Александр Христофоров

Политическое животное

Этот текст – не документальная хроника, а все совпадения имен и событий лучше считать случайными. В то же время, если вы в чем-то твердо убеждены – то автор горячо поддержит вас, спорить не станет и подтвердит, что именно так все и случилось. К главному герою не относитесь строго: да, порой он неправ, эгоистичен, предается порокам и во многом максималист, зато принципиален и верит в людей. И еще: когда он произносит слово «детка», он немного прищуривает левый глаз, копируя какого-то киногероя – похоже, говорить так всерьез ему кажется несколько пошлым.

© А. Христофоров, 2020

© ИД «Флюид ФриФлай», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

Север и Юг

Три года назад я напоил ее так, что мы делали это прямо на песке. Четыре (пять?) коктейлей, и по темной лестнице мы скатились на ночной пляж.

– Ты, наверное, хороший любовник?

– Хороший, очень хороший, – сказал я. Она насмешливо покачала головой (рыжие волосы взметнулись над зелеными глазами).

– Да, и похоже, оч-ч-чень скромный!

– Нет, не скромный, потому и хороший.

И она снова смеялась. Море шелестело волнами и отдавало нам свое тепло, песок попадал в рот, в уши и туда, куда ему ну точно не стоило попадать.

– Мам, я сегодня буду поздно, я пью с мужчиной моей мечты. Да, мам, все хорошо. Обязательно мам, я наберу. – Она звучно хлопнула «лягушкой» и обернулась ко мне: – Знаешь, я уже полгода сижу на гормонах и могу заниматься сексом, не боясь забеременеть.

У нее была несчастливая любовь. То есть если любовь бывает – это уже счастье, просто расставание было тяжелым. Она ничего не ела, не хотела ходить в душ и делать прически. Хотите сбросить лишний вес – влюбляйтесь и страдайте. Она теряла килограмм за килограммом, и ее перевели на принудительное питание. Гормоны, капельницы, мать носит в туалет и ванную. Через полгода она открыла глаза и поняла, что вновь хочет жить. Перед тем, как я все это узнал, я увидел ее фото в интернете – у нее были потрясающие зеленые глаза, густые, рыжие, как в школе, волосы и уже совсем не школьная женская фигура.

…Если такие, как она, бросают вызов, обязательно нужно победить. Или рассмешить. Хотя это и есть победа – она засмеялась.

– Нет, не скромный, потому и хороший!

– Да, ты похож на мужчину моей мечты!

Мы скатились на ночной пляж по темной лестнице, нас захватила суета объятий.

– Не останавливайся, – попросила она.

Мы еще долго лежали на песке, перевернувшись на спину и широко раскинув руки. Каждый думал о своем. Нам было хорошо так – вместе и в то же время наедине с собой. Оказалось, что все ее мысленное усилие было направлено на наш допинг.

– Какой, ты говоришь, рецепт? Водка, апельсиновый сок и персиковый ликер?

– Да, водка, апельсиновый сок и персиковый ликер. «Секс на пляже».

– Да, детка, это секс, и он действительно на пляже! – звонко захохотала она.

Я засмеялся, посмотрел на лунную дорожку и встал. Вода была теплой, я вытянул руки и оттолкнулся ото дна. В тот раз она действительно не забеременела.

Дела складывались неудачно, деньги, заработанные в столице, давно закончились, и мне приходилось опять искать жилье. Я больше не мог оплачивать прекрасную комнату с видом на собор и соседкой-художницей с сотней длинных косичек. Не знаю, что привлекало меня сильнее – вечерний бой курантов или задушевные разговоры со служительницей кисти и холста за стаканом пенящегося сидра. В любом случае я не мог заплатить за полгода вперед, как требовал того хозяин. Поэтому я собирал свои пожитки, а художница восседала посреди комнаты, на свалке из брюк, книг и других мужских вещей. Она любила мороженое в вафельных стаканчиках, и мою прощальную вечеринку «сделала» бутылка сидра и шоколадный рожок. Мороженое капало на неровный паркет, она ловко слизывала сладкое с пальцев и болтала ногами.

– Ну и куда ты теперь? Поедешь обратно, в столицу?

На днях у нее купили картину, и в ее голову даже не могла закрасться мысль о том, что у меня не было ни копейки – только под парадным стояла машина, ее я занял на несколько дней у товарища, чтобы перевезти вещи или даже ночевать, если окажусь без крыши над головой. Ну а куда везти вещи – я еще не решил, но точно знал, что по дороге туда я заеду к Феликсу. Он уже несколько месяцев хотел заполучить мой среднеформатный «Роллейфлекс». По бросовой, конечно, цене.

– А ты бу-у-удешь заходить в го-о-ости? – капризно протянула она.

– Да, Мона Лиза, улыбнись – и не успеешь оглянуться, стану пред тобой, как лист перед травой!

Мы крепко обнялись, и через ее плечо на стене напротив входа в комнату я увидел снимок широкого заснеженного проспекта – блики зимнего солнца мерцали на замерзшей мостовой, и машины плотным потоком ползли по своим делам. Я чмокнул ее в щеку, и общая дверь щелкнула за моей спиной, я спустился по винтовой лестнице во двор.

В машине был полный бак, и я подумал, что, в общем-то, мог бы доехать и до столицы. Едва ли мне было нужно туда, но возможность сорваться давала иллюзию свободы. Впрочем, я и в самом деле был свободен, и даже слишком: ни работы, ни жилья, ни женщины, которая меня по-настоящему ждет. Завибрировал телефон, я поднял трубку.

– Дорогой, пошарь в карманах, мои трусики не остались где-то у тебя?

– Нет, детка, в моих карманах только песок.

– Знаешь, я слышала, тебе негде жить, я нашла прекрасный вариант! – заявила она. Честно говоря, такая житейская практичность нисколько не вязалась с ее легкомыслием и желанием сваливать бытовые сложности на мужчин.

– И что за вариант?

– Отдельная квартира, морской район, одна комната, ремонт, триста за месяц! – Презентацию она провела с чувством и расстановкой. Я прикинул, что свой «Роллей» отдам за пять сотен, не меньше, на первый месяц хватит, дальше решим. По крайней мере, сегодня я уже буду знать, где оставить вещи.

– Да, дорогая, что я должен делать?

– Запиши номер, дашь человеку задаток, он вручит тебе ключ!

Я запомнил номер телефона и договорился о встрече. Оказалось, все серьезно – агент, база адресов в любом районе. Я решил даже не устраивать «смотрины» – пусть интерьер квартиры окажется сюрпризом. После этого я позвонил другому человеку.

– Какие дела, Феликс? – поигрывая ключами от машины, спросил я.

– Решился! – торжественно заключил он.

Я отдал «Роллей» и несколько роликов пленки за пять сотен и по узким улочкам помчал на условленное место. Ровно к назначенному часу подошел невысокий человек с папкой в руках и спросил, от кого я. Мой ответ удовлетворил его, он спрятал деньги в свой мятый костюм и открыл папку.

– Подпишите здесь, вот ваши ключи. – Из мятого костюма человек извлек мятый конверт. В нем и в самом деле был ключ, на бирке был написан адрес, номер 7Б.

– Благодарю, – сказал я мятому человеку и немного успокоился.

Еще когда я повернул на означенную улицу, нехорошее предчувствие кольнуло меня. Номера, написанного на ключе, не было. Шестой, седьмой, восьмой – были. А седьмого «Б» – не было. «А» – тоже. Я все-таки набрал номер «агента», но телефон был отключен. Я набрал ее.

– Я так и знала, что ты будешь звонить! Скажи, когда быть у тебя в новом доме и цвет белья!

– Подожди, детка, скажи, где ты взяла номер своего агента.

– Ммм. – Я прямо почувствовал, как она надула губки. – Тебе не нравится квартира?

– Квартира ничего, – соврал я.

– Номер нашла в бесплатной газете, в почтовом ящике по пятницам. Я поняла – когда освободишься, набирай. Я помогу убрать! Целую! – И, не дожидаясь ответа, положила трубку.

Найти квартиру за двести было сложной задачей. Просто невозможной задачей. Я зашел в ближайшее заведение с интернетом и заказал пива. После часа поисков по городскому форуму мое внимание привлекла пользователь Клякса. Судя по многочисленным темам, она располагала пятью – семью квартирами, которые сдавала всем желающим. Самым приемлемым вариантом был центр города, улица с булыжником, двести пятьдесят за месяц. Если считать мое пиво и легкий перекус, то не хватало уже почти шестидесяти. Я позвонил – трубку сняли сразу и произнесли что-то неразборчиво.

– Здравствуйте, вы сдаете квартиру? – спросил я и услышал крики и ругань.

– Да, есть квартира, но перезвоните позже, – ответил взволнованный женский голос, и разговор оборвался. Я заказал еще пива. Вот теперь не хватало ровно шестидесяти. Что-то подсказывало мне, что нужно позвонить еще раз. Я набрал тот же номер.

– Алло, – сказала Клякса.

– У вас все в порядке? – спросил я.

– А кто это? – все так же взволнованно спросила она.

– Я только что звонил вам по поводу квартиры. У вас в порядке? Такие звуки, будто вы ведете репортаж из горячей точки.

Спустя пару минут я уже выяснил, что Клякса – счастливый обладатель огромной, старой, совсем не женской машины. Клякса оставила ее на той самой улице с булыжником, и дорожная инспекция посчитала, что драндулет мешает движению. А крики и ругань на фоне – попытки Кляксы забрать машину со штрафплощадки.

– Сейчас буду, – сказал я.

– Хорошо, – удивленно протянула она.

Клякса оказалась невысокой женщиной лет тридцати пяти без гроша в кармане. Чтоб забрать машину со штрафплощадки, нужны были деньги. Ровно сто девяносто. Из будочки охранника я вышел с ключом в руках и передал его Кляксе.

– Вы… Вы хотели снять квартиру? – спросила моя новая знакомая.

– Да. Мне спать негде, – улыбнулся я.

– У меня сейчас есть ключи от квартиры – я как раз убирала там, когда забрали мой драндулет. Сколько вы потратили? Я не уверена, что эта квартира подойдет вам. – Клякса достала длинный ключ и протянула его мне. – Может, вы сначала посмотрите, квартира не слишком хороша…

– Знаете, не в моем положении перебирать. – И я забрал ключ. На нем не было никаких бирок, но адрес я нашел быстро.

Булыжник, темная подворотня и разбитые светильники привели меня во двор, где, казалось, обитали только голуби и заброшенный фургон. По скрипучей лестнице я поднялся на террасу, идущую вдоль двора. Терраса привела в темный коридор, и я подошел ко второй двери. Замок открылся легко, я включил свет. Нагнул голову и вошел. Наверное, эта квартира и в самом деле не слишком подходила мне – кривой пол, туалет от кухни отделяет ширма, почти нет света. Слышу, о чем говорят соседи. Я принес из машины кое-какие вещи, расстелил свой плед на диване и свалился спать.

Проснулся я в шесть утра от воркования и шарканья голубей по карнизу. Оказалось, что стекла в окнах разбиты, было слышно все, что происходит на улице. Я лежал и слушал, как просыпается город – шины шуршали по булыжнику. Одна машина, две… Зубной пасты не было, воды в кране тоже. Зазвонил телефон.

– Алло, я знаю, что рано, но по пути на работу могу заехать к тебе. Скажешь точный адрес?

Я сказал. Оказывается, она уже была в дороге, и спустя полчаса моя новая квартира наполнилась запахом мятной зубной пасты, горячих булочек и легких духов.

– Ну, до вечера. Будем убирать здесь. – Она провела пальцем по полке шкафа и демонстративно вытянула его в мою сторону. На пальце осталась пыль. – До вечера! – Она чмокнула меня в нос, и я почувствовал, как пахнут ее волосы. Хлопнула дверь, а я остался сидеть на диване – допивал кофе и жевал последнюю булочку.

Художнице повезло – один денежный мешок решил издать каталог ее работ. Это означало, во-первых, повышение ее статуса, а значит, и стоимости картин, поскольку журнал распространялся по библиотекам и полотна становились «каталожными», во-вторых, именно она решала, кто выполнит этот внушительный заказ на фотосъемку картин, верстку каталога и его печать. Победа в ее личном конкурсе на лучшего фотографа по умолчанию была за мной. Поэтому я уже битый час переставлял свет по комнате, поправлял картины и нажимал кнопки. Она лежала на подоконнике и, положив голову на сложенные руки, мечтательно смотрела на невысокий собор под хмурым небом. «Бамм-бамм-бамм-бамм», – сказал собор.

– Четыре, – сказала художница.

Я почувствовал себя дома. Несколько ночей в квартире на булыжниково-голубиной улице еще не позволили мне отвыкнуть от этих звуков и запахов. Я машинально мотал пленку и нажимал на спуск.

– И как тебе в новой квартире?

Тогда пришлось рассказать ей о своих бытовых сложностях и о том, что совершенно невозможно принимать гостей. Она вскинула брови кверху, но ничего не сказала.

Еще до того, как началась верстка каталога, окна и стены моей новой булыжниковой квартиры были затянуты и завешаны репродукциями картин. Я сотни раз видел эти работы вживую, переставлял их, помогал развешивать в выставочных залах – даже в моей комнате был небольшой склад из ее картин. И хотя на смену звукам собора пришли голубиные разговоры, я будто оставался там же – почему-то я упорно цеплялся за это жилье. Именно туда я приехал из надоевшей столицы с ее пылью, машинами и метро…

В столице шла к концу зима – и уже уверенно пришла весна в город у моря. Все мои мысли были о пляже и тепле, и мне казалось, что именно поэтому светило яркое солнце. Вместе с оператором я ползал по заледеневшему тротуару широкого проспекта – нам нужна была низкая точка, чтобы «взять» крупный план шин, идущих по свежему снегу. Я снимал сюжет для утреннего эфира пятницы – «что делать женщине, если у машины пробито колесо». Сегодня был четверг, вечером в студии – монтаж, а в кармане – билет на пятничный автобус, и уже ранним вечером пятницы я планировал быть в весне. Выходные в родном городе у моря – и снова в зиму.

– Давай возьмем еще вот блик на солнышке, – сказал оператор. Я уважал его академическое образование, позволяющее совершать чудеса на съемках, и злился из-за его же обстоятельной медлительности, без которой это было невозможно. Я достал свою «Практику» и, чтоб не скучать, сделал несколько кадров.

– Все, тебе должно хватить, – небрежно сказал он, – без интервью минут семь, не больше!

Здесь надо пояснить, что он очень гордился своей способностью снимать без «мусора». Так называемая «монтажная» съемка, позволяющая положить «на линейку» все подряд, как снято, и отсутствие испорченных кадров делали монтаж очень быстрым. «Так что напрасно я нервничаю, пусть возится – смонтируем быстро, – подумал я. – А в шесть утра на автобус и в весну!»

Мы ехали в студию, с пассажирского места я рассматривал спальные районы, освещенные зимним солнцем. Но скоро я увижу совсем другие пейзажи: об отъезде я договорился с редактором еще в начале недели. В студию домчали за десять минут – обеденные пробки в этом направлении были «в нашу пользу», и я отправился в буфет поесть.

Все места были заняты: новостийщики держались своей группкой, программщики приветственно помахали и сдвинулись, позволяя присесть: в новостях конкуренция высокая, а вот авторы программ настроены друг к другу благожелательней, делить нам нечего. До поры до времени, конечно. Я хлебал горячий суп и слушал разговоры о выборной кампании одного из национально-озабоченных политиков. Часть национально-озабоченной группы авторов рьяно и люто поддерживала все мысли, высказанные этим «деятелем» в своем последнем выступлении.

– Те, кому не нравится – могут и уехать, – рассуждала светловолосая девчушка. Она специализировалась на добрых сюжетах о больных собаках и покинутых сиротах, «давила слезу», как говорила она сама. Девушка была совсем юной, и от этого такие речи казались еще жестче.

– Да как же ты, тебе же сколько лет, как ты можешь так говорить! – горячился краснолицый оператор лет пятидесяти, который забрел сюда случайно, – обычно операторы обедали в своем кругу. Девушка продолжала доказывать, что все идеи политика верны, мужчина нервничал и спорил.

Я уже знал все доводы и этапы этой надоевшей дискуссии и торопился доесть кашу с мясом до того момента, когда страну начнут делить на две части – вообще, наш телеканал занимал не самое последнее место в пропаганде националистических настроений.

– Да будет вам! Идем вечером в «Джунгли»! – сказал кто-то.

Оказалось, вечерний монтаж назначен большинству журналистов, и в баре решили собираться по мере освобождения каждого участника попойки. Монтаж мне назначили на пять, я планировал управиться минут за сорок и хорошенько отметить свою поездку, пусть даже и буду трястись в автобусе с похмельем. Я доел и отправился в ньюс-рум – в помещении было несколько человек, они работали над пятничным эфиром. Коллега напротив уже успел приехать со съемки и корпел над своим сюжетом.

– Хэллоу! – сказал мой визави и опустил взгляд в монитор. Я «разбудил» компьютер и сорвался по клавишам в галоп – еще по дороге я все продумал, а кое-что даже записал в блокнот. Через кабинет стрелой промчалась редактор проекта.

– Всем привет! Что у нас с пятничным эфиром? Все успевают? Как гости в студию – все будут, никто не сквозит? Что зоопарк, записали ветеринара? Как там «женский» сюжет? Перебивки готовы? – И, не слушая ответов координатора, семенившей за ней, хлопнула дверью в свой «аквариум». Из-за стекла я видел, как она обсуждает с помощником завтрашнюю передачу. А впрочем, что еще им обсуждать… Я дописал текст, отправил на почту и через стекло махнул ей рукой. Она сразу придвинулась ближе к компьютеру и наморщила лоб. Спустя семь минут она махнула мне рукой – «Зайди». Если бы просто нужно было внести правки в сюжет, она бы не просила, чтоб я подошел. Я открыл дверь.

– Слушай, сюжет идет, все правки отметила, а монтаж перенесем на завтра, на утро. Отдохнешь завтра без сюжета, а я тебе поставлю съемку, как скажешь, – прищурив глаза, сказала она. Это уже был далеко не первый раз, когда мне вот так, с бухты-барахты приходилось менять планы по отъезду домой. Но сейчас…

– Послушай, если я не смонтирую сегодня сюжет, завтра уеду в любом случае. Уволюсь. – В общем-то, я не шутил.

– Да, я знаю, я помню, что мы договаривались. Но на первую часть…

Оказалось, монтаж расставили в следующем приоритете – мой коллега напротив, потом ее подруга-журналистка, вечно занятая сюжетами об одном и том же поэте. Так бывало уже не раз, и я знал причину.

– Я уезжаю утром. Если сегодня смонтируются все твои озабоченные языковыми проблемами, а я не успею – оставлю материалы на монтаже. Разберешься. Я в «Джунглях».

Я вышел от нее, взял из ящика стола большую кассету и распечатал текст сюжета. В лифте – популярные исполнители, по коридору носятся журналисты с такими же кассетами. Я зашел в кабинку начитки, и в наушниках зашипело. Звукорежиссер махнул: «Пишем». Я читал и часто сбивался, он неудовлетворенно качал головой, отматывал назад, чтоб я услышал темп речи, и записывал с нужного места (кто-то решил, что центральное телевидение будет вещать на языке, неродном для большей части страны – в том числе и для меня). В голове крутился разговор с редактором. Сама по себе она была неплохой девчонкой, но боялась пойти против «этих», а их активно поддерживало руководство канала, они ходили в любимчиках. Естественно, редактор дорожила своим местом и не хотела вызывать огонь на себя, в то же время понимая все эти интриги.

Я расписал монтажный лист, взял материалы и отправился в монтажку номер четыре. Вновь лифт со знаменитостями, коридор с кассетами и журналистами. Я остановился перед большой стойкой с магнитофонами всех стандартов, носителями, дисками и еще чем-то. Подруга редактора только что начала монтаж сорокаминутного фильма со спецэффектами о поэте «родного языка» на среду следующей недели – естественно, для них это больший приоритет, чем мой завтрашний сюжет, для монтажа которого мне пришлось бы явиться к пяти утра. Я хлопнул кассетами и монтажным листом по столу: «Вот!» – и оставил их перед монтажером. Он понимающе кивнул, посмотрел на кассету, прочитал на наклейке фамилию оператора и удовлетворенно кивнул еще раз. Я вышел.

На улице шел снег. Медленно падали белые хлопья, а фонари превращали эту картинку в рождественское кино. Я уткнулся носом в жилетку и широкими шагами попрыгал через сугробы. До метро идти одну остановку, и я брел среди машин по укатанной дороге. В ресторане напротив пили вино, люди брели по снегу и заглядывали в большое стеклянное окно заведения, а оттуда им отвечали взглядами ценители горной кухни. Машины не двигались, пробка получилась из-за стоящего посреди дороги автомобиля – какая-то женщина пробила колесо, и мужчина помогал его менять; в принципе, примерно об этом я и снял сюжет… Как в фильмах о великом переселении народов, люди под снегом единым потоком брели к метро. Я думал о том, что все они находятся во власти столичного ритма, и лишь один я, благодаря мыслям о море, не подвластен этому тормозящему магнетизму.

Поезд быстро домчал до центральной станции, и, не выходя из-под земли, я перешел в большой торговый комплекс под главной столичной площадью. У входа стояла небольшая очередь к фотолавке. «Как раз успею смотать». – С этой мыслью я достал «Практику», оттянул кнопку спуска и перемотал пленку. Я крутил не церемонясь – здесь можно было сдать ролик в проявку, даже если у него не торчит «язычок». Приемщица приветливо улыбнулась, и я отдал ей катушку.

Все магазины закрывались, но «Джунгли» ждали гостей. За нашим столом собралось уже человек пятнадцать, и все обсуждали вечерний монтаж – кто на него попал, кто нет, почему, кто в этом виноват, кто не слишком и как сегодня идет снег. Скоро мы перешли за стойку на коктейльный марафон. После двух «Маргарит» у меня зазвонил телефон.

– Просили передать – сегодня твой сюжет точно не смонтируют, выходи завтра. – В голосе координатора скользило притворное безразличие. Я подумал о море и положил трубку.

– Смешай мне, ммм… – Я посмотрел на бармена. – Смешай мне водку с апельсиновым соком и персиковым ликером.

– Водка, сок, персиковый ликер? «Секс на пляже»? – уточнил бармен. Я отвернулся от телефона и посмотрел на парня.

– Да, «Секс на пляже», – сказал я и будто сделал открытие. Над рядами бутылок висели часы – десять минут одиннадцатого. Я залпом выпил коктейль, расплатился, на выходе зацепил жилетку и выскочил из «Джунглей». Мои собутыльники что-то кричали вслед, но я даже не попрощался. Охрана закрывала входные двери в торговый комплекс.

– Ребенок, там остался ребенок! – С этим воплем я пронесся мимо оцепеневших охранников и домчался до фотоларька. Приемщица выпустила из рук навесной замок и вытаращила глаза.

– Открывай, заберу пленку. – Я прерывисто дышал.

– Вы что, мы же сдаем, сдаем ее… Ее увозят в лабораторию…

– Где она? Где лаборатория?

Она взяла с прилавка визитку с адресом, а я выдернул картонный квадратик у нее из рук и помчался на метро. Поезд пришел сразу, я быстро доехал до нужной остановки и выскочил на улицу. Коктейли грели, хотя я уже успел порядком протрезветь от такого кросса. Люди небольшими группками стояли под снегом на конечных остановках и никуда не торопились. Я рассмотрел визитку – на ней был нарисован план, дома и улицы. Лабораторией оказался двухэтажный павильон у моста, я влетел в помещение – грузчики носили большие кюветы, свертки, упаковки с наклейками адресов. Я оказался у стола и положил бланк своего заказа. Парень на выдаче, не посмотрев на бумагу, уточнил:

– Чебэ? Двадцать четыре кадра, торговый комплекс? – Оказалось, приемщица успела его предупредить, несмотря на мое странное поведение – или как раз из-за такого поведения.

– Да, моя!

– Ну вы же понимаете, что мы не успели ее проявить? – Парень положил на стол ролик.

– Да-да, – проронил я и выскочил на улицу. Половина одиннадцатого. Под мостом стояла очередь из такси. Я подбежал к первой машине, щелкнул ручкой двери и назвал адрес. Водитель помялся, пришлось добавить, и мы поехали. Я боялся опоздать. Без пятнадцати одиннадцать я выскочил из машины перед многоэтажным домом в спальном районе и по лестнице взлетел на одиннадцатый этаж – на лифте не ехал специально, вдруг застрянет? Открыл входную дверь и ворвался в квартиру. Окна были закрыты – зима. Я крепко завинтил все краны, газ, закинул в рюкзак фотоаппараты, переложил их пледом и закрыл дверь. У соседа был свой ключ, через неделю он должен был вернуться с гастролей – уже в такси я вспомнил, что оставил мусор и бессовестно опустошил холодильник.

К одиннадцати я подъезжал к вокзальной кассе – очереди оказались невероятными, и быстро поменять билет едва ли было возможно, поэтому я сразу помчался к автобусу. Он уже отъезжал, неловко протискиваясь задним ходом между людьми и машинами. Я забарабанил в дверь, и водитель открыл.

– Есть места? Договоримся! – то ли скалясь, то ли улыбаясь, прорычал я в темноту куда-то в сторону руля.

– Договоримся, – покладисто и тихо сказал водитель-сменщик, лежащий сразу на двух сиденьях у двери, и я протиснулся в салон. Оказалось, что мне придется пересаживаться, если будут пассажиры, на свободные кресла и, возможно, придется ехать стоя. Поэтому я сразу облюбовал место на ступеньках и расселся, в общем-то, удобнее всех – расстелил плед и положил голову на шкаф с напитками. Автобус в весну тронулся, и впервые за долгое время я почувствовал себя спокойно.

…Я открыл глаза. Болела шея, я не чувствовал ног, с похмелья мутило. Я понял, что проснулся от жары, и снял пуховую жилетку. Попробовал встать и сразу присел – ноги затекли до боли. И все же я поднялся, стоя на ступеньках, прислонился лбом к стеклу двери. Обрывки сна и короткие ночные остановки наконец-то привели меня в единственный город, который мне так нужен и где меня ждут. Мы подъезжали. Поля, мост, разметка становится аккуратнее. Появились указатели, и скоро я увидел знакомые улицы, освещенные рассветным солнцем, – здесь давно уже не было снега, а все казалось таким близким и родным, будто я сам все это расставил, а никто и не посмел что-то тронуть. Неприятно удивили лишь огромные рекламные щиты со слоганами политика, о нем за обедом и спорили журналисты – да что уж там, после наших эфиров и вся страна обсуждала на своих кухнях его идиотские идеи. «Ну чью, чью поддержку ты получишь здесь?» – думал я.

Автобус остановился, я вышел первым. Все мои вещи были в рюкзаке, я сразу пошел искать такси, а остальные пассажиры суетливо, наперегонки собирались у багажного отделения.

Я не стал брать машину на вокзале – здесь водители спрашивали втрое дороже. И дело было не в том, что мне жаль денег – просто это для приезжих. А я здесь свой, я дома, несмотря на то, что несколько лет прожил в другом городе. Я шел вдоль дороги и, когда автовокзал скрылся за поворотом, поднял руку. Сразу остановилась старая, изъеденная ржавчиной машина. Водитель, даже не говоря о деньгах, повез меня, а я назвал место, где можно было спуститься машиной прямо к воде. Громыхала плохо закрытая дверь, автомобиль продувало ветерком, а я уже снимал свитер – хотел почувствовать, как греет солнце. Мы ехали через центр города – его еще не успели застроить высотками, поэтому из машины я видел небо. Это был один из немногих районов, где можно видеть облака, солнце или тучи из окна машины. Мы выехали из центра, теперь по сторонам от дороги виднелись деревья и совсем низкие дома. Обзор становился все шире, и я увидел солнце, которое успело высоко подняться над морем. Солнце слепило глаза, и через голые деревья в морской воде я видел блики и отсветы. Мы ехали вдоль моря, началась бетонка, которая понесла круто вниз. Водитель остановил машину у самого песка и проронил: «Море, как заказывали!»

Я открыл дверцу и вышел. Снял ботинки, украшенные белыми разводами столичного снега, носки бросил прямо на песок, подкатал брюки и пошел к воде. Море не успело прогреться, весна только началась, но мне не было холодно. Вода освежала, и похмелье отходило. Невысокие волны доходили до колена, я стоял и смотрел на солнце…

…Я старательно заклеивал разбитую форточку одной из десятков репродукций разных изображений собора и ждал ее в гости. Наша уборка прошла удачно: мы подробно изучили ее новое розовое белье, хорошенько подмели пол и вытерли всю пыль. Она даже разложила мои вещи по полкам. Фотоаппараты я сложил в ящики стола. На пол мы постелили несколько ковров из кладовки, и он стал почти ровным. Снимок широкого заснеженного проспекта я повесил напротив входа – как в комнате у художницы. Постельного белья у меня так и не было – я спал, завернувшись в плед.

