находился в 60–70 футах над нами, прекратили спуск. С трудом освободив весла — они были крепко связаны вместе просмоленной бечевой; кроме того, они лежали под сиденьями, параллельными бортам, на которых сидели восемь или десять пассажиров, не желавшие пошевелиться, — мы оттолкнули нос шлюпки дальше от борта „Титаника“, чтобы уйти от мощной струи воды, которая хлестала из пробоины. Лишь в те несколько секунд я единственный раз ощутил нависшую над нами опасность.

Нам велели грести дальше от парохода и идти на свет, который горел в другой спасательной шлюпке — ее спустили на воду перед нашей. Оказалось, что в нашей шлюпке, вопреки правилам, не было фонаря; не было у нас ни единого матроса или офицера. Те, кто взялся грести, были плохими гребцами почти без исключения, поэтому мы продвигались крайне медленно. Вместе с двумя или тремя другими спасательными шлюпками, которые находились поблизости, мы решились догнать шлюпку, в которой имелся свет, чтобы нас не унесло течением и мы не заблудились. Тот свет оказался в четверти мили от нас, но, как мы ни старались, нам так и не удалось приблизиться к нему, хотя мы гребли, наверное, не меньше мили».

Шлюпка № 15[41]

Во время посадки пассажиров и спуска на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажиры: женщины и дети из третьего класса. Мужчины: мистер Хейвен (первый класс) и три пассажира из третьего класса. Всего 4.

Экипаж. Кочегары: Даймонд (старший), Кавелл, Тейлор; стюарды: Рул, Харт. Всего 13.

Всего в шлюпке (Бр., с. 38) 70 человек.

События

Дж. Кавелл, смазчик (Бр.):

«Офицер приказал нам пятерым сесть в шлюпку. Мы приняли всех женщин и детей, а затем шлюпку начали спускать. Мы поравнялись с палубой первого класса (то есть А), где взяли на борт еще нескольких женщин и детей, около пяти, а затем нас спустили на воду. С нижней палубы мы приняли на борт около шестидесяти человек. На той палубе были и мужчины, но их мы не брали. Их не оттесняли назад. По-моему, там были пассажирки третьего класса, шестьдесят ирландок. Старшим был кочегар Даймонд. Других моряков в шлюпке не было. После того как я посадил женщин, на палубах третьего класса никого не осталось».

С.Дж. Рул, стюард турецкой бани (Бр.):

«Мистер Мэрдок приказал мужчинам садиться в шлюпку. Село около шести человек. „Достаточно, — сказал он, — спускайтесь на палубу А“. В то время корабль слегка кренился на левый борт. Мы послали людей и на правый, и на левый борт искать женщин и детей. Наши посланцы вернулись и сказали, что больше женщин и детей нет. Мы взяли пассажиров на палубе А — всего шестьдесят восемь человек — в последнюю шлюпку, которую спускали с правого борта. Несколько человек осталось. Небольшая давка возникла после того, как мистер Мэрдок разрешил садиться стоящим рядом мужчинам. Когда нас спускали, наша шлюпка едва не упала на шлюпку № 13. Старшим стал один стюард, Джек Стюарт. Почти все гребли. Фонарей не было. В шлюпке был всего один палубный матрос и пассажиры, мужчины, женщины и дети. Перед самым спуском, после того как не нашли больше женщин, к нам сели еще с полдюжины мужчин. Всего в шлюпке находилось шестьдесят восемь человек. Семь членов экипажа».

Дж. И. Харт, стюард третьего класса (Бр., 75):

Свидетель перечисляет обязанности и рассказывает, что делали стюарды, особенно те, что относились к третьему классу.

«Передавайте женщин и детей наверх, на шлюпочную палубу», — последовал приказ вскоре после столкновения. Почти три четверти часа после столкновения свидетель передавал женщин и детей с палубы С на главный сходной трап палубы первого класса. Никакие барьеры и ворота не мешали. Все они были открыты. Свидетель посадил около тридцати человек в шлюпку № 8, когда ее спускали. Он оставил их и пошел за другими пассажирами; встретил толпу пассажиров третьего класса, которые поднимались к шлюпкам. Он привел с собой около двадцати пяти женщин и детей из третьего класса; пришлось нелегко, потому что пассажиры-мужчины тоже хотели подняться на шлюпочную палубу. Всех пассажиров третьего класса сажали в единственную оставшуюся шлюпку по правому борту, а именно в шлюпку № 15. В ней уже сидело много людей; затем ее спустили вровень с палубой А, где посадили еще пятерых женщин, трех детей и мужчину с грудным младенцем на руках; всего в шлюпке находилось около семидесяти человек, включая тринадцать или четырнадцать членов экипажа и кочегара Даймонда, который был за старшего. Мистер Мэрдок приказал свидетелю сесть в шлюпку. Четверо пассажиров и четырнадцать членов экипажа — вот все мужчины; остальными были женщины и дети.

Когда шлюпку № 15 начали спускать на воду, на шлюпочной палубе оставались женщины и дети — некоторые пассажирки первого класса и их мужья. Была абсолютная тишина. Офицеры и члены экипажа несколько раз звали женщин и детей. Если бы там были еще женщины, им нашли бы места в шлюпке. Свидетель слышал, как некоторые женщины на палубе А говорили, что не оставят своих мужей.

Кое-кто утверждает, будто какие-то матросы якобы не пускали пассажиров третьего класса на шлюпочную палубу. Это неправда. Свидетель увидел мачтовый огонь корабля с шлюпочной палубы. Он, как и остальные стюарды, делал все возможное, чтобы как можно скорее доставить пассажиров третьего класса на шлюпочную палубу.

Шлюпка Энгельгардта С[42]

Во время посадки пассажиров и спуска на воду беспорядков не наблюдалось.

Пассажиры: президент Исмей, мистер Картер. Остальные — женщины и дети.

Экипаж: рулевой Роу (старший). Стюард Пирс. Парикмахер Вейкман. Три кочегара.

Прятались в шлюпке: четверо китайцев или филиппинцев.

Всего 39 человек.

События

Дж. Т. Роу, матрос (Ам., с. 519, Бр.).

Во избежание повторов показания этого свидетеля на заседаниях двух следственных комитетов объединены.

Свидетель помогал офицеру (Воксхоллу) подавать сигналы бедствия примерно до 1:25. В то время начали спускать складные шлюпки по правому борту. Старшему помощнику Уайлду понадобился моряк. Капитан Смит велел ему сесть в шлюпку С, которая тогда была заполнена лишь частично. Возле шлюпки стояли три женщины и ребенок; рядом с ними никого не было. В шлюпку сели два джентльмена, мистер Исмей и мистер Картер. Никто не позволял им садиться. Больше рядом никого не было. Всего в шлюпке находилось тридцать девять человек, в том числе те два джентльмена, пятеро членов экипажа (в том числе свидетель), три кочегара и стюард. Перед рассветом они обнаружили четверых китайцев или филиппинцев, которые прятались между сиденьями. Все остальные были женщины и дети.

Перед тем как покинуть корабль, свидетель видел яркий свет милях в пяти от них, по левому борту. Он заметил его после того, как сел в шлюпку. Когда он сел в шлюпку, корабль накренился на левый борт на шесть градусов. Отдали приказ спускать шлюпку на воду; свидетеля назначили старшим. Шлюпка все время цеплялась за заклепки на борту корабля, поэтому старались держаться от него подальше. Из-за этого на спуск ушло целых пять минут. После того как шлюпка коснулась воды, они взялись за весла и поплыли на свет. Прошли на веслах примерно пять миль, но к свету как будто не приблизились. Они изменили курс и направились к шлюпке, где горел зеленый огонь. Когда рассвело, они заметили «Карпатию».

Показания свидетеля на заседании Американского следственного комитета относительно посадки в шлюпку мистера Исмея приводятся полностью.

«Сенатор Бэртон: Расскажите об обстоятельствах, при которых в шлюпку сели мистер Исмей и еще один второй джентльмен.

Роу: Когда старший офицер Уайлд спросил, есть ли еще женщины и дети, ответа не последовало, и мистер Исмей сел в шлюпку.

Сенатор Бэртон: Мистер Уайлд спросил, есть ли еще женщины и дети? Вы можете подтвердить, что их не было?

Роу: Я не видел, но к шлюпке никто не подошел.

Сенатор Бэртон: Вы ведь могли видеть, что происходило на палубе вокруг вас?

Роу: Я видел кочегара и стюарда, которые дополнили экипаж шлюпки, но никаких семей не видел.

Сенатор Бэртон: Были ли другие пассажиры-мужчины, помимо мистера Исмея и другого мужчины?

Роу: Я никого не видел, сэр.

Сенатор Бэртон: Было ли достаточно светло для того, чтобы вы могли разглядеть кого-нибудь поблизости?

Роу: Да, сэр.

Сенатор Бэртон: Вы слышали, как кто-то приглашал мистера Бэртона и мистера Картера на посадку?

Роу: Нет, сэр.

Сенатор Бэртон: Если бы с ними заговорил старший офицер Уайлд, вы бы услышали?

Роу: Да, наверное, потому что они сели в кормовую часть шлюпки, где находился я».

Альфред Пирс, буфетчик 3-го класса (Бр.):

Свидетель взял на руки двух младенцев и сел в складную шлюпку по правому борту по приказу офицера Мэрдока. В шлюпке были женщины и дети, всего шестьдесят шесть пассажиров и пять членов экипажа; старшим был рулевой. Корабль кренился на левый борт; свет на корабле горел до последнего. Было без двадцати два, когда они на веслах отошли от корабля. Свидетель запомнил время, потому что кто-то из пассажиров сказал, который час.

Дж. Б. Исмей, президент Международной торговой морской компании Америки, Нью-Джерси, США (Ам., с. 8, 960):

Членов экипажа было четверо — рулевой, буфетчик, мясник и еще один. Естественно, в первую очередь приказали сажать в шлюпку женщин и детей. Такому приказу следовали по возможности. В шлюпке находилось около сорока пяти человек. Он не видел ни драк, ни давки, ни попыток со стороны мужчин проникнуть в шлюпки. Они просто выводили женщин и сажали их в шлюпку так быстро, как только могли — первые, кто там оказались. Он сам посадил в шлюпку многих женщин и детей. Он видел, как спускали на воду первую шлюпку по правому борту. Теперь о том, как он покинул корабль. Рядом стояла шлюпка. В ней сидели несколько мужчин; офицер громко спросил, есть ли еще женщины, но ответа не последовало. Пассажиров на палубе не осталось; увидев, что шлюпку начали спускать, он сел в нее. В то время «Титаник» уже шел ко дну. Он чувствовал, как корабль тонет. Он вошел в шлюпку, потому что в ней было место. До того как он сел в спасательную шлюпку, он не видел, чтобы пассажиры прыгали в море. Спускаемая шлюпка цеплялась за борт корабля; женщины помогали ее отталкивать. Это произошло, когда корабль сильно накренился влево. Он сидел спиной к кораблю; они гребли в сторону. Он не хотел видеть, как тонет «Титаник». Вместе с ним в шлюпке находилось девять или десять мужчин. Одним из них был пассажир, мистер Картер. Все остальные, насколько он может судить, были пассажирами третьего класса.

Будучи опрошенным на заседании Британского следственного комитета генеральным атторнеем, сэром Руфусом Айзексом, Исмей показал:

«Меня разбудил удар; какое-то время я оставался в постели, а затем встал. Я увидел стюарда, который не мог сказать, что случилось. Я надел пальто и вышел на палубу. Я увидел капитана Смита и спросил его, в чем дело. Капитан ответил, что мы врезались в лед. Он сказал, что считает: дело серьезное. По его мнению, насосы успешно откачивали воду. После того как я ненадолго вернулся в каюту, я поднялся на мостик и услышал, как капитан Смит отдает приказ готовить к спуску спасательные шлюпки. Я поднялся на шлюпочную палубу, поговорил с одним из офицеров, а затем помогал сажать в шлюпки женщин и детей. Оставался там, пока не покинул корабль. Замешательства не было; никто из мужчин не пытался прорваться в шлюпки. Насколько мне известно, всех женщин и детей посадили в шлюпки; я не знал, что кто-то из них остался. Корабль накренился на левый борт. По-моему, после столкновения я оставался на „Титанике“ полтора часа. Я заметил, что нос корабля погружается в воду. Наша шлюпка была заполнена почти до отказа. После того как в нее сели все женщины и дети и других на той стороне палубы не осталось, а шлюпку начали спускать, я сел в нее. До того как сесть в шлюпку, я не знал, что всех оставшихся пассажиров звали на шлюпочную палубу, и не спрашивал об этом».

Исмей также ответил на вопросы А. К. Эдвардса, члена парламента и советника профсоюза докеров.

Эдвардс: Вы решали, сколько шлюпок должно было быть на корабле?

Исмей: Да, вместе с кораблестроителями.

Эдвардс: Садясь в шлюпку, вы знали, что корабль тонет?

Исмей: Да.

Эдвардс: Вам приходило в голову, что вы, как старший (если не считать капитана), как директор-распорядитель, решавший, сколько должно быть шлюпок на корабле, обязаны уступить свое место в шлюпке любому другому человеку на корабле?

Председатель: Это не тот вопрос, который следует задавать данному свидетелю. Если хотите, изложите вашу точку зрения в будущей речи.

Эдвардс: Вы принимали активное участие в посадке в шлюпки женщин и детей?

Исмей: Я делал все, что мог.

Эдвардс: Почему вы не пошли дальше, не распорядились, чтобы на палубу выпустили других людей и не посадили их в шлюпки?

Исмей: Я посадил всех, кто находился на палубе, и сам сел в шлюпку, когда ее уже спускали на воду.

Эдвардс: Разве не вы приказывали сажать в шлюпку женщин и детей?

Исмей: Я кричал, призывая их подходить и садиться.

Эдвардс: Почему в таком случае вы никого не послали — и не пошли сами — на другую сторону палубы или на нижние палубы, чтобы привести оттуда людей?

Исмей: Насколько я понял, людей с нижних палуб отправляли наверх.

Эдвардс: Но вы знали, что внизу находилось несколько сотен человек, которые так и не поднялись на верхние палубы?

Лорд Мерси: Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что, учитывая его пост директора-распорядителя, он обязан был оставаться на корабле, пока корабль не пошел ко дну?

Эдвардс: Откровенно говоря, да, и я от своей точки зрения не отступлюсь; но я хочу узнать, почему свидетель, взявший на себя обязанность отдавать определенные распоряжения в определенное время, не исполнил свои обязательства после по отношению к другим людям или пассажирам.

Исмей: Там больше не было пассажиров, которые могли сесть в шлюпку. Шлюпку уже начали спускать на воду.

При опросе сэром Робертом Финлей из компании «Уайт Стар лайн»:

Финлей: Вы часто путешествуете в Америку и из Америки?

Исмей: Очень часто.

Финлей: В каком-либо из рейсов вы пытались вмешиваться в управление судном?

Исмей: Нет.

Финлей: Покидая палубу — перед тем как сесть в складную шлюпку, — вы слышали, как офицер зовет женщин?

Исмей: Не думаю, что слышал тогда, но я слышал, как звали женщин, очень часто.

Эдвардс: Когда последняя шлюпка отошла от «Титаника», вы знали, что на корабле осталась значительная часть пассажиров и членов экипажа?

Исмей: Да.

Эдвардс: Тем не менее вы никого не видели на палубе?

Исмей: Да, я никого не видел и мог лишь предполагать, что другие пассажиры перешли на другой конец корабля.

Из речи А. Клемента Эдвардса, члена парламента, советника профсоюза докеров:

«В чем заключался долг мистера Исмея?»

Касаясь поведения мистера Исмея, Эдвардс сказал: было ясно, что этот джентльмен взялся помогать сажать в шлюпки женщин и детей. Кроме того, по его словам, покидая «Титаник», он знал, что корабль обречен, что на корабле остаются несколько сотен человек. По его словам, он не знал, остались ли на корабле женщины и дети, однако он не пошел на другую сторону шлюпочной палубы, чтобы проверить это… Советник указал, что на директора-распорядителя компании — владельца «Титаника», который помогал сажать людей в шлюпки, возлагаются особые обязательства по сравнению с обычными пассажирами и он имел не больше права спасать свою жизнь за счет любого другого человека на борту корабля, чем капитан. Он (Эдвардс) подчеркнул, что Исмей не исполнил свой долг в конкретный момент времени; он лишь рассеянно оглядел правый борт шлюпочной палубы. Он был одним из немногих, кто точно знал, что корабль обречен. Учитывая обстоятельства, он обязан был распорядиться, чтобы пассажиров поискали не только в непосредственной близости от него, на шлюпочной палубе, но и в других местах.

Лорд Мерси: Вы имеете в виду нравственный долг?

Эдвардс: Согласен: Я утверждаю, что директор-распорядитель, который путешествует на лайнере, отвечает за него с коммерческой точки зрения и берет на себя определенные обязательства. Его особые нравственные обязательства больше, чем обязательства, которые несет простой пассажир по отношению к другим пассажирам.

Лорд Мерси: Но какое отношение к данному расследованию имеет нравственный долг? Можно сказать, что нравственным долгом всех находящихся на борту мужчин было позаботиться о том, чтобы женщины спаслись в первую очередь, и с таким же успехом я мог бы задать вопрос, исполнил ли каждый пассажир свой нравственный долг.

Эдвардс согласился, что, поскольку в данном случае затронуты более важные вопросы, данный эпизод можно считать незначительным.

Из речи сэра Роберта Финлея, королевского адвоката, члена парламента, советника компании «Уайт Стар» (Бр.):

«По словам мистера Эдвардса, мистер Исмей не имел права спасать свою жизнь за счет жизни других пассажиров и членов экипажа. Он не спасал свою жизнь за счет жизни других пассажиров и членов экипажа. Если бы мистер Эдвардс взял на себя труд посмотреть доказательства, он бы понял, насколько необоснованно его обвинение. Нет ни малейшего повода предполагать, что другие были бы спасены, если бы мистер Исмей не сел в шлюпку. Он не садился в шлюпку до тех пор, пока ее не начали спускать на воду.