Как и в другие дни, я проснулся от голубиных разговоров. Сегодня они были намного тише и спокойнее – как и я, потому что за окном было пасмурно и накрапывал легкий дождь; наверное, она скоро приедет с горячими булочками. Я встал и пошел в кухню-ванную. Точнее, просто отошел от кровати на три метра в сторону мойки и плиты, поставил чайник на огонь и открыл воду на полную. Я умывался и думал о «прелестях» моего нового жилища. Вчера она спросила:

– А почему ты выбрал другую квартиру? Ведь я так старалась найти у моря… Наверное, ты решил остаться поближе к собору и этой своей художнице?

Тогда пришлось рассказать ей о том, как я опрометчиво доверился мошенникам. Она очень расстроилась и невидящим взглядом уперлась в потолок.

– Ничего, закончу с картинами, и зальем это горе текилой! – На этих словах она улыбнулась сквозь слезы, но продолжала смотреть вверх…

Я услышал стук в дверь и открыл. Она наполнила комнату легким запахом духов и поставила на стол пакет.

– Привет! – Она чмокнула меня в щеку и прыгнула на диван.

Я заварил чаю. В пакете оказалось масло, горячие булочки и какие-то полотенца.

– Это тебе для умывания, это просто для рук на кухню, а это скатерть для стола. – Она разложила цветастые полотенца по своим, как она решила, местам. Недовольно покосилась на снимок заснеженного проспекта – она знала, где висит такой же, и я поспешил отвлечь ее.

– Скажи, где ты с утра находишь горячие булочки?

Она обернулась с довольным лицом – оказалось, это секрет. И она мне не скажет. Вот.

– Все, дорогой, я поехала лечить детей. – Она взяла в руки зонт, оставленный у двери. – Когда ты соберешься пить текилу, звони!

Она махнула рукой и вышла. Через полминуты я услышал, как за окном с шумом раскрылся зонт.

В середине дня у меня была назначена встреча с меценатом художницы, а на завтра – собеседование на новый городской телеканал. Признаться, на телевидение меня уже не тянуло, но перебиваться фотосъемками от заказа к заказу тоже не хотелось. Я уже несколько раз общался по телефону с редакторами проекта, их идеи казались мне интересными, хотя в этом городе едва ли реальными. Дождь полил немного сильнее, и я слушал, как барабанили капли по упругому картону фотобумаги….

Столичная зима открыла счет – непрерывным снегопадом занесло все: дороги, дворы, машины, пруд и мосты через него. Снег ложился так плотно, что казалось, будто я хуже слышу. С одиннадцатого этажа виднелась лишь мутная пелена, она скрыла десятки высоток, парк и замерзший пруд. Я смотрел в окно, доставал из пакетов консервы, овощи и другую еду, которую готовят без женщин, – на этой неделе была моя очередь забивать холодильник, выносить мусор и делать большую уборку. Сосед еще не вернулся с репетиции, в квартире было тихо, я даже не включал свет, только ноутбук тускло светил в темноте. Было почти семь, и рыжая скоро должна была войти в чат. Мы не виделись со школы, точнее, мы случайно встречались потом, уже в университете, но это не считается. Сейчас же возникло какое-то притяжение, интерес – только жила она в нашем родном городе, где всегда было гораздо теплее, чем здесь, у меня. Ноутбук тренькнул, и на экране замигало сообщение «Буэнодиа, детка!». «Привет, рыжая!» – написал я. И добавил: «Ща буду есть. Поужинаем?» Оказалось, она уже приготовила пасту с морепродуктами и ждет меня за столом. Я сострил чего-то о «морепаштетах» и намазал на хлеб пасту из жестяной банки – она заключила, что «не хватает вам там женской руки». Естественно, я тут же пригласил ее в гости, но оказалось, что она просто не имеет права оставить свою детскую поликлинику и бросить на произвол судьбы простуженных мальчишек и девчонок. Я предложил взять их с собой, чтоб покатать на замерзшем пруду. Она ахнула: «У тебя там что, снег идет?», и мне пришлось согласиться с тем, что это должно было стать главной новостью нашего разговора.

Параллельно с этой важнейшей перепиской я обсуждал картины, знаменитых художников и живопись вообще. С их автором я познакомился недавно – на выставке в большом столичном зале. Я издалека заметил эту девушку и сразу понял, что она художница. На ней были широченные вышитые штаны, просторный балахон с орнаментом, а волосы были заплетены в сотню косичек. Может, даже в две. Она несколько лет назад окончила художественную академию и пыталась зарабатывать исключительно своим творчеством, поэтому ей приходилось расписывать стены в ресторанах, оформлять глупые вечеринки, но она продолжала писать. Ее излюбленным пейзажем был вид из окна комнаты на небольшой собор в центре города, и таких картин, написанных в разные времена года, дня и ночи набралось бы десятка на три. Собственно, с них и начался наш разговор на выставке – я назвал улицу, на которой она живет, дом и даже этаж. Конечно, я точно не знал, живет она там или просто выбрала такой ракурс, но каким-то чудом я угадал.

– Мы знакомы? Откуда вы знаете? – Почему-то она не на шутку испугалась.

Пришлось долго ее успокаивать и объяснять, что я запросто узнаю любой вид из любого окна в этом городе. Конечно, я приврал, но как иначе можно унять эмоциональную художницу? Мы разговорились, и оказалось, что она жутко напугана поездкой на выставку, долгой дорогой с картинами, их подготовкой и развешиванием по стенам. Она была просто несчастна из-за всех этих хлопот и массы внимания, которые обрушились на нее в один момент: вокруг ходили люди, обсуждали картины, ругали, хвалили и, что страшнее всего, задавали массу вопросов. Скоро она, будто брошенный ребенок, прибилась ко мне и уже боялась отпустить даже глазами. Я пообещал ей вернуться и помочь снять картины. Она улыбнулась и сказала, что будет очень ждать. С тех пор мы общались почти каждый день – я показывал ей новые фотографии, она рассказывала мне о живописи, я пообещал сделать репродукции ее картин. Хотя куда больше меня радовала мысль о встрече с рыжей, которая тоже ждала меня в гости. Вот с ней мы обсуждали совсем другие фотографии – в основном это были ее фото в купальниках и без. Я писал ей: «А в школе я и не замечал, что ты такая!» Оказалось, что и я в школе был не слишком похож на мужчину ее мечты. И вслед за подобным кокетством она сразу напоминала, что у нее все еще есть отношения, пусть и не слишком удачные…

Я услышал, как открылась входная дверь – сосед-гитарист пришел сегодня рано, дневная репетиция. Скоро у их «звезды» тур, гастроли, летят в теплые края на целый месяц. Он шумно снимал в прихожей верхнюю одежду и обувь.

– Здорово, чего у нас сегодня на ужин? – Он протопал к холодильнику, открыл дверцу и взял с полки сок.

– Колбаса, хлеб – ничего горячего и полезного.

Он, будто опровергая мои слова, положил кусок колбасы на хлеб, сверху сыр, ломтик помидора и отправил это в микроволновку.

«Приезжай, пойдем на море», – написала рыжая. «Приеду, обязательно приеду», – подумал я.

«Хорошо получилась», – это художница о фото девочки для журнала. Я удачно поймал ракурс, а сочетание среднеформатной камеры с пленочным сканером дало классную картинку даже без модных ныне эффектов. Все уверенно переходили к цифровой фотографии, а я все мучился с пленкой, и она хотела такие же фото своих картин. Я взболтал кофе в жестяной кружке и выпил одним глотком. Мой сосед дожевал бутерброд, щелкнул кейсом – на этот раз в нем был белый Fender – и, не подключая, начал наигрывать какую-то партию.

– Скоро я услышу это на одном из наших дерьмовых музыкальных каналов? – Я попытался высказаться максимально хамски.

– Да, и еще приедешь на концерт и будешь делать большую передачу в дерьмовое утреннее шоу.

Он тоже был с Юга. Его деревня была в горах полуострова, до моря оттуда можно доехать за полчаса. Он тоже скучал по теплу – и по солнечному, и по простому человеческому. Так уж сложилось, что выбранные нами занятия процветали только в столице – в ином случае едва ли мы променяли бы тепло и покой своих городов на этот холод и холод глаз таких же гостей мегаполиса, приехавших за своей мечтой из всех уголков страны. И различия всех «гостей» оказывались видны здесь как на ладони, все становилось темой конфликтов, потом – громких политических заявлений и дебатов, а такие, как я, позволяли увидеть это каждому. Кто-то хотел воевать, кто-то – делить государство, кто-то всех мирил. Сосед тем временем выжимал из инструмента блюзовые мелодии, а я выстукивал на пустой кружке слабую долю, мы не включали свет и смотрели в окно, за которым падал снег…

Жара выматывала, водители в пробках сигналили и нервничали по пустякам. Я припарковал машину у поликлиники – это было сложно даже в семь вечера, когда все медсестры и врачи уже расходились по домам, но я нашел место прямо напротив входа. Я поднимался по ступенькам, когда она вышла. Рыжая сменила короткий белый халат на воздушный сарафан, который бесстыдно выдавал все ее тайны.

– Поехали пить текилу, детка! – Я подошел и мазнул ее губами по щеке.

Она вздернула брови кверху и подняла руку, словно вздумала взять скрипичный смычок. Я подхватил ее кисть и повел вниз по ступеням; можно было подумать, мы идем на мазурку. Склонив голову, она требовательно посмотрела на машину. Я нарочито суетливо открыл перед ней дверь, и она так же картинно, приподняв сарафан, присела. Я хлопнул дверью, оббежал машину и сел за руль.

– Да, мэм, отправляемся, мэм. Вы готовы, мэм? – Я пытливо повернулся к ней.

– Езжайте, – не посмотрев на меня, обронила она.

Было жарко, сильно парило, в старой машине не было кондиционера, зато у нее был задний привод и трехлитровый двигатель. Поэтому мы по-хулигански виляли между полос, она же стойко сохраняла невозмутимый вид. Тогда в один из поворотов я вошел в заносе – скрипнула покрышка, машины и деревья пошли по кругу, она в испуге схватилась за мое плечо и сразу потеряла всю свою невозмутимость. Я довольно заржал, а она принялась лупить меня ладонями по плечам. После нескольких таких виражей мы приехали в центр города и перед текилой решили прогуляться – я оставил машину рядом с заведением, которое ей понравилось. Прошли немного, посматривая по сторонам, повернули за угол и оказались на небольшой площади. Толпы зевак ходили кругами и пялились на недавно открытый памятник. Чуть поодаль группка молодых парней в одинаковой черной одежде скандировала какие-то речевки – судя по всему, им не слишком нравилась эта бронзовая фигура, либо они хотели, чтобы так казалось. За ними, из машины с мигалкой, наблюдали люди в форме.

– Вот ненормальные. Это, кстати, с твоего центрального телевидения их так разогрели, уже полгода с ума сходят…

Я мрачно посмотрел на боевого вида парней, на бородатого типа постарше, который явно был их главарем, и мы пошли к набережной. Сегодня мы должны были как следует напиться – на этот раз я решил, что легких коктейлей не будет, мы ударим по текиле. Поэтому прогулка была стремительной, и вскоре я толкнул двери заведения, которые свободно открывались внутрь и наружу. Бар был круглосуточный – здесь можно было выпить и поесть хоть в пять утра, хоть в одиннадцать вечера, поэтому двери не закрывали почти десять лет – с первого дня работы, на них даже не было замка! Мы, не думая, заказали куриные крылышки в медовом соусе и бутылку текилы. Я ловил себя на приятной мысли о том, что впервые за долгое время можно было позволить здесь себе все, что хочется: несколькими часами раньше мы сидели с художницей и денежным мешком в его офисе и листали каталог. Художница бурно восхищалась снимками, он доверительно смотрел на нее, а я пил кофе, поданный длинноногой секретаршей, и бессовестно пялился на нее. Каталог и впрямь вышел хороший, я был доволен фотографиями, а она вместе с дизайнером придумала верстку. Оставалось сдать макет в печать. Я назвал сумму, обосновал ее, наш меценат положил на стол стопку банкнот и негромко сказал:

– Запускайте.

Поэтому сейчас можно было пить, гулять и веселиться. Ей, конечно, рано утром на работу, а вот я мог спать хоть до обеда. И мы заказывали еще и еще, и пили, и жевали лимон, и целовались. Уже стемнело, но было жарко, когда начал накрапывать мелкий дождь. Через стекла во всю стену мы видели людей – пригнув голову, они убегали от дождя, ну а мы были пьяны, нам было весело, мы шумели, кусали друг друга, и я хватал ее ноги под столом. Когда я раздумывал, стоит ли заказывать еще бутылку, снаружи послышались крики, и нас оглушил звон разбитого стекла. На другой стороне улицы стояло человек пять в черной одежде военного покроя, в руках у них были камни. Из-за стойки бара мигом вылетел хозяин заведения – он был в отличной форме, крепкий и коренастый, с пластикой борца. Он на бегу распахнул двери и с лёта врезался в толпу подонков. Они сразу бросились врассыпную, один поскользнулся на мокром асфальте и упал, но тотчас же поднялся на ноги и понесся прочь. Не став никого догонять, хозяин пошел через дорогу обратно в кафе. Когда он почти дошел до двери, над мокрым асфальтом что-то быстро пронеслось – обломок кирпича попал ему прямо в голову, мужчина, вытянув руку, упал. Тут же несколько человек из заведения выскочили на улицу, я, успев проникнуться симпатией к его смелости, тоже рванул к нему. Дождь быстро смывал кровь из рассеченной раны на голове, было видно, как широко разошлась кожа. Мы подняли его на руки, я посмотрел и через несколько кварталов увидел бородатого. Он застыл на мгновение, резко обернулся и побежал. Мы занесли пострадавшего внутрь, отодвинули один из столов и положили его на диван. Полная официантка прибежала с полотенцами и бутылкой водки. Водка плохо лилась через дозатор, женщина в переднике обрабатывала рану.

– Идиоты, воюют с памятниками, но люди, люди при чем? – зло бормотала она.

– А двери, двери без замка… – перепуганно пробормотала маленькая, худенькая официантка и убежала в подсобку.

Я был трезв, хотя мы успели уже допить большую бутылку. Приехали врачи, люди в форме, и оставаться здесь совсем не хотелось. Мои контакты записали, предупредив, что могут вызвать свидетелем. Дождь становился сильнее, и мы решили заканчивать вечер.

– Я сегодня останусь у тебя? – Она кротко посмотрела на меня.

– Можно было и не спрашивать. – Я взъерошил ее рыжие кудри.

Покрышки скользили по булыжнику, в свете фар я видел сплошную пелену из воды. Босиком мы пробежали через темный двор, влетели по террасе в коридор, и я открыл дверь. Я нашел для нее сухую теплую футболку, тоже переоделся, и мы сразу забрались под плед. Она положила голову на мое плечо, мы лежали в тишине, но сон не шел. Дождь барабанил по картону фотобумаги и хлопал снимками по оконным рамам…

…Я стоял по колено в воде и смотрел на солнце. За спиной громко хлопнула дверь видавшей виды машины. «Не закрылась», – успел подумать я, как дверью хлопнули еще раз. Раздался характерный звук движения на задней передаче и тарахтенье отдаляющегося мотора. Через минуту стало совсем тихо. Я слушал море. Вода не была холодной, она бодрила, и похмелье отступало. Часы показывали раннее утро, но я достал телефон и набрал художницу. Я долго слушал гудки, она взяла трубку и сонным голосом пробормотала:

– Что ты…

– Привет, малая, я тебе звоню из моря!

– Ты здесь… Я сейчас открою…

– Ну я в самом деле из моря звоню. – Я засмеялся.

– Тогда езжай ко мне. Только возьми что-то на завтрак, ты же знаешь – я ничего не ем. – Хотя мы виделись всего один раз, ее безумно впечатлил мой аппетит.

Я вернулся к своим ботинкам, взял их одной рукой и потопал вверх по холодной бетонке. Снежные разводы на обуви здесь, рядом с морем, смотрелись очень странно. Подъем закончился, и я шел уже среди деревьев. Без листвы они казались какими-то кривыми и поникшими, но кое-где набухли почки, пахло весной. Я поднялся к дороге – понемногу на улице появлялись люди, они спешили на работу, студенты стайками шли на занятия.

Я не стал брать машину и пошел пешком. Смотрел по сторонам и впитывал спокойный настрой города. Конечно, все эти люди куда-то торопились, и, наверное, они думали, что все вокруг них – суета сует, но по сравнению со столицей все здесь казалось спокойным и уютным, словно отрезанным от большого мира. С такими мыслями я дошел до старого города. Хотя еще было рано, уже открылись кафе и некоторые заведения отважились поставить столы на улице. Осмелевшие от весны посетители ежились в утренней свежести, но делали вид, что им совсем не холодно читать газету и пить кофе со сливками. Невдалеке показался собор, я повернул было к нему, как вдруг увидел фотопечать. Я пошарил в кармане – ролик черно-белой пленки был на месте. Зажав его в кулаке, свободным пальцем я потянул ручку двери.

– Здравствуйте, – сказал я и положил пленку на стол.

– «Цэ» сорок один? – с пренебрежением спросила девушка за стойкой. Я подумал, что она не слишком уважает тех, кто фотографирует в черно-белом на пленку для автоматической проявки, и во многом она была права. Видимо, свои кадры она проявляла собственноручно – по крайней мере, ее крашеная, резаная наискось челка и пирсинг над губой выдавали принадлежность к творческой молодежи или, по крайней мере, ее желание такой казаться. Кроме нее в помещении вяло копошились парень с невообразимой прической и пирсингом и девушка с такой же прической и таким же пирсингом.

– Да, и печатайте все, отсматривать не буду. – Услышав это, она скептически приподняла бровь, не отрывая взгляда от своих записей. Думаю, она была уверена, что мои снимки вообще недостойны отображения на бумаге. В самом деле – если щелкаешь на чебэ – это уже некая заявка, претензия на творчество. Какой тогда «автомат»?

– Через полчаса будет готово, заберете, – секунду она помялась, – фотографии…

После этих слов я, видимо, должен был вообще пожалеть, что взял в руки фототехнику.

– Спасибо, – сказал я и вышел из островка творчества.

Пока печатают фото, я решил позаботиться о нашем завтраке. Когда-то здесь было два больших продуктовых магазина – теперь же вместо них открылись ресторан, справедливости ради, хороший, большой салон золотых украшений и казино. Вообще, весь путь от вокзала пригородных поездов до центра города был густо усеян игровыми автоматами и магазинами золота. Будто задумано было, что по дороге домой все трудяги должны были потратить свою выручку на побрякушки, либо проиграть в глупые игры. И все же большой продуктовый здесь был, но это тоже было плохо: здоровенный продуктово-бакалейно-и-много-еще-чего-магазин выстроили на месте красивейшего старого дома, который для этого снесли. Я думал о глупости тех, кто уничтожил два магазина в пользу ресторана и казино, а маркет поставил на месте старинного здания – вообще, все это здорово отображало происходящее в людских головах. С такими мыслями я вошел в супермаркет и отправился в колбасно-мясном направлении.

Спустя полчаса у меня в руках был большой пакет, из которого торжественно выглядывала бутылка сидра, любимого напитка моей художницы. Я вновь шел к девушке с пирсингом, и на этот раз настроение у нее было заметно лучше.

– Вот, смотрите, как хорошо вышло! – Она разложила стопку фоток на столе и стала перекладывать их. Я словно вернулся в зиму – вот заснеженное троллейбусное депо. Вот заводские трубы, рвущие низкое зимнее небо на части. Вот белка в парке, через который я каждый день ходил на метро. Еще белка. А вот заснеженный проспект. Блики солнца мерцали на замерзшей мостовой, и машины плотным потоком будто ползли по своим делам. Я понял, какое решение зрело по дороге сюда – я не вернусь в столицу. Там меня никто не ждет. Она взяла в руки снимок заснеженного проспекта:

– Этот вообще хорошо получился – здесь блики видны ярко, без потери нужных деталей, и в темных частях все видно хорошо, – ей и в самом деле нравился снимок, – а с цветом пришлось немного подстроить, на «автомате» все немного ушло в зеленый.

– Спасибо за индивидуальный подход. – Я улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Расплатившись, я вышел и, наконец, направился к собору. Мое решение меняло теперь восприятие улиц, я видел их иначе – похоже, я уже твердо решил, что хочу остаться здесь.

Я подошел к собору. Он не был древним: его построили недавно на месте разрушенного храма, и, хотя это здание было построено из современных офисных материалов, парадоксально, но здесь собор выглядел очень уместно. От площади начиналась улица художницы, которая, как и весь центр, была вымощена булыжником, и я пошел дальше по неровно лежащим камням. Подойдя к ее дому, я безошибочно определил окно, откуда открывается такой знакомый теперь вид на собор. Оно выделялось среди других – его расширили, стекло, видимо, закрывало всю стену, от пола до потолка. Перед входом в подворотню были вкопаны металлические столбики – кто считает, что когда-то к ним привязывали лошадей, а кто-то убежден, что это были тормоза-отбойники для повозок, въезжающих во дворы. Теперь же эти свидетели прошлых столетий и шумной жизни доходного дома стояли покосившись, заброшенные. Через подворотню я вошел в мощенный камнем двор и невольно задрал голову – в нужную дверь вела винтовая лестница. Я поднялся на третий этаж и увидел несколько звонков, подписанных фамилиями жильцов – судя по всему, квартира сдавалась по комнатам. Я отвернулся от двери и достал телефон, набрал ее, пошли гудки. На перилах лениво разлегся кот – скоро сюда должно было прийти солнце, и он, выжидая, занял удобное место. На том конце сбросили вызов, и я услышал, что за дверью что-то происходит. Щелкнул старый замок, художница смотрела на меня и улыбалась. Она не выглядела сонной, и в просторной рубахе, которая почти скрывала коротенькие ярко-зеленые шорты, выглядела просто и очень свежо. Она бросилась мне на шею, и тонкие косички хлестнули меня по лицу.

– Ты приехал! – Она начала прыгать на месте, я подхватил ее свободной рукой за талию и внес в коридор. Открылась дверь напротив, из-за нее показался мрачный полноватый дядечка. Он угрюмо глянул на меня и демонстративно хлопнул дверью.

– Это конкурент? – спросил я.

– Да нет, нет, что ты. – Она смутилась и начала слезать с меня. – Идем, идем! – Она потянула меня за руку. – Я покажу тебе свою комнату!

Мы прошли мимо кухни, еще одной комнаты, и она открыла дверь – в стене напротив красовалось окно во всю стену, вплотную к стеклу стояла низкая кровать, буквально «матрас на ножках». Первое, что она видела, открыв глаза утром – собор за окном. Летом – в окружении зелени, зимой – в снегу, осенью и весной – еще как-то, но каждый день. Сколько раз я смотрел на его изображения! Сейчас утреннее солнце освещало острые купола, на площади вокруг собора гуляли люди, а дальше за ним открывался вид на город.

– Нравится? – Она закинула голову назад, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Очень нравится. – В самом деле, вид открывался потрясающий, и я перевел взгляд на нее.

– Садись! – Она пододвинула пуфик и смущенно уставилась на меня.

– Будем пить с утра? – Я достал бутылку сидра и вопросительно посмотрел на нее.

– Да! – Она подпрыгнула на месте и унеслась на кухню за стаканами.

Мимо двери угрюмо протопал дядечка с полотенцем в руках, заглянул и недобро зыркнул на меня. Я услышал на кухне сдавленные голоса, и она вошла в комнату со стаканами в руках, но уже без улыбки.

– Чего хочет этот тюлень? – спросил я.

– Тише, это хозяин, хозяин квартиры… – Она сдвинула брови и умоляюще посмотрела на меня.

– Хорошо, а чего Тюлень хочет? – На этих словах она сжалась и замотала руками.

– Ну он, он…

– Да понял я, что он цепляется к тебе.

– Ну… да. Просто я не могу грубо с ним, он мне дешево отдает комнату…

Я решил пока оставить разговоры на эту тему. Она сидела на кровати, я на полу, мы пили сидр, болтали о картинах, о фото, еще о чем-то. Она спросила:

– Когда ты обратно?

– Не поеду я обратно. – Я сказал это с задором.

– Так ты вернулся?

– Да. Решу только с жильем, и я вернулся. – На этих словах ее глаза стали еще больше.

– Так, так вот здесь! Вот комната соседняя! Он сдает ее! – Она даже подпрыгивала на кровати и от возбуждения говорила обрывками фраз.

– Пообщаемся, – спокойно сказал я и подумал, что мне здесь очень нравится.

– Только надо с ним… с ним поговорить. – Радости в ее голосе явно поубавилось.

– Пообщаемся, – нарочито спокойно повторил я.

Мы допили сидр, и с утра это оказалось серьезной порцией спиртного – я был навеселе, а она заметно опьянела, поэтому мы решили погулять и где-то пообедать. Я оставил рюкзак, теплую куртку на полу у окна и отправился на улицу ждать ее. Я смотрел на довольную кошачью морду – огромный кот рассчитал все верно, ему не пришлось двигаться, он сидел там же на перилах и грелся на солнце. Открылась дверь, и я поднял голову. Она переоделась – широченные свободные штаны, зеленая рубашка и вязаная жилетка. В столице сейчас пришлось бы одеться гораздо теплее. Она неверными шагами спустилась по винтовой лестнице и чуть не упала в самом конце, но я уже держал ее под руки. Очень хотелось есть.

– Я хочу мороженого! – Слова она старалась произносить очень четко. Мы вышли из подворотни – правее подворотни был небольшой магазин. Мы зашли в него, и она сразу зацепила полку с леденцами – блестящие упаковки посыпались на пол, а мы бесстыдно заржали. Охранник скорчил недовольную гримасу, но настроен был добродушно, и я просто потянул ее дальше. Мы застыли над витриной с мороженым. Она положила руки на стекло и медленно сказала:

– Хочу… шоколадное. В… вафельном стаканчике!

Я с грохотом двинул стеклом и достал из холодильника два рожка, взял мороженое в одну руку, а художницу – в другую. Втроем мы подошли к кассе – я, рожки и художница. Я шлепнул мороженым по прилавку, и продавщица как-то брезгливо рассчитала нас. Мимо леденцов в этот раз мы прошли без приключений, но на выходе она зацепилась за порог, и я опять поймал ее. Мы вышли на улицу, и я разорвал обертки. Она откусила большой кусок и, широко открыв рот, остановилась, дирижируя руками – ей казалось, что так мороженое растает скорее. Так мы и шли – я держал ее за руку, а она болталась рядом с широко открытым ртом. Утро уже сменилось днем, и солнце заметно припекало, хотелось есть, и лучше – горячего супа. Сразу напротив, через дорогу, я увидел дешевую пивнуху, за ней был магазин каких-то постельных принадлежностей, потом магазин взрослых игрушек и заведение с итальянским названием. Выглядело оно многообещающе, и я взял курс на средиземноморскую кухню.

Мы завалились внутрь и расплылись на диване, сделав заказ. Нам быстро принесли сырный суп, какую-то закуску с итальянским названием и что-то еще, что мы нашли в меню.

– Кажется, я протрезвела, но меня еще качает, – смущенно сказала она. – Я сейчас вернусь. – Она перелезла через меня, косички легли мне на руки, и я удивился, какую тяжесть выдерживает ее голова. Я хлебнул еще супа и достал телефон. Набрал номер рыжей и приложил трубку к уху. Пошли гудки, но почти сразу она скинула вызов. «Перезвонит», – решил я и вернулся к супу. Я высыпал в тарелку все оставшиеся сухари и увидел, что косички спешат ко мне из другого конца зала. Она подошла, загадочно улыбаясь, и полезла через меня. Я покачал ее на коленях, она что-то невнятно прогудела и уткнулась в тарелку. Неожиданно выпрямила спину и, глядя перед собой, негромко спросила:

– Ты уже сейчас остаешься, или еще надо уехать?

– Уже сейчас остаюсь, – сказал я и положил ладонь ей на спину.

– Тогда говори с ним и занимай свободную комнату, – сказала она в пространство перед собой.

Чуть ниже затылка есть такая точка – если на нее положить ладошку, то сразу становится тепло, даже если вокруг мороз и ветер. Я пробрался рукой под косички и крепко прижал ладонь чуть ниже ее затылка.

– Погуляем, поговорю с ним и останусь у тебя.

Мы доели, я рассчитался, и почти трезвые мы отправились гулять по старому городу. Дневное солнце грело не на шутку, я снял свитер и остался в футболке с короткими рукавами, на ней было написано неприличное ругательство, которое могли понять только знатоки испанского языка. Так мы и шли по небольшим улочкам, где автомобильное движение было запрещено, на тротуарах, вымощенных гладкой плиткой, вовсю рассекали парни и девушки на роликах. Неторопливо прогуливались пары всех возрастов, парни с собаками, девушки с цветными картонными пакетами переходили из магазина в магазин. Несмотря на будний день, конец недели, разгар рабочего дня, никто здесь никуда не торопился, и казалось, будто главное занятие этих людей – насладиться теплым весенним солнцем и подышать чистым воздухом. Мы дошли до небольшой площади – в самом центре стояли строительные леса, художница объяснила, что здесь планируют открыть памятник, точную копию снесенного когда-то. Пока была готова лишь площадка, вымощенная гладкими каменными блоками – это по достоинству успели оценить школьного возраста мальчишки со скейтами. Я вдруг подумал, что прошло около часа с тех пор, как я набирал рыжую, достал телефон и сделал повторный вызов. Гудки шли недолго, и она опять скинула звонок. Последний раз мы, как всегда, болтали о всяких глупостях в интернете, и она очень ждала моего приезда, поэтому я не мог понять, почему она так себя ведет. Версию о том, что она очень занята и не может взять трубку, я почему-то откинул сразу. Увлекшись мыслями, я заметил, что художница уже в который раз успела повернуть, а я продолжал идти прямо. «Странно, – подумал я, – держится за меня, как ребенок, а дорогу выбирает сама».

Мы нагулялись по набережной, по спускам и подъемам, по широким и узким улицам. Поели шоколадного торта в маленьком кафе и выпили чаю и кофе в большом ресторане. Когда загудели ноги и солнце стало намекать на вечер, мы отправились к ее дому.

– Надо говорить с ним. – Я видел, как она напряглась, когда произнесла это.

– Пойдем! – весело сказал я.

Винтовая лестница привела нас к двери, и художница достала большой ключ.

– Давай порепетируем. – Я отобрал ключ и открыл дверь. Прямо передо мной стоял полный дядечка.

– Добрый вечер, – сказал я. – А я слышал, вы сдаете здесь комнату.

– Комната не сдается! – пропыхтел он как-то по-тюленьи, перевел глаза на мою подругу и прогнусавил: – Я тебе говорил, и мы договорились!

Я почувствовал, как она съежилась у меня за спиной.

– Командир, а что за проблема – комната ведь пустая стоит? – Я старался не заводиться, чтобы все не испортить.

– Разговор окончен! – Он хлопнул своей дверью.

Она, опустив голову, вошла.

– Я хочу, чтоб ты остался…

– Вот и останусь. – Я обнял ее за плечи и потянул в комнату. Она, насупившись, присела на кровать к окну и повернулась к собору. Почти стемнело, освещение выхватывало самые интересные детали – от этого храм становился еще сказочней. Я понял, почему он так вдохновляет ее.

– О чем вы договорились? Что знакомые парни не селятся здесь? – Я сел рядом с ней. Она мотнула головой, не отводя взгляда от окна. С самого начала знакомства меня поражала ее невозмутимость и некоторая отстраненность. Она будто никогда не переживала всей душой – могла расстроиться, нахмурить брови, но всерьез ее ничто не трогало, будто настоящая она скрывалась где-то очень глубоко.

– У меня есть для тебя фото. – Я встал с кровати и подошел к рюкзаку. Перебрал фотки в конверте и достал изображение заснеженного проспекта. Она аккуратно взяла бумагу в руки, немного наклонила голову, косички посыпались с плеч.

– Я повешу ее здесь. – Она ткнула пальцем в стену напротив. Я ободряюще кивнул, и тогда она подошла к небольшому старому чемодану. Она присела перед ним и щелкнула застежками – доверху он был забит рамками всех цветов и размеров. Деревянные, пластиковые, разборные, клееные, со стеклами и без. Она выбрала самую тонкую из черного металла; рамка была с каким-то секретом, и она сразу смогла повесить фото на стену. Наверное, просто приклеила.

– Вот, смотри, – серьезно сказала она. Я подошел и обнял ее плечи.

– Будем пить еще?

Она поморщилась, повернула голову и посмотрела снизу вверх. Тогда я достал еще бутылку, мы сели на кровать и начали пить прямо из горлышка. Пена попадала в нос, мы смеялись и спорили, кто пьянеет быстрее. Допивали мы ее уже лежа под одеялом. Последний глоток я сделал, когда она тихо сопела у меня на плече. Я повернул голову к окну и смотрел, как передо мной плывет изображение собора.

Ночью я проснулся оттого, что кто-то барабанил ногой в дверь. Бубнящим голосом автор шума что-то говорил, а судя по тону – даже требовал, но художница и не пошевелилась. Я аккуратно снял ее голову с плеча и выполз из-под одеяла. Судя по голосу, это был Тюлень. Он никак не унимался, и я понял, что сейчас лучшее время для разговора. Я снял джинсы, майку, бросил вещи перед кроватью, достал кошелек и открыл дверь. Тюлень замер – я предстал перед ним в красных боксерах и с кошельком в руках.

– Идем на кухню поговорим, она спит. – Я оттеснил его плечом, развернулся к Тюленю спиной и прошел вперед. Его сбила эта инициатива, перед входом я обернулся – он, сгорбившись, послушно семенил за мной. Кухонька была небольшая, но уютная. Стол был застелен цветастой скатертью, в середине стояла полупустая бутылка, в тарелках – остатки селедки и хлеба. Я присел на краешек подоконника и сказал:

– Я снимаю свободную комнату.

– Тебе будет дорого. – Он развернулся спиной ко мне и подошел к мойке. Только сейчас я понял, что он пьян, и, чтоб набраться решимости постучать, он выпил полбутылки. Тюлень начал копошиться в грязной посуде.

– «Дорого» – это сколько? – выделив ключевое слово, уточнил я.

– Двести пятьдесят за одну эту комнату! – прошипел он. Это было и в самом деле дорого, Тюлень сказал так, рассчитывая на мой отказ. Но деньги были. Он копошился перед мойкой и смотрелся очень жалко.

– Идет! – сказал я и открыл кошелек. Тюлень застыл, будто хотел расслышать, как шелестят бумажки. Ему очень не хотелось, чтоб я жил здесь, и он хотел продаться подороже.

– Заплатишь за полгода вперед – живи! – Он повернулся ко мне. С его рук капала пена – будто слюна текла, и все-таки он надеялся, что я откажусь. Я еще раз запустил руку в кошелек и достал стопку купюр. С упругим щелчком резинка освободила деньги, я быстро зашелестел бумажками, срывая каждую большим пальцем правой руки и подавая в левую. Он суетливо вытирал руки полотенцем и шевелил губами. Я отсчитал полторы тысячи и положил на стол. Тюлень схватил их и затолкал в карман штанов. Я пристроил кошелек за резинку трусов и покровительственно обронил:

– Считай, что заселился сегодня!

Я медленно развернулся и гордо, насколько это возможно сделать в одних только трусах, продефилировал в ее комнату. Дверь закрылась, и полоса света уползла обратно в коридор. За окном в специально поставленном уличном освещении виднелся собор. Я достал «Практику» и, не раздумывая много о выдержках и диафрагмах, сделал несколько снимков. Почему-то я не сомневался, что они будут удачными.

Я проснулся рано – художница еще и не думала открывать глаза. Лучи утреннего солнца не доставали даже до окна, но в комнате было уже светло. Я тихонько вышел в коридор, за дверью Тюленя слышались какие-то звуки, но как только я приблизился к ней, жизнь там замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Я протопал в ванную, шумно умылся и вышел на кухню. Все, что я вчера взял в магазине, было аккуратно сложено в холодильнике. Я заварил кофе, сделал бутерброд и пошел посмотреть на свою новую комнату. Она была совсем небольшая, а диван и книжный шкаф делали ее еще тесней, но мне здесь нравилось. «Скоро придется перевезти вещи из столицы», – подумал я. Стола не было, я поставил чашку на пол, откусил кусок хлеба с мясом и подошел к окну. Мне открылась часть собора и вид на итальянское заведение с сырным супом. Я даже не успел пожалеть, что не вижу всех сводов храма, как удары колокола наполнили мое новое жилье. «Бамм», – семь раз сказал собор. Как-то резко потемнело, и по кронам деревьев зашумел дождь, его звук показался мне летним.

Я закрыл глаза и понял почему – шум получался от ударов капель по листьям, которые уже успели появиться на некоторых деревьях, а в столице виднелись лишь голые и черные ветви. Я уселся на пол, подтянул чашку поближе и уставился в окно. «Что ж такое?» – пробормотал я и достал телефон. Рано, конечно, но что делать? Я набрал номер, долго шли длинные гудки, потом она сбросила звонок. На что я надеялся – на неожиданность звонка или ее пребывание в другом часовом поясе за границей? Не знаю, но она так и не перезвонила и не ответила на сообщения. Скрипнула дверь, и я услышал аккуратные шажки босыми ступнями. На мою макушку и плечи легли косички, художница сжала ладонями мои плечи и уселась сзади меня, обвив ногами. Неожиданно я понял, что у нее большая и упругая грудь.

– Доброе утро. – Она поцеловала меня в щеку и продолжала разминать мои мышцы. – Как себя чувствуешь? – Я потянул ее руку и обнял ею себя за шею. Она охотно послушалась и опять чмокнула меня.

– Ну как-то не очень хорошо, я бы сейчас погуляла под дождем. – Она тоже повернула голову к окну, где уже шумел не весенний дождик, а самый настоящий ливень.

Мы быстро оделись, не закрывая двери, скользнули вниз по лестнице, пробежали двор по мокрому булыжнику и сразу промокли. В подворотне было темно, а что-то большое преградило нам путь. После дневного света мы не могли ничего разглядеть и потому просто замерли на месте, а наша преграда взмахнула ушами, медленно повела длинной шеей в сторону от нас и захрапела. Глаза привыкли к темноте, оказалось, что в подворотне две кобылы, два пони, и три девчонки, все спрятались здесь от ливня, а наше «препятствие» терпеливо дожидалось, пока хозяйка расчешет ее мокрую гриву. Другая девушка курила, задумчиво выдыхая дым в дождь, а третья старалась привязать пони к металлическому столбику перед воротами. «Вот и пригодились», – подумал я, рассматривая чугунный «бочонок». Мы подошли к границе с дождем и посмотрели через дорогу. Напротив, в такой же подворотне, прятались другие прохожие, а по булыжнику мостовой, вперемежку с пузырями воды, бежали люди. Они прикрывали головы пакетами, сумками, но зонтов ни у кого не было. Я почувствовал, как вибрирует телефон, и подумал, что как-то перегорел с желанием видеть рыжую, но достал трубку – на экране мерцал номер со столичным кодом. Я сбросил вызов и обнял художницу, а она уже знакомым движением прижалась щекой к моему плечу. Я представил, как показал бы нас в кино: вид сзади, камера отъезжает назад и наверх, фокус переходит на булыжник и пузыри. Так мы и стояли – смотрели на капли, вдыхали свежий воздух и слушали храпенье лошадей, тогда я уже не сомневался, что за этой весной придет лето и ждать осталось недолго.

…Весна подарила нам еще много таких дождей и вечеров с сидром. Я помогал ей с выставками, она ловила заказы для меня. Я перестал ждать звонка рыжей, да и сам перестал звонить ей. Время от времени к нам заходил пьяный хозяин и рассказывал, что здесь не гостиница и он здесь главный, мы терпеливо выслушивали его и посылали прочь. Художница даже перестала бояться его и один раз обозвала тюленем, после этого он стал еще печальнее, как-то поник и совсем оставил нас в покое. В одну из ее поездок на выставку в столицу я забрал свои вещи и окончательно обустроился в комнате. Заказов к лету становилось меньше, но у меня еще оставались деньги, заработанные на столичном ТВ. Мы купили велосипеды, и каждый день ездили на пляж, и, вообще обленившись, просто перестали работать. Я только иногда доставал «дальномерку», чтоб сделать интересный кадр для себя, а она корпела над очередным изображением собора. Она стала смуглой, подтянутой, начала ходить на какие-то свидания, а я все же иногда вспоминал о рыжей.

…Дождь барабанил по картону фотобумаги и срывал снимки с оконных рам. Я открыл глаза. Она уехала рано и сейчас выписывала лекарства больным детям, а может быть, просила открыть рот пошире, надавливая чайной ложкой на язык мальчика или девочки. Пора было и мне заняться делом. Вчерашняя встреча с меценатом дала форы надолго, это событие еще надо было отметить с художницей, желательно так, чтоб моя рыжая об этом не узнала – слишком сильно и безосновательно она меня ревновала. Я посмотрел на часы – до встречи на новом телеканале было достаточно времени, чтобы поесть, принять душ и не торопясь приехать на место. Пока у меня был только телефонный разговор с редактором – он предлагал работать в формате, который казался мне не слишком подходящим для родного города: у нас совсем не кипела политическая жизнь. На это он мне возразил, что ближе к выборам забулькает и у нас – в общем, выяснение подробностей мы отложили до встречи.

Я оделся, вышел во двор – на улице было свежо, а дождь заканчивался. Я подошел к машине, открыл ключом. Скоро я должен был ее отдать или купить – товарищ предложил платить частями, и на первый транш средств теперь у меня было достаточно. Я включил зажигание, мотнул стартером – старый автомобиль честно попытался завестись, но ничего не вышло. Звук был нормальный, все системы работали, но я не сразу заметил значок пустого бака. «Вчера ведь заправлял», – с подозрением подумал я и вышел из машины. Из-под колес тонкой струйкой на мостовую уходила блестящая линия, на свету она переливалась цветами от сиреневого до алого. «В лучшем случае придется заваривать бак, в худшем – искать такой, от той же модели», – подумал я, закрыл машину и пешком пошлепал по лужам на встречу, благо времени было достаточно. Машин было немного, никто не хотел окатить меня струей из лужи, и я спокойно шел вдоль дороги. Я придумывал, какой фильм мы сегодня посмотрим вечером – нельзя же все время только заниматься сексом, и с такими мыслями пришел к офису телекомпании. Я уже видел ее эфир – ничем не примечательные выпуски новостей, сделанные наскоро и кое-как, слабые программы, но меня обнадежили, что это лишь начало, да и гонорар предлагали приличный.

Мы договорились встретиться у входа – редактора и его напарницу я узнал издалека, и они смотрели с улыбкой, выходит, и они поняли, что я – это я.

– Привет, – сказал я и протянул руку.

– Здорово! – сказал редактор и поймал мою ладонь.

Мы поднялись в студию, и для меня провели небольшую экскурсию. В штате пока были только девочки, и парней все ждали как манны небесной. Мне показали камеры, эфирку, познакомили с операторами, а после мы в кабинете редактора заварили кофе. Сначала они повторили все то же, о чем говорили по телефону – мы не будем делать телевидение с «объективным» освещением событий. Мы набираем журналистов, у которых есть мнение, которые готовы его озвучивать и защищать. Он спросил:

– Вот что ты думаешь по поводу нового памятника?

Отчего-то я был уверен, что мы обсудим эту историю, и выложил им все о вчерашнем нападении на кафе и разбитой голове хозяина заведения, о своей работе на столичном канале и о том, как устал там от идиотской идеи заставлять всех говорить на одном языке и рекламировать всякого рода наци-персонажей.

– А как ты смотришь на то, чтобы давить их информационно, провоцировать, чтоб их глупость становилась виднее? – спросил редактор.

– Так ведь тогда мы становимся как они – очень подлыми и нечестными, – прищурившись, сказал я.

– Так ведь наше дело правое, – ухмыльнувшись, сказал редактор. – Кроме того, нас будут смотреть те, кто разделяет наши взгляды – а таких в городе больше, сам знаешь. А кто не согласен – посмотрит что-то другое. К выборам появится более чем достаточно разного телевидения…

До выборов оставалось более трех лет, и за это время нужно было создать авторитетное СМИ – это уже более серьезным тоном сообщила напарница редактора. СМИ, которое поможет выиграть выборы кому надо. А кому это надо – я узнаю позже. В общем, работы непочатый край, журналистов с хорошим опытом не хватало, и сейчас требовался костяк, который выработает новый стиль, а затем будет муштровать новых репортеров. Решено было, что свой первый сюжет я сделаю как раз о случае в заведении рядом с памятником.

– Тема сейчас острая, новость свежая и стратегически нам интересна. Сделаешь недельный «итоговый», – заключил редактор, и мы попрощались. Теперь я должен был все разузнать, договориться со «спикерами» и заказать оператора.

Спешки не было, сроку, чтоб разобраться с баком, я дал себе до завтра, потому неторопливо побрел к Феликсу, который обещал мне записать хорошие фильмы. В его приоритете были итальянские и балканские ленты, что для сегодняшнего вечера было ровно то, что надо. Жил он недалеко от моей голубиной квартиры, и я прошел мимо машины. Она была полна моих пожитков – я до сих пор не забрал все вещи; цветной струйки почти не было видно.

Я быстро управился с Феликсом, забрал фильмы, выслушал его восторги по поводу «Роллейфлекса» и даже не стал предлагать выкупить фотоаппарат. Да он бы и не вернул его, а я не жалел – свое предназначение эта техника выполнила. Я созвонился с механиком, он пообещал завтра прислать парня, который решит проблему с машиной на месте. Посоветовал только откатить ее в сторону – вдруг кто окурок кинет? Но я почему-то не волновался и повернул в сторону собора.

После встречи с меценатом художница сунула мне в руку копию своего ключа. На всякий случай. Я открыл дверь и вошел, она сидела на полу посреди комнаты и, оттопырив попу, подгоняла края холста к раме. Косички она собрала в тугой пучок, который упрямо старался упасть на холст. Я шлепнул ее по заду, но она сделала вид, будто ничего и не случилось. Тогда я сильно потянул ее за косички к себе, она сразу поддалась, прижалась ко мне спиной, и я почувствовал, как она вздрагивает. Она плакала.

– Что ты, малая, что такое? – Я резко повернул ее к себе. Она будто стекала по моим рукам, лицо исказила неприятная гримаса.

– Ты теперь будешь жить с ней? – Последние слова она еле смогла произнести, ее душили слезы.

– С кем «с ней»? Я один живу – ты же знаешь, мне не хватает денег, а Тюлень ждал не дождался выгнать меня!

– Ну ты бы мог заработать, если б хотел, – протянула она.

– Так я же и стараюсь, вот работаю!

– Забери меня к себе! – то ли прокричала, то ли выплакала она.

– Ну как, я же говорил, там очень плохая квартира, даже в туалет не сходить нормально!

– Я хочу тебя, мне не нужна никакая квартира. – Она будто старалась спрятать голову в пол, а я не мог удержать ее на руках.

– Ну что ты, я не думал, мы ведь…Ты же на свидания с кем-то ходила! И когда уезжал, ты хохотала и ничего не говорила! – Я был поражен.

– Я думала, ты квартиру для нас искал и мы переедем… Я не хочу на свидания, я тебя хочу!!! – прокричала она.

– Ну я же…

– Ты сейчас с ней, со своей этой рыжей, да? – Она вскочила, туго натянутый холст треснул под ее ножкой. – Ты же спишь с ней, да? – Она кричала во весь голос. Я никогда не видел ее такой, она будто первый раз открылась по-настоящему.

– Да, у меня есть с ней определенные отношения. – Я старался подбирать слова, но это было бесполезно.

– Уходи, пошел вон отсюда! Не приходи! Мне не надо! – Она бросилась на постель перед окном и забилась в рыданиях. Я долго старался ее успокоить, она била меня, кусала, я срывался, кричал…

Я спустился по винтовой лестнице. Мне казалось, будто я опять начинаю новую жизнь. Мне не хотелось расставаться с ней, я просил ее звонить, когда нужна помощь, – скоро выставка, нужно вести переговоры. Она кричала, что справится сама. Мне было горько, но я ушел, будто из родного дома, мне казалось, что я буду скучать даже по Тюленю.

Неожиданно я понял, что вряд ли мы продолжим свой проект – после такого она уже не захочет работать со мной над каталогами, а помимо денег это было, пожалуй, самым интересным, что я делал в этом году. Только когда я подошел к своей квартире и полез в карман за ключами, я заметил мерцающий телефон – оказалось, я пропустил пять звонков от рыжей. Я набрал. Она обиженно сказала, что вообще-то уже дома и сегодня не собирается никуда выходить, мы попрощались. Диски с фильмами в кармане расстраивали меня своей бесполезностью – один я их смотреть не буду. Я зашел в магазин рядом и взял бутылку вина. Подошел к машине, открыл – где-то на заднем сиденье валялась коробка с сигарами. Я нащупал деревянный футляр с романтическим названием и достал табачную торпеду.

На бульваре у моря было тихо, я глотал прямо из горлышка, хотя патрули не жаловали таких любителей выпить на свежем воздухе. Бутылка закончилась быстро, в магазине рядом я взял еще пива. И через десять минут – коньяка. Неверной походкой, но уже веселый и свободный от переживаний я двинулся куда-то в сторону центра. Умиленной улыбкой я проводил еще одну патрульную машину, выпустил дым сигары и вдохнул ночной воздух.

Я подумал, что десять лет назад я не улыбался бы при виде патруля, скорее, старался бы остаться незаметным, тогда мне казалось, что они охотятся только на детей. Когда мне было четырнадцать, меня раздели до трусов, непрерывно спрашивая, чем я «балуюсь», сейчас же я вряд ли позволил бы им настолько сильно сократить дистанцию. Хотя предъявить мне претензии, конечно, просто – я смешал напитки в одном из самых опасных сочетаний, и вот – вуаля! – хожу, пошатываясь. Мне даже хотелось, чтоб кто-то ко мне прицепился, чтобы что-то случилось, я искал приключений и, наверное, именно за ними повернул на неосвещенную улицу.

Неудобно было вот так идти по булыжнику, но ведь я специально здесь! Хотя я не понимал, чего ищу, да и видел очень плохо – все расплывалось и немного троилось, – я понял, что подошел к перекрестку. Поверну направо – людей почти не будет и булыжника тоже. Пойду прямо – улицы будут светлее, прохожих больше. После четырех темных и безлюдных кварталов я понял, что мне нужно общество, значит, нужно идти вперед. И все-таки я вновь здесь – на площади перед собором. Я присел на фонтан – здесь всегда было место молодежной тусовки: можно познакомиться с кем попало, говорить о чем вздумается и попрощаться после беседы навсегда. Я уставился на капли и задумчиво разглядывал всех, кто здесь собрался.

– Кто-то рядом курит сигару? – Как-то уж слишком деловито спросила девушка слева. Она была пьяна, и я уже минут десять слушал, как она доказывала двум тихим парням, что разбирается в машинах «лучше всех телок». Обтягивающий сарафан нелепо подчеркивал висящий живот, к тому же она была без лифчика.

– А ну-ка, дай! – Ее рука потянулась за сигарой. Я усмехнулся и протянул ей табачную колбаску. Она демонстративно глубоко затянулась и сказала:

– Ты не умеешь курить сигары!

Я понял, о чем она – ведь я курил почти не взатяжку, пробуя аромат, а когда так куришь, в сигарете остается вся крепость, которую она и почувствовала. «Да пошла ты», – подумал я и решил, что надо ее наказать. Она продолжала грузить пацанов карбюраторами, трансмиссиями и моторами – впрочем, едва ли у нее был свой автомобиль.

– Девушка, ты же так всех мужиков распугаешь, одна останешься со своими моторами! – Я искоса глянул на нее и далеко кинул окурок.

– А ты знаешь, что я скоро выхожу замуж? – зло сказала она, подходя ко мне.

– За кого? За тормоза, который, ни слова не проронив, будет слушать о газе и сцеплении? – Я говорил очень спокойно и ухмылялся тому, как она ведется.

– Да ты вообще видел моего мужа? Да по сравнению с ним ты – урод!

– А я бы не сказал, что я красавец!

Девушка села рядом и подняла сарафан.

– Смотри, какие у меня ноги. Нравятся?

Я поднял сарафан еще выше и пощупал ее бедро. Парни заинтересованно повернули головы.

– Нет, не нравятся, так себе ноги. – На этом я бы мог закончить свое издевательство, но она уже не могла остановиться.

– Да ты вообще знаешь, как я целуюсь? У меня рыжие волосы, зеленые глаза, и я целуюсь лучше всех! Вот смотри!

Она обхватила руками мое лицо и потянулась пухлыми губами к моим. Я отвернул голову, и она нежно поцеловала меня в щеку.

– Смотри – зеленые у меня глаза? – Не отпуская моего лица, она смотрела прямо на меня – ее глаза и впрямь показались мне зелеными. Я подумал о рыжей и решил, что не буду больше издеваться над ней.

– Да, зеленые у тебя глаза.

– Давай познакомимся. Как тебя зовут?

Она назвалась какой-то глупой кличкой, которую я сразу забыл. Оказывается, все это время парни слева, остолбенев, смотрели, как девка поднимала юбку и лезла ко мне.

– У меня в сумке есть коньяк, надо его выпить, – доверительно поведала девушка с глупой кличкой. Вообще-то, она уже надоела мне, но я не хотел трезветь. Зрители слева напрягали, и я предложил отойти. Она сразу схватила меня под руку и потянула в темноту.

Мы быстро допили шкалик коньяку, и она сказала, что ей нужно в туалет.

– Ты хочешь меня трахнуть, – уверенно выпалила она.

– Да, – сказал я и пропустил ее в забегаловку, где за несколько копеек можно было сходить в туалет. Она выхватила из моей руки бумажную денежку и дала продавщице.

– Заберешь сдачу. – Девушка юркнула в темный и грязный проход за прилавком.

Раскрашенная в красное и черное продавщица терла серым полотенцем пыльные стаканы. Я размышлял, прощаться ли с этой нескладной девицей, которую даже начал жалеть, или уходить прямо сейчас.

– Твоя очередь. – Поправляя сарафан, она выскочила из-за прилавка.

Было жарко, и туалет в этом мерзком заведении нашел бы даже слепой – никогда не ешьте в таких местах, в крайнем случае, если очень хочется дернуть водки, можно выпить рюмки три, не больше. Потому что после нальют неизвестно чего или разбавят водой.

Я быстро вернулся на другую сторону прилавка. Эта шлюха в мятом сарафане уже сидела за столом с двумя парнями. Перед каждым – рюмка с водкой и стакан с соком. Один парень какой-то угловатый, в рубахе не по размеру, второй более собранный, хотя тоже медлительный, к тому же еще и очкарик. Ни хулиганы, ни студенты, так себе – кто-то.

– Идем, мало времени. – Я взял ее за полное плечо.

– Это твоя девушка? Присядь, у нас здесь интересная беседа завязалась, – предложил парень в очках. В их разговоре я разобрался быстро: эта коза доказывала, что майка у парня в очках дороже, что он вообще выглядит солидней, а парень в рубахе похож на босяка. Все трое стали мне безразличны.

– Готов поспорить, – заявила рубаха.

– Дорогой, ты смеешь говоришь мне о времени? – спросил сарафан.

– Выпей с нами, – сказали очки.

– Жду тебя на улице, – сказал мой голос.

На улице было свежо – я посмотрел через дорогу и увидел вход в подворотню, где когда-то с художницей мы встретили лошадей. Оказывается, я был настолько пьян, что не узнал пивную, мимо которой проходил каждый день. Я подумал, что мои приключения на сегодня окончены, и посмотрел в сторону теперешнего дома. Огни расплывались в глазах, я пошел по темным улицам, можно было вновь пройти мимо собора, но мне не хотелось, и я повернул в тихий переулок. На меня накатила тоска, было горько и грустно, я медленно перебирал ногами, путаясь и спотыкаясь на булыжнике.

– Слышь, есть вопрос!

Я обернулся и увидел три силуэта. Один из них пошел быстрее и припустил за мной. Я опустил правую руку в карман и нащупал диск с итальянским или балканским фильмом. Средний палец я просунул в отверстие и прижал край к основанию ладони, чтоб кромка диска торчала наружу, достал из кармана и ускорил шаг. На мое плечо опустилась рука и постаралась развернуть. Я поддался усилию, добавил движения и широким взмахом от плеча полоснул по чьей-то щеке острием. Сила высокого кинематографа была очевидна – он заверещал, схватился за лицо и согнулся. Двое с разбегу кинулись на меня, я сразу скатился назад на спину, чтоб исключить падение, и отбивался ногами лежа. Это были не спортсмены, уличные хулиганы, поэтому они не успели сразу меня убить.

– Что, сволочь, давай, давай! – кричал я одному, стараясь захватить его ногами, другой заходил к голове, но я вертелся, закрывался руками и уходил от его ударов.

– Стой, стой! – крикнул тот, что за моей головой, и его голос показался знакомым. Силуэт у моих ног прекратил свою атаку.

– Фок? – Я убрал руки от головы.

– Да, Фока, Фок! Вставай, хулиган пьяный! – Фока протянул руку и помог подняться.

– Это не я хулиган, это вы хулиганы! – очень спокойно заметил я.

– Ну, жизнь-то идет… – как-то не очень по делу заметил Фока.

– А с ним что? – Я махнул головой в сторону раненого.