Мистер Эдвардс сказал, что мистер Исмей обязан был пройти по кораблю в поисках пассажиров, однако факт заключается в том, что шлюпку уже спускали на воду. Должен ли был мистер Исмей остаться на корабле, хотя, поступив так, он бы никого не спас? Если бы его попросили таким образом совершить самоубийство, сейчас объявили бы, что он утонул, потому что не посмел предстать перед нашей следственной комиссией. Поведение мистера Исмея не влечет за собой никаких неблагоприятных выводов ни с какой точки зрения. Никто не требовал от него отправляться на дно вместе с кораблем по примеру капитана. Он сделал все, что мог, помогая женщинам и детям. И только когда шлюпку начали спускать на воду, он сел в нее. Он не нарушил кодекса чести, и, если бы он лишил себя жизни таким образом, на какой здесь намекают, сказали бы: он поступил так, потому что его мучила совесть, он не мог предстать перед комиссией по расследованию и потому лишил себя жизни».

Шлюпка Энгельгардта А

Ее унесло от корабля.

Пассажиры: Т. Битти (тело обнаружено в шлюпке «Океаником»), П.Д. Дэли (поднят в шлюпку из моря; скончался), Дж. Реймс, Р.Н. Уильямс-младший — первый класс; О. Абелсет, У.Дж. Меллере — второй класс; миссис Роза Эбботт (поднята в шлюпку из моря; скончалась), Эдвард Линдли (умер в шлюпке) — третий класс.

Экипаж. Стюард Э. Браун. Кочегары: Дж. Томпсон, один не опознан. Матрос: один, не опознан.

С этой шлюпкой связана необычайная история. Когда я начинал свои изыскания, на основании слов офицеров с «Титаника» ее называли «таинственной шлюпкой». В разговоре со мной и в своих показаниях на следственном комитете второй помощник Лайтоллер утверждал, что он не успел вовремя отвязать шлюпку; ему и его подчиненным не удалось сбросить шлюпку на палубу. В последующих показаниях он заявил, что шлюпку А не использовали и она затонула вместе с кораблем. Сделанные мною выводы помогли ему избавиться от заблуждения. Как известно, на «Титанике» было четыре шлюпки Энгельгардта. Есть подробный отчет о «перевернутой шлюпке В», о шлюпке D, которая последней отчалила от корабля, и о шлюпке С, в которой сидел мистер Исмей, — она дошла до «Карпатии», и ее пассажиров приняли на борт. Рассмотрев все показания, мы пришли к выводу, что шлюпка А не затонула вместе с кораблем, но была той самой шлюпкой, чьих обитателей спас рано утром пятый помощник Лоу. Пересадив к себе живых, он пустил по течению шлюпку с тремя телами. Кроме того, именно эту шлюпку почти месяц спустя подобрал «Океаник» почти в 200 милях от места крушения.

Вплоть до последнего времени я старался выяснить, каким образом шлюпка А покинула корабль. На ее судьбу пролили свет показания стюарда Эдварда Брауна и пассажира первого класса Р.Н. Уильямса-младшего на Британском следственном комитете, а также слова Уильяма Дж. Меллерса, пассажира первого класса, который рассказал об этом доктору Вашингтону Доджу. Как будет отмечено, стюард Браун показал, что его смыло волной из шлюпки и он «не помнит, ушел ли он под воду». Поскольку плавать он не умел, напрашивается вывод, что он держался за шлюпку. В таком случае ему не нужно было плыть. С другой стороны, покидая корабль, он находился в шлюпке А. Вынужден сделать тот же вывод и относительно молодого Уильямса. По его словам, он сбросил с себя тяжелую меховую шубу, и она плыла на поверхности воды все время, пока он пытался добраться до шлюпки. Каким-то необъяснимым образом шуба плыла за ним и также попала в шлюпку. Во всяком случае, позже ее нашли именно в шлюпке.

Кроме того, у меня есть письмо от Джорджа Реймса из Парижа; он пишет, что находился в той же самой шлюпке вместе с Уильямсом, Меллерсом, миссис Эбботт и другими.

События

Эдвард Браун, стюард (Бр.):

Свидетель помогал готовить к спуску шлюпки 5, 3, 1 и С, затем помогал сажать людей еще в одну складную шлюпку; пытался закрепить ее на шлюпбалке, когда корабль накренился на левый борт. Канаты ослабили, но двигать шлюпку дальше оказалось невозможно. Посадки ждали четыре или пять женщин. Шлюпка, о которой идет речь, — складная шлюпка А, которую сняли с крыши офицерских кают. Ее спустили на палубу по наклонно стоящим планкам или веслам, хотя свидетель не знает, откуда они взялись. По его мнению, их взяли из какой-то другой шлюпки. Как бы там ни было, с их помощью без труда удалось спустить шлюпку с крыши офицерских кают на палубу. Тогда вода уже доходила до самого мостика; нос корабля ушел под воду. Свидетель прыгнул в шлюпку и крикнул, чтобы рубили канаты. Он перерезал кормовой фалинь, но не может сказать, что случилось с носовым фалинем. Его смыло из шлюпки, и он не помнит, ушел ли он под воду. На нем был спасательный жилет; он пришел в себя на поверхности воды. Вокруг него в воде было много людей. Они барахтались в воде и рвали на нем одежду. Он не умел плавать и каким-то образом попал в складную шлюпку А. Вначале в ней находились только мужчины; позже они подобрали из воды женщину и нескольких мужчин, среди которых были пассажиры, стюарды и члены экипажа. Мужчин было шестнадцать. Позже их взял на борт пятый помощник Лоу в шлюпке № 14.

О. Абелсет (Ам.):

Свидетель описывает период непосредственно перед тем, как корабль затонул. Тогда члены экипажа пытались снять складные шлюпки с крыши офицерских кают. Офицеру требовалась помощь, и он крикнул: «Есть среди вас моряки?» Когда свидетель прыгнул с борта, до воды оставалось всего около пяти футов, так что прыгать было невысоко. До того он видел, как с корабля прыгали люди. Он ушел под воду и наглотался воды. Запутался в канате. Он всплыл на поверхность и попытался плыть. Вокруг него в воде было много людей. Один из них схватил его за шею и надавил, пытаясь подмять под себя, но ему удалось высвободиться. Потом еще один человек какое-то время висел на нем, но после отпустил его. Он плыл примерно 15 или 20 минут. Увидел впереди что-то темное; подплыл ближе и увидел одну из шлюпок Энгельгардта (А). Когда он прыгнул с корабля, на нем был спасательный жилет. Никакой воронки не было вообще. «Я попробую и посмотрю, — подумал он, — сумею ли я удержаться на плаву на спасательном жилете, не плывя». Он без труда держался на плаву на спасательном жилете. Когда он подплыл к шлюпке А, его не отталкивали, но ему и не помогали. Когда он пытался забраться в шлюпку, ему сказали: «Не переверни шлюпку», и он какое-то время держался за шлюпку, прежде чем забрался в нее.

В шлюпке одни сидели, другие лежали; кто-то пытался встать на ноги, кто-то падал в воду. Были окоченевшие; двух мертвецов сбросили за борт. В шлюпке он поднялся и постоянно двигал руками и размахивал ими, чтобы согреться. На этом плоту находилась одна дама; ее (миссис Эбботт) спасли. Были еще два шведа и пассажир первого класса. Он сказал, что у него были жена и ребенок. Был также кочегар по фамилии Томпсон — он обжег руку; был еще юноша, чья фамилия напоминала слово «волонтер». Их с Томпсоном впоследствии доставили в больницу Святого Винсента. Утром они увидели шлюпку, которая шла под парусом, и дружно позвали на помощь. Шлюпка А не перевернулась, но парусиновые борта не были подняты; им не удалось их разложить. Они стояли всю ночь, примерно на 12–14 дюймов в воде; их ноги все время находились в воде. К ним подплыла шлюпка № 14; их взяли на борт и перевезли на «Карпатию»; он помогал грести. Должно быть, из шлюпки А спасли десять — двенадцать человек; один мужчина, с которым он познакомился еще в Лондоне, был из Нью-Джерси. На рассвете тот человек потерял сознание. Свидетель потряс его за плечо. «Кто вы? — спросил тот. — Оставьте меня в покое. Кто вы?» Спустя полчаса или около того он умер.

В недавнем письме доктор Вашингтон Додж вспоминает очень измученного молодого человека, с которым он познакомился на «Карпатии». Он отвел его в свою каюту, дал ему лекарство и осмотрел его. Молодой человек оказался камердинером какого-то джентльмена; он путешествовал в каюте второго класса. По описанию он похож на Уильяма Дж. Меллерса; я написал ему, но ответа пока не получил. По словам доктора Доджа, он безоговорочно верит словам молодого человека; он, Меллере, «стоял у этой шлюпки, когда кто-то из экипажа попытался обрубить найтовы, с помощью которых шлюпка была закреплена, но большая волна сорвала ее. Он спасся благодаря тому, что уцепился за шлюпку».

Р.Н. Уильямс-младший в письме сообщает следующее:

«Я пробыл под водой не очень долго и, как только всплыл на поверхность, сбросил с себя тяжелую меховую шубу. Под шубой на мне был спасательный жилет. Кроме того, я сбросил туфли. Я заметил какой-то предмет ярдах в двадцати от меня. Подплыв ближе, я увидел, что это складная шлюпка. Я уцепился за нее, спустя какое-то время забрался на борт и встал посередине шлюпки. Вода доходила мне до пояса. На шлюпке нас было около тридцати. Когда нас подобрала шлюпка офицера Лоу, в живых оставалось одиннадцать человек; все остальные умерли от переохлаждения. Мою меховую шубу нашли моряки корабля „Океаник“. Она зацепилась за шлюпку Энгельгардта А. Там же нашли трость с меткой „С. Уильямс“. Отсюда поползли слухи о том, что в шлюпке находилось тело моего отца, но это, как видите, не так. Как туда попала трость, не знаю».

Благодаря любезности Гарольда Уингейта из «Уайт Стар лайн», который написал мне, я получил следующие сведения относительно шлюпки А:

«Одним из найденных в той шлюпке тел было тело Томпсона Битти. Мы нашли часы, именные бирки с одежды и имя торговца. Все это мы отправили душеприказчику. Кроме него, в шлюпке находились тела кочегара и матроса; их личности не установлены. Шубу, принадлежавшую Уильямсу, я отправил к меховщику, чтобы ее починили, но с ней ничего нельзя было сделать, только высушить, поэтому я отправил ее ему в том виде, в каком она была. Никакой трости в шлюпке не было. В послании с „Океаника“ содержались слова: „Р.Н. Уильямс, послать Дуэйну Уильямсу“. В результате искажения получилось: „Ричард Н. Уильямс, трость Дуэйна Уильямса“. Искаженное послание попало в прессу, усугубив недоразумение.

В шлюпке также нашли кольцо, владелицу которого мы в конце концов разыскали в Швеции и вернули ей ее собственность. Мы не можем понять, как ее кольцо оказалось в шлюпке, но знаем, что ее муж был пассажиром „Титаника“ — Эдвард П. Линделл, пассажир третьего класса. Адрес вдовы: „Швеция, Хельсингборг, для передачи Нел су Перссону“».

О спасении обитателей шлюпки А на рассвете в понедельник говорят в своих показаниях пятый помощник Лоу, члены экипажа его шлюпки № 14 и других шлюпок 12, 10, 4 и D, пришвартованных друг к другу. Как мы помним, из шлюпки № 14 пересадили всех пассажиров; в нее собрали членов экипажа из других шлюпок, и шлюпка № 14 вернулась к месту крушения. Многочисленные показания совпадают, и остается лишь процитировать слова рулевого Брайта, старшего в шлюпке D, который утверждает следующее.

А. Брайт, матрос (старший) (Ам, с. 834):

«На рассвете свидетель увидел со своего места в шлюпке D еще одну складную шлюпку, А, которая находилась на одном уровне с поверхностью воды, так как была полузатоплена. Пятый помощник Лоу пришвартовал шлюпку свидетеля к другой складной шлюпке, которая тоже дрейфовала вровень с поверхностью воды. Он забрал с нее тринадцать мужчин и одну женщину; они стояли по лодыжки в воде и громко пели в темноте. Как только рассвело, их стало видно. Их спасли, а шлюпку пустили дрейфовать с двумя мертвецами; их лица были закрыты спасательными жилетами».

Адмирал Мэхэн о поведении Немея

В письме, опубликованном «Ивнинг пост», контр-адмирал в отставке А.Т. Мэхэн имеет сказать следующее относительно исполнения Дж. Брюсом Немеем своего долга:

«В „Ивнинг пост“ от 24 апреля адмирал Чедуик явно одобряет поведение мистера Исмея во время крушения „Титаника“, а критику в его адрес называет „кульминацией эмоционализма“.

И с порицанием, и с одобрением лучше было бы дождаться результатов расследования, которое ведется в Великобритании. Событие вызвало много пересудов, но, если такие люди, как адмирал Чедуик, считают уместным публиковать преждевременные оценки, можно и должно критиковать подобные оценки.

Некоторые факты сами по себе настолько вопиющи, что для их признания не требуется расследование. Вот они: (1) перед столкновением только капитан „Титаника“ отвечал за управление кораблем; (2) после столкновения на корабле не оказалось достаточного количества шлюпок для того, чтобы посадить в них больше трети находившихся на борту; (3) ответственность за случившееся несет единственно компания „Уайт Стар“ — не с юридической точки зрения, ибо по закону все условия были соблюдены, но с точки зрения нравственности. Мистер Исмей — один из самых влиятельных, если не самый влиятельный, представитель этой компании.

За потерю жизней компания несет индивидуальную и коллективную ответственность. Мистер Исмей отвечает лично, не только как представитель компании. Он считал „Титаник“ непотопляемым; данное убеждение облегчает нравственную вину, но не ответственность. Необходимо отвечать за свои ошибки и за свои недостатки. Мистер Исмей — и адмирал Чедуик — оправдывают то, что он бросил полторы с лишним тысячи человек. Компания в ответе за гибель каждого из них уже на том основании, что последнюю шлюпку спустили на воду заполненной наполовину; а мистер Исмей утверждал, что больше никого не было видно.

Да, он никого не видел; но можно ли было кого-то найти? Мистер Исмей прекрасно понимал, что на корабле должно было остаться много народу, потому что он знал, что шлюпки вместят только треть пассажиров. Длина „Титаника“ составляла 882 фута; ширина — 92 фута; это примерно столько же, сколько от 33-й улицы до 37-й (немного севернее). На таком пространстве, на нескольких палубах, собралось полторы с лишним тысячи человек. Конечно, невозможно было отыскать в то время кого-то конкретного; но встретить отставших было вполне возможно. Прочтите отчет полковника Грейси в „Сан“ и „Таймс“ от 25 апреля. Он пишет о „большой толпе людей, мужчин и женщин“, которая вдруг появилась перед ним после того, как спустили шлюпки.

В интервью „Нью-Йорк таймс“ от 25 апреля адмирал сэр Киприан Бридж, выдающийся офицер, утверждает, что мистер Исмей был всего лишь пассажиром, таким же, как другие. Верно — до некоторой степени. Он никоим образом не виноват в столкновении; но после столкновения возникла ситуация, за которую в ответе именно он, а не капитан: тонущее судно без достаточного количества средств для спасения жизни. Неужели в таких условиях он не несет никакой дополнительной ответственности?

Я считаю, что, пока на „Титанике“ оставались люди, которых можно было спасти, мистер Исмей обязан был позаботиться о том, чтобы в шлюпке оказались те, другие люди, а не он. Погибло более 1500 человек. Возможно, расследование откроет дополнительные обстоятельства, которые снимут вину с мистера Исмея, однако их необходимо найти. Если это — „кульминация эмоционализма“, охотно понесу за это ответ.

Адмирал Чедуик убежден, что „сохранение жизни необычайно важно для огромной организации, к которой принадлежит мистер Исмей“. Подобные слова окружают бегство мистера Исмея ореолом самопожертвования. Незаменимых людей не бывает. Конечно, в компании „Уайт Стар“ найдется достаточно умных и энергичных людей, чтобы она продолжала свою деятельность без него. Судя по сообщениям, тридцать семь спасенных женщин стали вдовами после катастрофы и вследствие нехватки шлюпок. Их мужья были для них не менее незаменимыми, чем мистер Исмей для компании. В первую очередь он обязан был исполнять свой долг по отношению к пассажирам и экипажу корабля; его долг по отношению к компании „Уайт Стар“ настолько вторичен, что в то время практически не имел силы.

Необходимо проявить осторожность и не искажать нормы. Многие утверждают, что виновницей подобного исхода является система. Но что есть система, как не совокупность отдельных личностей? В результате такого подхода размывается чувство индивидуальной ответственности. Подобный подход пагубен, и столь же пагубна терпимость по отношению к неспособности отдельного человека исполнить свой долг».

Заключительное примечание

Чарльз Вейл

Полковник Грейси умер 4 декабря 1912 года. В течение лета он все больше слабел, хотя и не жаловался. Его здоровье было подорвано из-за переохлаждения и тех испытаний, какие выпали на его долю во время катастрофы «Титаника». Миссис Грейси и его дочь были с ним до самого конца. Он знал, что конец близок, так как за день до смерти вызвал к себе священника и принял святое причастие. На следующий день он двенадцать часов провел без сознания; однако перед самой смертью пришел в себя примерно на десять минут; он узнал всех близких и попрощался с ними.

Поминальная служба проходила в той церкви, где он венчался; на ней присутствовали многие представители 7-го полка, в котором он служил. Проводить его в последний путь пришли миссис Астор и многие другие выжившие с «Титаника». Нескольким из них полковник Грейси помогал сесть в шлюпки во время катастрофы. Погребение состоялось на кладбище Вудлон.

Итак, его книга заканчивается здесь. Он собирался написать последнюю главу, в которой рассмотрел бы трагедию «Титаника» в ретроспективе и в свете позднейших собранных им сведений; он собирался преподать уроки, которые кажутся весьма необходимыми в настоящем и очень полезными для будущего, и завершить свой рассказ несколькими последними штрихами.

Но другая рука написала явленный конец. Что ж, большого значения это не имеет. Настоящий труд был завершен во всей его полноте. Картина нарисована, детали собраны верно и расположены в должном порядке. Остальное — плод размышлений и комментариев; и, оглядываясь назад, кажется, что сделанного уже достаточно.

В первый — и последний — раз я встретился с полковником Грейси на обеде в нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория», когда мир еще гудел отголосками той ужасной катастрофы. Необычайные переживания, которые выпали на его долю, и страшные сцены, свидетелем которых он стал, оставались для него такими же яркими, как если бы произошли накануне; но говорил он очень спокойно, прямо, беспристрастно, не навязывая своей точки зрения, но и не избегая ее. Рассказывая, он проявлял редкое милосердие; я не слышал от него ни единого грубого или осуждающего слова. Мне показалось, что он обладал редким даром понимания человеческой натуры, редким чувством соразмерности. Он никого не обвинял в трусости или неспособности делать свое дело; но рассказывал обо всем так, как он это видел, не предлагая никаких толкований. И постепенно, посреди роскошного отеля, где собрались обеспеченные люди с разных континентов, возникала картина огромного корабля, который ночью движется навстречу своей судьбе. Я не могу полностью передать всю яркость полученного образа, вырезанного из тьмы воспоминаний и отпечатавшегося в ярком солнечном свете летнего дня. Его рассказ остался для меня неизгладимым, незабываемым — каким должен остаться для всех, кто пережил трагические часы и никогда не забывает, что оказался на волосок от смерти. Возвращаясь к тому дню, все больше осознаешь серьезность ситуации. Люди все больше понимали, что корабль затонет прежде, чем придет помощь; и, наконец, многие из них встретились в ту ночь со своей судьбой. В ту ночь и в то утро совершались добрые и дурные поступки; но добро значительно перевешивает зло. После того как мелочность тщательно рассмотрена, немногочисленные трусы изгнаны, а грубые и эгоистичные взвешены на весах и найдены слишком легкими[43], остается большое число смелых и отважных людей, подлинных героев, чьи имена следует помнить вечно.

Думаю, что позволительно внести в подобное примечание к труду человека, прочно связанного с описываемыми им событиями, личную нотку. Помню, как прочел в газете первый рассказ полковника Грейси о том, что он пережил; меня поразила особая атмосфера его рассказа, атмосфера истинного благородства, рыцарства — никакие другие слова не способны адекватно передать впечатление от его истории, порожденной тяжелыми воспоминаниями. Такое же воздействие, как на меня, его рассказ оказал на всех, кто его читал. Я не встречал ни одного человека, который не признал бы, что сквозь написанные слова светит духовность и утонченность — духовность не противопоставленная, но целиком соответствующая явной мужественности автора. Поэтому, когда я познакомился с полковником Грейси, меня особо интересовал его характер; мне казалось, что человек с тихим голосом, сидевший по левую руку от меня, спускался в самый настоящий ад и восстал из мертвых — по крайней мере, из моря мертвых — в мир, который уже никогда не будет для него прежним. Я часто заглядывал ему в глаза и видел в них то, что лишь однажды или дважды встречал в глазах живых людей, — опыт смерти, принятие смерти и неизгладимое впечатление о смерти. И хотя полковник вел себя как человек, привыкший к приключениям и не боящийся больших и малых превратностей судьбы, думаю, он сознавал некоторую свою изоляцию, новую отстраненность от обычной, повседневной жизни. Он оказался так близок к концу всех мечтаний, перед ним так быстро промелькнула вся его жизнь, что ему трудно было вернуться к прежней жизни и воссоздать психический мир, в котором подробности снова претендовали на былую важность.

Полковник Грейси прожил менее восьми месяцев после гибели «Титаника». Жизнь несправедлива; он столько пережил и уцелел в такой катастрофе — и вскоре после того расстался с жизнью. Но он никогда не жаловался. Свойственную ему веру в Провидение не стоит списывать на перенесенные лично им страдания. Он так же храбро сражался за жизнь, как прежде, когда тонул «Титаник», помогал спасать других. Поняв, что конец близок, он принял его сдержанно, хотя с грустью предвидел его.

Его не покидали мысли о трагедии, с которой навсегда будет связано его имя. Написание книги подразумевало обширную личную переписку и постоянное возобновление мучительных воспоминаний. Он не пытался избежать напряжения; оно сопровождало возложенный им на себя труд. Он был убежден, что дело, которым он занимается, совершенно необходимо и им нельзя пренебречь. Он исполнял одновременно общественный и личный долг. Он посвятил свою жизнь такому служению и служил просто и искренне. И вот он завершил свой труд, прожил жизнь и ушел в свет за пределами тьмы. Его страна потеряла поистине отважного джентльмена. Мир приобрел еще одну легенду о храбрых деяниях.

Чарльз Герберт Лайтоллер

«Титаник»

Гибель «Титаника»

После службы первым помощником на «Океанике» меня перевели на трагической памяти «Титаник» в качестве первого помощника капитана. Три очень довольных парня — Мэрдок, назначенный старшим помощником, ваш покорный слуга и Дэви Блэр, второй помощник, — сели на ночной пароход в Белфаст, где корабль готовился к выходу в рейс. Немного позже прибыл капитан Э.Дж. Смит, коммодор компании. Капитан Смит, или И-Джей, как его называли знакомые, был известной личностью среди моряков. Высокий, пышноусый, широкоплечий, с первого взгляда он казался типичным капитаном крупного лайнера. Можно было подумать, что он грубоват, но добродушен и обладает зычным голосом. На самом деле голос у него был приятный и спокойный, и он неизменно улыбался. Он редко повышал голос в разговоре, хотя нельзя сказать, что он никогда не был резок. Более того, мне часто доводилось слышать, как от его громкого приказа вздрагивают подчиненные. Все его любили; любой офицер мечтал служить под его началом. Я прослужил с ним на почтовых судах — с перерывами — много лет, главным образом на «Маджестике», и многому научился, наблюдая за тем, как он на полной скорости ведет судно в лабиринте узких каналов на подступах к Нью-Йорку. Особый прилив гордости вызывал у нас один особенно сложный участок, известный как Юго-Западная отмель. И-Джей обходил его, точно определяя расстояния; а ведь там местами было лишь несколько футов от носа и кормы до берега.

Некоторое время до назначения на «Титаник» И-Джей командовал «Олимпиком» — после того как лайнер спустили на воду. Мэрдок также пришел с «Олимпика», а мы с Блэром ранее служили на «Океанике».

Трудно представить размеры такого корабля, как «Титаник». По его палубам и коридорам можно было пройти несколько миль, то поднимаясь, то спускаясь. Я хорошо знаком почти со всеми типами морских судов, от военных кораблей до барж, но у меня ушло две недели, прежде чем я мог с уверенностью ориентироваться на «Титанике» и находить кратчайший путь в то или иное место на лайнере. Приведу пример: в кормовой части по правому борту имелся огромный проход, в который можно было проехать в коляске, запряженной лошадью. Еще три офицера, которые присоединились к нам позже, весь день пытались отыскать его. Конечно, с помощью плана задача была бы решена без труда, но моряк не ходит по кораблю с планом в кармане; он должен знать корабль наизусть, а в экстренных случаях, например в случае пожара, должен добраться, куда нужно, благодаря только инстинкту — и не заблудиться в пути. Кстати, о пожаре. Оборудование современных кораблей таково, что серьезный пожар почти невозможен, если все идет по правилам. Утверждаю это несмотря на то, что недавно три современных лайнера выгорели дотла. Вот что представляет собой противопожарное оборудование по сути. К мостику примыкает главный пожарный пост, на котором круглосуточно дежурит пожарный в защитном костюме; он не имеет права отходить от своего поста дальше шести футов. В крошечном помещении его окружают всевозможные устройства и приборы, которые позволяют ему быстро связаться с пожарными постами второго уровня (подчиненными постами), расположенными в надстройках по всему кораблю. Перед пожарным на главном посту находится застекленный воздухонепроницаемый ящик, куда сходятся пневмотрубы от подчиненных пожарных постов. По трубам идет сжатый воздух; попадая в ящик, он колеблет нить, напоминающую фольгу. Вибрации нити свидетельствуют о беспрепятственном проходе воздуха. Если другая сторона трубы заблокирована — например, ее заткнул какой-нибудь юморист, — фольга остается неподвижной.

Если кто-то стоит возле другого конца трубы и, например, курит сигарету, дым втягивается в трубу; его поток колеблет нить. Затем струя дыма расширяется, напоминая комок шерсти; его немедленно замечает дежурный. Чаще всего дежурный в состоянии сам понять, что перед ним — табачный дым или нечто более опасное. Если оказывается, что это просто табачный дым, дежурный приходит к выводу, что кто-то стоит рядом с трубой и курит; возможно, он выжидает некоторое время, пока дым не исчезнет. Если результаты первичного исследования его не устраивают, он звонит вниз на соответствующий пост и по возможности вежливо спрашивает дежурного, не курит ли кто-то рядом с детектором. Чаще всего выясняется, что дело всего лишь в курении; дежурный на посту второго уровня докладывает об этом. Но если дым появляется оттого, что какой-то неосторожный глупец бросил непотушенную сигарету на ковер и поджег его, пройдет совсем мало времени, прежде чем об этом станет известно на мостике и последуют соответствующие приказы.

Шланги всегда наготове; они аккуратно уложены и подсоединены к гидрантам, так что даже в случае по-настоящему серьезного пожара, который вспыхивает внезапно, на главном посту о нем станет известно за несколько секунд и в течение трех минут на место прибудет «пожарная бригада А» с шлангами, ведрами и одеялами.

Вот почему так трудно объяснить, как, в обычных условиях, на современном корабле, например на «Атлантике», может вспыхнуть пожар и его не сразу заметят. Даже если на борту нет пассажиров, на судах соблюдаются обычные меры противопожарной безопасности. Исключением является лишь «Европа». Судно еще строилось, но, судя по тому, что мне известно, меры противопожарной безопасности на верфях соблюдаются так же строго, как и после того, как судно спускают на воду; во всяком случае, так обстоит дело в Великобритании. По-моему, не отстают и судостроители Германии.

Возвращаюсь к «Титанику». Сдача нового корабля в эксплуатацию даже в лучшие времена требовала значительных усилий. Над «Титаником» шла работа день и ночь; здесь нужно было что-то организовать, там пополнить склады, распределить обязанности, испытать и проверить различные механизмы и устройства. Производители требовали расписки, удостоверяющие, что то или иное оборудование работает наилучшим образом. Мне пришлось принимать все навигационные приборы, а также огнестрельное оружие и боеприпасы.

Последние на современном лайнере считаются чем-то декоративным. Какая необходимость в револьверах, ружьях и штыках в рейсах торгового флота? На судне поддерживается строгая дисциплина; большую роль играют такт, авторитет капитана и здравый смысл. У нас нет официальных правил, поддерживающих порядок на судне. Такие правила нам и не требуются. Огнестрельное оружие применяется лишь в редчайших случаях. Как ни странно, на «Титанике» возникла именно такая редчайшая ситуация, когда мне пришлось раздать оружие, но даже в том случае с его помощью оказывали влияние не на британцев.

Проведя испытания, мы наконец приняли корабль у судостроителей и проследовали в Саутгемптон. Всем членам экипажа было ясно: мы получили лайнер, который произведет подлинную сенсацию в британском судоходстве. Прежде всего, «Титаник» впервые оснастили третьим гребным винтом, приводимым в движение паровой турбиной низкого давления. Для маневрирования хватало двух крайних винтов, но в открытом море использование одновременно паровых машин и турбины обеспечивало отсутствие сильных вибраций при относительно высокой скорости.

К сожалению, еще в Саутгемптоне произошла перестановка должностей старших офицеров.

Из-за того что «Олимпик» находился в ремонте, руководство «Уайт Стар лайн» решило, что неплохо на один рейс назначить первого помощника «Олимпика» первым помощником на «Титаник», учитывая его опыт. «Олимпик» и «Титаник» были практически близнецами. Такая сомнительная политика выбила нас с Мэрдоком из колеи; но, если не считать разочарования из-за вынужденного понижения в должности, никакой неразберихи не было. Мэрдок, который ранее был назначен старшим помощником, временно перенял мои обязанности первого помощника, я сменил Блэра на посту второго помощника, а Блэру — к счастью для него, как оказалось, — пришлось покинуть лайнер. Остальные офицеры остались на своих местах. За несколько дней в Саутгемптоне мы успели ознакомиться с новыми должностными обязанностями. Инспекции Торговой палаты прошли к всеобщему удовлетворению. Мы осмотрели, испытали и одобрили спасательные шлюпки и прочие спасательные средства. «Фейерверки» (сигнальные ракеты, сигналы бедствия, синие огни и т. д.) также были осмотрены, испытаны и получили одобрение. Мы осмотрели и испытали их и еще тысячу вещей, имеющих отношение к великолепному трансатлантическому лайнеру, который готовился выйти в свой первый рейс. Поскольку «Титаник» был новым судном, самым большим в мире, его осматривали тщательнее обычного; кроме того, он шел в первый рейс. Инспектор Торговой палаты капитан Кларк славился своей въедливостью, за что его в то время многие поносили. Многие мелкие недочеты, на которые другой инспектор в спешке просто не обратил бы внимания и подписал соответствующие рапорты, Кларк рассматривал очень внимательно. Он должен был видеть все и лично проверить все, что требовало проверки и его подписи. Кларк никому не верил на слово, и потому многие ругали его от всего сердца. Он делал свое дело, и, должен признаться, делал его тщательно.

Наконец подошел день отплытия; огромный лайнер, где и раньше кипела жизнь, от носа до кормы напоминал пчелиный улей, который готовился сняться с места.

С приближением часа «ноль» можно было видеть, как из хаоса рождается порядок. Строго в назначенное время убрали сходни, засвистел свисток, отдали швартовы, и к кораблю подошли буксиры.

Покидая Саутгемптон

Мы имели возможность убедиться в том, какая сила заключена в двигателях и винтах «Титаника», еще до того, как лайнер спустили на воду.

У причала бок о бок стояли «Океаник» и «Сент-Пол» (sic!). Вышло так, что «Титанику» необходимо было слегка развернуться рядом с ними; работал только левый двигатель. Однако вследствие этого на мелководье возникло присасывание, и два пришвартованных судна потащило прочь от причала. «Сент-Пол» сорвало с якоря, а «Океаник» притягивало к «Титанику», пока с причала не сбросили 60-футовые сходни. Казалось, ничто не в состоянии спасти «Сент-Пол» и он вот-вот врежется в корму «Титаника». Если бы не опыт и не находчивость капитана Смита, так бы и получилось. Конечно, размеры «Титаника» были гораздо больше двух других судов; рядом с ним «Океаник» и «Сент-Пол» казались крошечными. Волна, поднятая «Титаником», подействовала на суда, оказавшиеся рядом. Столкновение казалось неизбежным, но капитан Смит вывел «Титаник» вперед с поворотом на левый борт, что позволило «Сент-Полу» отойти и спасло его. Позже, к нашему облегчению, два буксира вернули «Сент-Пол» к причалу.

Стороннему наблюдателю все происшествие могло лишь пощекотать нервы — чуть меньше, чем реальное столкновение. Наши ощущения оказались гораздо глубже. Трудно описать, какие чувства соединяют корабль и тех, кто на нем служит, однако нечто подобное испытывают экипажи всех океанских лайнеров. Кстати, речь не всегда может идти о привязанности. Иногда корабль ненавидишь сильнее, чем человека, хотя служишь на нем. Иногда бывает наоборот: судно ненавидит людей. Такие суда часто называют «кораблями-убийцами». В эпоху парусных судов люди гибли регулярно, в каждом рейсе.

Канал близ Саутгемптона сравнительно мелок; идти по нему нужно с большой осторожностью вплоть до Спитхеда. Когда «Титаник» наконец очутился в своей родной стихии, на глубине, все вздохнули с облегчением.

За время короткого перехода до Шербура двигатели лайнера едва успели разогреться. Затем последовал еще один, более длинный отрезок пути до Квинстауна, и, наконец, на следующий день мы вышли в дальний рейс до Нью-Йорка.

С каждым днем плавания всеобщее восхищение лайнером лишь росло. Мы восхищались его маневренностью, почти полным отсутствием вибрации и остойчивостью, несмотря на то что мы постоянно увеличивали скорость по мере того, как «Титаник» разогревался.

День за днем офицеры и матросы работали и осваивались на новом судне. Вскоре вахты проходили совершенно гладко. Мы не должны были ставить рекорды скорости; более того, компания «Уайт Стар лайн» требовала в первых рейсах идти на сниженной скорости. Скорость можно увеличивать лишь спустя какое-то время; судовые двигатели почти ничем не отличаются в принципе от двигателей хорошей машины; их тоже необходимо обкатывать. В качестве примера можно привести «Океаник». Когда пароходу было 12 лет, он неуклонно увеличивал скорость с 19½ до 21 узла. Часто говорят: если бы «Титаник» так не спешил, возможно, никакой катастрофы и не было.

Ничего подобного.

В ночь 14 апреля «Титаник», конечно, шел с хорошей, но отнюдь не предельной скоростью — далеко не так, как он был бы способен, скажем, через несколько лет. Причинами катастрофы стали несколько обстоятельств, которые прежде никогда не наблюдались. Возможно, такого сочетания больше никогда не будет. Мои слова, возможно, звучат чрезмерно общо; однако так оно и есть.