После недолгого общения парни постановили, что они «обознались», им нужен был внутренний вердикт, формальность, которая позволяла погасить конфликт. Поэтому сейчас Фока изображал крайнее расположение ко мне, чтоб оправдать себя перед сообщниками – ведь нельзя прощать такое кому попало! Я предложил отправиться в травмпункт – ближайший был в парке у моря – и зашить разорванную щеку – «хлопоты беру на себя». По дороге нас остановил один патруль, но Фока похохотал с ними, рассказал забавную историю, и мы пошли дальше. Нельзя сказать, чтоб раньше мы были особо дружны, хотя жили рядом и часто общались. Еще в детстве Фок «пошел по хулиганке» и сейчас выглядел не слишком привлекательно – был высушенный, тощий, в шрамах, но ум его был острым, а характер независимым. Мы обсуждали знакомых, которых больше никогда не увидим, вспоминали свой небольшой двор и уже в самом деле общались как добрые знакомые, которые не видели друг друга много лет…

Светало, мы стояли в парке, один из хулиганов, со скобками на щеке, заклеенными пластырем, угрюмо посматривал в сторону.

– Ну – по рукам! – Фока широким движением махнул ладонью в сторону, и я с хлопком поймал ее своей.

– Без обид! – Я протянул руку раненому.

– Без обид! – угрюмо, но честно подтвердил он.

Мы попрощались, Фока с товарищами двинулся в сторону центра, а я спустился к морю. Жилетка была разорвана, правый кроссовок тоже, штаны – грязнее некуда. Я завалился на холодный песок и смотрел на волны. Нужно было разбираться с машиной, снимать сюжет, у меня начиналось похмелье, я не спал всю ночь. Зато голова была свободной от переживаний – кажется, я и в самом деле добился, чего хотел. Поэтому я подышал еще немного утренним морем, поднялся в парк и в круглосуточном ларьке купил бутылку минеральной воды.

Я шел по утреннему городу, навстречу людям, которые спешили на работу. Солнце начинало согревать, и я снял изувеченную жилетку. Я подошел к дому, открыл машину и почему-то оставил жилетку на заднем сиденье. Прошел во двор, поднялся по террасе и ввалился в квартиру. Сразу захотелось спать, но я помылся очень горячей водой, долго оттирая себя мылом и губками рыжей, и тогда завалился под плед. Я отключил телефон, поставил будильник на три часа сна. Голуби о чем-то громко спорили, машины непрерывно мчали по брусчатке, но я уснул сразу.

Три года назад я напоил ее так, что мы делали это прямо на песке. Четырех-пяти коктейлей и встречи после долгого ожидания оказывается достаточно, чтоб поверить в любовь. Или действительно влюбиться? Я гнал от себя эти размышления. Времени катастрофически не хватало, а сделать надо много. Интервью лидера ждала столичная газета, мы не успевали с правками, фотография была неподходящей. Через полчаса начиналось очередное мероприятие, девочки уже все подготовили на месте, и я должен был выезжать. Журналисты с телевидения просили согласовать сюжет, а ролик все не приходил на почту. Секретарь настойчиво ждала рядом с бумагами в руках, а я заканчивал разговор с жителями одного из дворов центра – на их территории какие-то приезжие незаконно построили то ли автомагазин, то ли автомойку. Мозг кипел от жары и перегрузки, я старался скорее попрощаться и в то же время остаться вежливым. Я положил трубку, и секретарь сразу обрушилась на меня:

– Вот здесь надо подписать – мы заказываем новый принтер. Так, да. А это – заявка на подарок обществу инвалидов, медтехника, там согласовано, заявка должна быть от тебя.

Я наспех просматривал бумаги, но внимательно слушал. Посмотрел на часы и понял, что уже опоздал – похоже, и сегодня я остаюсь без обеда, в машине лежат яблоко и бисквиты, придется так.

Я мчал в центр, отвечая на телефонные звонки. В пиджаке было жарко, я бросил его на сиденье рядом, рубашка была с короткими рукавами, и так, без «верха», с галстуком, я выглядел весьма глупо. Но меня это интересовало мало, я жевал яблоко, старался спокойно разговаривать по телефону, переключал передачи и смотрел по сторонам. Я подумал о том, что на улицах вижу все больше девушек, возраст которых определить не могу. Глядя на их фигуру, я скорее мог бы сказать, сколько они весят, но девятнадцать им или двадцать пять, уверенно сказать я уже не мог, зато теперь я весьма успешно отличал тридцать пять от тридцати двух. У меня появилась привычка часто проводить рукой по голове – новая стрижка. Чтоб наметившаяся лысина не бросалась в глаза, я просто снял машинкой все волосы, и теперь щетина приятно щекотала ладонь. «Видимо, эти явления взаимосвязаны», – заключил я насчет девушек и лысины.

Площадка перед пресс-центром была забита людьми – меня уже предупредили, что политические оппоненты вывели на улицу студентов, а они изображали из себя возмущенных демонстрантов, и я подъехал со стороны небольшого переулка. Припарковал машину, накинул пиджак и пошел ко входу в пресс-центр. В толпе я уловил волнение и поймал взгляд бородатого. Он кивнул, и я ответил – это было похоже на рукопожатие боксеров перед поединком. Мол, «ничего личного, только спорт». Он был наемником, и я это понимал, но в свои ряды он собирал идейную молодежь – они были готовы к уличным столкновениям и провокациям, в отличие от «студентов за деньги». Второй год я видел их в работе – пока ничего серьезного они не сделали, только несколько человек успели «сесть» в сомнительном статусе политзаключенных, а наш оппонент – давно знакомый мне политик-националист из столицы – активно их поддерживал и заявлял о «репрессиях», проще говоря, использовал их. Полицейские в форме старались сохранить какой-никакой порядок, обеспечивая «коридор», в толпе сновали журналисты с камерами и фотоаппаратами. Я уже представлял кардинально противоречивые сюжеты: одних каналов о том, как на улицы в защиту национальных интересов вышли граждане, других – о «проплаченной» демонстрации и политических провокациях. Уже у самых ворот я уловил некоторое замешательство – из-за ажурной решетки персонал пресс-центра что-то оживленно доказывал моим коллегам.

– Привет! Что здесь? – прокричал я через толпу нашему социологу, который, держась рукой за большие ворота, автоматически их покачивал.

– Да вот, смотри – кусачки большие ищем! – На воротах красовалась цепь, протянутая через решетки обеих створок. Звенья цепи были скреплены массивным амбарным замком. Раздался звонок, я посмотрел на трубку – лидер.

– Ну что там? Открыли? – Он был в курсе ситуации и звонил, видимо, всем кому мог. Было слышно, что он на нервах.

– Нужно перепилить цепь, ищем инструмент, – отрапортовал я, не имея на самом деле никакого понятия о происходящем.

– Давайте, давайте, сколько можно ждать!

– Да не волнуйтесь, без вас не начнут, – прокричал-пошутил я.

– Ну, давай скорее!

Те, кто остался внутри, вели себя нервно, кроме одной съемочной группы – их, похоже, предупредили обо всем и поставили задачу. Какую – было непонятно, но они установили камеру так, чтоб видеть все происходящее перед пресс-центром, и вели себя расслабленно. Они чего-то ждали, я почувствовал, что волнение шефа передалось и мне.

Через какое-то время один из бойцов нашей службы безопасности принес кусачки с метровыми лапками – легким движением он прижал цепь, и звенья жалобно звякнули об уличную плитку. Цепь тотчас же потащили «на сувениры», и начался какой-то переполох, люди в форме стали оттеснять митингующих и зевак, оставляя проход свободным. Я набрал лидера.

– Ну тут суматошно немного, можно идти…

Появилось несколько парней из нашей безопасности, они пошли между людей, и я поймал взгляд бородатого. Он отвернулся и начал раздавать команды. Я понимал: что-то должно произойти и камера сзади должна снимать это. Я закрыл спиной объектив, оператор начал что-то кричать мне, я не реагировал. Тогда он снял камеру со штатива, чтоб снимать с рук. Вслед за СБ, в окружении личной охраны, пошел шеф. Едва он дошел до середины людского коридора, бородатый крикнул что-то невнятно, из толпы полетели яйца, помидоры и какой-то мусор. Охрана мгновенно открыла зонты и, прикрывая шефа, ускорилась к входу в пресс-центр. И уже на самом подходе к воротам из толпы в их сторону метнулись два коренастых молодчика. Сразу затрещали мелкокалиберные револьверы службы безопасности, нападавшие покатились по полу, а шеф с охраной пронеслись через ворота. Охранники парами поднимали с тротуара нападавших, выкручивали им руки и тащили к стене. Одного поставили в угол арки, второго уткнули головой в стену. Толпа бушевала, журналисты снимали крупные планы. Обыск показал, что нападавшие были безоружны, и один из охранников озвучил общие мысли:

– Провокация, а что делать… Вдруг ствол…

Плененных передали полицейским, которые уже вызвали подкрепление. Они с трудом удерживали митингующих, бородатый подогревал их своими выкриками.

– Сволочи, ответите за то, что в людей стреляете! – брызжа слюной, прокричала мне девочка с красными волосами, бородатый размахивал руками, будто задавая ритм гребцам на галере.

Я поднялся в пресс-центр. Перепуганные девочки набросились с расспросами – они слышали хлопки. Часть стекол в окнах была разбита. Я отшутился, убедился, что все готово, и направился ко входу: охрана попросила «отфильтровать» журналистов, чтоб не пропустить в зал провокаторов. Я показывал тех, кого знаю в лицо, их пропускали, у остальных проверяли документы. Многие гости отказались участвовать в круглом столе, поэтому все как-то само собой превратилось в пресс-конференцию лидера.

– Связываете ли вы эту провокацию с выборной кампанией оппонента? – Это вопрос от нейтральной газеты. Сам журналист открыто симпатизирует нам.

– Да, несомненно – мы вновь увидели те же лица, тех же «полевых командиров». Вопрос один – почему они до сих пор на свободе, а не там, где им следует быть? – Шеф был на эмоциях, но это нисколько не мешало, напротив, его ответы были емкими, журналисты ловили каждое слово.

– Вы отдали приказ стрелять: вы считаете правомерным стрелять в безоружных людей? – Этот вопрос задала девочка с красными волосами. Она представилась журналистом одного из информационных агентств, организованных специально для противостояния с нами.

– Действия охраны я расцениваю как исключительно профессиональные: я жив, здоров, отвечаю на ваши вопросы. А вот с нападавшими следует разобраться – кто сделал заказ, было ли это покушение на убийство или очередная провокация.

Еще несколько журналистов хотели задать вопрос, началась суматоха, и я вышел к столу, показывая, кому сейчас говорить. Минут за десять они задали основные вопросы, и, чтоб не размывать внимание и оставить какой-то градус накала, я показал шефу глазами, что лучше заканчивать. Он решил не говорить ничего напоследок, я поблагодарил коллег за вопросы и объявил об окончании прессухи.

Пока мы работали в пресс-центре, толпу оттеснили в сторону, и машины шефа подъехали к самому входу. Он уехал без ненужных историй.

В принципе, от события мы получили все, что нужно: громкое обсуждение имени шефа, – и это было главным. Пусть журналисты повторяют, что им приказано, – это будут пустые усилия: наших сторонников они не переубедят, новых нам и не надо (спасибо, социолог все разложил по полочкам), а громкое событие, новый скандал пойдет только на пользу. Понимали это и другие журналисты, пусть и несколько по-своему. Ко мне подошел сотрудник пресс-центра:

– Надо бы стекла вставить, а то как это, разбили все. Нужно считать…

Он был уверен: все это – наших рук дело, «скандальчик», организованный нами. Поэтому он требовал внести расходы на окна в «бюджет пиар-кампании». И хотя я понимал, что шеф мог дать эти деньги, я достаточно грубо отказал. Обитатель пресс-центра жутко обиделся и ушел куда-то в сторону кофемашины.

…Я поднимал голову, делал вдох, подтягивал ноги к груди и уже под водой, распрямляясь, с силой выдыхал. Из меня вылетали мысли, и не только о сегодняшнем случае. Вчера я видел рыжую в ночном клубе – я сидел на втором этаже, смотрел сверху вниз. В зал вошел бородатый. Придерживая дверь, он пропустил внутрь ее. Рыжую. Придерживая под руку, проводил к столу. У меня заколотилось в груди: не мог понять своих чувств – во мне проснулась жгучая ревность, которая просто уничтожала меня. Шел уже второй год, как мы расстались, но иногда встречались, чтобы покричать друг на друга или заняться сексом, а последние полгода мы и вовсе не виделись. О бородатом я уже знал многое – он не был простым уголовником. Имея смутное прошлое в нескольких вооруженных конфликтах, он работал на заказ в «уличных» кампаниях и при этом зачастую умудрялся обмануть заказчика и своих соратников. Нынешняя его работа была подрядом от совета города, большинство в котором поддерживало нашего оппонента.

Я смотрел, как он ухаживает за ней, подает меню и внимательно заглядывает в глаза. Музыка начала играть громче, официант принес им напитки, бородатый наклонился к рыжей, что-то быстро проговорил и пошел к выходу. Она села прямо и, будто осваиваясь, смотрела по сторонам. Я набрал номер и слушал гудки, рыжая смотрела куда-то вверх, но потянулась рукой к сумочке и достала телефон. Глянув на экранчик, она чуть склонила голову, поднесла телефон к уху и прокричала:

– Привет, у меня тут музыка кричит!

– А этот бородатенький ничего!

– Не слышу, повтори! – прижимаясь к телефону, прокричала она.

– Бородатый этот твой – ничего мужик! – проорал я.

– Ты что, где-то в клубе? – Она начала вертеть головой по сторонам.

– А ты вообще знаешь его, в курсе, чем он занимается?

– Ну, говорил – где-то тоже в политике вашей, а в чем дело вообще?

– Я вот не уверен, что это хороший вариант, слишком уж сомнительный персонаж и занимается он подлыми вещами. – Я почувствовал себя отвратительно хорошим мальчиком, который только возбуждает в девушке интерес к хулигану.

– Просто если бы ты хотел быть со мной, то мы были бы вместе, не надо мне рассказывать, с кем и куда ходить. – Похоже, ей доставляла удовольствие эта своеобразная месть.

– Пойми, я беспокоюсь, чтоб ты не попала в какую-нибудь историю! – Я неожиданно понял, что помимо ревности и впрямь испытываю беспокойство за нее.

– Дорогой, ты знаешь, мне кажется, это бессмысленный разговор!

– Послушай, помнишь, как мы пили текилу в… – На этих словах я услышал гудки, мгновением раньше увидел, как она прячет телефон в сумочку. Я хотел напомнить ей о ночном нападении на бар и вновь набрал ее номер, а она спокойно смотрела перед собой и не брала трубку. Я старался контролировать себя, но меня захлестывало бешенство. Открылась дверь, и бородатый вернулся на свое место. Она развернулась к нему и торжественно, будто принимала приглашение на танец, протянула руку. Бородатый взял кончики пальцев и поднес ее ладонь к губам.

Я понимал, что этот спектакль рыжая разыгрывает для меня, но игнорировать все происходящее не хотел – рано или поздно бородатый мог втянуть ее в какую-нибудь дурацкую историю. А она, похоже, уже вошла во вкус и не собиралась останавливаться. Я оставил деньги на столе и сквозь толпу начал пробираться к выходу. Она не видела меня, но через головы и руки я не отпускал взглядом их стол. Она хохотала, била его ладонью по плечу – а я слишком хорошо знал все эти движения. Он держался солидно, сдержанно кивал головой и отвечал ей легкой улыбкой. Я вышел на улицу, пересек парковку и сел в машину. Я слушал мотор и старался успокоить свои мысли, от напряжения разболелась голова. Может, я просто привык, что рыжая принадлежит только мне? Я вспомнил, как серьезно она попросила то, чего я все-таки не дал…

…Я равномерно разгребал руками воду, отталкивался от стенки бассейна и плыл обратно. Монотонность нагрузки снимала нервное напряжение, и я переключил мысли на работу. Срочных дел не было, я хотел поехать к людям, которые звонили днем. Секретари отобрали это обращение из десятков других и вручили мне его, как только я приехал в офис, – эти женщины чутко реагировали на чужие проблемы и обиды.

В центре города, в одном из самых старых кварталов, приезжие дельцы захватили общественное помещение с тем, чтоб организовать там автомойку. Операцию провернула этническая силовая группа, которая немного помяла местных жителей. Эти бандиты славились своей жестокостью и крепкой поддержкой соотечественников. Нужно было разобраться, впутываться ли нашей команде в эту историю. С одной стороны, помочь горожанам хотелось, с другой – нужно было понимать, ради чего мы должны работать вместо полиции и судов. В подобных ситуациях они бездействовали, а лобби у этой этнической группировки было крепким, расчетливому и циничному лидеру понадобились бы веские причины, чтоб ввязаться в эту, на первый взгляд, мелкую заварушку, сулившую крупные разбирательства. Но район был целевым, мы уже входили в выборную кампанию, поэтому сомнений в нашем участии в этой истории у меня не было.

Когда я начал работу на нашем городском телеканале, я твердо уяснил главное правило журналистики: не оставлять чистую чашку в редакции новостей. Иначе, в лучшем случае, ее можно найти в эфирке с потеками кофе и полную чайной жижи – это если повезет.

Жизнь кипела. Коллектив телеканала неуклонно разрастался, организация набирала обороты. Идея нарочитой скандальности оказалась успешной: канал стал самым популярным в городе, слово, сказанное в эфире, имело вес. Критика в адрес чиновника могла послужить приговором его честному имени, однако набор телепрограмм не приносили в жертву общественно-политическому тону телеканала, десятки развлекательных передач разбавляли жесткие сюжеты. В сложные периоды городской жизни, например во время редких снежных заносов, телеканал превращался в штаб спасения – координировал в прямом эфире усилия добровольцев и служб города, и тогда специально выпеченная хлебозаводом партия булок отправлялась с клубом любителей внедорожников в отрезанный непогодой район.

Когда скандалов не было, приходилось их создавать. Однажды я отправился на весьма заурядное событие – плановое заседание какого-то отдела совета города. Руководила отделом женщина лет пятидесяти, из тех, кто поддерживал националистов – собственно, потому-то я и поехал на эту съемку. Я хотел разговорить ее, раскрыть ее агрессию, показать ее настроения – без моей «помощи» она бы этого делать не стала. Кто-то должен был вызвать огонь на себя, и в напарники мне откомандировали лидера одной из групп антинаци. Лидер был слаб морально и физически, и я совсем не удивился, когда ему мгновенно закрыли рот, хотя он должен был сорвать заседание. Активист бессильно хлопал глазами и многозначительно смотрел на меня. Я злился, но не хотел уезжать отсюда без хорошей «картинки», поэтому решил дождаться окончания совета. Когда же повестка дня была пройдена, наша цель согласилась на краткий разговор с журналистами. В общем хаотическом потоке, щелчках застежек портфелей и стопках бумаги, бьющих торцами о стол, были видны штативы камер и микрофоны, которые стекались к одному столу. Я шикнул на оператора, чтоб занял место получше, и, раздвигая поток чиновников и их причиндалов, прорвался к своему незадачливому провокатору.

– Сейчас спросишь ее, почему она тратит городские средства на политическое движение, симпатичное лично ей, понял? Перебивай всех и задавай вопрос, понял? – Я жестко запрограммировал героя сегодняшней сцены и за рукав потащил его к столу, где начальник отдела уже отвечала на первый вопрос. Я продвинул его в первый ряд журналистов, поймал несколько взглядов, полных неудовольствия, и подтолкнул его еще разок.

– Извините, позвольте, – срывающимся голосом проблеял функционер, однако она прервала свою речь и все же повернулась к нему. – Почему вы тратите городские средства на симпатичные движения?

Журналисты бессовестно заржали, а она не моргнув глазом спросила:

– У вас все? В таком случае я продолжу.

«Провокатор» стоял, не зная куда деваться. Выдержав какое-то время, он начал протискиваться обратно с таким видом, будто он – это не он, а все журналисты пропускали его как-то очень аккуратно, будто и впрямь он – это был совсем не он, а минуту назад никто и не смеялся.

– Ну, что делать? – Функционер смотрел на меня как побитая собака.

– Будем ловить на отходе, – пробормотал я.

Мы вышли в коридор, поджидая на выходе из зала, оператор стоял наготове.

Журналисты еще собирали свои технические пожитки, когда она показалась в дверях.

– Вы слышали, что вам сказал этот человек? – Я сразу сунул микрофон ей под нос.

– Почему я должна комментировать какие-то глупости? – вполне резонно заметила цель. К счастью, мой провокатор завелся, либо в коридоре, где было меньше народу, он почувствовал себя свободней.

– Потому что вы тратите наши деньги на преступления! Чему вы научите молодое поколение, оно готово только рушить и ненавидеть, а вы, вы, со своими идеалами…

– Знаете что, вы сейчас похожи на клоуна в цирке! – уже немного нервно сказала она.

– Да мы вам, мы вам не позволим, не дадим! – Щеки функционера налились багровым, он начал надвигаться на нее. – Я не позволю, чтоб вы продолжали делать свои пакости!

– Да кто вы такой вообще? – уже гневно прокричала она. – Немедленно покиньте помещение, я позову охрану! – На этих словах к нам направились двое людей в форме.

– Помогите ему выйти отсюда, – сказала наша жертва, и двое охранников поволокли дрыгающего ногами провокатора к выходу. Я в это время пристально следил за картинкой в дисплее камеры. Когда троица исчезла за дверью, я щелкнул пальцами и бодро сказал:

– Стоп, снято!

В эфире все выглядело следующим образом.

Диктор в студии. «Скандалом закончилось заседание отдела управления внутренней политики при городском совете. Председатель постоянной комиссии отдала распоряжение охране выдворить участников, которые не разделяют ее личных политических взглядов. На месте события побывал и наш корреспондент». Симпатичное лицо диктора сменилось первым кадром сюжета: перекошенная физиономия женщины, ее крик «Да кто вы такой вообще! Немедленно покиньте помещение!», далее двое в форме волокли несчастного. Камера крупно выхватила дубинки на их поясах и высокие армейские ботинки. Когда кадры насилия сменились возмущенным интервью этого растяпы, я услышал голос главного редактора:

– А ты говорил не выйдет, журналист-скандалист!

Мы стояли на кухне перед телевизором – те, кто успел смонтировать свои сюжеты, и выпускающий редактор. Минутой назад вошел и главный. Я, увлеченный своим сюжетом, его не заметил.

– Да, как-то я не слишком верил в это. – Мы пожали руки и уставились в экран. Большинство сюжетов были собраны по той же схеме, и в целом выпуск новостей напоминал день из жизни вольного города, оккупированного силами зла.

– Но ведь ты же ее три часа, наверное, раскачивал, пока она так начала верещать, – с неудовольствием проговорил спортивный репортер. В отличие от других «спортсменов», всегда жизнерадостных и веселых, он был угрюм и мрачен.

– А что, от этого ее политические взгляды стали другими? – Главный редактор не дал мне ответить.

– Нет, но все ведь было не так…

– А мы здесь не для того работаем, чтоб показывать, как все было, понятно? Я ко всем обращаюсь! – довольно резко продолжил редактор. – Мы здесь боремся, воюем, если угодно!

– Ну все-таки это провокация, ведь неправильно так, – аккуратно вставила журналистка, миловидная блондинка с небольшим опытом работы.

– Да, провокация, но провокация в данном случае – лишь способ вскрыть существующий нарыв. А то, что делает эта чиновница, то, что она лоббирует – нарыв! Кто не согласен, может сейчас же увольняться! Потому что мы только начинаем, мы только набираем высоту, дальше будет жестче! Тот, кто не разделяет редакционного мнения, не сможет работать здесь, подумайте хорошо об этом! Я как раз собирался провести собрание на эту тему, – сказал он, глядя на двери, в которые на кухню протискивались журналисты и операторы, заинтересованные криком начальника. – Никто не заставляет вас перекручивать факты или врать в эфире. Я говорю о том, что вы должны высказывать собственную позицию, если она у вас есть, конечно. И здесь я оставлю только тех, кто разделяет редакционную. Если вы думаете, что бывает какая-то объективная журналистика, – он скривился, произнося эти слова, – то я вас разочарую – ее не бы-ва-ет! Во-первых, вы люди, а не счетные машинки, ваш взгляд и мнение субъективны априори! Поэтому передать все достоверно вы не сможете никогда. И даже подбором сюжетов, которые мы покажем сегодня в новостях, мы формируем мнение зрителей. Покажем что-то – даем понять, вот оно – главное, об этом надо думать! Или вот оно – не главное, об этом думать не надо! А что-то мы просто не покажем, будто нет его и никогда не было…

Все слушали внимательно и тихо. Один только спортивный корреспондент морщился с неудовольствием, всячески выражая свой скепсис. Я заметил, что это не укрылось от внимания редактора.

– Мы должны раскачать политически пассивное большинство. Дать понять, что, если они не видят чего-то, это не означает, что этого нет, и пусть придется преувеличить! Если они чего-то не понимают – объяснить! Если не верят – убедить! И для этого хороши все способы! Вот такая у нас журналистика с позицией. А если вам нужны примеры – посмотрите на все центральные и лучшие, – здесь он задрал руки и подергал сложенными вместе указательными и средними пальцами, – СМИ. Кого они вам навязывают, а? Спросите вот этого, – редактор с улыбкой ткнул в меня пальцем, – полгода как оттуда. Все, кто не согласен с таким подходом, могут искать другое место работы. Никаких обсуждений, расходимся, работаем! – И он захлопал в ладоши в темпе ста двадцати ударов в минуту. Народ тонкой струйкой потек из кухни.

– Я уволю его на … – негромко выругался редактор.

– Спортсмена? – догадался я.

– Ага, будет тут трепаться, создавать настроения, – сказал он, провожая взглядом бормочущего корреспондента.

Спустя час, в баре за рюмкой коньяка, мы долго обсуждали провокацию в журналистике, вопросы этики, что можно нарушить в условиях, когда ведешь информационную войну, и сошлись на том, что у каждого свои рамки. За столом собралось ядро новостийщиков – два редактора и несколько журналистов, которые задавали общий тон.

– За провокационную журналистику с позицией! – поднял тост молодой журналист, который испытывал невероятное удовольствие от присутствия в нашем обществе. В последний месяц у него был творческий подъем, его много хвалили, но он не подхватил звездную болезнь, как это часто случалось с телевизионщиками после первого года работы.

Вождение в пьяном виде я решил отложить на потом (вспомнилось, как полгода назад, напившись текилы, я пробил бак) и оставил машину под баром. Идти было недалеко, к тому же с частью шумной компании мне было по дороге. Я болтал, смотрел по сторонам и старался вжать голову в воротник – уже было зябко, а выпил я немного. Попрощавшись с коллегами, я медленно пошел домой. Я знал, почему не тороплюсь. Вчера мы опять поссорились с рыжей, и сейчас меня ждал очередной дурацкий разговор, ужин в одиночестве и, возможно, секс. Да, кровать была у нас безъядерной зоной – в ней мы не вели никаких серьезных разговоров, не затевали ссор, только спали и занимались любовью. Поэтому даже когда мы не разговаривали, стоило залезть под одеяло, как все обиды забывались, по крайней мере, до утра, хотя такое положение вещей в последнее время меня начало даже пугать – нельзя же в концов только заниматься сексом, даже если он очень хорош! Но все же мне постепенно становилось с ней скучно, и я уже не раз задумывался об этом. Я уже не раз задумывался об этом и приходил к тому, что у рыжей не было никаких устремлений – она не хотела заниматься спортом, не хотела учиться, не интересовалась иностранными языками, ей хватало любви и поликлиники. Конечно, она поддерживала мои увлечения и начинания, но без особой инициативы. Мне становилось скучно с ней, и очарование уходило. Я подумал, что через десять лет мы можем стать одной из тех пар, которые я часто вижу в сюжетах о сложных бытовых условиях и дремучей бесперспективности. Я понимал, что все зависит от моих усилий, но понимал также и то, что энергия, которой она заряжает меня, питает эти усилия, а энергии уже не было. Скорее всего, и я чем-то ее не устраивал, а все разговоры на эту тему заканчивались ссорами.

С такими мыслями я поднимался по ступеням старой мраморной лестницы. Мы несколько месяцев искали жилье в этом районе и, как только я начал получать зарплату на телеканале, смогли снять двухкомнатную квартиру недалеко от предыдущей, на улице с булыжником. Я открыл своим ключом, вошел в коридор и начал снимать обувь. Она вышла из комнаты босиком, в трусиках и моей рубашке, которая была ей велика.

– Привет…

– Привет, как медицинские успехи?

– Нормально. А ты опять пил? – И откуда она взяла эту манеру? Словно прожила двадцать лет с мужем-алкоголиком.

– Да, посидели немного после работы, обсуждали разное…

Она сложила руки на груди и оперлась спиной о стену. Она не старалась показаться обиженной, она действительно расстроилась. И губы надувала не специально.

– Ну что ты, у нас работа такая, мы живем ею, пойми… Это не отработать до шести и никаких мыслей после! – сказал я и понял, что лучше бы конец фразы был другим.

– А думаешь, я иначе? Думаешь, я просто выписала таблетки и пошла домой?

Я понимал, что разговор принял ненужный оборот, но уже не мог остановиться.

– Ну, если б ты так сильно горела своей работой, ты старалась бы как-то пойти учиться дальше, получить новую категорию, стать хорошим врачом. – Я постарался сказать это размеренно и спокойно.

– А почему ты думаешь, что все должны быть как ты, честолюбивые карьеристы, а?

– Почему ты меня так называешь? Это нормально для мужчины – стараться расти и развиваться…

– Ненормально, когда интересует только работа, только твои дурацкие войнушки и манипуляции людьми! Это все грязно и отвратительно! – Она прокричала это и решительно ушла в комнату. Я пошел на кухню, разогрел какой-то еды и поел в тишине и темноте, потом долго стоял под горячими струями воды. Дверь в комнату была закрыта, и я пошел спать в другую. Несмотря на затянувшуюся ссору, я не думал, что это слишком серьезно, точнее, просто мало об этом думал. Мои мысли занимала персона бородатого вожака, который все чаще выводил на улицу митинги в поддержку действующего совета и его политики. Идеи наци становились все популярнее среди студентов, и я впервые понял, что меня это беспокоит уже не только как «информационного бойца». Конечно, политика по большей части – расчет и бизнес, и те, кто насаждает идеологию, чаще сами ее вовсе не придерживаются, они лишь используют людей. Но к чему были готовы эти люди? После моего первого сюжета-расследования о случае в баре мы с бородатым знали друг о друге многое. Личной неприязни не было, но мы были по разные стороны баррикад, и нам предстояло еще не одно столкновение. Мои размышления прервала полоска света. На пороге стояла рыжая.

– Если мы разойдемся и я до тридцати не выйду замуж, ты мне сделаешь ребенка?

Я опешил от такого заявления. Я приподнялся на кровати и сказал:

– Ну что ты говоришь такое…

– Я спрашиваю: да или нет, – жестко сказала она.

Чтобы успокоить ее, я должен был что-нибудь ласково сказать, а может, подойти, обнять, пусть даже силой, но не стал.

– Сделаю…

– Хорошо! – Я увидел, как ее стройный силуэт развернулся на месте, дверь стукнула о косяк, и я услышал ее удаляющиеся шажочки.

Такой поворот событий был неожиданным и показался мне хорошо обдуманным – это не было похоже на спонтанную реакцию или истерику; вероятно, все было куда серьезней, чем мне казалось – и глубина чувств, и пропасть, что нас разделила.

Кабинет лидера напоминал восточный базар. Предвиделся визит того самого политика-оппонента из столицы, главы республиканской националистической партии – от телевизионной агитации он уже перешел к поездкам по стране. Все наперебой высказывали идеи «теплого» приема. Самой безобидной была комбинация с краской, презервативами и какими-то вонючками, самой жесткой – невзрачный автомобиль без номерных знаков, подрезающий его кортеж на оживленной трассе. Точкой в обсуждении стало мнение главного советника: он считал, что лидер должен лично явиться на выступление оппонента и завязать драку. Мы рассчитывали на реакцию сторонников, настроенных весьма решительно (а согласно социологическим исследованиям, их было достаточно для нужного процента на выборах), поэтому такая выходка гарантировала нам симпатии потенциальных избирателей. Лидер колебался и предложил пока отложить решение. Тогда, улучив момент, я рассказал об истории с захватом помещения этнической группировкой, предполагаемом собственнике сети автомоек и схеме лоббирования этих интересов в совете города. Его не смутили знакомые фамилии, он махнул рукой куда-то в сторону:

– Делайте…

Я оставил гомонящий кабинет за спиной и, проходя мимо секретарей, заговорщицки подмигнул, без особой на то причины.

– О, постой, – сказала девушка, – тебе опять звонили эти оккупированные автомойкой, и еще вот возьми обращение.

– А нельзя передать это помощникам в штаб? – глядя на новое обращение, спросил я.

– Нет, он, – девушка понизила голос и махнула головой в сторону кабинета лидера, – сказал тебе дать.

– Понял. – И я поплелся в свой кабинет. В общем-то, я мог перекинуть эти вопросы на кого-то другого, но мне хотелось увязнуть в каких-то хлопотах, чтоб стереть из памяти сцены в ночном клубе.

Я завалился в кресло и встряхнул новую бумагу. Смысл обращения заключался в том, что какая-то фирма начала якобы реконструкцию (на самом же деле просто расширялась с захватом территории) магазина, причинив массу неудобств жильцам дома.

Конкретней – «препятствует доступу в жилые помещения через парадный ход <…> построена стена в непосредственной близости от окон, что мешает доступу солнечного света в жилые помещения». Ситуация была сложна: я знал, что хозяева – приятели лидера, поэтому вряд ли наши действия будут жесткими и решительными, и, возможно, лучшим выходом было бы «не заметить» эту историю. С другой стороны, люди обратились во все СМИ, в том числе недружественные нам. Журналисты легко смогут перевернуть ситуацию и приплести к ней лидера, а в этом районе нам нужны тишь да гладь. «Надо посоветоваться с ним, а пока я здесь, закажу что-то в доставке», – успел подумать я, когда зазвонил внутренний телефон.

– Да? – поднял я трубку.

– Срочно, срочно поезжай в этот строящийся магазин, там уже что-то происходит! Они звонят каждую минуту!

– Можешь переключить меня на шефа? – сказал я и услышал музыку перенаправления вызова. Но в трубке вновь раздался голос секретаря:

– Он сказал, чтоб ты меньше болтал и больше делал, езжай скорее, – очень нейтрально сказала секретарь.

– Ясно. – Я положил трубку, взял сумку, пиджак и через приемную вышел на улицу. Солнце припекало. «На пляже сейчас просто сказочно», – подумал я, но, если бы у меня оставались силы, туда я смог бы успеть только к ночи. Я открыл машину, бросил вещи на пассажирское сиденье и уселся очень прямо, выдерживая осанку. Как только я завел двигатель, завибрировал мобильный. Я поворачивал одной рукой руль, вывернув голову назад, другой рукой пробирался в сумку. Я выровнял машину и поехал в центр, поглядывая одновременно на дорогу и на экран – незнакомый номер.

– Да! – резко и отрывисто гаркнул я.

– Добрый день, – нежно произнес красивый женский голос.

– Здравствуйте. – Я подчинился ее темпу речи, несмотря на то, что мне приходилось резко крутить руль и вилять меж машин.

– Я представляю издание… – и голос назвал информационное агентство, регулярно пишущее самые разные гадости о нашем лидере. Принадлежало оно местному политику-наци.

Я перебил ее:

– Девушка, у вас, конечно, прекрасный голос, но вы же понимаете, что я не дам вам комментариев?

– А я вас уговорю, – очень спокойно и серьезно сказала она, а я почему-то вспомнил свою пустую и одинокую квартиру и что женщина мне нужна ну как минимум для здоровья – по крайней мере, так сказал врач, когда из-за нервов на работе меня подвело сердце. С рыжей у меня давно уже ничего не было, я старался избегать ее, тем более после встречи в ночном клубе. Чтоб заглушить эмоции, я попытался завязать романтическое знакомство с управляющей магазином медицинской техники – это была молодая женщина, некогда получившая степень мастера спорта по легкой атлетике, с ней я познакомился, когда заказывал очередную партию помощи дому инвалидов. Она была тонкой и стройной, а выходя из-за прилавка в зал, тянула носок. Казалось, сейчас она достанет яркую ленту и начнет рисовать в воздухе замысловатые фигуры. Мы сразу прониклись взаимной симпатией – разговор по делу занял две минуты, а следующие сорок мы просто проболтали, выпив несколько чашек кофе. Зрелый ум и красивое тело привлекали меня, но я так и не нашел времени с ней встретиться. Она, похоже, обиделась, и мы перестали общаться. Я пытался объяснить, что у меня сейчас сложный период, но какое ей дело до чужих проблем. Загорелся зеленый, сзади начали сигналить, я рванул с места. «А вот журналистка поймет сложные графики», – усмехнулся я про себя.

– А как вы меня уговорите?

– Ну, я очень вежливо попрошу вас перейти к делу, – с напускной строгостью сказал голос.

– К какому именно? – Я вновь саботировал ее желание выполнить профессиональный долг, и, хотя эта игра увлекала меня, я сдался: – Ну хорошо, говорите!

– Спасибо, – очень сухо и победно сказала она. – Меня интересует вопрос: какое отношение ваш босс имеет к захвату территории для расширения магазина? – И я услышал адрес, который был пунктом моего назначения.

– Знаете, я как раз туда еду. Может, там и пообщаемся? И я увижу обладательницу столь прекрасного голоса.

– А зачем вы туда едете? Вы знаете, что сейчас там происходит? – Она проигнорировала мои попытки назначить встречу.

– Да, звонили люди, что-то срочное, видимо, сейчас они трезвонят всюду. В общем-то, поэтому я туда и еду.

– Сейчас на место вызвана частная охрана, которая выгоняет людей из помещений. У меня есть информация, что это делаете вы.

– И кто вам это так сказал? Ваш собственник? – без агрессии, скорее лукаво спросил я.

– Я не открываю свои источники, это непрофессионально.

– Если хотите, наберите меня через час, я разберусь, что там, и расскажу вам, так сказать, в неофициальном порядке.

– Хорошо. – И она сразу положила трубку.

Приятное предчувствие наполнило меня, а ее голос завладел моими мыслями. Это было то, что мне сейчас нужно, – влюбиться, хоть немного, и отвлечься от глупых мыслей и суеты.

Подъехав к названному адресу, еще издалека я заметил группу людей, толпившихся перед входом в здание. Двери были заколочены, напротив входа стояли люди в бронежилетах, черной форме без шевронов, эмблем и других опознавательных знаков. Движение на улице было оживленным, я неаккуратно поставил машину и поспешил к толпе.

– У нас есть решение суда! – кричала одна из женщин. Я сразу решил, что это организатор всего «народного» действа. Выглядела она типично для своей роли: немного старше пятидесяти, полная, невысокая, белые, небрежно крашеные волосы и гнев в голосе.

– Добрый день, что у вас происходит? – официальным тоном спросил я. Я не стал представляться, но женщина, взглянув на меня, сразу радостно заголосила:

– Ой, здравствуйте, это же вы, наш хороший, я вас по телевизору вижу! Это помощник хорошего человека! – рекомендовала она меня. Теперь мне предстояло выдержать натиск всей публики, поскольку ее слова мгновенно убедили соседей в том, что я действительно хороший человек. Поднялся гомон, люди наперебой старались рассказать, как несправедливо с ними обошлись.

– Постойте, постойте, давайте кто-то один! – Я старался остановить поток сознания.

– Вот бумага, это решение суда, – женщина повернулась к охранникам, которые внимательно наблюдали за ходом дела, – и в ней черным по белому сказано, – этот прекрасный оборот не укрылся от моего внимания, я решил использовать его в дальнейшем, – что мы имеем право на беспрепятственный проход в жилое здание через парадный подъезд. А эти уроды, – она широким жестом благословила охранников, – не пускают нас. Забили все досками и перестраивают как вход в магазин. А сразу за дверью живут старики, еле ходят. Им теперь через второй этаж ходить? А там лестница на улицу какая, видели? Винтовая, металлическая, зимой там и молодой-здоровый боится ходить! Вот такие у нас дела. Что будем делать?

Я понимал, что, приехав сюда, должен тут же что-то решить, и это вопрос репутации шефа, а в первую очередь – моей. Если я обращусь к хозяевам магазина – они быстро договорятся с лидером, мы дискредитируем себя, а меня будут вспоминать недобрым словом. «Чужие» журналисты скажут, что мы заодно, а жители дома с радостью наговорят гадостей обо мне в своих интервью. Отложить решение на потом – тоже не дело, ведь неясно, как все повернется. И даже показывать этот материал на нашем канале нельзя – лидеру тотчас же позвонят владельцы магазина с просьбой убрать сюжет из эфира.

Решить необходимо сейчас же, и по возможности без лишнего шума.

– Смотрите, их всего двое там, у вас на руках – бумага. Вызывайте полицию и «ломайте» этих двоих. Все будет законно.

– Да как же, вызывали, – всплеснув руками, сказала она, – вызывали, да не едут они. А этих тронь – вагон приедет, было уже такое. Это все, что вы можете предложить? – грустно спросила она.

У меня созрело решение, и я предложил отойти немного в сторону, чтоб охранники нас не слышали. Стайка людей стремительно передвинулась на новое место.

– Я могу вам предложить. Только это потребует от вас усилий, мы не можем заменить собой полицию. Вы готовы к борьбе? – проникновенно спросил я.

– А что надо делать? – покладисто спросил невысокий крепкий мужик.

– А делать надо следующее – ломать тех двоих, заходить куда надо, хотите – ставить свой замок. А я обеспечу вам присутствие полиции и телевидения, затем информационный резонанс. Идет? Думайте.

После недолго самоопределения публика решила драться.

Я взял тайм-аут для нескольких звонков. Первый – начальнику участкового отдела.

– Здравия желаю, товарищ майор! – бодро начал я.

– Здоров, говори быстро, – сказал приглушенно хриплый голос, видимо отвлекшись от совещания. Я быстро описал ситуацию, назвал адрес.

– И понимаете, как нехорошо выходит – здесь уже куча камер, газетчики едут, будет даже центральный канал, а ваши все не едут и не едут, потом скажут, что вы договорились. А сейчас здесь будет ой-ой-ой – все свалите на хулиганское поведение людей.

– Ой… – вздохнул он, – эти мне вот уже где. – Скорее всего, на этих словах он ударил себя ребром ладони по горлу. – Сейчас приедет наряд.

– Благодарю, не отвлекаю!

Расчет оказался верным – опасаясь, что ситуация станет медийной, он решил нарушить договоренность с собственником магазина, а в том, что такая договоренность была, я не сомневался ни секунды. Телефон задергался у меня в руке – это была управляющая магазина медтехники.

– Привет, пропажа, – ласково сказала она.

– Привет. – Я в очередной раз поразился ее умению позвонить совсем не вовремя и старательно сохранял спокойный тон.

– Я тут подумала… Видела тебя на днях по телеку. Наверное, ты действительно зашиваешься со своей работой, и я напрасно решила, что это все отговорки. Хочешь – оставь мне ключи от дома, я приготовлю что-то, хоть поешь нормально.

В динамике запищала вторая линия. Я отнял телефон от уха – звонило мое томительно-сладкое предчувствие с обволакивающим голосом.

– Сейчас, я переключусь, подожди, – не дослушав собеседницу, прокричал я и переключил вызов на журналистку.

– Вы уже на месте? – понизив голос на слове «место», спросила она.

– Да, слушай, тут у людей забрали подъезд, частная охрана, ну, по сути бандиты, их не пускают. Там даже старики есть с инвалидными колясками. Я договорился, полицаи приедут, но нужен скандал. В наших СМИ я его не подниму, ты мне поможешь.

Мне было интересно, чему она больше удивилась – неожиданному переходу на «ты» или моей уверенности в том, что она поможет.

– Хорошо, но я не смогу сейчас приехать, только если ты потом…

– Да, я тебе дам фотографии и контакты людей, чтоб ты сама с ними поговорила! – перебил я ее. – Все, давай, буду звонить дальше, надо вызвать съемочную группу, чтоб все боялись!

– Хорошо, жду информации, – сказала она профессиональным тоном.

– Пока, до свидания!

– До свидания! – как-то теплее сказала она.

Я посмотрел на телефон – повелительница медтехники не стала дожидаться, пока я наговорюсь, и скинула вызов. Тем лучше – надо скорее звонить телевизионщикам. Я позвонил координатору, вызвал дежурную группу – здесь заминок не было, и вернулся к «новобранцам».

– Выбирайте: «каре» или «свиньей» пойдете? В общем, полиция обещала не принимать какую-либо из сторон и обеспечить охрану общественного порядка. Журналисты гарантируют фиксацию событий, но по большей части они будут пугалом для любых персонажей в форме – как для этих, – я показал на пацанов в «брониках», – так и для тех, кто еще не приехал.

– Да сейчас мы их быстро… – не дожидаясь сбора всех участников спектакля, пробормотал коренастый, повернулся к охранникам, и все пошли за ним…

Когда приехали журналисты и полиция, первым уже нечего было снимать, вторым – обеспечивать. Парней в форме снесло людским потоком, и они быстро куда-то ретировались без лишнего шума – скорее всего, это было следствием серии звонков друг другу незнакомых мне людей и одного знакомого майора. Парадный подъезд был вновь свободен, люди торжественно проходили через него в здание и обратно, словно проверяя, в самом ли деле это возможно. Я попросил журналистов нашего канала снимать все, что происходит, и бойкая девушка сразу принялась записывать интервью, подсовывая жителям микрофон со значком канала. Все с уважением смотрели на этот символ освобождения. Я пожалел ее, подошел и тихонько шепнул на ухо:

– Это в эфир не пойдет, не напрягайся, мне нужна картинка – основные планы.

Она кивнула и сразу принялась объяснять что-то оператору. Тот подхватил камеру и отбежал в сторонку – брать общие планы. Я задумался: а почему я сразу так доверился той журналистке? В конце концов, получив информацию, она может использовать ее против меня, ведь если она вела запись разговора, то запросто может спровоцировать очень неприятную ситуацию. Я машинально водил глазами за всеми героями сцены, и меня будто озарило: дело было в принципиальности ее тона. Когда она сказала, что не выдает своих источников, я сразу проникся к ней доверием, ведь она – «журналист с принципами», она в самом деле хочет помочь этим людям. Вряд ли она бездушный информационный киллер, а ее работа в этом издании, скорее всего, объясняется какой-то личной позицией – по крайней мере, так мне хотелось думать. От размышлений меня оторвал черный микроавтобус, лихо подкативший к зданию. Из него бодро десантировалось человек пятнадцать в масках, черной форме и защитных накладках. От группы приехавших отделились несколько человек.

– Заходите в здание и закрывайте дверь! – крикнул я предводительнице. Вновь прибывшие не спешили приступать к действиям, поэтому люди успели спрятаться за дверью. Журналисты снимали, бойцы недовольно косились на камеру. Проходя мимо нас, один проронил:

– Выключите камеру!

Журналистка принялась было спорить, но я успокоил ее и предложил вообще не обращать внимания.

Несколько человек из группы приехавших подошли к полиции. Я рванулся к двери и постучал:

– Дайте решение суда. Нет, не открывайте, просуньте под дверь!

По мраморной ступеньке выскользнула казенная бумажка. Я подхватил ее и направился в сторону переговорщиков. Подойдя к толстому капитану, я всунул ему в руки бумагу.

– Вот решение суда, читайте, – и, не дожидаясь ответа, пошел обратно.

Они говорили еще минуты две, кому-то звонили, капитан размахивал руками и громко что-то доказывал. Тройка бойцов развернулась и пошла обратно к микроавтобусу.

– Приезжайте еще! – радушно попрощался я. Они зыркнули искоса, погрузились в транспорт и быстро отъехали. Я повернулся к журналистке.

– Все, езжайте, сделай мне красивых скриншотов с основными моментами и кидай на почту. Да?

Она мотнула головой, дала команду оператору, и группа уехала в студию. Теперь для закрепления эффекта нужно было распространить материалы: дождаться, когда я получу фотографии, отправить их товарищу-газетчику, еще одному из информагентства и своей новой знакомой. Этого будет вполне достаточно, другие СМИ подхватят волну, хотя кто-то обязательно опубликует откровенное вранье. Я посмотрел на часы – можно было переходить к следующему пункту программы – автомойке. Я перебежал дорогу, сел в машину и закрыл центральный замок. На чьей-то визитке секретари записали номер пострадавших, я не успел переписать его в ежедневник, поэтому рылся в сумке. Несмотря на то, что они не раз звонили, я не утруждал себя записью подобных номеров – иначе моя книжка была бы заполнена контактами в духе «прорв. трубы. уже истерят», «отобрали жилье», «просит д. на операц. доч.» и т. д. Кому-то мое пренебрежение в некоторых вопросах казалось циничным, однако приходилось абстрагироваться от чужих проблем, иначе можно сойти с ума. Наконец я отыскал визитку и набрал номер. Трубку долго не брали, потом все же сняли, и я услышал множество голосов – группа людей оживленно переговаривалась на фоне далеких криков.

– Алло, вы едете к нам? – с волнением спросил мужской голос.

– Да, уже выехал. Что у вас за крики?

– Тут долго рассказывать, вы не подъезжайте прямо к дому, – и он назвал место в квартале от автомойки.

Я достал из бардачка кобуру с пистолетом и приладил за поясом сзади. Теперь со стороны могло показаться, что я стараюсь сидеть за рулем очень прямо, словно на уроке. К счастью, пользоваться оружием мне еще не приходилось, только один раз попугал на улице пьяных идиотов, тем не менее я тренировался быстро готовить его к выстрелу – к тому времени с десяток моих коллег успели побывать в крайне неприятных ситуациях.

В это время город был в пробках, не спасали даже укромные улочки – заторов на них было еще больше. Солнце припекало, и я с завистью смотрел на промчавшегося мотоциклиста. В детстве я ездил на мопеде – почему бы не попробовать мотоцикл? Наконец я приехал к названному месту. Во всем квартале не было ни души, дома стояли близко друг другу, и я слышал гул, знакомый мне по телефонному разговору. Мне очень хотелось увидеть, что там происходит, но я скромно ждал. Спустя пять минут я набрал тот же номер, трубку взяла женщина и без всяких приветствий быстро проговорила:

– Это его жена, минут пять как вышел к вам, – и звонок оборвался.

Я присел на машину и начал смотреть по сторонам, поглаживая щетину на затылке. Позвонила помощница:

– Новое интервью только что записали, сказали, завтра отправят на проверку, но с телевидением мы не успеваем. Что делать?

Краем глаза я уловил движение и повернул голову. Ко мне бежал мужчина лет сорока, в руках у него был белый конверт.

– Вот, держите, здесь все записано! – Он с разбегу протянул диск, ударив меня по руке. – Все, я бегу обратно, а вы в машину сразу и уезжайте, они за мной бежали! – Он понесся дальше. Я огляделся, никого не увидел, но поспешил сесть в авто. Двигатель завелся, я посмотрел в зеркало, проверяя дорогу, и заметил два силуэта, приближающихся ко мне. Один из них был мой знакомый: бородатый. Запищал телефон. Я не торопился трогаться, они пробежали мимо, а бородатый бросил быстрый взгляд в салон.

– Да, – сказал я в трубку.

– Фотографии у тебя на почте, – ответственно сказала журналистка. Я смотрел на дорогу и собирался тронуться, как только они окажутся за углом, но бородатый неожиданно схватил напарника выше локтя и обернулся. Сотрудница продолжала что-то говорить, но я понял, что мне пора. На узкой улице было не развернуться, поэтому я резко рванул вперед, чтоб у них не появилось идеи броситься под машину. Они припустили за мной. Я поднес телефон к уху.

– …а вот на второй, там четко вообще видно, что…

– Я все понял, спасибо большое!

Пока улица была чистой, я уверенно отрывался, проехал и на красный. Но как только я достиг оживленного движения, пришлось ехать медленнее. Я бросил взгляд в зеркало: мои преследователи были менее чем в двух кварталах, они неслись между машинами, поглядывая по сторонам. Зазвонил телефон. Медтехника. Я поднял трубку.

– Ну, что делаешь? – ласково начала она. – Даже не договорил со мной, да? – Наверное, в этот момент она сделала обиженное лицо, может, даже надула губки.

– Я … еду! – Я агрессивно перестраивался в левый ряд, чтоб уйти на примыкающую улицу. Двое приближались, я видел, как они заглядывали в машины.

– Ну это, конечно, тоже дело – ехать, – она рассмеялась, – давай так: сделаем вид, что прошлого разговора просто не было. Скажи, где встретимся, оставь ключи, я буду ждать тебя хоть всю ночь.

Меня, разумеется, восхищало и грело ее терпение, но куда больше внимания я уделял машине впереди, которая никак не могла проехать перекресток, а я из-за нее не мог уйти на боковую улицу.

– Да езжай давай! – Я нажал на сигнал, потому что ей было куда подвинуться.

– Ну-ну, а я и не думала, что ты такой нервный и ругаешься за рулем! – пожурила она меня. На второй линии запищал офисный номер – видимо, помощница все же хотела выяснить, что делать с телеинтервью.

– Секунду, я вернусь! – я переключился. – Да!

– Слушай, тут приехал канал, из столицы, помнишь, договаривались, а лидер передумал. Что мне им сказать?

– Что хочешь, то и скажи. – Машина впереди проехала перекресток, и я юркнул налево. Теперь они увидели машину и направились сразу ко мне.

– Хорошо, мне нужно было услышать это от тебя. И по расселению гостей конференции…

– Давай о конференции потом! – Я прижал как мог машину к обочине, схватил сумку, швырнул в нее диск и переключился на медтехнику.

– Алло! – уже на бегу выдохнул я.

– Что у тебя там происходит, что ты делаешь? – уже без иронии спросила она.

– Бегу! – проорал я в трубку и обернулся: они порядком устали, и у меня была отличная фора. Я нажал что было сил, увидел знакомый проходной двор и метнулся в него.

– Я перезвоню, – от диафрагмы прорычал я в трубку и кинул телефон в сумку.

Двор выходил на пешеходную улицу, и в ближайшем квартале было заведение моего приятеля – там всегда собирались знакомые и, что меня в этот момент интересовало больше всего, был черный ход. Здесь, во-первых, можно нормально подраться, во-вторых, черный ход выводил во внутренний двор, из которого можно было выйти на три разные улицы.

Я сбежал по лесенке вниз, в кафе, и, стараясь сбавить темп, проскочил во второй зал, где был единственный свободный стол с табличкой «забронировано». Стоя у стола, я часто дышал, откуда-то из развешанных по стенам афиш, шляпок и пенсне ко мне вышла высокая официантка с короткими вьющимися волосами и тонкими пальцами. Она очень органично смотрелась в обстановке этого декаданса.

– Привет! Давно тебя не было, – сказала она и чмокнула меня в щеку.

– Привет! Усади меня куда-нибудь.

Она убрала табличку «Резерв» и сказала:

– Вот!

Я плюхнулся на диван, она ушла за меню, а я достал телефон. Среди всех номеров я сразу нашел свою загадку.

– Привет! Бери компьютер, приезжай ко мне. Я дам фото по сегодняшнему и покажу интересную запись. – Я и сам не знал, что на диске, но был уверен, что заинтересую ее.

– Привет, но вообще-то я занята… А какая запись? – Она спрашивала с иронией, словно и сама смеялась над своим любопытством.

– Запись, добытая в результате битвы и погони. – Я рассказал ей все как было. Хотя нет – приукрасил как только мог.

– Как интересно! Буду через полчаса!

Расчет оказался верным – я чувствовал, что куда сильнее женского любопытства ее ведет профессиональный интерес.

Мы договорились, что я встречу ее на улице, и через полчаса я маячил перед входом. Прождав пятнадцать минут, я решил набрать ее.

– Я уже подъезжаю, не жди на улице!

– Да ладно уж, постою, – усмехнулся я.

Спустя десять минут я увидел, как из-за угла вышла девушка. Еще издали я отметил, что сумка с компьютером совсем не подходит к ее вечернему платью. «Не захотела, чтоб увидел машину», – понял я. Она подходила все ближе, а я смотрел на нее, не скрывая восхищения. Это была миниатюрная брюнетка, с рваной короткой стрижкой и бесцветно-голубыми глазами. Красное платье чуть выше колена и высокий каблук делали ее невыносимо яркой. Она была стройна, молода и уверенна в себе.

– Ты потрясающе выглядишь! Я и не думал, что у нас вот так сразу и свидание! – сказал я с улыбкой во все зубы.

– Это не свидание, – стараясь казаться серьезной и безуспешно скрывая улыбку, сказала она, – на вот, прими, – и подошла очень близко, толкнув меня сумкой.

Я поймал компьютер и взял ее под локоток.

– Нам сюда, давай я пойду вперед, здесь ступеньки вниз, можешь положить руку мне на плечо.

Она аккуратно ловила каблуком опору, держась за меня, а я опустил свою ладонь на ее руку, слегка захватив запястье. Она мотнула рукой.

– Не хватай меня так.

– А ты свободолюбивая, – заметил я и опустил руку ей на пальцы.

Я пропустил ее вперед и, пристально разглядывая сзади, заявил:

– Давай у нас все же будет свидание, в таких платьях на деловые встречи не ходят.

Она обернулась, не останавливаясь, словно знала, где наш стол:

– Просто у меня есть определенные планы на вечер!

Я встрепенулся:

– Что же ты не предупредила меня? Я бы оделся совсем иначе!

Она засмеялась и уже серьезно спросила:

– Нам сюда? Показывай.

Я подождал, пока она присядет, подал сумку и присел напротив. Она достала компьютер и, наморщив брови, что-то нажимала.