Весь тот роковой день море было как стекло — необычное явление для соответствующего времени года. Впрочем, это не доставляло нам особого беспокойства. Повторяю, в Арктике зима в том году была необычно мягкой, благодаря чему ледяной покров и ледники таяли в небывалых количествах. Судя по официальным данным, никогда ни до, ни после не наблюдалось такого количества крупных и мелких айсбергов, ледовых полей и дрейфующего льда. Их несло на юг с Лабрадорским течением. За пятнадцатилетний опыт в Атлантике я никогда не видел ничего подобного — даже в Южной Атлантике, хотя мы иногда доходили до 65° южной широты.

Все, о чем я пишу, способствовало катастрофе. Сочетание нескольких предпосылок создало условия, о которых офицеры на корабле практически ничего не знали.

Весь тот день мы получали радиограммы от различных кораблей; они видели айсберги в разных местах. Подобные сообщения не были чем-то необычным в такое время года; кроме того, ни в одном сообщении не указывались размеры айсбергов. Как правило, в ледовых предупреждениях сообщали, что «видели айсберг (или айсберги) на таких-то широте и долготе». Позже в тот же день мы, правда, получили сообщения об айсбергах в больших количествах и еще два сообщения о ледовых полях, однако они находились далеко от нас. При этом одно жизненно важное сообщение, которое получил «Титаник», так и не передали на мостик. Его передал пароход «Месаба» в 21:40. В нем говорилось: «Ледовая обстановка. Сегодня в районе 4Г25' северной широты, между 49° и 50°30′ западной долготы замечены айсберги и обширные ледовые поля. Погода хорошая, ясно». Филлипс, дежурный радист, принявший сообщение, не знал, что подобные предупреждения нужно передавать срочно; не знал он и о том, что мы входим в район, указанный «Месабой» и буквально усеянный айсбергами, ледовыми полями и дрейфующими льдинами. В то время радист активно обменивался сообщениями с мысом Рейс и передавал отчеты. Младший радист Брайд также не знал о важнейшем предупреждении, так как отдыхал после смены. Позже, когда мы вместе находились на перевернутой шлюпке, я сказал Филлипсу, что не помню никакого предупреждения с «Месабы». Филлипс ответил: «Я положил его под пресс-папье у локтя. Собирался отнести его на мостик после того, как закончу передавать очередное сообщение». Эта отсрочка оказалась роковой и внесла главный вклад в потерю великолепного судна и сотен человеческих жизней. Если бы я, как вахтенный офицер, или капитан узнали о том, что опасность так близка, и не приказали снизить скорость или вообще не остановились бы, нас можно было бы обвинить в преступной халатности.

Последний час моей вахты в ту незабываемую ночь я простоял на мостике, откуда мог беспрепятственно смотреть вперед. Развернувшись, я мог видеть, что происходит на корме. Это не значит, что я ожидал увидеть айсберги, однако в районе Большой Ньюфаундлендской банки всегда существовала возможность увидеть айсберг. Там можно увидеть айсберги. Более того, в нормальных условиях мы должны были попробовать пройти значительно южнее обычного района скопления льдов; однако в тот день ледяные поля сместились на много миль южнее, благодаря исключительно огромному количеству льда, которое вышло из Арктики.

В обычных условиях холодное течение, которое несло айсберги на юг, сталкивается с теплым течением, которое направляется на северо-восток, и проходит под теплым течением, по тому же принципу, что теплая вода всегда поднимается наверх. В результате айсберги в том районе подтаивают. Скоро они «оседают» или дробятся на более мелкие куски, которые, в свою очередь, тоже дробятся, продолжая плыть в теплом течении. Их разрушение ускоряется, расширяя так называемую «границу льдов».

Часто говорят, что близость айсберга можно определить по падению температуры. Могу ответить критикам: откройте дверцу холодильника, когда на улице холодно, и проверьте, насколько близко вам придется подойти, чтобы почувствовать разницу. В подобном случае пришлось бы практически уткнуться носом в лед.

В 22:00 я сменялся с вахты. Перед тем как официально принять вахту, офицеры поднимаются на мостик и, уточнив положение, скорость судна и так далее, несколько минут беседуют с теми, кого они сменяют. Старший офицер, выходя на вахту, вначале разыскивает сменщика в полной темноте, чтобы за несколько минут его глаза успели после яркого света привыкнуть к сумраку. Когда глаза привыкают, он сообщает об этом сменщику и официально «заступает на вахту». Мы с Мэрдоком часто ходили вместе и несколько минут — как было у нас заведено — стояли рядом и смотрели вперед, вспоминая случаи из прошлого и настоящего. Мы оба заметили, что лайнер идет ровно, вибрация отсутствует; «Титаник» скользил по воде очень плавно. Потом мы перешли к более серьезным вещам — обсудили сообщения об айсбергах, которые поступили с других судов, и их координаты. Кроме того, мы оба обратили внимание на отсутствие четкой разделительной линии между горизонтом и небом — в таких условиях труднее заметить айсберг, особенно если у него черные стороны. К несчастью, именно такой айсберг оказался у нас на пути.

Обычно у айсбергов, отколовшихся от ледника и подтаявших, бывают черные стороны. Сквозь них просвечивает лед. Вот почему такие айсберги труднее заметить ночью. После того как айсберг длительное время дрейфует в океане, черные стороны постепенно белеют.

Мы шли со скоростью в 22 узла. Было очень темно и очень холодно. На небе ни облачка, море как стекло. Даже спокойное море стало еще одним неблагоприятным обстоятельством в цепи неудач.

Если бы тогда поднялся ветер, если бы началось волнение, очертания айсберга стали бы различимыми благодаря тому, что волны разбивались о его основание.

Капитан Смит считался одним из опытнейших капитанов в Атлантике. Обвинения в небрежности, опрометчивости, несоблюдении мер предосторожности или в том, что он вел корабль на большой скорости, совершенно и абсолютно необоснованны; однако «диванные критики» — явление весьма распространенное; моряки привыкли считать их неизбежным злом. Капитану приходится принимать непростые решения, связанные с безопасностью экипажа и вверенного ему судна, невзирая ни на какие условия: темной ночью, при шквалистом ветре и т. д. При этом он зачастую работает на пределе своих сил в течение суток, а то и больше. Если в таких условиях капитан выходит победителем, что бывает в девяти случаях из десяти, его победу не замечают, но если, в одном случае из десяти, его суждение оказывается ошибочным, можно не сомневаться, что он попадет под огонь «диванных критиков», которым, тысяча к одному, никогда не приходилось принимать решений в экстренных ситуациях, от которых зависели жизнь или смерть.

Капитан Смит и все остальные старшие офицеры, кроме меня, погибли вместе с «Титаником» и потому были избавлены от незабываемого испытания в Вашингтоне, которое затем повторилось в Англии и, наконец, получило завершение в лондонском «Доме правосудия».

Вахту у меня принял первый помощник Мэрдок. Все шло как обычно. Я передал ему «вопросы, представляющие интерес», как мы их называли: курс, скорость, погодные условия, ледовые предупреждения. Затем я пожелал ему спокойной вахты и спустился с мостика. Перед тем как идти к себе в каюту, я обошел судно. Учитывая размеры «Титаника», я прошел по палубам более мили, не считая лестниц, трапов и т. п.

Необходимость убедиться, все ли в порядке, подчеркивалась тем, что лайнер был новым. Я обошел несколько палуб от носа до кормы, осмотрел центральный проход, который назывался «Парк-Лейн». По нему можно было попасть в трюмы. Далее, срезав путь, я отправился на корму, чтобы проверить, на местах ли рулевой и остальные. Затем я вернулся в свою теплую каюту.

Температура на палубе упала примерно до нуля по Цельсию; температура преодолела точку замерзания, и я поспешил завернуться в одеяло. Думая о своих прошлых грехах и будущих наказаниях, я ждал, пока отогреюсь и смогу заснуть.

Столкновение с айсбергом

Я уже погружался в дремоту, когда вдруг почувствовал, как по всему корпусу судна прошла вибрация. Вплоть до того момента «Титаник» шел с таким выраженным отсутствием вибрации, что внезапное нарушение плавности хода стало особенно заметным. Никакого сильного сотрясения я не заметил. Просто плавный, монотонный ход судна внезапно прекратился.

Я сразу же вскочил и выбежал на палубу в пижаме; посмотрел за левый борт, но ничего там не увидел; побежал на правый борт, но там тоже ничего не было, и, поскольку холод резал как ножом, я вернулся к себе в каюту.

Едва ли подвахтенному офицеру, который мчится на мостик в одной пижаме или даже нормально одевшись, можно рассчитывать на теплый прием. Кроме того, если офицер или член экипажа огромного лайнера находится не в том месте, где его ожидают найти, в случае необходимости посыльный не разыщет его. Поэтому я просто ждал.

Наступила полночь трагической памяти 14 апреля; примерно через десять минут четвертый помощник Боксолл (sic!) открыл мою дверь и, увидев, что я не сплю, тихо сказал: «Мы врезались в айсберг». Я ответил: «Знаю, что вы во что-то врезались». Он сказал: «Вода поднялась до палубы F, она в почтовом отделении».

Этого было вполне достаточно. Говорить больше было не о чем. Он вышел и закрыл за собой дверь, я быстро накинул верхнюю одежду и вышел на палубу.

Палубы на современном лайнере обозначаются буквами начиная сверху: А, В, С, D, Е и т. д. Узнав, что вода дошла до палубы F, я понял, что лайнер получил серьезную пробоину. И все же, хотя я понимал, что дело серьезное, в то время еще не думал, что столкновение окажется роковым; осознал я это много позже.

Вплоть до того времени мы ни разу не проводили учений по посадке в шлюпки; лишь в Саутгемптоне спускали некоторые из них на воду. Как бы там ни было, офицерам и матросам торгового флота всегда внушают, насколько важно в экстренных случаях думать своей головой и действовать по собственной инициативе.

Дисциплина на торговом судне требует от каждого наивысшего проявления ума и сообразительности. Каждый должен думать своей головой. Вместе с тем моряки военно-морского флота должны четко исполнять приказы, не более и не менее. Все прекрасно по-своему, когда от человека требуется действовать с точностью автомата, но в торговом флоте такие правила не действуют. Если человек делает лишь то, что ему приказывают, и пользуется этим как предлогом для того, чтобы что-то не сделать, не заметить или не проявить к чему-то внимания, его тут же спрашивают: «Какого же дьявола тогда тебе нужны мозги?»

В результате экипаж поднимается на борт незнакомого судна, и все кажется людям кусочками головоломки. Но здесь и проявляется разница между двумя видами службы. В то время как каждый представитель военно-морского флота Великобритании должен исполнять свою часть работы, к которой его, скорее всего, готовили много лет, каждый кусочек головоломки ждет приказа командира; в торговом флоте все «кусочки» работают вместе, никто никого не бранит и не отчитывает. За поразительно короткий период времени все они перемешиваются и становятся единым, однородным рабочим коллективом. Если все же находятся «кусочки», которые не вписываются в общую картину, могу сказать лишь одно: помоги им Бог!

Можете быть уверены, что команда «Титаника» прошла тщательный отсев. Особо следили за тем, чтобы в экипаже не было тех, кто плохо адаптируется к окружению. В результате, когда настало время, хотя не было никакого сигнала, от каждого потребовалось работать с напряжением всех сил, проявляя ум и смелость, реакция была всеобщей — никто не подвел.

Выжившие в ту ночь могут благодарить Господа, что матросы не ждали рожков и труб. Можно сказать, что во время страшнейшего кораблекрушения они вели себя образцово. Окончательное и решающее доказательство заключается в том, что все спасательные шлюпки на «Титанике» расчехлили, подвесили на шлюпбалки и благополучно спустили в воду. Спуск прошел благополучно.

Для работы двигателей требовалось много пара; поэтому, как только двигатели остановили, пар начали стравливать, он с ревом и шипением стал выходить из всех восьми выхлопных труб. Шум стоял такой, словно пар одновременно выпускали несколько тысяч паровозов.

Все моряки взбежали на шлюпочную палубу, услышав приказ: «Все наверх!» Они работали дружно. Из-за шума команд не было слышно; слова оказались не нужны. Можно было похлопать человека по плечу и указать куда-то кивком или рукой. Несмотря на темноту, этого было вполне достаточно, чтобы матросы взялись за дело. Они расчехляли шлюпки, подвешивали их на шлюпбалки и вываливали за борт, готовя к спуску.

К тому времени на шлюпочную палубу начали выходить встревоженные пассажиры. Рев и шипение пара усугубляли тревогу, и без того сильную. Более того, просто чудо, как им вообще удавалось сохранять способность здраво рассуждать. Оставалось лишь ободряюще улыбаться им и надеяться, что страшный рев скоро прекратится. Шлюпки, за которые отвечал я, находились по левому борту; к тому времени, как мы завершили подготовку и все шлюпки были расчехлены и готовы к спуску, я заметил, что корабль выравнивается. Пока дифферент на нос был слабым, могло возникнуть ложное ощущение безопасности. Скоро ко мне подошел помощник боцмана и жестом показал, что матросы уже закончили расчехлять все шлюпки. Я кивнул и также жестом приказал подвешивать шлюпки на шлюпбалки.

На «Титанике» были установлены хорошо известные шлюпбалки фирмы «Веллин» (sic!). С их помощью шлюпки можно было достаточно быстро спустить на воду, вращая ручки лебедки. К тому времени стало ясно, что корабль получил серьезные повреждения. Вода прибывала. «Титаник» задел айсберг носовой частью, дальше фок-мачты; очевидно, там в подводной части айсберга имелся выступ. Судно получило пробоины, когда задело айсберг по касательной; какое-то количество льда даже высыпалось на носовую палубу. От удара нос чуть развернуло, но лайнер продолжал движение. Новый удар пришелся ближе к корме. Каждый удар вспарывал стальную обшивку ниже ватерлинии.

Если бы на нашем месте оказался, например, старый «Маджестик» или даже «Океаник», вероятно, какой-то из них выдержал бы удар и отвернул от айсберга, не получив серьезных повреждений. Когда я ходил на «Маджестике», судно довольно часто ударялось о причал, но, помимо царапин на краске, никакого ущерба не получало. То же самое, в меньшей степени, можно сказать и об «Океанике».

Постепенно океанские лайнеры становились все больше, их размеры стали непропорциональны их силе. В наши дни можно видеть, как современные суда, построенные по всем правилам, кренятся набок и переворачиваются после довольно слабого удара о причал и их стальная обшивка гнется, как жестяная банка.

Именно так и произошло с «Титаником». Он ударялся об айсберг, и каждый раз после удара в нем образовывалась пробоина. Вода затопила не менее шести отсеков, о чем, к сожалению, мы узнали лишь позже. В первый рейс на «Титанике» отправился Эндрюс, конструктор, и племянник покойного лорда Пирри. Именно он, знакомый с каждым уголком на «Титанике», быстро осмотрел лайнер вместе с плотником и доложил о его состоянии капитану Смиту.

На «Титанике» по проекту были предусмотрены водонепроницаемые отсеки; в том случае, если вода заливала любые два отсека, судно должно было остаться на плаву. Запас прочности лайнера позволял ему оставаться на плаву, даже если бы затопленными оказались три из четырех передних отсеков. Хотя вода поднялась бы над передними водонепроницаемыми переборками, она не попала бы в остальные отсеки, даже если бы носовая часть погрузилась под воду. Конечно, судно получило бы довольно сильный дифферент, однако, скорее всего, оставалось на плаву значительное время, возможно, целые сутки. В таком случае хватило бы времени на то, чтобы всех спасти. Не исключено, что лайнер удержался бы на плаву и сумел добраться до берега. Однако пробоина образовалась и на уровне переднего угольного бункера. Иными словами, пробоины образовались в пяти отсеках по правому борту, что в конце концов и определило судьбу «Титаника».

К тому времени, как все шлюпки были вывешены на шлюпбалках, дифферент на нос увеличился и вода практически поравнялась с главной палубой. Несмотря на это, я по-прежнему не верил в то, что «Титаник» затонет. У меня не было ни возможности, ни времени на то, чтобы наводить справки, однако я прикинул, что корабль задел айсберг по касательной, когда уже отвернул в сторону. Мне казалось, что повреждены один или, может быть, два носовых отсека. Дифферент на нос появился из-за того, что носовые отсеки заполнились водой. Я думал, что в таком положении все и останется. Все переборки были новыми и крепкими; они должны были выдержать давление, и не было причин полагать, что они не справятся с задачей. Сразу после столкновения водонепроницаемые перегородки закрыли с мостика. Изолированы были все отсеки, получившие пробоины, кроме одного участка, там, где не было герметичной перегородки, однако тот участок не играл решающей роли.

Хотя я почти не сомневался в том, что лайнер не пойдет ко дну, я не имел права рисковать. Ошибка стоила бы жизни многим пассажирам. Пассажиры вверены нашим заботам, и о них в любом случае нужно было думать в первую очередь, полностью отогнав все личные чувства или личные впечатления. К счастью, мы решили перестраховаться, ведь, как оказалось, «Титаник» получил пробоины не менее чем в шести отсеках по правому борту и спасти его не могло ничто.

Приказав вываливать шлюпки, я отправился к капитану; вышло так, что мы с ним встретились неподалеку на шлюпочной палубе. Заведя его в угол, я приблизил губы к его уху и спросил, прикрыв рот рукой: «Сэр, не лучше ли посадить женщин и детей в шлюпки?» Он услышал меня и кивнул в ответ. Одна из причин, почему я решил спускать шлюпки на воду, заключалась в том, что я заметил в нескольких милях от нас по левому борту огни какого-то парохода. Я рассчитывал: если мы посадим женщин и детей в шлюпки, они будут в полной безопасности в спокойном море до тех пор, пока их не подберет другой корабль — если возникнет такая необходимость. Вначале я решил спускать шлюпки, загрузив их не полностью. Когда же они благополучно коснутся воды, посадку можно будет продолжить с нижних палуб через кормовые забортные трапы и переправить их к другому судну.