– А ты специально опоздала, чтобы мне было еще интересней тебя увидеть?

Она улыбалась, не отводя взгляда от монитора. Я положил голову на руки и смотрел в небесного цвета глаза. Она так странно улыбалась: смотрела в компьютер, но улыбка была для меня.

– Все, показывай, что ты там хотел показать. – Она резким движением крутанула компьютер ко мне, и я почувствовал себя игроком в быстрые шахматы.

– Сейчас! – Я поднялся со своего места, обогнул стол и подсел к ней вплотную, ощутимо толкнув бедром.

– Так, это что за фамильярность?

Я проигнорировал ее тон и занялся выуживанием фото из сети.

– Ты меня обманул! – громко сказала она. – Где запись?

– Да, я просто очень хотел тебя увидеть и понял, что только так можно заставить тебя приехать. – Я не отрывал взгляда от экрана и говорил очень серьезно.

– В таком случае мне нужно идти, я понапрасну теряю время. – Она попыталась встать из-за стола, но я не двинулся с места, и это смотрелось немного комично – она не могла распрямиться за столом, а стоять с согнутыми ножками ей было неудобно. Она и в самом деле начала злиться.

– Пожалуйста, дай мне пройти!

– Да есть запись – диск у меня, – не отрываясь от экрана и не поворачивая голову в ее сторону, сказал я, – садись, пожалуйста, я пошутил. – Эти слова прозвучали неожиданно нежно для меня самого.

Она послушалась и присела. Я начал с фотографий.

– Смотри, вот эти приехали на место, когда все закрутилось. – Я в трех словах рассказал ей, что за история произошла с заколоченной дверью. Она сделала нужные пометки в электронной книжке и записала телефонные номера. Я видел, что ее по-настоящему волнует эта несправедливость, и она с некоторым максимализмом, присущим ее возрасту, собирается искать справедливости.

– Слушая тебя, я думала, все будет куда любопытней. – Она широко открыла глаза и покачивала головой. Я смотрел на ее губы и косо выстриженную прядку волос, упавших на бровь.

– Сейчас будет премьера. – Я с неудовольствием отвлекся от девушки и, привстав, потянулся через стол к сумке.

– Давай хоть посмотрим, что там в новостях об этой автомойке. – Она повернула компьютер к себе.

Я искал диск в сумке, когда она удивленно протянула:

– Интересно…

– Что там? – Я плюхнулся на место с диском в руках.

– «Еще одно городское помещение захвачено этнической преступной группой – националисты вышли на протест».

– Интересно, а ну покажи фотки. – Мы склонились над компьютером, и я почувствовал ее запах.

– Знакомые все лица, – хмыкнула она, глядя на бородатого, стоящего среди флагов и лозунгов.

– Конечно, они тебе знакомы. – Я сказал это с необидной издевкой.

– Я думаю, что у тебя не совсем верное представление обо мне. – Она отодвинулась от компьютера и повернулась в мою сторону. Я повторил ее движение.

– Во-первых, когда-то я действительно была активным участником наци-движений, поэтому я знаю очень многих людей оттуда и до сих пор с ними общаюсь. Во-вторых, несмотря на то, что я давно разочаровалась в этой идее, я против того, чтобы твой шеф победил на выборах. И в-третьих, в нашем издании лучшие журналисты. Все понятно?

Я перестал ловить запах ее волос, чтоб ответить что-то вразумительное.

– Давай посмотрим запись. – Ничего лучше я не придумал и вставил диск.

Появились кадры, снятые небольшой ручной камерой. Съемку вели в неосвещенном помещении; что старался показать автор, было непонятно. В кадре попеременно возникали два окна, казавшиеся снопами света в темноте.

– Сделай громче, там говорят! – Она прислонилась ухом к клавиатуре, я поднял уровень. «Они уже подошли к забору, – говорил один женский голос, – стоят». – «И что он туда пошел? Сидел бы дома», – отвечал второй, постарше. Камера приблизилась к одному из окон, от перепада освещенности диафрагму дернуло, сноп света погас, и метрах в семи от окна мы увидели забор, через который перепрыгивал крепкий мужчина. Еще пятеро-шестеро уже стояли внутри; видимо, только что они так же преодолевали препятствие. Внизу кадра возникло движение, показалась спина мужчины.

– Это тот, который дал мне диск! – узнал я человека.

Он приближался к группе незваных посетителей и что-то им говорил, жестикулируя. Один из гостей достал молоток, и вся группа двинулась ему навстречу. «Что он достал? Что он достал…» – запричитал первый женский голос. Наш герой остановился, продолжая говорить. Его не стали слушать, было видно, его ударили, он упал, ему добавили. Тот, что держал молоток, взял пострадавшего широченной ладонью и отволок в сторону. Женский голос сорвался на крик, камера ушла куда-то вниз, вверх, появились щелчки. Второй голос сказал резко: «Снимай, снимай их!», потом, видимо, камера перешла в другие руки, сфокусировала кадр, и во весь экран показалось лицо с бородой, которое я ни с кем не спутаю.

– Моя ты рыба дорогая, – вырвалось у меня, – опять твой лучший друг! – засмеялся я.

– Знаешь его? – несколько недовольно уточнила она.

– А то.

Бородатый деловито инспектировал территорию, что-то говорил остальным, похоже отдавая распоряжения, те ходили вокруг небольшого флигеля, видимо фасадной стороной служившего частью забора. Дальше запись прерывалась.

– Видимо, это и есть помещение новой автомойки, – заключила она.

– Но зачем так, почему им просто не провести решение о передаче через сессию совета? – Я недоумевал, для чего так подставляться главному лидеру движения, которое все связывали с городской властью.

– Наверное, это его личное дельце. – Ее догадка была очевидна, я же воспринимал бородатого не так прагматично, поэтому такая версия мне в голову не пришла. – А потом он выводит на пикет своих наци, и сам же, как общественник, контролирует ход расследования и рассказывает сказки об этнических группах.

– Хорошая схема, – подтвердил я.

– Да, он может! – кокетливо подчеркнула девушка.

– Скопируй запись к себе, у меня только этот диск и все.

Она отправила файл в подходящую папку, сложила ладошки на коленях, сжала губы и растянула щеки в улыбке:

– Так что будем делать?

– С этой дверью я тебя попрошу просто сделать новость, товарищ из газеты поддержит, а дальше само пойдет. Это будет какой-то гарантией, что полиция не переменит позицию. Насчет захватов – попробую узнать в совете города, на кого официально оформляются помещения, вряд ли на бородатого… Это что-то даст для официальных разбирательств.

– Хорошо. Мне кажется, мы продуктивно поработали, мое время подходит к концу, – заявила она, выключая компьютер.

– Я уверен, что нам стоит продолжить столь тесное сотрудничество. – Я подтолкнул ее бедром.

– Мы оценим промежуточные результаты и рассмотрим такую возможность, – говоря это, она смотрела куда-то в пол, а закончив фразу, подняла взгляд на меня. Прозрачно-голубые глаза смотрели из-под ровных бровей и небрежно брошенной, хулиганской челки.

– У тебя очень красивые глаза, – сказал я.

– Знаешь, сколько раз в день мне это говорят? – Она будто расстроилась от этого комплимента. – Не провожай меня!

– Рад познакомиться, – серьезно сказал я.

– Взаимно! – Она рассмеялась и вышла из зала.

Я постоял секунду и сел, вполне осознанно наслаждаясь тем, как она меня обворожила. Не хотелось думать о чем-то кроме нее, но нужно было решить, что делать с записью и вообще этой информацией. Сейчас все зависело только от меня – никакая другая организация за это дело не возьмется, да и в нашей, кроме меня, никто из-за такого головы ломать не станет. Конечно, у меня был и личный мотив – рыжая. «Рыжая», – подумал я и улыбнулся, вспомнив о журналистке. «Не знаю, что не так в моем комплименте, но у тебя действительно потрясающие глаза, не видел таких, я просто сражен. А я, я хоть немного тебе понравился?» – Такое сообщение получила она через десять секунд после выхода из бара. «Да, в последнее время мне нравятся лысеющие мужчины». – За грубоватой иронией скрывалось то, что я хотел услышать. «Похоже, мой личный мотив уже не так личен», – с каким-то злорадством подумал я, но в любом случае мне совсем не хотелось, чтоб рыжая путалась с этим бородатым. Или, по крайней мере, я бы постарался объяснить, что он за птица, а уж решать ей: после телефонного разговора в ночном клубе мы снова созвонились и договорились встретиться, чтобы научиться разговаривать спокойно, если опять встретимся так же внезапно. Но сейчас я думал о получении официального ответа по захваченным помещениям – такую бумагу я мог бы использовать в публикациях, поэтому завтра я решил написать запрос в совет города и перед этим следовало все получше разузнать.

Мой одноклассник четыре года служил опером, потом участковым в этом районе, и, пока я редко передвигался на машине, я часто встречал его на улице. Каждый раз на нем была новая отметина – синяк ли под глазом, порез на щеке, перебитый нос. Как-то он пропал на полгода, я позвонил – оказалось, был ранен. Пока лечился, его сократили, затем приняли на какую-то пустяковую должность, поскольку бегать, драться и стрелять уже не получалось. Теперь он мог только пить и часто занимал на это деньги. Несколько месяцев назад одолжил и у меня, потому я опасался, что если он не располагает наличностью, то трубку не возьмет. Видимо, деньги у него водились.

– Да, я помню, есть должок, здоров, – неверным тоном пробормотал одноклассник.

– Привет, я не к тому. Слушай, тут была история сейчас, захватили помещение…

– Под автомойку. – Несмотря на запои, он всегда был в курсе событий. – Записаны помещения на одного дятла из совета, но это подставное лицо. Кому реально все принадлежит, сказать сложно. Ну это нормально, а есть вот странный момент… Всех, кто совался туда, «обламывали» прямым звонком из столицы. Так я к чему: бизнес-то – мелочь, а стоит за ним кто-то очень большой…

– Я-а-а-асно, – протянул я и понял, что ничего не ясно.

– Ничего не ясно! Говорят, что на самом деле это склады… Автомойки – просто какое-то прикрытие.

– Склады под что?

– Ну что хранят всякие там революционеры?

– Ну ясно что – бутылки с зажигательной смесью! – с наигранной радостью воскликнул я.

– Точно! Ну, ты звони, если что. – Похоже, он обрадовался, что сейчас не придется возвращать деньги.

– Давай. – Я положил трубку.

Это был след, но не разгадка – в любом случае мне нужна была официальная информация по этим автомойкам. Завтра я обращусь в совет, а пока нужно было забрать брошенную машину и хорошенько отдохнуть после полубезумного дня.

Обратная дорога от кафе до машины заняла теперь куда больше времени. Я обдумывал завтрашний день: от кого лучше оформить запрос, чтоб скорее получить ответ. На депутатский запрос отвечают куда быстрее, чем на журналистский – о подготовке к визиту оппонентов, о не вовремя назначенной конференции с участием гостей из Федерации. Я настороженно поглядывал по сторонам, хотя и не думал, что кто-то следит за мной или за машиной. Не дойдя до автомобиля десяти метров, я открыл его брелком, стремительно распахнул дверь, сел за руль и сразу закрыл центральный замок. Краем глаза я контролировал пространство за спиной, но на заднем сиденье никого не было – это я проверил еще перед тем, как сесть в машину. Я не слишком стеснялся своей осторожности, лучше быть целым и невредимым параноиком, чем жизнерадостным инвалидом.

На кухне телеканала был большой сбор: отмечали день рождения одного из сотрудников. Потом вся компания собиралась в ночной клуб: теперь охрана студии была усилена новым начальником безопасности и его людьми, которые ввели свои порядки: например, запрещали оставаться поздним вечером. Это было совсем непривычно творческому коллективу, да и мне самому: почти три года до того, как я стал пресс-секретарем собственника телекомпании, я регулярно участвовал в подобных попойках. А еще новые охранники не рекомендовали до окончания выборов выпивать в сомнительных заведениях и шататься по ночным улицам.

Меня же завтра ожидал ранний подъем, поэтому я решил отдохнуть. Машина прогрелась, я тронулся, проехал пять кварталов и припарковал ее через дорогу от металлических ворот своего дома. Я огляделся, взял сумку и вышел из машины. Привычно расставив пальцы, открыл кодовый замок. Дверь лязгнула за спиной, освещенная подворотня привела в темный двор. Внимание было напряжено, и я совсем не удивился, когда рассмотрел в темноте двоих людей. Один стоял ко мне лицом, второй, стоя боком, смотрел вполоборота. Они стояли рядом с пристройкой внутри двора, мне пришлось бы пройти совсем рядом с ними. Я почувствовал их интерес и достал пистолет. Не сбавляя скорости, я упер ствол и мушку в левую ладонь и резко рванул на себя. Возможно, в этот момент они еще не понимали, что у меня в руках, но лязг затвора не оставил никаких сомнений. Двойка слегка подалась назад, а я навскидку прицелился куда-то в булыжник под их ногами. Когда я почти вышел на одну линию с ними, я два раза нажал на курок. В тишине ночного колодца-двора выстрелы прозвучали очень громко, гильзы застучали пустым по камню, а двое незнакомцев в несколько прыжков оказались у другой стены двора. Уже заскакивая в парадный, я обернулся – они выбегали через ворота на улицу. Я быстро влетел по лестнице на второй этаж, по дороге нащупав ключи. Когда я отпер первый замок, открылась дальняя соседская дверь. Я не оборачивался.

– Это вы стреляли? – спросил немолодой мужской голос.

– Нет, не стрелял, – открывая второй замок, сказал я.

– А если я сейчас вызову…

– Вызывайте. – Я потянул дверь и, не заботясь о хозяине голоса, захлопнул ее. Не снимая обуви, я прошел на кухню и открыл холодильник. С нижней полки достал квадратную бутылку, в которой оставалось граммов сто пятьдесят виски. Я прочитал знаменитые имя и фамилию слишком сладкого на мой вкус напитка и обрадовался, что бутылка заканчивается – я не любил эту марку, но чаще всего дарили именно такой. Я присел за стол, стянул с себя майку, плеснул в стакан и обжег горло спиртом. Прокрутив сцену во дворе, я развеял свои сомнения в том, что это были посланцы от бородатого – слишком спокойны они были и слишком торопились покинуть место стрельбы. «Если б это были случайные гости или жители дома – они бы не стали без лишних разговоров бежать отсюда», – думал я. И даже если б это оказались посторонние, меня не слишком беспокоило, что я мог их напугать – в конце концов, все целы, а если кто-то особо впечатлителен, то нечего гулять ночью по темным дворам. Главная неприятность сейчас заключалась в том, что сосед мог вызвать наряд и несколько бессонных часов были бы мне обеспечены (я подумал выйти попозже и собрать гильзы), а завтра предстоял сложный день: утром нужно было отправить запрос насчет помещений, проконтролировать публикации нового заявления в СМИ и другую поточную работу, провести совещание по организации выборного штаба, а во второй половине дня лидер назначил встречу в совете ветеранов – нужно набросать тезисы по истории организации. Радовало, что было еще не слишком поздно, и утром для бодрости я решил сделать короткую пробежку в парке. Я взял стакан виски и протопал в кабинет – так я называл комнату, где напротив окна стоял стол, у стены несколько полок с книгами, небольшой шкаф со спортивными принадлежностями и сейф. Гостей я сюда не приглашал, даже женщин не пускал – они бывали только на кухне и в спальне. Это была только моя территория, поэтому здесь я мог собраться с мыслями и продуктивно поработать. Я ударил дном стакана о стол и присел в кресло. Окно выходило во внутренний двор, я смотрел на металлические ворота. В темноте желтым светил фонарь, и ничто не нарушало тишину ночи. Я открыл ящик стола и достал фотографию в рамке. Ближе к ночи жара отступила, но снимок заснеженного проспекта казался изображением другого мира, которого, скорее всего, уже не было. Допив холодный виски, я поднялся. Если б сосед вызывал наряд – то здесь уже были бы фуражки и протоколы, поэтому я решил, что меня уже не потревожат, и отправился умываться. Планирование завтрашнего дня увлекло меня настолько, что я делал все абсолютно машинально, и сам не заметил, как очутился в кровати под толстым одеялом, которым любил укрываться даже в жару. Засыпая, я вновь представил себе завтрашний день – определил даже завтрак, который съем перед пробежкой.

Все-таки фильмы балканских режиссеров – просто чудо! Именно к такому выводу мы пришли после целой ночи просмотра кино и секса в перерывах и во время фильмов.

– Ну ты разгулялся! – воскликнула рыжая, выслушав мой рассказ о прошлой ночи. Когда я рассказывал ей о драке, она громко хохотала, когда речь зашла о пьяной девице – она немного ревновала. (Первое время меня как-то даже удивляло, насколько спокойно она принимала подобные приключения: не волновалась, не особо переживала, что со мной может что-то случиться. Это немного расстраивало и удивляло меня, но со временем я понял, что для нее существовал некий мужской мир со своими законами, влиять на который она не пыталась и просто принимала его таким, каким он был.)

– Шатается там со всякими, – наигранно обиженным тоном пробурчала она. Мы лежали на кровати под пледом, и я с силой притянул ее голову к своей груди, она вяло затрепыхалась и обняла меня. Уже светало, и ложиться спать не было смысла, хотя мне предстояла первая, а потому очень ответственная съемка для нового телеканала.

– Начну-ка я уже собираться, чтоб потом не торопиться, – заявил я, выполз из-под пледа и качнулся от бессонной ночи и похмелья.

– Вот и иди, а мне сегодня никуда не надо, у меня выходной, и я буду спать. – Она зарылась лицом в подушку, и я посмотрел на ее круглые, будто детские, щеки. Она замерла, не двигаясь. Тогда я развернулся, потянулся к рюкзаку и достал фотоаппарат. Крутанул затвор и резко плюхнулся на кровать рядом с ней.

– Что ты делаешь! – завизжала она.

Я притянул ее за шею, выставил руку с аппаратом под потолок и, глядя в объектив, нажал на спуск. Она с удовольствием вырвалась и, улыбаясь, сделала вид, что спит.

Я прошел пять шагов прямо, до плиты, поставил чайник и, повернув направо, прошел три шага до ванной. Нужно было побриться, но станок лежал в машине – до сих пор я понемногу доносил вещи из машины в квартиру. Я вспомнил о переезде, о художнице, и мне стало как-то тоскливо. Наверное, не стоило пока общаться с ней, лучше подождать, чтоб немного улеглось. Я отодвинул ширму и посмотрел на снимки ее картин – стало еще печальнее, и я опустил глаза на рыжую. Я смотрел на нее и думал, что все сделал верно. Она открыла глаза, поймала мой взгляд, улыбнулась и перевернулась на другой бок. Теперь, после объяснения с художницей, я иначе видел некоторые фразы и поступки девушки, которых ранее просто не понимал.

…Окна были открыты настежь, вечерняя жара отходила, воздух не двигался. Я прыгал по своей комнате в одних трусах, стараясь вдеть ногу в джинсы. Ежедневные прогулки на велосипедах и почти вегетарианская кухня художницы сделали свое дело – я похудел на семь килограммов и теперь не мог подобрать штаны впору. Уже несколько месяцев я ходил только в шортах, поэтому лишь сейчас понял, что все джинсы и рубашки стали мне велики.

– Что ты там скачешь? – С еле слышным шелестом свободных штанов и рубахи художница вплыла в мою комнату.

– Да вот не знаю, что надеть! Все велико. – Я так и застыл с одной ногой в джинсах.

– Так надень шорты, куда это ты вечером так официально. – Она, не отводя глаз, смотрела на меня.

– А, – я махнул рукой, – помнишь, рассказывал тебе про школьную подругу, которая пропала и все не брала трубку? Так вот объявилась, пойдем выпить по коктейлю.

– Я думала, мы сегодня пойдем на бульвар, к морю – вчера договорились фотографировать чеканку на воротах музея…

– Давай завтра! – Я улыбнулся, подумал, какую лучше надеть рубашку, и вдел вторую ногу в штаны. Эти оказались почти впору – висели на бедрах, но не падали. Больше внимания на художницу я не обращал, и она незаметно ушла из комнаты.

Возможно, через несколько дней мне предстоял переезд – хозяин Тюлень мстительно отказывался подождать, пока у меня появятся деньги. Заработков не было уже давно, и я практически потратил заначку, заработанную в столице. В резерве оставался дорогой «Роллейфлекс», который можно было продать сотен за пять, но этого не хватило бы оплатить сразу шесть месяцев – Тюлень не простил мне того фокуса, что я проделал, стоя перед ним в трусах. Поэтому я готовился к предстоящему переезду и выходу из почти полугодового анабиоза. Я видел, что художница встревожена, но не расстроена, что немного меня удивляло. На днях я взял у товарища машину для перевозки вещей или для ночлега – спать в машине у моря представлялось мне далеко не худшим вариантом. Оказалось, что рубашка и джинсы сидят на мне очень даже ладно, и, довольный своим внешним видом, я прошел мимо ее двери. Видимо, она почему-то решила лечь пораньше, и в комнате уже не горел свет.

В гулкой тиши многолитровый двигатель разбудил резонанс вековых стен двора-колодца. После долгого перерыва мне нравилось быть за рулем, и я с удовольствием доехал до рыжей – еще со школы я помнил ее дом. Денег было немного, но я вполне мог угостить ее несколькими коктейлями в прекрасном заведении прямо у моря.

Я припарковал машину рядом с парадным, вышел в теплый вечерний воздух и сел на крыло со стороны пассажирской двери. Через несколько минут я узнал в темноте ее силуэт. Темная юбка сужалась книзу и заканчивалась у коленок. Блузка полностью закрывала ее красивую небольшую грудь, но плечи были открыты. Я залюбовался ее неожиданно стройной фигурой, а она подходила ближе. Я поднялся, когда уже мог различить ее лицо – она разительно отличалась от той румяной и немного полной девушки, что я видел на фотографиях, когда жил в столице. Резко очерченный нос, впалые щеки и глаза, худые ноги, но волосы были пышными и блестели даже в темноте.

– Ну что, хороша я? – Она сказала это как-то развязно, будто подражая продажной девице – так она явно старалась оправдать свою, как ей казалось, неприглядность.

– Ты очень хороша. – Я не соврал. Она действительно очень понравилась мне.

– Прям так, – усмехнулась она.

– Прям так. – Я притянул ее одной рукой за талию, другой за шею и поцеловал ее где-то между ухом и щекой. Она коротким движением повернула голову, и я почувствовал ее губы. Не успел я сжать ее с новой страстью, как она оттолкнула меня и сказала:

– Поедем!

Я открыл перед ней дверь машины: меня захватило какое-то ожидание, какая-то новая, еще неизвестная мне радость. Я обогнул машину и сел за руль.

– Тебя не пугает, что мы не виделись со школы, последние полгода не общались и целуемся при встрече? – улыбаясь одним уголком губ, спросила она.

– Вообще не пугает, только возбуждает!

– Ну и хорошо, поедем!

Вчера я получил от нее сообщение. Первое после полугодового молчания, игнорирования моих звонков и писем. В суматошной переписке она рассказала, что после разрыва прошлых отношений у нее ухудшилось здоровье, какое-то время она лежала в больнице, затем на принудительном питании. Она потеряла в весе и много болела. Всего неделя прошла, как она начала выходить из дома, и я был первый человек после матери, которого она увидела.

– Куда мы едем?

– Пить коктейли в бар у моря!

– Ты замечательный мужчина! – сказала она и положила руку мне на живот. Она сделала это как-то просто и естественно, будто так уже много раз бывало раньше, поэтому я не демонстрировал никакого внимания к этому жесту, но моя голова кружилась, а в руках я чувствовал силу и слабость одновременно. Я включил передачу, тронулся с места и повернулся к ней – уличное освещение выхватывало ее резко очерченный профиль и глаза, неподвижно устремленные куда-то за стекла автомобиля. Рука ее оказалась уже под рубашкой, и она обсуждала мой пресс, уверяя, что проверяет эффективность упражнений, которые я рекомендовал ей еще зимой.

Когда мы приехали к морю, мы не сразу вышли из машины – что-то говорили негромко и целовались. Я чувствовал, как в кармане вибрирует телефон, но это было где-то в другой реальности. Машину я припарковал на темной стоянке, бывшей популярным местом для таких парочек, поэтому скоро к нам подошли патрульные, которые постучали фонариком по стеклу. Но я быстро показал им удостоверение журналиста, и полицейские ушли.

Мы выбрались из машины и пошли на свет заведения. Теперь мы открывали друг друга снова: я смотрел в ее зеленые глаза, разглядывал волосы, а она тоже что-то во мне искала.

– Рыжая, – сказал я, сгреб ее волосы в охапку и несильно потянул, как в школе. Она звонко засмеялась и, вырываясь, устремилась к дверям ресторана. После вчерашней переписки я решил не донимать ее разговорами о том, что было.

Мне казалось, она хотела бы родиться еще раз, и сейчас я собирался ей в этом помочь. Перед тем, как зайти в бар, я достал телефон и увидел, что оба пропущенных звонка были от художницы. Я подумал, что, наверное, это первый вечер, который мы проводим не вместе. «Не волнуйся, буду поздно», – написал я ей.

…То безразличие, которое изображала художница при моем переезде, скорее всего, скрывало ее уверенность в том, что я заберу ее с собой. И вот, когда я нашел какое-никакое, но жилье и скоро буду стабильно работать, оказывается, что все это будет уже не с ней. «Почему она раньше никогда не проявляла своих чувств?» – думал я.

– Ты шатаешься, как кот, – прервал мои мысли голос рыжей из-под одеяла, – точно! Ты кот! – Показалось ее хитрое лицо, обрадованное таким значимым открытием. – Ты кот и шатаешься по ночам! Кот! Кот! Кот! – Она показывала пальцем и думала, что дразнит меня, а я с радостью ответил на эту провокацию: полуодетый прыгнул на нее, схватил за руки и начал целовать. Она, не выпутываясь, ответила поцелуем.

– Ты кот, – шептала она, – я хочу от тебя котят… У меня есть всего несколько лет, когда это еще можно сделать, слышишь? Мне нужно успеть, даже если у нас будет все плохо, ты сделаешь мне котят, слышишь?

Когда она говорила это, что-то пульсировало в моей голове. Я, зарывшись в ее плечо и грудь, прятал взгляд. Она, запустив пальцы мне в волосы, говорила эти слова, как в бреду…

Я вышел на улицу – будто вырвался из тумана, рыжая словно околдовала меня своими словами. Мне нужно было обдумать предстоящую съемку, но я не мог собраться с мыслями. Что она имела в виду? Хотела выйти замуж? Но она не говорила о женитьбе. Завести детей? Но едва ли мы оба сейчас к этому готовы, тем более так быстро после начала отношений. Я всячески отбрасывал догадки о том, что она срочно хочет ребенка, а я просто нужен ей в качестве донора. И в голову мне пришла мысль, после которой я почувствовал себя параноиком: она обманула меня, когда сказала о том, что принимает гормональные препараты.

В таких невеселых размышлениях я дошел до памятника, где меня уже ждал оператор. Мы были знакомы по работе еще до моего отъезда в столицу, и я был рад видеть его.

– Здорово!

– Я уже отснял памятник – там разные планы, люди, играют дети, можем писать интервью.

Жара еще не пришла, прогуливались немолодые пары, люди спешили на работу. Мы подходили к прохожим, я задавал вопросы, оператор искал удачные ракурсы. Я хотел вставить в сюжет очень много замечаний горожан, взять у каждого короткую, но емкую фразу. Памятник всем нравился, его связывали с историей города. Только несколько человек заметили, что установка памятника может вызвать ненужные волнения. Набрав нужных героев и мнений, мы отправились в заведение напротив.

– Здравствуйте! – Я поздоровался прямо с порога. В зале не было посетителей, только бармен за стойкой и официантка у администраторского стола.

– Я сейчас позову администратора, – покосившись на штатив и камеру, сказала она.

Администратор вышла с твердым намерением отправить нас подальше, но, услышав, что речь идет о нападении на хозяина заведения, позвала всех работников, что работали в тот вечер. Мы пытались восстановить события.

– А все дело в том, что наш руководитель один из тех, кто вносил деньги на сооружение памятника, понимаете? – поправляя очки, возмущалась администратор. – И публично участвовал в обсуждении, ведь он один из членов городского собрания!

Подробно я расспросил о бородатом предводителе молодчиков. Оказалось, и о нем здесь знали немало.

– Совершает поджоги по заказу, а вообще он специально руководит волнениями на улицах, это надо некоторым в совете. Нет-нет, вы что, я не буду! – закричала полная мойщица посуды в ответ на предложение записать эти слова и показать в новостях. Тогда я понял, что смогу узнать многое через Фоку, который вертелся среди подобных персонажей. Я набрал недавно записанный номер.

– Что, уже соскучился? – хриплым и немного гнусавым голосом пробормотал он.

– Ага, не могу жить без тебя! Слушай, ты знаешь такого типа с бородой, бегает по улицам, машет флагами и жжет машины по заказам телезрителей?