Хотя шлюпки и тали были новенькими, даже в лучшие времена рискованно спускать шлюпку с высоты 70–80 футов ночью, тем более заполненную обычными пассажирами, а не моряками. К сожалению, при спуске шлюпок с пассажирами, как правило, происходят несчастные случаи; ведь они не умеют правильно вести себя в шлюпке. Вдобавок опасно полагаться на то, что шлюпки и тали выдержат большой вес даже в обычных условиях.

Как бы там ни было, получив санкцию капитана Смита, я подозвал помощника боцмана, и мы спустили первую шлюпку до уровня шлюпочной палубы. Именно тогда, к счастью, ужасный рев выпускаемого пара вдруг прекратился и наступила смертельная тишина, которая казалась в тысячу раз ярче на носу и на корме лайнера. Мы невольно вздрагивали, когда получали возможность снова услышать чей-то голос после того, как последние полчаса все тонуло в шипении и реве.

В шлюпку № 4 я посадил 40 человек и отдал приказ спускать ее на воду. Экипажу шлюпки я приказал «идти к забортному трапу», так как мы собирались сажать в шлюпку пассажиров, когда она окажется на воде, и заполнить ее соответственно вместимости. В то же время я приказал помощнику боцмана взять шестерых матросов, спуститься на нижнюю палубу и открыть забортный трап по левому борту; он находился на одной линии с люком № 2. Помощник боцмана взял матросов и отправился выполнять приказ, но больше я никого из них не видел. Можно лишь предположить, что они пожертвовали жизнью, пытаясь исполнить приказ. Скорее всего, они очутились в ловушке в коридоре, когда туда хлынула вода; к тому времени полубак уже находился примерно в десяти футах под водой. И все же у меня еще оставалась надежда, что «Титаник» удастся спасти.

Подходя к шлюпке № 6, чтобы руководить посадкой пассажиров и спуском на воду, я услышал, как оркестр играет какую-то бодрую музыку. Как правило, я не люблю джаз, но с радостью слушал его в ту ночь. Думаю, музыка всем нам помогла.

Радиограммы с призывом о помощи передавались с самого столкновения, и корабли шли нам на помощь. Я вполне понимаю состояние вахтенных офицеров на других судах, которые не верили радистам. В самом деле, трудно поверить, что «Титаник», чудо из чудес торгового флота, тонет посреди Атлантики и посылает сигналы о помощи!

Радист парохода «Виргиниан» рассказывал: когда он отнес на мостик сообщение, вахтенный офицер буквально столкнул его за попытку, как он выразился, глупо пошутить. Когда он поравнялся со штурманской рубкой, ему удалось ударить ногой в дверь. Радист знал, что в штурманской рубке спит капитан, который непременно проснется от удара. После того как сообщение передали капитану, вахтенный офицер тоже понял, что радист не шутит и «Титаник» в самом деле терпит бедствие. Они сразу же изменили курс и на полной скорости пошли к нам.

Пассажиры на «Титанике» все прибывали и спрашивали, считаю ли я положение серьезным. Я неизменно пытался их подбодрить, говоря, что мы спускаем на воду шлюпки в виде меры предосторожности, на всякий случай, так сказать. Я уверял их, что пассажирам ничто не грозит, поскольку в нескольких милях от нас есть другой корабль; я показывал его огни с носа по левому борту, которые они видели так же отчетливо, как и я.

В то время приняли решение запускать сигнальные ракеты, подавая сигнал бедствия. Они громко взрывались в воздухе на высоте в сто футов. Ракеты запускали через равные интервалы; взрываясь, каждая из них рассыпалась каскадом звезд.

— Почему мы подаем сигналы бедствия, если никакой опасности нет? — спрашивали пассажиры, и я отвечал, что мы пытаемся привлечь внимание находящегося поблизости корабля, так как связаться с ним по радиосвязи не удалось. Тот корабль назывался «Калифорниэн». Мы в очередной раз столкнулись с распространенной ситуацией на море: судно терпит бедствие; другое судно оказывается неподалеку и может прийти на помощь, однако не приходит в силу какого-то обстоятельства или сочетания обстоятельств.

Сигналы бедствия, которые мы подавали, заметили вахтенный начальник корабля «Калифорниэн», а также несколько членов экипажа. Они видели даже электрические сигналы лампы Морзе, но в конце концов решили, что это «всего лишь мерцают мачтовые огни». Неужели никому из них не пришло в голову, что таким образом мы пытаемся связаться с ними?

Не уделить должное внимание судну, которое подает сигналы лампой Морзе, в существующих обстоятельствах достаточно плохо; но перепутать сигналы бедствия и мерцание мачтовых огней — непростительно, а игнорировать их — преступно. Более того, только вахтенный начальник видел сигналы бедствия и насчитал пять таких сигналов (или, как он доложил капитану Лорду, «пять белых ракет»).

— Это сигналы судоходной компании? — спросил капитан, очевидно преисполнившись любопытства.

Вахтенный начальник ответил, что не знает, но «ему кажется, что это белые ракеты». Капитан Лорд просто приказал ему «следить за сигналами Морзе» и, если получит дальнейшие сведения, передавать их ему.

То, что «Калифорниэн» видел все наши сигналы бедствия, которые невозможно ни с чем перепутать, — ни для кого не секрет. Такие сигналы подаются лишь в случае крайней необходимости. Вахтенный начальник «Калифорниэна» все прекрасно понимал, что доказывают его слова, обращенные к офицеру, который нес вахту вместе с ним: «В открытом море судно не пускает ракеты просто так». Вскоре, насчитав восемь ракет, вахтенный начальник снова послал офицера к капитану со словами: «Разбуди его и передай, что мы видели всего восемь таких белых вспышек, похожих на ракеты, с той стороны, где находится другое судно».

Ровно в 2:40 ночи вахтенный начальник снова обратился к капитану Лорду, на сей раз по переговорной трубе, и сообщил, что судно, с которого запускали ракеты, исчезло.

Он говорил правду. Великая морская трагедия завершилась у него на глазах.

Только женщины и дети

Никогда не забуду спокойного послушания пассажиров и дисциплинированности членов экипажа. Многие пассажиры спокойно подходили к нам и предлагали свою помощь. После того как не вернулись помощник боцмана и шесть вахтенных, я понял, что предстоит очень тяжелая работа. Стало еще труднее, когда я приказал двум из оставшихся матросов садиться в шлюпки. Обычно мы спускали шлюпку до уровня шлюпочной палубы; затем, стоя одной ногой на палубе и одной в шлюпке, мы помогали сесть женщинам. Я крепко держал их за одну руку и поддерживал под локоть другой, перенося над зазором между фальшбортом шлюпки и палубой.

Пока одну шлюпку спускали, а следующую готовили к спуску, я проходил вдоль борта и смотрел на большую пожарную лестницу, которая вела непосредственно со шлюпочной палубы на палубу С. Поскольку та лестница служила кратчайшим путем для членов экипажа, она помогала мне оценить скорость, с какой прибывала вода, и насколько высоко она поднялась. К тому времени носовая часть палубы уже находилась под водой. В моей памяти навсегда сохранилась картина того, как холодная зеленая вода медленно подползает к лестнице. Шаг за шагом вода поднималась, и под ней постепенно, один за другим, скрывались электрические светильники. Какое-то время горели под водой. Зрелище было странным и ужасным.

Однако светильники помогали понять, как высоко поднялась вода и как быстро корабль погружается. Динамо-машины еще работали, и огни на палубе, пусть и тусклые, значительно помогали мне справиться с задачей. Во всяком случае, подводные огни помогали куда больше, чем одна очень добрая женщина. Несомненно, из лучших побуждений она размахивала электрическим фонариком и слепила нам глаза, мешая сажать пассажиров в шлюпки. Я не понимал, как ей удается размахивать фонариком с такой амплитудой, пока не сообразил, что фонарик был закреплен на набалдашнике ее трости! Боюсь, она испытала большое разочарование, узнав, что ее драгоценный фонарик совсем не помогал нам. Благополучно добравшись до «Карпатии», она заявила, что кто-то украл у нее трость. Скорее всего, ее просто вырвали у хозяйки в ответ на мою просьбу «вышвырнуть проклятую трость за борт».

Стало очевидно, что корабль обречен, и я распорядился сажать в шлюпки больше пассажиров. Мой первоначальный план продолжить посадку с нижней палубы уже не мог осуществиться — нижние палубы к тому времени находились под водой.

Помню многочисленные случаи проявления хладнокровного мужества.

Почти все время, пока шла посадка, одна молодая пара ходила туда-сюда по шлюпочной палубе. Один или два раза молодой муж спрашивал, не требуется ли его помощь. Он был высоким, настоящим британцем; по-моему, они были молодоженами, которые отправились в свадебное путешествие. Девушка, то есть молодая жена, ни разу не приближалась к шлюпкам и не просила, чтобы ее посадили, хотя я несколько раз смотрел на нее, без слов приглашая садиться. Нет, она не собиралась расставаться с мужем.

Приказ, которому все безоговорочно подчинялись, гласил: «Только женщины и дети». Нет слов для того, чтобы описать или в достаточной степени восхвалить беспримерное мужество, проявленное большинством женщин и детей, по отдельности и всеми вместе. Условия были необычными; корабль тонул, от него постепенно отходили шлюпки. И все же ни один мужчина и ни одна женщина не пытались сесть в шлюпку без приказа.

Что касается майора Пьючена, уроженца Канады, которого отправили с одной из шлюпок, позже его неоправданно опозорили.

Я вынужден был отправлять с каждой шлюпкой одного моряка; в очередной раз, собираясь отправить в шлюпку матроса, я обернулся и увидел, что лишь один матрос стоит на лебедке и спускает шлюпку.

«Кто-нибудь, спускайтесь!» — позвал я, и матрос по фамилии Хемминг, который много лет ходил со мной в рейсы, ответил: «Так точно, сэр! Я готов». Позже он выбрался из шлюпки и вернулся на палубу, чтобы исполнить долг, который он считал более важным. Отвага и самопожертвование такого рода в ту ночь были распространенными явлениями.

Шлюпка уже была спущена наполовину, когда кто-то окликнул меня:

— В шлюпке нет моряка.

В то время в моем распоряжении оставался всего один матрос.

— Есть среди вас моряки? — спросил я у стоящих рядом мужчин.

Ответа не последовало. Поняв, что моряков поблизости нет, майор Пьючен сказал:

— Я не моряк, но я яхтсмен, если могу вам чем-нибудь помочь.

Канаты, по которым спускали шлюпку, свисали с шлюпбалки примерно в девяти-десяти футах с борта корабля. Я сказал ему:

— Если сумеете попасть в шлюпку, действуйте!

Так он и сделал, и его очень несправедливо критиковали за то, что он выполнил непосредственный приказ.

Примерно в то время с правого борта пришел старший помощник и спросил, известно ли мне, где хранится огнестрельное оружие.

Как я уже указывал ранее, получать огнестрельное оружие, навигационные приборы и так далее входило в обязанности первого помощника. Кроме того, на судах торгового флота на оружие смотрят больше как на нечто декоративное. Приняв оружие в должности первого помощника, я просто запер его в ящик в той каюте, которую мне отвели вначале.

Позже распространился «общий слух», согласно которому Мэрдок, ставший первым помощником, не знал, где хранится огнестрельное оружие, и не мог найти его, когда оно понадобилось, — я говорю «понадобилось», а не «стало нужно», потому что по-прежнему не верю, что в применении оружия была необходимость.

Я сказал старшему помощнику:

— Да, я знаю, где оружие. Пойдем со мной.

Мы со старшим помощником, Мэрдоком, и капитаном вошли в каюту первого помощника. Я достал оружие, по-прежнему новенькое, в смазке.

На обратном пути старпом вложил мне в руку один из револьверов и горсть патронов и сказал:

— Возьми, может пригодиться.

Я машинально сунул в карман револьвер и патроны и вернулся к шлюпкам. Все дело заняло не более трех минут, хотя тогда мне казалось, что мы напрасно тратим драгоценное время.

Вернувшись на палубу, я встретил мистера и миссис Страусс (sic!), которые, прислонившись к переборке салона на верхней палубе, довольно оживленно беседовали. Остановившись рядом с ними, я предложил сопроводить миссис Страусс к шлюпкам. Она ответила:

— Думаю, я пока останусь здесь.

Мистер Страусс с улыбкой обратился к жене и, назвав ее по имени, спросил:

— Дорогая, может быть, ты все-таки пойдешь с ним?

На что она тоже улыбнулась и ответила:

— Нет, еще рано.

Я оставил их. Они утонули вместе. Позже я увидел еще одну супружескую пару, судя по выговору, они были с Запада Соединенных Штатов.

— Позвольте посадить вас в одну из шлюпок, — предложил я жене, на что она ответила с широкой улыбкой:

— Ни за что. Мы все начали вместе, и если понадобится, то и конец встретим вместе.

Такое настроение было типичным для многих.

Шлюпка за шлюпкой благополучно спускались на воду; в них сидели женщины и дети. В каждой следующей шлюпке пассажиров было больше, чем в предыдущей, поскольку стало очевидно, что «Титаник» обречен, а надежды на помощь корабля, стоявшего неподалеку, растаяли. Время от времени я смотрел на его огни и подбадривал своих спутников. Как теперь прекрасно известно, вскоре многие из них очутились в ледяной воде.

Почему на другом корабле не слышали наших радиограмм? Почему вахтенный начальник или кто-то из членов экипажа, видевших наши сигнальные ракеты, заметные на многие мили вокруг, ничего не сделали? Ракеты запускают лишь в том случае, когда судну грозит опасность и требуется немедленная помощь. Чего бы я тогда не дал за шестидюймовое ружье и пару патронов! Я бы с радостью разбудил их, а мне приходилось убеждать и успокаивать встревоженных пассажиров: «Очевидно, сейчас судно не может к нам подойти, но вскоре подойдет непременно, ведь там видят наши сигналы».

И какая совершенно уникальная возможность была в ту ночь у Лорда, капитана «Калифорниэна», оказать помощь и спасти около полутора тысяч жизней! Ничто не могло быть проще, чем подвести корабль вплотную к «Титанику» и пересадить к себе всех пассажиров и членов экипажа. Однако они не сделали ничего. Даже радист не проснулся, чтобы посмотреть, нет ли срочных сообщений.

В открытом море нет ни полиции, ни пожарных бригад, ни спасательных шлюпок, поэтому все моряки руководствуются правилом: нельзя жалеть никаких усилий в попытке спасения жизни на море. Необходимо даже быть готовым рискнуть своим судном и своей жизнью.

Перед тем как спустить на воду две последние шлюпки, я в последний раз подошел к лестнице. Тогда стало совершенно очевидно, что «Титаник» не просто тонет, но тонет очень быстро. Мы не могли допустить, чтобы судно ушло под воду, когда шлюпки еще висели на шлюпбалках. Поэтому нельзя было терять ни секунды.

По пути к двум последним спасательным шлюпкам я встретил казначея, помощника казначея, корабельного врача и его помощника — последний не переставал острить даже перед лицом смерти и не удержался от последней добродушной шутки: «Эй, Лайте, тебе что, жарко?» — мысль о том, что кому-то тепло в такой холод, сама по себе была смехотворной, и, наверное, ему показалось странным, что он встретил меня в одном свитере, без шинели или пальто. Я давно уже сбросил шинель и, хотя остался лишь в брюках и свитере поверх пижамы, был весь покрыт испариной. Мы успели лишь обменяться несколькими словами, потом пожали друг другу руки и попрощались. Откровенно говоря, мне совсем не хотелось прощаться, хотя я понимал, что вскоре с кораблем придется расстаться. Главное было любой ценой спустить шлюпки на воду. Вскоре, к моему величайшему облегчению, все они были загружены пассажирами и благополучно коснулись воды.

После того как от судна отошла последняя спасательная шлюпка, на шлюпбалке оставалась еще небольшая шлюпка № 2, которую часто называют «шлюпкой для экстренного спуска».

Примерно в то время я увидел механиков, которые поднимались из машинного отделения. Большинство из них я знал лично, со многими из них не раз ходил на разных кораблях компании. Все они до последнего оставались на рабочих местах, даже после того, как уже ничем не могли помочь. Гораздо раньше в машинное отделение по корабельному телеграфу передали приказ «Отбой!» — последний, который передают на море. Машинистам сообщают, что их услуги больше не требуются, что дело (по любой причине) безнадежно. В то же время такой приказ освобождает механиков и кочегаров от обязанностей и позволяет сесть в шлюпки. Конечно, в теории у каждого из них имелось свое закрепленное место в той или иной шлюпке.

После трагедии «Титаника» так, несомненно, и есть. Однако до того, как катастрофа разрушила миф о «непотопляемом корабле», «закрепленные места» в шлюпках также оставались во многом понятием теоретическим, которое придумали на берегу, имея в виду в первую очередь прибыль.

Конечно, среди настоящих моряков нет ни одного человека, который улыбался бы — во всяком случае, улыбается сейчас, услышав о «непотопляемом корабле».

У меня почти не было возможности поговорить с механиками; мы всего лишь обменялись парой слов. До самого последнего момента они почти не понимали, что происходит, а когда поднялись на шлюпочную палубу, их глазам открылось зрелище мрачное и безнадежное. Пустые шлюпбалки — и никакой надежды ни для кого из них.

В сущности, надежда была потеряна для всех; из тридцати пяти механиков не спасся ни один.

«Титаник» идет ко дну

Подойдя к шлюпке для экстренного спуска, я услышал из темноты чей-то голос: «Там люди». Я вскочил в шлюпку; с прискорбием вынужден признать, что в ней действительно сидели люди — но они не были британцами и не говорили по-английски. Не знаю, какой они были национальности помимо того, что моряки в целом называют их «даго». Так презрительно называют итальянцев, испанцев и португальцев. После того как я приказал им убираться, подкрепив свои слова револьвером, они поспешили выскочить из шлюпки, решив, что попали из огня да в полымя. Я смотрел, как они бегут прочь. Все предпочли ненадежную палубу холодному свинцу. Они наверняка решили, что я накажу их за неповиновение. Какая ирония судьбы — ведь револьвер даже не был заряжен!

— Есть еще женщины и дети? — снова и снова спрашивали мы.

Нам с большим трудом удалось заполнить пассажирами даже небольшую шлюпку для экстренного спуска. Многие не желали расставаться со своими близкими. После того как шлюпка заполнилась, мы спустили ее на воду.

Оставалось две складные шлюпки Энгельгардта со складными парусиновыми бортами; одна хранилась на палубе у шлюпбалки, возле шлюпки № 2, а вторая — на крыше офицерских кают. Обе шлюпки были прочно принайтованы. Поспешно подготовили шлюпбалку, по которой спускали шлюпку № 2, и стали готовить складную шлюпку к спуску.

Я стоял одной ногой в шлюпке, потому что в том месте нелегко было переносить женщин через высокие леера. Когда мы подготовились к спуску, ко мне подошел старший помощник. Увидев, что я стою в шлюпке и рядом нет других моряков, он сказал:

— Лайтоллер, отправляйся с ней.

К счастью, мне хватило здравого смысла ответить:

— И речи быть не может.

Я выскочил на палубу. Я вовсе не собирался становиться мучеником, нет; я просто повиновался порыву, за что после много раз возблагодарил свои счастливые звезды. Я воспользовался своим шансом и пошел ко дну вместе со многими моими товарищами, поэтому позже мне не пришлось выслушивать ни от кого упреков и грубостей.

Когда ту шлюпку спускали, в нее с нижней палубы запрыгнули два пассажира-мужчины. Это, насколько мне известно, единственный случай, когда мужчины оказались в шлюпке по левому борту. Я их не виню, шлюпка была заполнена не до конца по той простой причине, что нам не удалось набрать достаточно женщин, а медлить было нельзя — вода уже заливала их ноги на палубе А, поэтому они прыгнули в шлюпку и спаслись. Желаю им удачи.

Мы еще с одним матросом начали спускать оставшуюся шлюпку Энгельгардта с крыши офицерских кают. Мы резали и рвали найтовы, обойдя шлюпку с внутренней стороны и готовясь вместе переваливать ее через ограждение и бросать на шлюпочную палубу. Матрос, работавший со мной, крикнул:

— Все готово, сэр!

Я узнал голос Хеммингса, которому давно приказал отправляться в другой шлюпке, но он вернулся, чтобы поправить канаты. Это вместо него я отправил майора Пьючена.

— Хеммингс, это вы?

— Да, сэр!

— Почему вы не сели в шлюпку? — спросил я.

— У нас еще куча времени, сэр! — весело ответил он. Очевидно, он все время из преданности держался рядом со мной, хотя в темноте я его не узнавал. Крепкий малый. Позже он съехал вниз по талям, отплыл от корабля и был спасен.

Времени нам хватило только на то, чтобы приподнять шлюпку и бросить ее в воду, которая уже поднялась выше уровня шлюпочной палубы. Мы надеялись, что несколько человек сумеют взобраться на нее и отплыть от «Титаника». Увидев, что все шлюпки отвалили от левого борта, мы с Хеммингсом побежали на правый борт, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать там. Но все шлюпки с того борта уже ушли, хотя на палубе еще стояли толпы людей.

Тогда дифферент на нос заметно увеличился — вероятно, сломалась переборка — и огромная волна захлестнула стальной мостик и палубу под нами, смывая людей в воду. Те, кто сразу не скрылся под водой, инстинктивно хватались за всевозможные части палубы и ограждения, которые еще торчали над водой. Кто-то пытался пробраться на корму — она значительно поднялась над водой после того, как нос опустился под воду. Некоторые самые крепкие прыгали в воду с крыши офицерских кают, где в тот миг находились мы с Хеммингсом. Страшное зрелище открылось нам сверху. Мы видели, как люди отчаянно цепляются за накренившуюся палубу, но не имели возможности даже протянуть им руку помощи!

Я прекрасно понимал, как опасно поддаваться инстинкту самосохранения и пробираться на корму. Стараясь как можно дольше не погружаться в воду, люди лишь продлевали свои мучения. Во многих случаях они лишали себя последнего шанса спастись; на корме собралась целая толпа. Я отчетливо понял, как опасно находиться в толпе, состоящей из нескольких сот человек. Совсем скоро им предстояло бороться за жизнь в ледяной воде. Оставалось сделать только одно, и я решил поскорее со всем покончить. Подойдя к краю мостика, я прыгнул в воду. Вода была обжигающей, словно в тело вонзилась тысяча ножей; на несколько мгновений я полностью утратил самообладание, что неудивительно, так как я был весь в испарине, хотя температура воды составляла 28 градусов по Фаренгейту, или 4 градуса ниже точки замерзания.

Впереди меня над водой виднелось «воронье гнездо», или площадка впередсмотрящего; в обычное время она находилась бы в 100 футах над водой. Какое-то время я плыл к ней, но недолго. Вскоре я опомнился и понял, как опасно искать спасения в чем-то связанном с кораблем. Я взял правее и постарался по возможности дальше отплыть от корабля.

Какое-то время я гадал, почему мне так трудно держать голову над водой. Время от времени я уходил под воду, пока до меня не дошло, что меня тянет ко дну большой револьвер Уэбли, который по-прежнему находился у меня в кармане. Вскоре я достал его и швырнул на дно.

Вода заливала кочегарки, попадая туда через решетки воздуховодов за мостиком и через отверстия вокруг передней трубы.

На шлюпочной палубе, над нашими каютами, в передней части первой трубы находились огромная прямоугольная шахта воздуховода и вентилятор; отверстие шахты составляло около 20 на 15 футов. Его закрывала проволочная решетка, не дававшая мусору попадать внутрь. Эта шахта вела напрямую в кочегарку № 3; ее высота составляла почти 100 футов; она доходила до днища корабля.

Внезапно я понял, что меня тянет туда мощным потоком воды, который хлынул в шахту. Меня прижало к проволочной решетке. Я, конечно, прекрасно понимал, что произойдет, если сетка не выдержит. Давлением воды меня практически приклеивало к решетке, а корабль медленно погружался под воду.

Хотя я барахтался изо всех сил, выбраться никак не получалось; всякий раз, как я отталкивался от сетки, меня неизменно тянуло назад. Каждую секунду я ожидал, что сетка порвется и меня швырнет в недра корабля.

Помимо всего прочего, я понимал, что тону и жить мне остается минуты две. Я еще барахтался и боролся, как вдруг по трубе вверх поднялся мощный поток горячего воздуха и вытолкнул меня на поверхность.

Вода вокруг меня бурлила; корабль стремительно погружался. Потоком воды меня снова утянуло вниз; на сей раз меня прижало к одной из решеток воздуховода. Не помню, как мне удалось выбраться, потому что постепенно утрачивал интерес ко всему. И все же я снова всплыл на поверхность и оказался рядом с последней шлюпкой Энгельгардта, которую мы с Хеммингсом сбросили с крыши офицерских кают с другой стороны — потому что во второй раз я всплыл ближе к правому борту, на уровне первой трубы.

К тому времени в воде вокруг меня находилось много людей. Одни плыли, другие (в основном мужчины, слава богу) сразу шли ко дну — кошмарное зрелище для глаз и для слуха. Учитывая обстоятельства, я не пытался забраться на перевернутую шлюпку, но по какой-то причине плыл рядом с ней, держась за конец.

Нос корабля стремительно погружался под воду, а корма поднималась из воды все выше и выше. Стоявшие на корме люди беспомощно хватались за ступеньки лестницы, за выступающие части палубы. Они десятками падали в ледяную воду. Если бы шлюпки находились рядом с судном, многих удалось бы спасти, но к тому времени шлюпок уже не было видно. Невозможно было помочь не только всем сразу, но и отдельным людям. Оставалось одно: ждать развития событий и постараться забыть о том, что находишься в ледяной воде.

После того как корма перевернулась и заняла почти вертикальное положение, не выдержал компенсационный шов вокруг трубы № 1. Такие компенсационные швы считались необходимыми на больших кораблях, чтобы корабль мог «расширяться» в море. Швы не выдержали; лопнули стальные тросы сначала по левому, а затем, почти сразу же, по правому борту. Труба начала падать, но, благодаря тому что тросы по правому борту выдерживали еще секунду или две, огромная труба упала направо и обрушилась всей своей массой на тонущих. Труба упала в воду между шлюпкой Энгельгардта и корпусом «Титаника»; она пролетела в нескольких дюймах от меня.

Помню один вопрос, заданный сенатором Смитом на слушаниях в Вашингтоне. В менее трагических обстоятельствах такой вопрос вызвал бы смех. Он спросил: «Труба кого-нибудь ранила?»

Волной, образовавшейся после падения трубы, перевернутую шлюпку Энгельгардта отогнало от тонущего судна.

Когда я снова огляделся по сторонам, мы находились ярдах в пятидесяти, не меньше, от лайнера. Я по-прежнему крепко держался за канат старой знакомой — шлюпки Энгельгарта; теперь на днище перевернутой шлюпки стояли несколько человек. Я тоже вскарабкался на днище, проведя в ледяной воде больше времени, чем мне хочется вспоминать. Огни на борту «Титаника» еще горели, и он представлял собой удивительное зрелище. Корма повернулась вертикально и чернела на фоне звездного неба; на тех частях палуб, которые еще не погрузились в воду, ярко горел свет.

Носовая часть до второй трубы к тому времени полностью находилась под водой; мы с ужасом наблюдали, как судно погружается. У нас на глазах свет потух, и огромный корпус очутился в полной темноте, хотя его силуэт был четко очерчен на фоне звездного неба. В следующий миг огромные котлы сорвались с мест и с грохотом ринулись вниз, круша переборки и все, что находилось у них на пути. Беспрецедентная трагедия разыгрывалась у нас на глазах; она стремительно близилась к финалу, когда огромный лайнер медленно, но неуклонно разворачивался вверх кормой. Над водой виднелись винты. Наконец, корпус занял совершенно вертикальное положение. В таком поразительном положении он оставался примерно с полминуты. Затем на удивление величественно и быстро «Титаник» погрузился под воду, нашел последнее место упокоения в бездонных глубинах холодной серой Атлантики.

Все вокруг меня на перевернутой шлюпке благоговейно зашептали: «Он утонул».

К счастью, последовавшая сцена была окутана мраком. К несчастью, в мертвый штиль звуки разносились по воде очень отчетливо. Думаю, ни к чему описывать эти душераздирающие, незабываемые звуки. Я никогда не позволял себе задумываться о том, что тогда происходило; многие мои спутники были бы сегодня живы и здоровы, если бы им удалось стереть из памяти все воспоминания о тех жутких моментах или по крайней мере отодвинуть их до тех пор, пока время немного не притупит воспоминания об ужасной трагедии.

Спасение

То, как пережили ночь спасшиеся на перевернутой шлюпке Энгельгардта, граничит с чудом. Если человеческие силы были напряжены до предела, то именно в те долгие часы, когда мы стояли в мокрой одежде, в ледяной воде температурой ниже точки замерзания. Почти все спасшиеся еще могли стоять на ногах, когда забрезжил рассвет, что доказывает: пока есть жизнь, остается и надежда.

Час за часом перевернутая шлюпка все глубже погружалась под воду — скорее всего, потому, что ее повредили, с силой сбросив с крыши офицерских кают. Она ударилась о палубу, а затем легла в дрейф.

Факт остается фактом: мы болезненно сознавали, что ледяная вода медленно, но неуклонно поднимается все выше по нашим ногам.

Некоторые тихо теряли сознание, падали, и их смывало за борт; на плоском дне шлюпки не за что было ухватиться. Ни у кого не было сил для того, чтобы помогать; а после того, как поднялось легкое, но ощутимое волнение, те, кто еще был жив, поняли, что спасение невозможно.

И только благодаря тому, что держались вместе, мы не пополнили собой список тех, кто в ту ночь лишился жизни.

И вот еще что. Когда поднялось волнение, я понял, что без согласованных действий нас всех смоет за борт, что будет концом для всех. Поэтому я приказал всем встать спина к спине. Когда я чувствовал, что днище у нас под ногами наклоняется, все по команде разворачивались в ту или другую сторону. В зависимости от положения я командовал: «Направо!», «Прямо!» или «Налево!».

Таким образом мы с трудом удерживались на скользком деревянном днище, которое все больше погружалось под воду.

Мы знали, что к нам на помощь спешат корабли, хотя наши шансы на спасение казались весьма, весьма сомнительными. Филлипс, старший радист, стоявший рядом со мной, перечислил названия кораблей, которые откликнулись на наши сообщения. Из них, судя по координатам, ближе всего к нам находилась «Карпатия»; к рассвету она должна была подойти к тому месту, где затонул «Титаник».

Желая поднять всем настроение, я передал эту новость остальным. Мои примерные подсчеты также подбадривали моих спутников. Как оказалось, сведения Филлипса и мои прикидки оказались довольно точными, хотя бедняга Филлипс не дожил до того, чтобы увидеть результат. Он держался до рассвета; вдали мы увидели одну из шлюпок. Мы находились далеко, они не слышали наши крики. К счастью, я нашел в кармане свисток — обычный свисток, который носят все вахтенные офицеры. Пронзительный свист был услышан; судя по ответу, в той шлюпке тоже находился офицер.

Медленно — ах, как медленно! — шлюпка приближалась к нам. Тем временем днище у нас под ногами все больше погружалось под воду. Думаю, именно последнее испытание склонило чашу весов не в пользу Филлипса, потому что он вдруг осел вниз, опустился на днище. Хотя мы удерживали его голову над водой, он так и не пришел в себя. Я настоял на том, чтобы перенести Филлипса в спасательную шлюпку, надеясь, что еще удастся привести его в чувство, но спасти его не удалось. Всего нас на перевернутой шлюпке было тридцать человек. Вместе с нами в подобравшей нас спасательной шлюпке находилось 75 живых людей, если не считать тех, кто лежал на днище. Если бы поднялся шторм, мне пришлось бы применить все искусство, чтобы удержать шлюпку на плаву.

С рассветом нашим глазам открылось великолепное, желанное зрелище — к нам между льдами осторожно пробиралась «Карпатия», лайнер компании «Кунард». У нас на глазах к «Карпатии» подходили одна шлюпка за другой. Мы не знали, успеет ли пароход вовремя подойти к нам. Поднимался ветер; волнение усиливалось. Каждая волна угрожала перехлестнуть нос нашей перегруженной шлюпки и потопить нас. Если не считать мужчин с перевернутой шлюпки Энгельгардта, в шлюпке находились только женщины и дети. К счастью, никто из них не понимал, насколько близки мы все к гибели.

Я пересадил нескольких человек, чтобы уравновесить шлюпку, развернул ее носом к волне и надеялся, вопреки всему, что она выдержит. Нос немного поднялся, но с таким количеством пассажиров рассчитывать особенно было не на что.

Наконец «Карпатия» развернулась к нам, пройдя около 100 ярдов с наветренной стороны. Оставалось благополучно подойти к кораблю! Мы не могли терять ни одной минуты; обходить «Карпатию» со стороны кормы пришлось против ветра и в волнах, которые, как казалось, все же пересилят все мои попытки. Одна волна перехлестывала нос, вторая оказывалась еще выше. Шлюпку подбросило на гребень следующей волны — и затем, к моему безграничному облегчению, она быстро вошла в спокойные воды с подветренной стороны «Карпатии».

С борта быстро спустили люльки для тех, кто не мог взбираться по веревочным лестницам. Стариков и молодых, толстых и худых бесцеремонно усаживали в примитивную конструкцию, составляющую так называемый «боцманский трон».

Как только звучала команда «Вира!», конструкцию поднимали вверх. Некоторые пассажирки вскрикивали от страха, но в целом все хорошо перенесли подъем; правда, многие были настолько слабы, что с трудом держались за канаты.

После того как все очутились на «Карпатии», мы произвели подсчеты. Из 2201 человека на борту «Титаника» спаслись 711. Погибли 1500 пассажиров и членов экипажа, представителей всех классов и званий. Если не считать четырех младших офицеров (sic!), которым приказали садиться в шлюпки и командовать ими, оказалось, что я — единственный выживший из 50 с лишним офицеров и механиков, которые ушли на дно вместе с кораблем. Едва ли хотя бы один из нескольких сотен выживших пассажиров не потерял друзей и близких.

Затем начались мучения людей, которые не могли расстаться с последней надеждой.

«Разве не мог другой корабль подобрать их?»

«Разве они не могли оказаться в другой шлюпке, которую не заметили на „Карпатии“»?

«Разве не может оказаться, что они выбрались на айсберг?»

После серьезного размышления мне показалось, что лучше всего быть совершенно откровенным и давать единственно возможный ответ. Какой смысл питать ложные надежды, прекрасно понимая, что не было даже тени надежды?! Правда — неважное утешение и, возможно, жестокая вещь, но я не видел иного выхода.

Графиня Ротес была одной из первых, кто пытался утешить остальных; во время печального рейса в Нью-Йорк я был свидетелем многих благородных поступков, исполненных тихого самоотречения.

Все члены экипажа надеялись, что мы вовремя прибудем в Нью-Йорк и успеем сесть на «Селтик», который возвращался в Ливерпуль, и таким образом избежим расследования, ожидающего нас в противном случае. Однако нам не повезло. Сразу по прибытии нам предъявили ордера и начали вызывать на заседания следственного комитета. Следствие велось с огромным неуважением. Из-за полного отсутствия координации на заседаниях и из-за того, что вопросы задавали люди, ничего не смыслящие в морском деле, расследование стало совершенно бесполезным и окончилось искаженным отчетом о катастрофе.