– Знаю. Иди к Круглому дому, где стоят коллекционеры. Встретишь там одного нашего общего знакомого, будет через час монеты менять. Вот такая загадка – дерзай! – Фока засмеялся и положил трубку.

Я был озадачен, но последовал его совету и, отпустив оператора, ровно через час стоял среди людей, монет, часов и других мелких антикварных штуковин. И в самом деле, скоро я заметил школьного приятеля, с которым занимался в секции восточных единоборств. Он был многократным чемпионом, вот и сейчас под обоими глазами красовались уже желтые, отцветающие синяки.

– Что, начал пропускать прямые в нос? – Я подошел со спины и сбоку и постарался резко его развернуть, что у меня не слишком получилось, а он совсем не испугался и даже не вздрогнул.

– Здорово. – Его скуластое лицо расплылось в улыбке. – Нет, работа теперь такая! Ты, я смотрю, тоже не блещешь достижениями. – И он с силой ткнул пальцем в фингал, полученный мной в ночной драке.

– Это что же, ушел в профи – дерешься за деньги? – запоздало уклоняясь, спросил я.

– Нет, охраняю город от преступности и пресекаю неправомерные действия. – Он многозначительно поднял палец вверх. Я узнал, что он попал в правоохранительные органы благодаря спортивным достижениям и был одним из лучших оперативников. Временно он занимал должность участкового в этом районе.

– А знаешь, как я тебя нашел, участковый?

– А ты меня искал, значит… И как же?

– Фока сказал. – Я проверял его реакцию.

– А-а-а, бандит, – участковый засмеялся, – я его когда-нибудь посажу! – Мы оба засмеялись. – А зачем искал?

Я начал рассказывать о бородатом, но товарищ перебил меня.

– Он из военных, сапер. Специализируется на взрывах и поджогах, обнаружении и маскировке взрывчатки. Но так вообще башка у него варит, он вечно участвует в каких-то комбинациях, где есть деньги. Последние несколько лет провел в той половине страны, и сейчас все представляет здесь их интересы.

Рассказал он и некоторые факты из богатой биографии бородатого – всю эту информацию я добавил в сюжет, сославшись на анонимные источники. Редакторы были очень довольны материалом, вырезав только кадры, где был виден мой синяк.

Телефон настойчиво звонил, я спал крепко, но подскочил сразу. До будильника оставалось еще полчаса. «Так и запишу этот номер: „Небесные глаза“», – решил я.

– Доброе утро, красотка! Ты так соскучилась, что не смогла дотерпеть до семи утра? – Я был очень рад ее звонку.

– Что ты там вчера устроил? Что за стрельба? – словно стараясь отругать, спросила она.

– А ты откуда знаешь? – Я изменил тон, немного беспокоясь, но мне нравилось, что она знает об этом, волнуется. – Начальство рассказало?

– Ну вроде того, да, начальство, – усмехнулась она, – так что там было?

– Пришли двое крепких мужчин, – я жестко выделил букву «ж», – и, видимо, хотели со мной обсудить некую видеозапись. У меня возникли опасения, что в ходе беседы они могут меня сильно напугать или сделать какие-то ненужные мне предложения. Я просто пальнул куда-то пару раз, демонстрируя свою неготовность к общению.

– Ну ты идиот, – недоверчиво и восхищенно проговорила она. Я представил ее глаза и сказал:

– Ага, такое… Будешь об этом делать новость?

– О чем? Что ты героически отстрелялся от двух бандитов? Начальство этого не простит, – засмеялась она. – Просто обсуждали тут у нас с самого утра. И что дальше?

– Сегодня отдам запрос по помещениям, опубликую эту информацию где смогу, и посмотрим, что будет.

– С целью?

Слушая ее голос, я уже не знал, есть ли у меня тот личный мотив, который стимулировал меня в расследовании про бородатого. Но в любом случае история была интересной, и хотелось ее раскрутить.

– Знаешь, мне кажется, из этого может выйти что-то… Возможно, в этих помещениях хранится какая-то любопытная коллекция. Давай я попробую, а там увидим. Поддержишь?

– Посмотрим! – кокетливо рассмеялась она.

– Хорошо, дорогая, я завтракать и на пробежку. На связи.

– Пока, – неожиданно очень тепло сказала она.

Я был уверен, что никто меня на этот раз не подстерегает, поэтому без всякого чувства тревоги прошел по двору, пнув кроссовком вчерашнюю гильзу. Она пусто зазвенела по булыжнику, и звук этот в свежести летнего утра был чистым и тонким – я все же поднял ее, а вот вторая за ночь успела куда-то запропаститься. Я сел в машину и быстро доехал к парку у моря. Бег, морской воздух и щадящее утреннее солнце не давали ни одной мысли закрасться в мозг, и так я отдыхал целых сорок минут. Закончив пробежку, я посмотрел на воду, вспомнил сегодняшние планы и отказался от купания. Уже в мыслях о делах я приехал домой и принял душ. Не одеваясь, сел за компьютер в кабинете, накидал текст запроса и распечатал на бланке, несколько видов которых с подписями разных людей всегда лежало у меня в столе. Я надел брюки, рубашку, захватил пиджак и отправился в совет.

Я с трудом нашел место на закрытой парковке перед советом, взял папку с запросом и захлопнул дверь машины. У черного хода стояла небольшая кучка людей с плакатами в руках – привычная картина на месте, где парковали машину мэра; недовольные городской политикой старались пообщаться с ним именно здесь.

Проходя мимо митингующих, я услышал знакомый голос:

– А ты веселый парень!

Я повернул голову и увидел бородатого. Он смотрел с улыбкой, но без насмешки. Он стоял напротив меня, я смотрел на его голову, выраставшую из его плеч тяжелоатлета. Он был ниже меня, но намного крепче.

– А что мне печалиться? – Я вымученно улыбнулся.

– Конечно. В других обстоятельствах мы бы подружились. – Он протянул руку.

– Не уверен, – без удовольствия сказал я, но руку пожал и, придержав, добавил: – Ты смотри, барышню не обижай.

– Она сама сделала выбор, – ухмыльнулся он, – а чтоб никто никого не обидел, ты не особо болтай…

Я развернулся и пошел к дверям горсовета. Я прекрасно понял, что он имеет в виду – если я опубликую запись, рыжей не поздоровится. Но если запись есть не только у меня? Что, если она как-то появится в СМИ, а бородатый решит, что это я? Что тогда ждет ее?

Я поднялся по ступеням, открыл массивную дверь, прошел турникет и направился к кабинету обращений. От тревожных мыслей меня отвлек голос охранника.

– Что у вас с собой?

– В смысле что с собой? – Я остановился и смотрел на него. – Вы недавно здесь работаете?

– Это не имеет значения. У вас есть оружие? Металлодетектор реагирует. – Из-за стеклянного заграждения вышел высокий человек в черном костюме. У него была большая голова и широченные ладони.

– И что? Я всегда прохожу без проблем.

– Поменялась охрана. Нужно сдать оружие на время посещения совета.

Я не хотел оставлять пистолет незнакомому человеку, пусть даже охраннику. Тогда, ничего не говоря, я позвонил знакомой из управления информации. Возникла пауза, охранник смотрел на меня.

– Вы будете проходить? – Он нарушил молчание, и мне показалось, что я его где-то видел. Я не отвечал. Трубку подняли.

– Привет, меня перестали пускать к вам в совет, подойди ко входу, я хочу оставить обращение.

Через минуту ко мне подошла девушка из управления информации.

– Ты чем-то провинился? – Она улыбнулась.

– Ага, особо опасен, – сказал я, протягивая бумагу.

– Я зарегистрирую и по телефону скажу тебе номер. – Она развернулась и пошла обратно.

– Счастливо, – сказал я охраннику. Он не ответил. Я вышел на улицу и захлопнул массивную дверь.

Я думал о рыжей, теперь уже всерьез осознав, что ей может что-то угрожать. Я набрал ее номер. После долгих гудков она взяла трубку.

– Я работаю. У тебя что-то срочное? Если да, то говори быстро.

– Привет, не торопись перебивать, – настойчиво сказал я, – твой друг может быть не столь дружелюбен к тебе, как ты думаешь, поверь.

К моему удивлению, она не разозлилась и не начала спорить.

– Послушай, я понимаю, что ты волнуешься, я уже хорошо знаю, чем он занимается. Но, мне кажется, здесь больше значения имеет твоя ревность, чем реальная угроза. У нас все хорошо, я выхожу за него замуж…

Я не мог ничего сказать. Я думал, она уже не имеет такого значения для меня, как раньше, но эти слова уж слишком взволновали меня. Она быстро добавила:

– Мы же договаривались на днях встретиться: давай уже поговорим, как увидимся, расскажу тебе все.

В ее голосе я слышал покой и тщательно скрываемую радость. Таким ее голос я не слышал уже давно.

– Хорошо, увидимся. – Я с трудом нашел силы произнести эти слова.

Я не заметил, как оказался на парковке. Там я долго искал ключи, потом сидел за рулем, не трогаясь с места.

Зазвенел телефон, я будто очнулся. Звонили с офисного номера, взволнованный голос секретаря тараторил:

– Ты где? Мы тебе звоним, шеф спрашивает, срочно к нему езжай!

– Сейчас. – Я положил трубку.

Пока я ехал в офис, секретарь набирала меня еще дважды. Я ехал в пробках и вновь разглядывал мотоциклы. Через полчаса я вышел из машины, перед дверьми курили охранники шефа. Мы поздоровались, один из них спросил:

– Ты почему с кем попало за руку здороваешься? Не надо, не то подумать могут.

Я ухмыльнулся и нажал кнопку звонка. Дверь щелкнула, я вошел в приемную.

– Иди скорее, я докладываю, что ты здесь, – заторопилась секретарь. – Он один, – понизив голос, добавила она.

Я бросил сумку и вошел в кабинет. Табачный дым витал над креслами. В пепельнице на журнальном столике дымили окурки, вокруг стояли чашки с недопитым кофе.

– Заходи! – Шеф сидел за массивным столом у дальней от входа стены. Я подошел и протянул руку. Все это время он внимательно меня рассматривал.

– Ты что, пил вчера? – Шеф не отличался особым тактом.

– Нет, работы много.

– Что ты там за активность развел, обращения в совет носишь от людей? – Он хищно двигал нижней челюстью.

– Я докладывал о ситуации. Вы сказали заниматься, вот и навожу справки.

– Наводишь справки? А ты знаешь, что по этому вопросу не надо наводить справки?

– Нет, не знаю, – уже резко сказал я, – вы дали добро, я и занимаюсь.

– Занимаешься? Так вот больше не надо заниматься! – Он уже кричал.

– Да хорошо! – Я посмотрел ему в глаза.

– Все, что касается таких вещей, – согласовывать со мной!

О каких именно вещах сейчас идет речь, было неясно, но я согласился и вышел.

– Его кто-то кусил сегодня? – Я остановился у стола секретарей.

– Звонили из столицы по поводу обращения от нашего человека. Того самого, которое ты утром принес в совет. – В голосе секретаря слышалось участие.

– Понял. – Я вспомнил слова приятеля-участкового.

Я побрел в кабинет, завалился в кресло и уставился в окно. Я думал о том, что нужно потерпеть еще немного – в случае победы на выборах меня ждал новый шаг в карьере и куда большая независимость. Вошла одна из работниц моего отдела.

– Мы уже разослали обращение, все проконтролировали: газеты, радио, теле.

– Хорошо, тогда я не парюсь, спасибо. – Я не менял позы и пялился в окно.

– Зачем ты ввязался в это? Передал бы дело, уже работает выборный штаб, они как раз развивают структуру по таким обращениям…

– Да он меня сам всюду отправляет! – возмутился я.

– Ну ему же не слишком важно, лишь бы проблема была решена. Он поручил, а ты передай. Ведь это их задача, – важно заметила она.

– И то правда, – согласился я. – Что там с приездом нашего заклятого врага?

– На днях будет, обсуждали с утра прием, – заговорщицки сообщила девушка.

Что-то все время не давало мне покоя, и тут я понял: как минимум одна копия записи была у моей синеглазой журналистки.

– Да-да, прием, – рассеянно пробормотал я, схватил телефон и, не глядя на сотрудницу, через открытое окно первого этажа вылез на улицу и позвонил журналистке.

– Я не могу сейчас говорить, я на прессухе.

– Напишу сообщение!

Я быстро набрал текст и, надеясь, что она нигде не успела опубликовать запись, присел на корточки и задумался. Пока лучше было оставить мысли о войне с бородатым. Я забрался обратно в кабинет, сотрудница уже вышла. Достал из стола большую сигару, откусил кончик и закурил. В кабинет вошел один из сотрудников службы безопасности.

– А ты уже на совещания не ходишь? – Он ухмыльнулся. – Расслабляешься?

– Иду. – Я бросил сигару в массивную пепельницу, подаренную девочками, взял ежедневник и направился в конференц-зал. Все еще болтали и здоровались, поэтому моего опоздания не заметили. В кабинете были социолог, начальник СБ, несколько его бойцов, пятеро наших членов городского собрания, девочки из орготдела, начальник выборного штаба и секретарь совещания. Я сразу сел на свободное место и раскрыл блокнот.

– Ну что, коллеги, начнем? – Наш социолог стал во главе стола. – Давайте сначала пройдем по событиям, а потом обсудим планы.

– Первоочередное – встреча нашего политического оппонента, – начал шеф СБ. – Предлагаю заблокировать его машины грузовым транспортом на подъезде к месту встречи с избирателями. Ему придется идти значительное расстояние пешком, и по дороге с ним может что-то случиться.

– Что же может с ним случиться? – расхохотался один из наших представителей в совете, а я вспомнил, что не оставил телефон за пределами конференц-зала.

– Что надо, мы свое дело знаем, – с улыбкой проговорил начальник безопасности и легко кивнул головой, – никакой крови, никаких жертв, просто несколько минут позора.

– Для минут позора должны быть готовы СМИ, – заметил я.

– Да, мы проведем рекогносцировку на месте и отметим на плане. – У начальника СБ было армейское прошлое, что часто сказывалось на его лексиконе.

– Хорошо, с этим решили. Что у нас по событиям лидера? – обратился ко мне социолог.

– В этот же день и в то же время он приглашен на открытие памятника, так что у него алиби. – Все засмеялись. – Сегодня едем в совет ветеранов, а вообще думаю, что пора готовить график встреч по целевому району, пока слишком все точечно выходит.

Я почувствовал, как завибрировал телефон.

– Сейчас поговорим и об этом. Главный повод, по которому мы собрались, – организация выборного штаба. – Вибрация телефона не давала мне покоя, но я не мог достать его здесь. – Необходимо организовать взаимодействие лидера с выборным штабом, обрисовать типичные проблемы жителей района и передать всю необходимую информацию штабу.

Начальник штаба кивал в такт вибрациям телефона. Я быстро сказал, что подготовлю нужную информацию, и под недовольным взглядом социолога выскочил из кабинета. Пропущенный звонок от управления по приему обращений. Я перезвонил, трубку взяли сразу, и я попросил позвать девушку, которой передал бумагу.

– Привет, ты звонила?

– Да! Послушай, тут такой скандал утром был. Я отнесла начальнику, регистрировать и подписывать он не стал, позвонил кому-то в столицу. Был какой-то разговор, после чего он сказал докладывать ему, когда кто-то интересуется этими помещениями, и никакой информации не выдавать.

– А что ты думаешь по этому поводу?

– Из того, что я раньше видела, эти помещения оформлены как складские, под партийные нужды этих идиотов-экстремистов. – Я успел подумать, что напрасно она все это вываливает, ее телефон может просушиваться.

– Хорошо, я все понял, потом договорим, давай без телефона.

– Хорошо, пока.

Я аккуратно открыл дверь конференц-зала и прошел на свое место. Теперь разговор напрямую меня не касался, и я чувствовал себя свободнее. Несколько раз ко мне обращались, я отвечал на вопросы, но был в какой-то прострации. Вновь завибрировала трубка, я украдкой взглянул на экранчик – журналистка.

– Я должен готовиться к встрече лидера, – негромко я сказал социологу, вышел из кабинета и ответил на звонок.

– Алло, слушай, это помещения под склады! Под склады их партии, – быстро говорила она. – Не знаю, что там можно хранить, но между собой у них договоренность: бородатый до выборов должен выполнить какую-то задачу, а после может оставить их себе под бизнес. – Она была захвачена этим сюжетом.

– Тоже не понимаю, что хранит, но это мне подтвердили и в совете. Ты мне скажи еще вот что: ты не публиковала запись, которую я тебе дал?

Похоже, ее расстроило, что я не слишком обрадовался полученной ею информации.

– Нет, нигде, а что – не надо?

– Не надо, могут быть нежелательные последствия.

– Он что, угрожал тебе? – В ее голосе смешались беспокойство и вызов.

– Не мне…

– Кому же? – тише спросила она.

– Моей знакомой, с которой у него близкие отношения.

– Я ничего не поняла, но публиковать не буду, – сказала она.

– А не такие уж они идейные, твои соратники: на складах не только флаги хранят, но и машины моют, – перевел я тему.

– Да, он своего не упустит, но больше не называй, пожалуйста, их моими соратниками, – ответила она.

– Хорошо. Я сейчас готовлю шефа к встрече, потом хочу расслабиться, покидать мяч, а вечером можем встретиться, ты как?

– Хорошо, давай созвонимся.

– А ты какой коктейль любишь? – Я старательно менял интонацию разговора.

– Я не люблю спиртное. – Хоть она и согласилась встретиться, она держалась несколько отстраненно.

– Ну что-то же ты пьешь?

– Шампанское.

– Хорошо, давай я возьму шампанского, и мы поедем на море.

– Посмотрим, до свидания.

– Пока, – сказал я и услышал короткие гудки.

Неоправданный подъем таможенных пошлин в порту привел к сложной ситуации в городе: некоторые товары совсем пропали из магазинов, неоформленный груз накапливался в контейнером терминале, импортные продукты питания значительно поднялись в цене. Торговцы терпели большие убытки, а работа перевозчиков сделалась и вовсе невозможной: фуры неделями стояли в очередях на разгрузку или в ожидании растаможки импорта. Наш телеканал снимал подробные сюжеты об этом кризисе, и я круглыми сутками дежурил рядом с контейнерными терминалами, очередями груженых и пустых фур, брал интервью у работяг.

Тогда же, параллельно с полюбившейся мне работой на городском телеканале, я стал корреспондентом республиканской радиостанции, поэтому все ключевые фигуры этой истории старались завладеть моим вниманием. Я делал прямые включения о забастовках, перекрытиях дорог и голодовках, а вечером отписывал то же в студии телеканала. Работа занимала все время, порой было проще ночевать в студии, чем ехать домой. В эту зиму снега было необыкновенно много: некоторые районы города остались без транспортного сообщения, а моя машина с замерзшим антифризом стояла под домом. Уже почти год, как мы с рыжей перестали жить вместе, изредка она приезжала ко мне, чтобы заняться сексом, практически не разговаривая и не интересуясь жизнями друг друга. Она считала, что мне не нужно ничего, кроме работы и карьеры, а на чувства я попросту не способен. Часто наши встречи заканчивались ссорами, но они повторялись вновь и вновь: даже если от наших отношений не осталось практически ничего, кроме какой-то ревности к эпизодическим приключениям друг друга, нас неудержимо влекло друг к другу физически.

Весь город следил за событиями вокруг забастовки перевозчиков, ситуация накалялась с каждым днем, в городе витал дух народных волнений. Для того, чтоб успокоить людей, достаточно было нескольких решений таможни и администрации порта, однако принять их было невозможно: за контроль над портом боролось одно из республиканских министерств и государственная служба безопасности, их конфликт и блокировал работу предприятия. Возможно, это даже было стратегией одной из сторон – нагнетание кризиса и решительный захват в момент полного ступора. В этой ситуации мы с коллегами увидели возможность хорошего политического старта не только для шефа, но и для всех нас, редактор находил в этих событиях мощный общественный излом, а я ежедневно видел сотни обозленных и готовых на многое людей.

– Если сейчас мы сможем возглавить их, защитить их интересы – голоса Юга республики нам обеспечены, – говорил редактор, откинувшись на спинку студийного кресла, сделав глоток из бутылки с коньяком.

– Несколько тысяч большегрузных машин, десятки тысяч людей могут блокировать трассы или, скажем, полностью остановить работу порта, не только растаможку и погрузку. Тогда они заставят себя услышать, и, пока еще профсоюз боится возглавить протест, место вожака свободно.

– Так вот этим лидером должен стать собственник нашего канала, – заключил редактор и передал мне бутылку.

– Тоже думал об этом… Но мне кажется, там советников достаточно и без нас.

– Да. Но он, как и все люди бизнеса, оценивает предложения вне зависимости от их источника. Есть идея.

Замысел редактора был таков: на корпоративе по случаю дня рождения канала в неформальной обстановке, когда шеф не окружен многочисленными подлизами, рассказать ему о наших мыслях. Разговаривали мы с редактором в четверг, вечеринку назначили на субботу, а регулярно являясь к собственнику с отчетом, редактор знал многие интриги, что должно было помочь в разговоре.

– Его почти всегда окружают несколько человек. Один – неудавшийся общественник, – рассказывал редактор, я кивнул, показывая, что понял, о ком речь. – Он любит приложиться к горлышку, и его мы устраним легко. Другой, юрист-экономист – полный зануда. Мы вообще на него не будем обращать внимания, пойдем напролом. И, может, будет третий, из этих, – он ударил себя по плечам на месте погон, – из бывших. Ну с ним уж как выйдет, посмотрим… А сейчас давай думать, что мы ему расскажем.

Наш план был прост и строен. У меня были налажены контакты с лидерами всех протестных групп, я предлагал готовую схему действий и роль в ней каждого участника, редактор видел проблемы горожан через призму политики и мог сформулировать пути их решения на языке политических заявлений. Ну а как раскрутить всю эту историю в СМИ, мы знали лучше всех: по крайней мере, мы были твердо в этом уверены, поэтому с нетерпением ждали разговора.

По телевизору шел интересный бокс, я, изрядно опьяневший, засыпал перед экраном.

– Пойду лягу на диван, спокойной ночи, – кивнул я редактору и с усилием оторвался от кресла. Пошатываясь, добрел до студии, где снимали новости, и бухнулся лицом вниз на большой потертый диван. Зажужжал телефон, писала рыжая. «Я скоро заканчиваю, могу заехать. Напоишь чаем?» Я ответил: «Заспау пяный студии». «Понятно», – пришло в ответ, и я отключился.

Следующий день, как и вся неделя, прошел очень динамично. Все лидеры подтверждали готовность групп к решительным действиям – революцию, впрочем, никто не планировал, но к уличным беспорядкам были готовы все.

– Вряд ли потребуются масштабные волнения, – говорил я перед собранием дальнобойщиков и портовиков в заплеванном металлическом контейнере, одновременно думая, что редактору не понравились бы эти мои слова. Он считал, что протестующих наоборот следует хорошенько накачать эмоциями.

– А потребуются, так мы поволнуемся! – стучал по небольшому столу грузный усатый водила, и я испытал некоторое облегчение оттого, что не взял на себя ответственность за моральный заряд этих людей. Металлические стены контейнера изнутри были обшиты досками, с потолка свисало несколько лампочек, в углу стояла электропечка, мощности которой не хватало на все помещение. Но когда сюда набивалось людей столько, как сегодня, холод не чувствовался.

– В таком случае я держу связь через руководителей. В выходные должен состояться разговор с нашим лидером. Если он решит обеспечить поддержку, мы устраиваем совместную встречу и выстраиваем план.

– Похоже, у него планы на большую политику, – спокойно заметил высокий лысый торговец. Его бизнес заключался в импорте детской одежды. Несколько торговых точек стояли без товара, но он продолжал исправно платить зарплату своим работникам. – Если он окажет нам реальную помощь, мы готовы поднять любые лозунги, пора вам делать партию! Правильно я говорю? – обратился он к собранию.

– Правильно! – вновь ударил кулаком по столу усатый главарь водил.

Вечером, после рабочего дня на ТВ, мы делились с редактором результатами своей работы, я – видением связи, организационных схем и планом событий забастовки, он – требованиями перевозчиков и торговцев, переложенными в политическую программу партии. Мое предложение было достаточно радикальным: перекрыть несколько крупных транспортных артерий города, а столь масштабный народный протест власти побоялись бы классифицировать уголовными статьями. Редактор указывал на сложность координации групп в разных районах города, большое количество людей, но мы накидали план на бумаге и решили, что готовы к разговору.

Город был завален снегом, транспорт фактически не работал. Редактор уже почти неделю подряд находился в студии, и его машина так же, как моя, стояла на улице у дома. Мы быстрым шагом месили снег, перепрыгивали через сугробы и на ходу делились планами на будущее.

– Моя цель – «зайти» в совет города. Поэтому я вообще и хотел завести всю эту историю с телевидением.

Я, в отличие от него, не имел четко сформулированного жизненного плана, но понимал, что не хочу навсегда остаться журналистом, нужно делать следующий шаг, каким бы он ни был. Мне не слишком улыбалась перспектива быть вечно серьезным человеком в деловом костюме, но, если будет так – я рассмотрю это как этап на пути к своей независимости.

– Не уверен, что хочу того же, но тогда точно откроются новые возможности.

За двадцать минут мы дошли от студии до центра города и попрощались на площади перед собором. Я глянул на окно художницы и пощупал карман: ключ был на месте, я всегда носил его с собой, как талисман. Я не видел ее почти полтора года, за это время она начала мелькать в телеэфирах, в городе регулярно появлялись афиши с анонсами ее выставок. Она стала увереннее, собраннее и уже была завсегдатаем модных тусовок – может, она уже и не жила здесь.

Я повернул в сторону дома и быстро дошел до своей подворотни, мраморные ступени привели к моей двери. Я бросил вещи в большой комнате, в которой было слишком много места для одного, и посмотрел на фото заснеженного столичного проспекта на стене. Быстро принял душ и, думая о завтрашнем разговоре, улегся спать в маленькой комнате.

Пробиться к шефу оказалось куда проще, чем мы ожидали, – он сидел за одним столом с журналистами, из свиты никого рядом не было, пил он немного и охотно общался. Громко играла музыка, девочки танцевали, парни выпивали и гомонили. Редактор пригласил шефа переговорить, и мы вышли к парадному входу ресторана. Охранники без лишних указаний последовали за нами, и, стоя на длинной парадной лестнице, мы изложили свой план.

– Ну, вы не одни такие умники, – усмехнулся он, – я знаю ситуацию, и знаю, что вы там крутите. Мне уже предлагали свою помощь в этом некоторые люди, но если вы возьметесь – работайте, вы молодые и дерзкие, это хорошо. Только никаких действий без согласования со мной, – его доброжелательный тон резко изменился. – Только попробуйте закрутить что-то не то! – Он будто резал указательным пальцем воздух. – Только попробуйте.

Редактор хорошо был знаком с его манерой общения и продолжил:

– Осталось меньше двух лет до выборов. Если сейчас взять хороший темп, у нас прекрасные шансы на республиканском уровне, вы сможете…

– Так, не умничай, – перебил шеф. – Что вам надо?

– Мы хотим в совет города, депутатами от нашей новой партии, – сказал и за меня редактор.

– Будет вам совет города, договорились.

На том и порешили.

Теперь, четко осознавая следующий шаг в своей карьере, я работал иначе – куда собраннее и с большей отдачей. Мы провели общую встречу, и шеф пообещал поддержку предпринимателям. От моей идеи с перекрытием нескольких транспортных артерий отказались сразу: слишком сложной выходила организация, кроме того событие оставалось на городском уровне, чего для серьезной шумихи явно недоставало, и поэтому неожиданно для меня решено было перекрыть трассу республиканского значения. В течение нескольких дней мы обсуждали каналы связи, назначали звеньевых, распределяли транспорт и договаривались о дате. Место для заслона выбрали за городом, рядом с «клеверным» мостом, который служил развилкой для нескольких важных направлений. Большегрузные машины должны были перекрыть трассу в обоих направлениях, затем мы сковывали их цепями, оставив только одну полосу в качестве дверей, чтобы пропускать машины скорой помощи и пожарных. В течение нескольких часов эта ситуация могла обернуться проблемами для большей части Юга. Идея была настолько дерзкой, что безумно манила и в то же время пугала. Все были на подъеме: в людях смешались воодушевление и отчаяние. В эти дни один из забастовщиков, потерявший бизнес и наделавший серьезных долгов, покончил с собой. Это самоубийство настолько взволновало и сплотило всех, что в воздухе уже всерьез запахло революцией. Теперь люди были готовы на все: стоять бессрочно, громить правительственные здания или вооружаться, чтобы идти на столицу под любыми политическими лозунгами. Ситуация не сходила с экранов теперь уже не только нашего, но и всех телеканалов.