В Вашингтоне членов экипажа согнали во второразрядный пансион; возможно, он и был пригоден для жилья, но совершенно не подходил экипажу «Титаника». В конце многие выжившие матросы, рулевые и младшие офицеры наотрез отказывались отвечать на глупые вопросы, которые выставляли их в нелепом свете. Лишь с огромным трудом мне удалось умиротворить их — главным образом благодаря такту, проявленному британским послом, лордом Перси, и П.А. Франклином (sic!), президентом Международной торговой морской компании.

При всем уважении, «расследование» можно охарактеризовать лишь как полный фарс, в котором постоянно и упорно попирали все традиции и обычаи морского дела.

Полная противоположность с достойным и благопристойным судом в Лондоне, возглавляемым лордом Мерси. В Лондоне моряков спрашивали по существу, с уважением. Именно там настояли, чтобы один из тех, кто вел перекрестный допрос, был знаком хотя бы с азами морского дела. Сэр Руфус Айзекс — согласно его тогдашнему титулу — начал свою карьеру моряком. Ему не нужно было объяснять, что «погружаться носом вперед» и «погружаться головой вперед» — одно и то же. Не приходилось и объяснять, почему пассажиры не могли спрятаться в водонепроницаемых отсеках, когда «Титаник» погружался на дно Атлантического океана, чтобы их спасли позже. Не приходилось и тратить драгоценное время на долгие разъяснения, как и почему моряк — не офицер, хотя офицер — всегда моряк.

В Вашингтоне наши усилия оказались почти бесполезными, но в Лондоне кому-то нужно было реабилитировать нас. Требовалось осторожно, с умом отвечать на коварные вопросы; под нас копали осторожно и хитро, стараясь взвалить вину на чьи-то невезучие плечи. Как упорно мистер Сканлан и светило юриспруденции, представлявший интересы моряков и кочегаров, доказывали, что на судне не было достаточно моряков, способных спустить шлюпки на воду и управлять ими. Коварные вопросы задавали и пассажирам. Однако признаваться во многом было нецелесообразно; отсюда затяжные юридические дуэли между нами. Недавний карьерный взлет мистера Сканлана в высшие юридические сферы доказывает, что он не был нашим врагом. Он пытался вырвать у меня признание, что на палубе недоставало матросов, способных управляться со шлюпками; следовательно, на «Титанике» наблюдался некомплект личного состава. Сколько человек, по моему мнению, спрашивал он, требуется для того, чтобы спустить шлюпку на воду?

— Шлюпку какого размера?

— Например, того размера, какие были на «Титанике».

Я ответил, что количество людей во многом определялось погодными условиями.

— Назовите ваши условия, — раздраженно перебил меня мой оппонент.

Я в виде примера предложил взять ветер силой шесть баллов по шкале Бофорта.

— Хорошо, — согласился он.

— Кроме того, — продолжал я, — нужно сделать поправку на состояние моря.

— Да, да, — снова согласился он и попал в ловушку, которую захлопнул лорд Мерси, сообщив мистеру Сканлану, что в описанных обстоятельствах невозможно было бы спустить на воду любую шлюпку.

Так продолжалось юридическое сражение.

Тем не менее мы расстались хорошими друзьями.

Перемывание грязного белья никому не способно помочь. Министерство торговли сочло лайнер во всех отношениях пригодным для трансатлантических рейсов, с достаточным запасом прочности для всех на борту. После же гибели судна то же министерство торговли открыло расследование; отсюда стремление кого-то реабилитировать. Лично я не испытываю желания возлагать вину ни на министерство торговли, ни на компанию «Уайт Стар лайн», хотя, по совести, мне пришлось нелегко, когда умнейшие юристы Англии, не жалея сил, выискивали везде несоответствия и недостатки, хотя всем нам было прекрасно известно, что возможность такой катастрофы существует. Думаю, в конце верх одержали министерство торговли и «Уайт Стар лайн».

То, из-за чего так изощрялись Сканлан и его коллеги, а именно крайняя недостаточность спасательных средств, было доказано в полном объеме. Сейчас введены в действие новые строгие правила и нормы на всех британских судах, «выходящих в зарубежные рейсы».

Шлюпочную палубу уже не считают исключительно местом отдыха пассажиров с минимальным количеством шлюпок, размещенных на малых участках пространства.

Более того, маятник качнулся в другую сторону, и меры безопасности делают все более строгими — до нелепости.

Как бы там ни было, я никогда не забуду долгие сражения в суде, когда казалось, что мне досталось незавидное место мальчика для битья. А ну, кто кого? Часто создавалось впечатление, что им удалось сбить меня с толку. На меня нападали со всех сторон. После того как все закончилось, я чувствовал себя не офицером почтового судна, а придверным ковриком, о который все судейские вытирали ноги.

Может быть, руководство «Уайт Стар лайн» не совсем понимало, какая огромная нагрузка свалилась на плечи несчастного выжившего, одного из многих. К счастью, плечи оказались широкими.

И все же я был бы весьма признателен даже за одно слово благодарности по окончании следствия. Должно быть, руководство огромной судоходной компании придерживалось своеобразной линии поведения. Знаком их наивысшего одобрения стало продвижение по службе на почтовых судах, которые ходили в западном направлении. В таком случае я должен считать себя польщенным, прослужив 15 лет из 20 под красным вымпелом с серебряной звездой на почтовых трансатлантических судах. Однако, когда после двадцатилетней службы я сошел на берег, в штаб-квартире компании меня проводили лишь коротким: «А, вы нас покидаете! Что ж, прощайте».

Странные люди!

Впрочем, до отставки оставалось еще немало лет, и мне еще предстояло увидеть, как ненасытное море поглотило другой корабль той же компании, любимый «Океанию».

Покончив наконец с расследованием гибели «Титаника», я вернулся на службу и поступил на «Океанию», где встретил многих выживших с «Титаника». Примерно в то время в бюро по найму моряков торгового флота недоставало одной хорошо известной фигуры — Старины Неда, которого все называли просто Недом. Точнее, он нанимал трюмную команду. Трудно найти более крутых парней, чем кочегары на почтовых судах. В Бутле было особенно много ирландцев из Ливерпуля, которые считались самыми крутыми из всех и самыми способными. Только им удавалось выживать, хотя жизнь в кочегарке представляла собой один бесконечный аврал. «Крутыми» считались даже механики; они должны были настаивать на своем. Такой тип команды достиг своего пика в дни старых «Маджестика» и «Тевтоника». Условия, в которых работали кочегары на этих судах, были бесчеловечными. Не приходится удивляться их жестокости. Один жар в кочегарке, когда нужно было все время поддавать пару, был ужасен. Вдобавок, проходя Гольфстрим, мы попадали в зону повышенной влажности.

Довольно часто можно было видеть, как одного, а иногда двух, трех или даже четырех кочегаров поднимали на палубу на цепях, пропущенных под мышками. Они падали без сознания; их окатывали водой и оставляли приходить в себя. Однако оставляли ненадолго. Вскоре поднимался главный кочегар, который кулаками и пинками загонял своих подчиненных обратно в кочегарку.

Согласно распоряжениям, стрелку, обозначавшую давление пара, необходимо было удерживать любой ценой, каким бы ни было состояние. Нет ничего удивительного в том, что на корабле часто пропадали люди. Они бесследно исчезали после очередной жестокой драки, когда в ход шли заостренные лопаты.

«Такой-то пропал без вести. Должно быть, ночью упал за борт. Потерял сознание от жара, бедняга».

Да, потерял сознание — но, скорее всего, не от жара, а от удара лопатой.

Однажды видели, как в кочегарку зашел механик, но больше не вышел оттуда. Тот механик был властным и жестоким; в свою вахту он требовал как можно больше пара, пока в кочегарке не начинался настоящий ад. По сей день — хотя на берегу об этом не упоминали — его исчезновение откровенно объясняли быстрым ударом лопаты сзади. Труп бросили в топку. Правда никогда не станет известна, но после того случая механики никогда не спускались в кочегарку в одиночку.

Такими были люди, с которыми приходилось иметь дело Старине Неду. Поскольку раньше он сам был кочегаром, он знал все их уловки и ничего не боялся. Высокий, умный, он ни на миг не терял бдительности. Идеального атлетического сложения. Глаз как у орла, огромный нос, который ломали столько раз, что он уже и не помнил. Двигался он медленно, голоса почти не повышал. Правда, голос его был зычным и вырывался из самой середины груди.

В конторе толпятся несколько сотен крутых парней, которые собираются наняться на судно. Нед, возвышаясь над самыми высокими, проходит в дверь и быстро, не останавливаясь, идет вперед, расшвыривая всех с дороги. Он похож на большой корабль, взрезающий мелкие волны, которые пытаются его удержать. Одного отпихнет плечом, второго — локтем. Не медлил он и с оплеухами, которые отвешивал, замечая чье-нибудь не слишком почтительное выражение; иногда он отправлял кого-нибудь в нокаут. Если противнику хватает ума, он быстро отскакивает в сторону, не обращая внимания на ругательства в свой адрес. Добравшись до стола, Нед быстро говорит: «Все назад!» И кочегары, сжимающие в руках расчетные книжки, послушно отступают. Ибо да будет известно, что набирают полную команду. А желающих занять свободные вакансии много. Даже кочегары из «страшного Бутла» с уважением смотрят на человека, которому удалось заслужить доверие Неда и Нед выбрал его в команду почтового парохода. В целом народ там был злобным и угрюмым; хотя Нед считался хозяином за расчетным столом, в районе доков в каком-нибудь темном углу дело могло обернуться совсем по-другому. Зато в радиусе мили от конторы не было ни одного паба, куда он не мог бы войти и его бы, захоти он, не угостили таким количеством пива, что в нем можно было утопить человека. Ни один кочегар, сходивший на берег с почтового корабля с жалованьем в кармане, не мог перепить Старину Неда. Даже чикагский гангстер мог бы позавидовать тому почтению, каким окружали Старину Неда после того, как он нанимал команду на очередное судно.

Поскольку на «Океанике» имелись комфортабельные кубрики и ванные, более того, из Саутгемптона теперь отходили почтовые корабли, нанимать людей жестких надобности не было. Повторяю, «Океанию» представил такой резерв мощи, который позволял развивать устойчивую скорость. Более того, рекорды постоянной скорости, поставленные «Океаником», так и не были превзойдены. Два последовательных рейса продолжительностью три с лишним тысячи миль — и ни минуты разницы! Три последовательных рейса — и лишь минута разницы между временем, когда он покинул Сэнди-Хук (Нью-Йорк) и проходил Вулф-Рок на острове Силли.

Мы направлялись домой в судьбоносный день 4 августа 1914 года, когда получили краткое сообщение о начале военных действий, и нам посоветовали «отклониться от привычных путей». Мы отклонились от курса, так как не видели ничего смешного в том, чтобы попасть в плен на таком замечательном судне, как «Океанию», в самом начале войны. Оцените наше беспокойство, когда, приближаясь к побережью Ирландии, мы заметили на горизонте мачты и трубы двух кораблей — судя по всему, крейсеров. Нас волновал единственный вопрос: чьи это крейсеры? Как бы там ни было, пришлось подойти ближе и надеяться, что там не немцы. Мы решили рискнуть и вздохнули с облегчением, когда над краем моря наконец показался белый вымпел.

Гарольд Брайд

Захватывающая история радиста

Интервью выжившего радиста Брайда репортеру «Нью-Йорк тайме», который вместе с господином Маркони навестил его в радиорубке «Карпатии» через несколько минут после того, как пароход причалил к пирсу. Это самый яркий и самый важный рассказ из всех, опубликованных в те напряженные дни, которые последовали за катастрофой.

Во-первых, публика не должна выдвигать никаких обвинений из-за того, что многие радиограммы, связанные с катастрофой «Титаника», так и не дошли до берега. Я наотрез отказался передавать депеши в газеты, потому что в первую очередь необходимо было передать личные сообщения с трогательными словами и выражением горя. Мы передавали радиограммы на «Честер», а их радисты отсылали их дальше. Радисты на «Честере» работали откровенно плохо. Они знали американскую систему Морзе, а в европейской системе разбирались кое-как. Они до предела истощили наше терпение. Мне наконец пришлось отказаться от их помощи, потому что они работали очень медленно. Мы сами передавали послания родственникам погибших. Сегодня мы передали 119 личных сообщений, а вчера — 50.

После того как меня подняли на «Карпатию», вначале я попал в госпиталь. Я пробыл там десять часов. Потом мне сказали, что радист «Карпатии» «странно себя ведет» от избытка работы. Меня спросили, могу ли я подняться и помочь. Тогда я не мог ходить. Казалось, что обе ноги у меня сломаны. Я встал на костыли и пошел в рубку; кто-то меня поддерживал.

Я сел к аппарату, взял ключ и после того уже не покидал радиорубки. Еду нам приносили туда же. Мы ни на минуту не прекращали работать. Военно-морские радисты очень нам докучали. Советую им всем выучить европейскую систему Морзе и научиться быстро печатать, если они надеются стать хорошими работниками. Радист с «Честера» считал, что все умеет, а сам работал очень медленно.

Мы работали без остановок. Ошибок не допускали. Иногда сообщения отправлял радист «Карпатии», а иногда я. В радиорубке имелась койка; иногда, отправляя сообщения, я садился на койку, чтобы ноги отдыхали.

Начну сначала. Родился я в Нанхеде, в Англии, 22 года назад, а в июле прошлого года поступил в компанию Маркони. Вначале я работал на «Ховерфорде», потом на «Лузитании». На «Титаник» я поступил в Белфасте.

Когда произошло столкновение, я спал

На «Титанике» мне особенно нечего было делать; я только сменял Филлипса с полуночи до утра, когда ему надо было поспать. В ночь происшествия я не посылал радиограммы, а спал. Я должен был встать и сменить Филлипса раньше обыкновенного. Кстати, если бы не счастливый случай, мы бы вообще не посылали сообщений с просьбой о помощи.

К счастью для нас, перед столкновением мы успели починить радиопередатчик, который сломался накануне. Неполадку обнаружили в воскресенье, и мы с Филлипсом семь часов пытались найти ее причину. Наконец отыскали перегоревшую деталь и заменили ее всего за несколько часов до того, как корабль столкнулся с айсбергом.

Заступая на ночную смену, Филлипс сказал мне:

— Ложись, парень, поспи и вставай как можно раньше, чтобы дать мне отдохнуть. Из-за этого ремонта я совершенно вымотался.

В радиорубке было три помещения: спальня, комната, где находились аварийные батареи, и рабочее место радиста. Я разделся и лег спать. Помню, что проснулся и услышал, как Филлипс передает сообщения на мыс Рейс. Я слышал, что он передавал. Возникли проблемы с движением.

Помня, какой он был усталый, я вскочил не одеваясь.

Я стоял рядом с Филлипсом и уговаривал его идти спать, когда в рубку просунул голову капитан.

— Мы столкнулись с айсбергом, — сказал он, — и я иду осматривать корабль, чтобы понять, какие он получил повреждения. Готовьтесь отправить призыв о помощи. Но ничего не посылайте, пока я не скажу.

Капитан ушел, но через десять минут — я засек время — вернулся. Мы слышали шум снаружи, но абсолютно ничто не указывало ни на какую беду. Радиопередатчик работал идеально.

— Отправляйте сигнал бедствия! — приказал капитан, едва просунув голову в рубку.

— Какой сигнал? — уточнил Филлипс.

— Обычный международный сигнал о помощи. Только его.

Капитан ушел, и Филлипс начал посылать сигнал CQD. Работал он быстро, и, пока передавал сигнал, мы шутили. Все мы не придавали значения катастрофе.

Шутки и сигналы бедствия

Так мы шутили, передавая сигналы, минут пять. Потом вернулся капитан.

— Какой сигнал вы отправляете? — спросил он.

— CQD, — ответил Филлипс.

Ситуация показалась мне забавной, и я сделал замечание, насмешившее всех нас, включая капитана.

— Шли сигнал SOS, — посоветовал я. — Это новый сигнал; возможно, у тебя последний шанс его отправить.

Филлипс рассмеялся и изменил сигнал на SOS. Капитан сказал, что удар пришелся на середину корабля или чуть дальше к корме. По словам Филлипса, он почувствовал легкий толчок минут через десять после того, как заметил айсберг. Нам казалось, что мы прошли довольно далеко от него.

Следующие несколько минут мы шутили не переставая. Сначала мы связались с пароходом «Франкфурт».

Передали наши координаты, сообщили, что «Титаник» столкнулся с айсбергом и мы просим о помощи. Радист «Франкфурта» ушел, чтобы передать сообщение своему капитану.

Когда он вернулся, мы сообщили о дифференте на нос. К тому времени и мы заметили, что корабль сильно кренится вперед.

На наш сигнал ответила «Карпатия». Мы передали наши координаты и сообщили, что судно погружается носом вперед. Радист ушел, чтобы передать сообщение капитану, вернулся через пять минут и сказал, что капитан приказал разворачиваться и «Карпатия» направляется к нам.

Большой беспорядок на палубе

В это время наш капитан уже ушел; Филлипс велел мне сбегать за ним и передать ответ «Карпатии». Я так и сделал и по пути в его каюту увидел большую толпу людей. На палубах было много встревоженных пассажиров. Драк я не видел, но слышал рассказы о них.

Вернувшись, я услышал, как Филлипс передает на «Карпатию» более подробные координаты. Филлипс велел мне одеться — я совершенно забыл о том, что не одет.

Я ушел в свою каюту и оделся. Принес шинель Филлипсу. Было очень холодно. Пока он работал, я накинул шинель ему на плечи.

Каждые несколько минут Филлипс посылал меня к капитану с короткими сообщениями. В основном в них говорилось, что «Карпатия» направляется к нам, и передавалась ее скорость.

Возвращаясь после очередного похода к капитану, я заметил, что женщин и детей сажают в спасательные шлюпки. Дифферент на нос стал заметнее.

Филлипс сказал, что передатчик слабеет. Пришел капитан и сообщил, что в машинном отделении вода и, возможно, динамо-машины скоро выйдут из строя. Мы передали это на «Карпатию».

Я вышел на палубу и огляделся. Вода поднялась почти до шлюпочной палубы. На корме поднялся сильный шум; не знаю, как бедный Филлипс работал в такой обстановке.

Он был храбрым человеком. В ту ночь я почувствовал к нему настоящее почтение: он не бросал работу, хотя вокруг него все бурлило. До конца жизни я не забуду, как работал Филлипс в те ужасные последние пятнадцать минут.

Я подумал, что пора оглядеться и подыскать какой-нибудь плавучий предмет. У всех членов экипажа имелись спасательные жилеты; нам сообщали, где они находятся. Я помнил, что мой спасательный жилет лежал под моей койкой. Я пошел и надел его. Потом подумал, что вода очень холодная.

Я вспомнил, что у меня есть сапоги, надел их, взял запасную куртку и тоже надел. Потом увидел, что Филлипс стоит и по-прежнему передает сообщения на «Карпатию». Он подробно сообщал обо всем, что происходит.

Мы связались с «Олимпиком» и сообщили, что тонем носом вперед и скоро пойдем ко дну. Пока Филлипс отправлял сообщение, я завязывал у него на спине спасательный жилет. До того я надел на него шинель.

Затем я попробовал надеть на него сапоги. Усмехнувшись, он предложил мне выйти и посмотреть, все ли сидят в шлюпках, отошли ли какие-то шлюпки от корабля и вообще как обстоят дела.

Я увидел рядом с трубой складную шлюпку и подошел к ней. Двенадцать человек пытались столкнуть ее вниз, на шлюпочную палубу. Им приходилось очень тяжело. Та шлюпка оставалась последней. Я с тоской смотрел на нее несколько минут. Потом стал помогать им, и шлюпка упала вниз. Все стали забираться в шлюпку на шлюпочной палубе, а я вернулся к Филлипсу. Сказал, что вот-вот отойдет последний спасательный плот.

Потом послышался голос капитана:

— Ребята, вы исполнили свой долг до конца. Больше вы ничего сделать не сможете. Выходите из рубки. Теперь каждый за себя. Позаботьтесь о себе. Я вас освобождаю. В такое время иначе нельзя. Каждый за себя.

Я выглянул наружу. Вода поравнялась со шлюпочной палубой. Филлипс по-прежнему передавал сообщения. Он работал еще минут десять, а может, пятнадцать после того, как капитан освободил его от обязанностей. В рубку хлынула вода.

Пока он работал, произошло кое-что, о чем мне неприятно рассказывать. Я зашел к себе и взял деньги Филлипса, чтобы передать ему, а когда выглянул за дверь, то увидел, что сзади над Филлипсом склонился кочегар или кто-то из трюмной команды. Филлипс был так занят, что ни на кого не обращал внимания. А тот человек пытался снять с него спасательный жилет.

Он был довольно крупным. Как видите, я невысокого роста. Не знаю, что тогда на меня нашло. Как вспышку, помню, как Филлипс не переставал работать; как мне пришлось завязывать спасательный жилет у него на спине, потому что он был занят и не мог завязать жилет сам.

Я знал, что у кочегара должен быть свой спасательный жилет.

Я ударил его изо всех сил. Тогда мне хотелось, чтобы тот человек умер не так, как подобает порядочному моряку. Мне хотелось, чтобы его повесили или сбросили в море. Я исполнил свой долг. Надеюсь, я его прикончил. Не знаю. Мы оставили его на полу рубки, и он не шевелился.

Оркестр играет регтайм

Со стороны кормы доносилась музыка. Какая-то мелодия регтайма, не знаю какая. Потом заиграли «Осень». Филлипс побежал на корму, и больше я его живым не видел.

Я подошел к тому месту на шлюпочной палубе, где ранее видел складную шлюпку. К моему удивлению, она была еще там; ее пытались столкнуть в воду. По-моему, в толпе, окружившей шлюпку, не было ни одного матроса. У них ничего не получалось. Я подбежал к ним и стал помогать, когда палубу накрыло огромной волной, которая унесла шлюпку. Я успел схватиться за уключину и упал в воду вместе со шлюпкой. В следующий миг, придя в себя, я понял, что нахожусь в шлюпке, точнее, не совсем так. Я очутился под перевернутой шлюпкой. Помню, я понял, что промок насквозь и, что бы ни случилось, нельзя дышать, потому что я нахожусь под водой.

Мне пришлось бороться за жизнь, и я боролся. Не знаю, как я выбрался из-под шлюпки, но наконец мне удалось вдохнуть.

Вокруг меня в воде были люди — несколько сотен человек. Море было усеяно ими, и все плавали на поверхности благодаря спасательным жилетам. Я понимал, что лучше всего отплыть от «Титаника». Тогда он представлял собой красивое зрелище.

Из его трубы вырывались дым и искры. Наверное, что-то взорвалось, но мы не слышали взрыва, только видели большой сноп искр. Лайнер постепенно погружался под воду носом вперед — как утка, когда собирается нырнуть. В голове у меня оставалась только одна мысль — уплыть подальше от воронки. Оркестр еще играл. По-моему, все музыканты утонули.

Тогда они играли «Осень». Я плыл изо всех сил. Наверное, я проплыл 150 футов, когда нос «Титаника» ушел под воду, а корма поднялась вертикально вверх; затем корабль начал медленно погружаться.

На шлюпке

Когда наконец под водой скрылась и корма, не образовалось никакой воронки; я ничего не почувствовал. Должно быть, лайнер ушел под воду очень медленно.

Забыл упомянуть о том, что, помимо «Олимпика» и «Карпатии», мы получили сообщения от какого-то немецкого корабля, не помню названия, и передали ему наши координаты. Кроме того, мы говорили с «Бирмой». Я вспоминал это и думал, какие корабли направляются к нам.

Прошло какое-то время, и мне показалось, что я тону. Было очень холодно. Заметив неподалеку какую-то шлюпку, я из последних сил поплыл к ней. Мне пришлось тяжело. Я совсем выбился из сил, когда ко мне протянулась чья-то рука и втащила меня на шлюпку. Это оказалась та же самая складная шлюпка. И на ней стояли те же люди.

Места на шлюпке не хватало, и я забился в угол. Я лежал в углу, и мне было все равно, что происходит. Кто-то сел мне на ноги. Их зажало между планками; они очень болели. Но у меня не было сил, чтобы попросить человека подвинуться. Нам открывались ужасные картины — люди барахтались в воде и тонули.

Я лежал в углу, а человек, севший мне на ноги, все сильнее давил на них. К нашей шлюпке подплывали люди. Никто не протягивал им руки. На перевернутой шлюпке и так находилось больше народу, чем она могла выдержать, и она все больше погружалась под воду.

Сначала более высокие волны заливали мою одежду. Потом они начали перехлестывать через голову, и вздохнуть удавалось не всегда.

Мы дрейфовали на нашей перевернутой шлюпке, и я изо всех сил всматривался в даль, надеясь увидеть огни корабля. Кто-то сказал:

— Вам не кажется, что нужно помолиться?

Человек, который предложил помолиться, спросил, какой веры придерживаются остальные. Каждый называл свою веру. Один оказался католиком, один — методистом, один — пресвитерианцем.

Решили, что самой подходящей молитвой для всех будет «Отче наш». Мы произносили слова хором, вторя тому, кто первый предложил помолиться.

Какие-то прекрасные люди спасли нас. Они плыли в нормальной спасательной шлюпке, и она была заполнена до предела. И все же они подошли к нам и взяли нас всех к себе. Я увидел вдали огни и понял, что какой-то корабль идет к нам на помощь.

Мне было все равно, что происходит. Я лежал, дышал, когда мог, и чувствовал, как болят ноги. Наконец подошла «Карпатия», и люди стали подниматься на нее по веревочной лестнице. Наша шлюпка подошла к борту, и люди поднимались на «Карпатию» по одному.

Мертвец на плоту

Один человек умер. По пути к лестнице я прошел мимо него. Ноги ужасно болели. Тем человеком оказался Филлипс. По-моему, он умер на плоту от изнеможения и переохлаждения. Перед катастрофой он был всецело поглощен работой. Он держался, пока кризис не миновал, а потом не выдержал, наверное.

Правда, тогда я еще этого не сознавал. Я почти ни о чем не думал. Начал подниматься по веревочной лестнице. Ноги болели нестерпимо, но я добрался доверху и увидел протянутые ко мне руки. Следующее, что я помню, — я лежу в каюте и надо мной склонилась женщина. Я чувствовал, как она убирает мои волосы от лица и протирает лицо.

Кто-то что-то делал с моими ногами; в рот мне влили спиртное. Кто-то подхватил меня под мышки. Потом меня отнесли вниз, в госпиталь. Наверное, дело происходило рано утром. В госпитале я пролежал почти до ночи, а потом мне сказали, что радист «Карпатии» «странно себя ведет», и спросили, не могу ли я помочь.

После того я уже не выходил из рубки, поэтому не знаю, что происходило у пассажиров. Я не видел ни миссис Астор, ни других. Я только работал в рубке и передавал сообщения. Работа не прекращалась. Кроме того, работа помогала заглушить боль; мне казалось, что она связывает меня с миром друзей и с домом.

Мог ли я тогда отвечать на вопросы прессы? Иногда я принимал сообщения репортеров и слышал расспросы — их интересовали всевозможные подробности. Начав принимать такое сообщение, я думал о бедных людях, которые ждали, чтобы передали их сообщения, и надеялись получить ответы.

Я отключал запросы прессы и передавал только личные сообщения. По-моему, я поступил правильно.

Если бы на «Честере» был нормальный радист, я работал бы с ним дольше, но он ужасно действовал мне на нервы своей невыносимой некомпетентностью. Я по-прежнему передавал личные сообщения, когда пришли мистер Маркони и представитель «Таймс». Меня попросили об интервью.

Оставалось передать еще около ста сообщений. Я хотел бы отправить их все, потому что мог спать спокойнее, зная, что все сообщения дошли до адресатов. Но меня ждал санитар скорой помощи с носилками, и мне пришлось отправиться с ним. Надеюсь, ноги мои скоро заживут.

Оркестранты вели себя благородно. Я впервые услышал их, когда мы еще отправляли радиограммы; мы узнали мелодию регтайма. В последний раз я видел оркестрантов на палубе, когда плыл по морю в спасательном жилете; оркестр стоял на палубе и исполнял «Осень». Не представляю, как им это удавалось.

Оркестр и Филлипс, который продолжал передавать сообщения после того, как капитан велел ему спасать свою жизнь и думать о себе, — вот две вещи, которые я буду помнить до конца жизни.

Примечания

1

В интервью, которое было напечатано 19 апреля, я сказал, что после нас спускали шлюпку № 14, так как не знал, что с нашей стороны находились только шлюпки с нечетными номерами.

2

«Венецианский купец». Акт V, сцена 1 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

3

«Макбет». Акт IV, сцена 1 (пер. М. Лозинского).

4

«Из глубины взываю…» (лат.) (Пс., 129: 1).

5

Перевод К.Д. Бальмонта.

6

Откр., 4: 6.

7

– 2,22 градуса по Цельсию.

8

Норфолкская куртка – однобортная куртка с двумя нагрудными карманами.

9

В показаниях он признает, что шлюпку А унесло волной и на ней спаслись несколько человек.

10

Ин., 15: 13.

11

В полночь 14 апреля температура воды была 28 градусов по Фаренгейту, воздуха – 27 градусов по Фаренгейту (Ам., с. 1142).

12

Ч.Р. Метьюрин. «Бертрам».

13

Эта шлюпка первой была спущена на воду с левого борта в 00:55 (Бр., с. 38). Но, судя по показаниям Лайтоллера, не могла быть первой.

14

«Одна англичанка (мисс Нортон) и я гребли четыре с половиной часа». Мисс Мейер в интервью «Нью-Йорк тайме» 14 апреля 1912 г.

15

Эту шлюпку спустили на воду второй по левому борту в 1:10 (Бр., с. 38). Вопреки показаниям матроса Флита (Ам., с. 363), я считаю, что она должна была предшествовать шлюпке № 6.

16

Судя по показаниям свидетеля и стюарда Кроуфорда, похоже, что именно к той шлюпке подошли супруги Штраус и их горничная села в шлюпку. Так как И. Штраусу не позволили последовать за женой, она отказалась его покинуть.

17

Она была третьей, спущенной с левого борта в 1:20 (Бр., с. 38). По-моему, шлюпка № 6 отошла позже, хотя Булей (Ам., с. 604) утверждает, что шлюпку № 10 спустили последней.

18

Она была четвертой, спущенной с левого борта в 1:25 (Бр., с. 38).

19

Она была пятой, спущенной с левого борта в 1:30 (Бр., с. 38).

20

Несомненно, здесь имеется в виду тот же японец, о котором говорится в показаниях, приписываемых пассажирке второго класса, миссис Коллиер; ее показания следуют за показаниями Кроу.

21

Это была шестая шлюпка, спущенная с левого борта в 1:35 (Бр., с. 38).

22

Это была седьмая шлюпка, спущенная с левого борта в 1:45 (Бр., с. 38).

23

Вероятно, Мэрдок, о котором говорил майор Пьючен (см. выше).

24

Это была восьмая и последняя шлюпка, покинувшая корабль и спущенная на воду в 1:55 (Бр., с. 38).

25

Я согласен с этим заявлением, хотя другие свидетельства и выводы Британской следственной комиссии утверждают обратное. Расхождение, возможно, объясняется тем, что, хотя посадка в эту шлюпку началась рано, ее окончательный спуск на воду производился с задержкой.

26

Это была последняя шлюпка, спущенная на воду в 2:05 (Бр., с. 38).

27

Следовательно, можно сказать, что корабль затонул примерно за полчаса – столько времени мы оставались на корабле после того, как ушли спасательные шлюпки.

28

Она первой была спущена по правому борту в 12:45 (Бр., с. 38).

29

Она была спущена второй по правому борту в 12:55 (Бр., с. 38).

30

Доктор Г.В. Фрауенталь.

31

Она была спущена третьей по правому борту в 01:00 (Бр., с. 38).

32

В шлюпке находилось 15 членов экипажа, 10 пассажиров-мужчин, 25 женщин и детей. Всего 50 человек (Бр., с. 38).

33

«Все шлюпки были новыми, и ни одной не перевели с другого корабля» (показания президента Исмея).

34

О запахе упоминает и матрос Ли.

35

Один из детей Навратил, чья история подробно освещалась в газетах.

36

Четвертая шлюпка, которую спустили по правому борту.

37

Она была спущена пятой по правому борту в 01:20 (Бр., с. 38).

38

Матрос Брайс (Ам., с. 648) и Уит, помощник, второй стюард (Бр.), утверждали, что посадка в шлюпку № 9 производилась с палубы А и в нее сажали только женщин и детей.

39

Она была спущена шестой по правому борту в 01:25 (Бр., с. 38).

40

Она была спущена седьмой по правому борту в 01:25 (Бр., с. 38) (так у автора. – Примеч. пер.).

41

Она была спущена на воду предпоследней по правому борту в 01:35 (Бр., с. 38).

42

Она была спущена на воду последней по правому борту в 01:40 (Бр., с. 38).

43

Дан., 5: 26–28.

Content

Лоуренс Бизли, Арчибальд Грейси
Правда о «Титанике». Участники драматических событий о величайшей морской катастрофе

Предисловие

Лоуренс Бизли Гибель парохода «Титаник» история и уроки

Предисловие

Глава 1 Строительство и подготовка к первому рейсу

Глава 2 От Саутгемптона до ночи столкновения

Глава 3 Столкновение и посадка в шлюпки

Глава 4 Погружение «Титаника», каким его видели из спасательной шлюпки

Глава 5 Спасение

Глава 6 Погружение «Титаника», как его видели с палубы

Глава 7 Возвращение «Карпатии» в Нью-Йорк

Глава 8 Уроки «Титаника»

Глава 9 Некоторые впечатления

Арчибальд Грейси Правда о «Титанике»

Глава 1 Последний день на корабле

Глава 2 Столкновение с айсбергом

Глава 3 Погружение «Титаника»

Глава 4 Борьба за жизнь в воде

Глава 5 Ночь на днище полузатонувшей перевернутой шлюпки

Глава 6 Левый борт: вначале женщины и дети

Шлюпка № 6

Шлюпка № 8

Шлюпка № 10

Шлюпка № 12

Шлюпка № 14

Шлюпка № 16

Шлюпка № 2

Шлюпка № 4

Шлюпка Энгельгардта D

Шлюпка Энгельгардта В (перевернутая шлюпка)

Глава 7 Правый борт: в первую очередь женщины, потом мужчины, если женщин не было

Шлюпка № 7

Шлюпка № 5

Шлюпка № 3

Шлюпка для экстренного спуска № 1

Шлюпка № 9

Шлюпка № и

Шлюпка № 13

Шлюпка № 15

Шлюпка Энгельгардта С

Шлюпка Энгельгардта А

Заключительное примечание

Чарльз Герберт Лайтоллер «Титаник»

Гибель «Титаника»

Покидая Саутгемптон

Столкновение с айсбергом

Только женщины и дети

«Титаник» идет ко дну

Спасение

Гарольд Брайд Захватывающая история радиста

Когда произошло столкновение, я спал

Шутки и сигналы бедствия

Большой беспорядок на палубе

Оркестр играет регтайм

На шлюпке

Мертвец на плоту

Примечания