– Ну как тебе? – довольно спрашивал редактор, окидывая взглядом огромную стоянку фур, устроенную посреди пустующего портового терминала. Прямо у машин люди жгли костры, готовили; спали здесь же. Уже второй день они пребывали под ружьем и могли начать действовать по первому сигналу.

– Впечатляет. Я же вообще мало верил, что мы сможем сделать даже небольшой скандал… А здесь – революция. – Я был заражен этой энергетикой, говорил быстро, а пар вылетал у меня изо рта с каждым сказанным словом.

Невероятное количество людей и машин неимоверно сложно было собрать в колонны, необходимость обойти заслоны дорожной инспекции принуждала к большей мобильности, которая была просто невозможна из-за специфики и количества транспорта. Однако мы надеялись на высокую организованность протестующих – их лидерами в основном были отставные военнослужащие, которые жестко держали дисциплину. Еще в штаб вошли некоторые публичные персоны из окружения шефа и бойцы службы безопасности, которая включилась во все процессы.

Перед намеченной датой забастовки редактор остался ночевать у меня. Мы долго говорили, выпили, но сон не шел. Сбор штаба и готовность всех машин назначили на девять утра, выезд на место по сигналу. Маршруты движения решено было выбрать за десять минут до сигнала на выход, чтоб у дорожной инспекции был минимум времени на реакцию (мы не сомневались в наличии засланных забастовщиков, задача которых состояла в информировании правоохранительных органов).

Нам оставалось еще несколько часов сна, как раздался звонок одного из руководителей автомобильных отрядов. Выяснилось, что почти все из них получили повестки на допрос и тут же, по вручении, были под принуждением доставлены в управление государственной безопасности. Связь с ними отсутствовала. Редактор набрал шефа.

– Понял, вы уже в курсе… Едем!

Мы молча оделись, заварили кофе и прямо с чашками сели в такси. По дороге редактор объяснил, что с шефом пытаются договориться как раз те, кто и заварил всю эту кашу – премьер-министр и глава госбезопасности – и ему придется принять важное решение.

Спустя пятнадцать минут мы сидели в его кабинете, он постоянно говорил по телефону. Свита принимала нас достаточно благожелательно, только «бывший» постоянно твердил, что наша выдумка втянет шефа в большие неприятности. Шеф завершил разговор и, сверкая как новая монета, громко и напористо спросил:

– Ну, с кем мы? С премьером или госбезопасностью?

За контроль над портом боролись министр и председатель службы государственной безопасности. В течение нескольких месяцев кризиса каждый тянул одеяло на себя, теперь же от нашего шефа зависело, на чьей стороне будет победа.

– Собирайте всех сюда, будем думать!

Мы с редактором обсудили новый список забастовщиков, решение которых имело вес, поскольку большинство руководителей были задержаны. Контакты мы передали секретарям, и в течение часа в приемной собрались несколько десятков человек. Респектабельное помещение наполнилось запахами костра, каши и солярки. Все расселись за большим столом в конференц-зале, вошел шеф.

– Ну что, революционный привет! – Он пожал руку каждому. – Рассказывайте, что делать! С одной стороны, госбезопасность угрожает посадить, с другой – министр, и тот посадить может! Что делать-то будем?

Все немного робели от его напора.

– А что они обещают? – спросил седоватый водила в кожаной куртке.

– Ну, кроме тюрьмы – еще и решить проблемы! – с улыбкой проговорил шеф и уселся в кресло.

Через час обсуждения общие выводы были такими: министр и в самом деле может провести нужный всем законопроект, и он же запросто выступит на любом республиканском ТВ, чтоб закон получил общественную поддержку. Да и проблемы с задержанными забастовщиками он мог решить щелчком пальцев. Госбезопасность – игрок закулисный, коварный, против которого выступать опасно, но и решение быть с ним в одной команде ничего хорошего не сулит. Все проголосовали за союз с премьером, шеф набрал номер и назвал его имя.

– Ну здравствуйте, это мы, южане! Да! Будем с вами…

Министр пообещал быструю реакцию по задержанным, но с тем, чтобы максимально отыграть ситуацию в свою пользу, мы наскоро организовали митинг под управлением госбезопасности. Лидеры забастовки принялись инструктировать отряды водителей, а я звонил всем журналистам, освещавшим эту историю. Ситуация должна была выглядеть так: мы потребовали освободить задержанных, госбезопасность согласилась, освобожденных тепло встречают единомышленники.

– Делаем так, я решил это с министром. – Шеф говорил с особым удовольствием. – Мы выходим на обозначенное место, действуем как договаривались сначала, преграждаем трассу. Но заграждение снимаем по первому же публичному требованию министра – так будет выгодно всем. Мы покажем, что чего-то добились, он – что умеет услышать и решить проблемы людей. Ну, работайте, – сказал он, глядя на меня, и вышел из конференц-зала.

– Мы-то добились. – Водила в кожанке особо выделил «мы-то», показывая, что он вовсе не относится к тому собирательному образу. – А что реально сделает министр для нас? – Отсутствие шефа добавило уверенности для выражения скепсиса.

– А силовики что могут сделать? Услышим, пусть пообещает во всеуслышание, а там будем думать – убирать забастовку или не убирать, – рассудительно заметил высокий худой перевозчик, которому утром не успели вручить повестку на допрос.

– Я набросал ваши требования в такой форме. – Редактор запустил по столу пачку распечаток, бумаги пошли по рукам, все углубились в чтение.

– Да, это – да, – негромко бурчал рядом со мной водила в кожанке.

После недолгого чтения договорились о некоторых изменениях и решили обсудить предстоящий митинг возле офиса управления государственной безопасности.

– Журналисты оповещены, многие уже на месте. Теперь нужно создавать массовость и немного оттянуть время начала забастовки, чтобы не размывать оба события. В принципе, заявление о начале протеста можно сделать под управлением, – предложил я, и решено было собираться у управления госбезопасности.

К нашему приезду собралось уже несколько сотен человек, машины заблокировали дороги – прошел слух, что из изолятора госбезопасности задержанных могут перевести в ИВС соседней области. Там и сям сновали журналисты с фото- и видеокамерами, за забором торчали встревоженные полицейские и охранники. Протестующие принялись скандировать требования, определенные часом ранее в штабе, – выпустить задержанных и прекратить политические преследования.

– Ну что, сделаете заявление? – спросил я худого перевозчика с большой лысиной.

– Я готов.

– Понял. – И я рванул в толпу стягивать журналистов. Когда я собрал несколько камер в одну линию, остальные операторы заметили это и сами начали подходить к месту импровизированного брифинга.

– Вы помните? Закончить речь заявлением о забастовке на трассе? – В ответ лысый серьезно кивнул. – Все готовы? – Я обратился к журналистам и, увидев, что можно начинать, посмотрел на спикера.

– Сегодня мы увидели, как власть противодействует волеизъявлению народа, – взволнованно начал он, а я обрадовался и немного удивился его умению говорить. – Мы видим, как госбезопасность шпионит, прослушивает телефоны и задерживает людей, которые хотели воспользоваться своим законным правом на протест!

– А вот и явление нового лидера, – шепнул мне на ухо незаметно подошедший редактор. Я обернулся и выразительно помахал головой.

– Мы не будем мириться с таким отношением! Прежде всего, мы добьемся освобождения наших сторонников, а для демонстрации намерений мы покажем, на что способны! Мы переходим к бессрочной акции протеста! – Эти слова звучали в полной тишине, все прислушивались молча, и в окружении нескольких сот людей эта тишина рождала жутковатую атмосферу, которая будто передавалась даже через объектив.

– Как вы намерены протестовать? Это будет голодовка? – задала вопрос худющая журналистка центрального телевидения (над ней еще долго стебались за этот диетический интерес).

– Нет, мы перекроем трассу республиканского значения!

Среди журналистов поднялся гомон, все стали спрашивать о месте, где будет перекрыта трасса, и количестве участвующих в акции.

– Постойте, давайте по очереди! – Я выступил в непривычной для себя роли модератора. Тогда новоявленный лидер ответил почти на все вопросы, касающиеся состава протестующих, их намерений, уклонившись только от уточнений места заслона. Свою речь он закончил благодарностью шефу, который оказал поддержку всем предпринимателям и перевозчикам. Завибрировал телефон, и я отошел в сторонку. Звонок был с офисного номера.

– Ну что у вас? – спросил шеф.

– Записали на всех каналах интервью с одним из водителей, он поблагодарил вас за поддержку!

– Отлично, – я слышал в его голосе возбуждение. – Вы можете выдвигаться в любой момент! Инспекция вас не остановит, а задержанных выпустят в течение часа, министр обещал! – Похоже, ему доставляло удовольствие использование новых каналов общения.

– Понял. Тогда организовываемся и в течение нескольких часов выдвигаемся на место забастовки!

Я положил трубку и увидел, что журналисты перешли к съемке протестующих – все вновь сосредоточили внимание на здании управления и хором требовали выпустить задержанных.

– Ну как, нормально сказал? – взволнованно спросил перевозчик.

– Да, даже неожиданно хорошо, – улыбнулся я, – звонил шеф, скоро наших отпустят. – Я даже на заметил, как из меня вырвалось это слово «наши».

– Когда выдвигаемся на трассу? – И я понял, что сейчас дам указание, которое повлечет за собой действия тысяч людей, а наблюдать за этим будет миллионная аудитория.

– Дожидаемся освобождения задержанных и выдвигаемся! По дороге нас не остановят, – добавил я.

– Отлично! Тогда шумим! – Он улыбнулся и пошел к товарищам.

Спустя двадцать минут на порог изолятора вышли семь человек. Толпа бушевала, пробуя на вкус первую победу. Опять завибрировал телефон, и я доложил шефу о происходящем. Освобожденных обнимали, поднимали на руки, журналисты брали крупные планы.

Построившись кругом, под объективами телекамер, выпущенные лидеры торжественно приняли решение о начале забастовки, сотни людей встретили это победным кличем. Начиналось что-то грандиозное. Людские потоки устремились к машинам, гремели сигналы большегрузных фур, колонна тронулась.

Я запрыгнул на один из бортов, меня тепло приветствовали незнакомые люди. Все знали, что сейчас с разных концов города такие же колонны двигаются к трассе. Казалось, внимание всей страны было направлено на эти маневры – как раз подошло время моего прямого включения на радио, и я под вой сирен и гомон людей отрапортовал о происходящем и ответил на вопросы ведущего передачи.

Мы шли на красные сигналы светофора, предупреждая автомобили корабельным гудком (это уже потом я узнал, что на нашей машине был установлен такой, тогда же я удивлялся, насколько громкие сигналы у рефрижераторов). Через полчаса колонна длиной в километр заняла одну полосу загородной трассы. Это был далеко не весь транспорт, готовый участвовать в заслоне, водители организовали несколько партий, идущих по строгому расписанию. Дойдя до разворота, мы повернули обратно к городу. Теперь мы шли навстречу продолжению своей колонны, которая двигалась по другой стороне дороги. Мы приветственно махали друг другу руками, я читал развешенные на бортах лозунги с требованиями перевозчиков, благодарности с именем шефа. Мне позвонила рыжая.

– Ну вы развели историю, – без приветствия начала она, – все шумят! У нас в поликлинике все за вас!

– Да, – кричал я, – у нас тут ярко все выходит!

– Ты сейчас прямо там?

– Да, слышишь сигналы? Мы уже на трассе!

– И что, в самом деле перекроете?

– Никаких сомнений!

– Да, ну это, конечно, твое-е-е-е… – задумчиво протянула она. – Ладно, не спрашиваю, когда увидимся. Пока!

– Давай, на связи! – прокричал я и спрятал телефон.

Мы проезжали под мостом, с которого вели прямой эфир два десятка телекамер. Все приветственно махали в объективы, водилы не жалели своих клаксонов. Легковые авто, идущие в соседней полосе, поддерживали нас своими сигналами. В большое зеркало я увидел, что водитель поднес ко рту микрофон рации. Я огляделся – судя по всему, мы выходили на подготовленные позиции. Колонна замедлила ход и остановилась. По обочине нас обошли два тягача с полевыми кухнями и повернули в поле у трассы. Люди спрыгивали с фур и сразу принимались за обустройство лагеря. Я набрал шефа и рассказал об установке шатров, полевых кухонь и уверил, что кадры будут эффектными, а в лагере хорошо бы организовать митинг и выступить перед забастовщиками. Шеф согласился:

– Хорошо. Постоим несколько дней, но заслон нужно будет снять, как говорили.

– Людям нужны будут подтверждения действий, они постоянно об этом спрашивают…

– Будут им подтверждения, – равнодушно сказал шеф, и по звукам на фоне я понял, что он переключает каналы, радуясь этой победе.

В течение нескольких зимних дней забастовка наделала шуму на всю страну. Приезжали помощники министров, губернаторы и депутаты. Их кормили кашей, слушали и ждали конкретных действий. Горожане привозили бутерброды, супы, горячее питье. В гости приехали рабочие из другого региона, они начали забастовку на заводе, пытаясь отнять предприятие у собственника, поставившего их в нечеловеческие условия. Все шутили, что встреча прошла в формате обмена опытом. Одну ночь я провел в машине на трассе, замерз, как бездомный пес, и больше не повторял этого подвига. В лагере ввели сухой закон: несколько раз приезжали какие-то провокаторы, пытаясь раздавать спиртное, а массовое пьянство могло спровоцировать беспорядки и развязать руки полиции, которой никто из столичных начальников до сих пор не разъяснил, какую из сторон следует поддержать, – они и сами пока этого не понимали. Ну а журналисты, проникшись проблемами протестующих, работали днем и ночью, и за эти несколько дней имя шефа прогремело на всю страну.

Министр не обманул: он экстренно внес некоторые изменения в законодательство, снизил ставки и пошлины, отменил многие процедуры и разрешения. Отдельные предприниматели даже получили отсрочку по кредитам, и, хотя почти все меры были временными или недостаточными, порт заработал, а по итогу конфликта, из-за которого все и началось, контроль за товарооборотом порта получил министр. За время забастовки в лагере мы провели три митинга, а у шефа мгновенно появилась масса друзей, желающих выступить. Мы с редактором старательно пытались их отсеивать, но все равно они каким-то чудом пробирались на сцену и жаловались ему на нас за то, что мы вырезали их из эфира. Наш телеканал, имевший эксклюзивное право на освещение события и все интервью, набрал небывалый рейтинг. За три дня мы сорвали политический джекпот, ведь впервые мы перешли просто от антинаци-пропаганды к реальному влиянию на жизнь горожан. Я получил от шефа предложение создать и возглавить пресс-службу вновь организованной партии, а редактор стал консультантом по политическому пиару. Теперь я больше не снимал сюжетов, мне доверили связи с журналистами и руководство всей политической линией на нашем телеканале, ну а спустя месяц мы начали работу и над созданием собственного информагентства.

Госбезопасность методично донимала шефа – на некоторое время ему пришлось покинуть страну, однако и эту ситуацию мы сумели обернуть в дополнительные баллы к его политической карьере, и вот так, в один стремительный, но непростой шаг мы стали на голову выше городской псевдополитической суеты.

Встреча лидера с ветеранами прошла так же, как и все остальные встречи лидера с ветеранами: все их общества априори поддерживали нашу политическую программу, безоговорочно верили нам и смотрели все сюжеты телеканала, за которым чутко следила моя пресс-служба. Общество ветеранов нуждалось в реконструкции клуба, и после небольшой речи шеф обещал помочь. В избирательной кампании подарки были запрещены, поэтому оставались либо обещания, либо наличные тайком. Так и вышло: выходя из тесного помещения, шеф поручил выдать из казны пять тысяч и стремительно уселся в машину. Я помахал рукой его кортежу и вернулся в клуб. Пачку купюр я вручил предводителю ветеранов (слишком молодому для них), тот перепуганно и поспешно запихнул ее под свитер. Такая помощь казалась мне не слишком эффективной, но распыляться еще и на это сил не было – по крайней мере, председатель уговорит ветеранов голосовать за нас. Я вновь вышел на улицу и сел в машину, воздух с каждым днем становился свежее, лето подходило к концу. Я опустил стекло, глубоко дышал и смотрел на деревья. У меня был небольшой перерыв, и я хотел пообедать, потом планировал заехать в студию, согласовать несколько больших сюжетов и провести планерку в пресс-службе, а после меня ждало совещание в выборном штабе.

Словом, день сегодня был легкий. Обедать в одиночестве мне не хотелось, и я вспомнил, что договорился встретиться с рыжей, но после ее сообщения о скором замужестве я решил увидеться немного позже – сейчас я не смог бы беззаботно улыбаться и шутить. Тогда я позвонил той, кого на самом деле хотел увидеть сильнее всего, – журналистке.

– Ну что, ты разобрался с угрозами своим женщинам? – Она не поздоровалась.

– А я не думал, что ты такая ревнивая! – Я поддержал ее тон во всем: интонации, темпе, наглости.

– Нет, просто так мне проще манипулировать тобой. – Признание, ставшее отказом от психологической игры, очень понравилось мне.

– Дорогая! Просто скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю все!

– Хм… Я подумаю. А что звонил-то?

– А ты в платье? Поедем обедать!

– Так ты хочешь посмотреть на меня в платье или супа? – Она будто давала мне возможность для неприличной шутки, которая все же останется в рамках приличий.

– Я хочу посмотреть на тебя без платья, а потом супа, – послушно сказал я.

– Не знаю. И вообще – мы договаривались встретиться вечером. Может, я и не могу сейчас, – кокетливо сказала она.

Я назвал место, куда могу быстро доехать. Может, забрать ее по дороге? Нет, не надо, она быстрее доедет туда одна. И непременно нужен стол у окна.

Пока мы заканчивали разговор, я бесцеремонно вырулил на дорогу и под возмущенные сигналы крутил руль в сторону закусочной. Я занял тот стол, что она хотела, и погрузился в мысли о работе, изредка вспоминая о скорой приятной встрече.

Она и в самом деле была в платье – белом и очень коротком. Я понимал, что после такого флирта по телефону могу позволить себе большее, чем многозначительные взгляды и безуспешные попытки визуального гипноза. Однако, помня ее своенравность, я боялся показаться слишком грубым и получить жесткую обратку. Поэтому я просто подошел очень близко, почти вплотную. Она смотрела на меня снизу вверх, улыбаясь очень открыто и приветливо.

– Ну что стоишь, поцелуй меня в щечку! – с напускной грубостью сказала она.

Я обнял ее рукой выше талии и прижал к себе. Она, будто полностью отдаваясь моей воле, не изменила ни позы, ни жеста, даже расслабленные руки безвольно повисли. Я поцеловал ее в самом деле в щеку, очень медленно и нежно.

– Хорошо. – Она уперлась ладонями мне в плечи, и я нехотя отпустил ее. – Давай обедать.

Мы быстро выбрали легкие супы и большие бутерброды, которыми славилось это заведение. Несмотря на миниатюрность, аппетит у нее был просто потрясающий.

– Так что с этой записью, ты объяснишь?

Я рассказал ей о разговоре с бородатым, опустив только момент о былых отношениях с рыжей.

– Школьная подруга, дружили очень, сейчас иногда общаемся…

– Тогда я не понимаю, почему он выбрал такой инструмент для шантажа: она ведь не родственник тебе, не жена. – Журналистка не смотрела на меня. Я понял, что она догадалась о былом, и успел обрадоваться ее внезапной ревности.

– Давай не будем обсуждать это подробно. У меня давно нет с ней никаких отношений, но я бы не хотел, чтоб ей причинили вред.

– Понятно, – глядя в тарелку, сказала она.

– Давай вечером поедем на море, я возьму чего-то легкого выпить.

– Да, на море хорошо… – Она упрямо оставалась в печальном настрое.

– А что за прессуха, где была?

– Представляешь, – ее лицо преобразилось, – на днях я возвращаюсь домой после ночной съемки, и на остановке, рядом со своим домом, я вижу пятна крови! – Ее лицо светилось неподдельной радостью. – Я бы прошла мимо, если б не увидела потеков на стеклянных стенках павильона! Я заглянула внутрь, а там все просто залито кровью, и не брызги, а засохшие лужи!

– Не подумал бы, что тебя может так обрадовать кровь, – весело сказал я, хоть на самом деле меня это не слишком удивляло – я и сам был журналистом.

– Да! Я позвонила в пресс-службу полиции узнать, будет ли этот случай в дневной сводке, они сначала заявили, что ничего не знают об этом, а когда я сказала, что скоро фотографии появятся на нашем сайте, пообещали перезвонить! – Она рассказывала громко и возбужденно. – В итоге оказалось, что действительно была поножовщина с участием сына заместителя мэра! Историю хотели замять, но узнали, что наше информагентство взялось за расследование, и собрали пресс-конференцию! Все благодаря мне!

– Ты просто гений! – Я откровенно любовался ее гордостью. – Поедем? – Я взъерошил ей волосы на затылке.

– Э! Э-эй-эй! – недовольно-довольно протянула она.

Я рассчитался, мы прыгнули в машину, и я подбросил ее к редакции, высадив за два квартала, поскольку все ее сотрудники прекрасно знали меня и мое авто: я был одной из целей их регулярных разоблачительных публикаций. На прощание она ненадолго прижалась ко мне и чмокнула в щеку. Мы договорились временно остановить расследование действий бородатого, по возможности просто собирая информацию.

Обед удался. Я с удовлетворением шел от машины к студии, хотелось скорее завершить все дела, чтобы увидеться с ней вечером. На охране у входа меня остановил новый сотрудник.

– Оставьте здесь оружие, в студию едет лидер, у него скоро эфир.

– Я знаю, что у него скоро эфир, этот эфир я сам заказал главному редактору! – Я разозлился, не понимая, с чего это вдруг все сговорились забрать у меня пистолет.

– У меня приказ нового начальника безопасности…

– Я не знаю никакого начальника, если вопрос в лидере – я в его кабинет вхожу с оружием, в чем проблема? – нагло заявил я и услышал знакомые голоса. Я молча ждал. Появились охранники в костюмах, за ними шеф.

– О, здоров! Я не опоздал?

– Как раз вовремя! – сказал я, не представляя, который час, готова ли студия, и подстроил свой шаг к его скорости, полностью игнорируя нового сотрудника.

– Что там ветераны, довольны? – Шеф с любопытством посмотрел на меня.

– Да, их председатель спрятал пачку, как родную. Надеюсь, сделает что-то для всех…

– Главное, чтоб они за нас проголосовали!

Я проводил его до студии, договорил с шефом, пока трудился гример, режиссер махнул, показывая начало записи, и я убежал в кабинет редактора, на ходу здороваясь и пожимая руки журналистам.

Там я наспех просмотрел тексты сюжетов, выпил кофе и быстро попрощался: нужно было спешить на совещание к девочкам. Проходя мимо нового охранника, я небрежно кивнул ему на прощание. Он ответил недобрым взглядом, который показался мне знакомым. Я постарался отбросить это впечатление и выскочил на свежий воздух. Погода уже была не летней, но солнце припекало. «Надо бы еще разок искупаться в этом сезоне», – решил я.

От студии до офиса я доехал быстро и вошел в кабинет пресс-службы точно в назначенное время. Девочки быстро рассказали, как и куда поселят гостей, сколько и какого транспорта нужно, где арендован зал для конференции и другие детали. Предусмотрели и охрану – оппоненты могли приготовить сюрприз. Все было оформлено в смету, которую следовало подписать у лидера.

– А что по завтрашнему мероприятию? – хитро спросила ответственная за организационную работу. Я видел, что всех разбирает любопытство. Они явно обсуждали эту тему, но задать вопрос набралась наглости только она.

– Ну что: лидер приглашен на открытие памятника, цветы я заказал, журналисты оповещены, – лукаво сказал я.

– Да нет, по визиту того, главного врага. – Они засмеялись, понимая, что я нарочно съезжаю с темы.

– Не знаю, там наша служба опасности – ой, безопасности – что-то готовит, – улыбнулся я.

Подписать смету сегодня я уже не надеялся – скорее всего, после эфира лидер закончит рабочий день. Поэтому я вернулся к пепельнице, взял сигару и закурил, наслаждаясь отдыхом, – до совещания в выборном штабе оставался целый час. Я выпускал дым под потолок и думал о рыжей, о бородатом, о синих глазах, о выборах, о своем будущем после избрания шефа в парламент, а нашей команды в городской совет. За несколько лет мне порядком надоела вся эта суета, однако я и сам не знал, чего бы мне хотелось по-настоящему, поэтому меня устраивали любые перемены. В таких размышлениях я провел минут сорок и, попрощавшись с девочками, поехал на совещание. Я получал удовольствие от неожиданно размеренного дня – я помнил вкус еды, запах осеннего воздуха, замечал зелень деревьев, наслаждался ароматом сигары.

Минуя оживленные дороги, тихими переулками, я доехал до нового штаба. Там уже не первый месяц вовсю кипела работа: десятки сотрудников принимали обращения от горожан – в основном те приходили с проблемами ремонта жилья и просили юридической помощи. Я прошел в зал, где уже собралась привычная компания для совещаний: мой товарищ-советник, орготдел и все остальные. Разговор в целом был установочный, потому я был рассеян.

– Мы активно подключаемся к полевой работе штаба – общение с населением, раздача газет, внешняя реклама. – Мне и так все было понятно, я не первый месяц координировал некоторые направления, потому откровенно скучал. Мы определили новые графики работы, сроки переезда всех отделов – до выборов оставалось всего несколько месяцев. Наконец нуднейшее совещание окончилось, я попрощался со всеми. И хотя компания из трех коллег собиралась на ужин в довольно приятное место, я, захваченный мыслями о вечернем свидании, торопился домой.

«И когда ты заедешь за мной?» – написала мне журналистка. Активность с ее стороны каждый раз волновала меня, будто впервые. Я сразу перезвонил узнать, во сколько она закончит работу, и пообещал, что тогда обязательно буду в ее распоряжении. В сумерках я приехал к дому, и свежий вечерний воздух, уже свободный от летней жары, заряжал меня энергией. Быстрый душ, паста с мясом, бокал вина и кофе добавили мне настроения. Я зашел за сидром в магазин рядом с домом и скоро подъезжал к высоким металлическим воротам в исторической части города.

– Я здесь, – сказал я, услышав в трубке ее голос.

– Жди, скоро, – тихо проговорила она.

«Скоро» в ее понимании – пятнадцать минут, и я отметил это на будущее. В воротах распахнулась дверца, от которой отделилась маленькая фигурка. Несмотря на вечернюю прохладу, она была одета в короткие шорты и легкую майку без рукавов.

– Не замерзнешь на море? – Я обошел машину и открыл ей дверь.

– Будешь греть! – Задрав нос, она уселась на переднее сиденье.

– Привет, – сказал я и поцеловал ее в щеку. Она никак не отреагировала, но это и была реакция – слишком уж демонстративным было ее спокойствие.

Впервые болтая о пустяках, не связанных с мэром, бюджетом, крупными кражами и захватами, мы доехали до пустынного пляжа за городом. Я припарковал машину на склоне, и мы вышли на свежий морской воздух. Припасенную спортивную куртку и пакет из магазина я захватил с собой – куртку набросил ей на плечи. Она, склонив шею, с удовольствием ее приняла. В пакете звякнули бутылки.

– Ты что, собрался меня напоить?

– Ага, и напиться сам. Мне так надоело ложиться спать и вставать в одно и то же время, хочется хаоса.

– Ясно, – без выражения сказала она.

Мы спускались в темноте, нащупывая дорогу носками обуви. Волны били о камни, их шум становился все ближе. Начиная спуск, я поддерживал ее под руку, а дойдя до пляжа, мы уже обнимали друг друга. Я выбрал камень побольше и уселся, поставив бутылки рядом.

– Садись, – я указал на свое колено.

– Спасибо, я постою. – Она повернулась к морю, захватив ладонями полы куртки.

Я достал бутылку сидра и с хлопком открыл.

– Это шампанское? – Она не повернула головы.

– Нет, это сидр. – Я протянул ей бутылку.

– Сидр! Как здорово! – Она с оживлением схватила ее за горлышко и лихо опрокинула тяжелое стекло дном кверху.

Я встал, принял напиток и тоже приложился к бутылке. Тучи открыли луну, и стало светлее. Я зашел ей за спину и обнял сзади.

– Смотри, как красиво! – Она тут же высвободилась из моих рук и пошла к началу лунной дорожки. Я сел обратно на камень и сделал большой глоток.

– Вода теплая? – не поворачивая головы, спросил я.

– Не знаю, я не заходила!

Я быстро скинул кеды, джинсы, футболку, пробежал мимо нее и плюхнулся в воду. Сначала было холодно, но я поплыл и согрелся. Я несколько раз нырнул, проплыл еще немного и пошел из воды.

– И часто ты ходишь голый по пляжу? – спросила она. – Представляешь, я сейчас сделаю кадр? Это будет хит завтрашних новостей. – Она радостно смеялась собственной шутке.

Я подошел к ней и, ни слова не говоря, с силой забрал бутылку. Допил остатки и открыл вторую. Она будто не замечала, что я совсем без одежды – надевать летом плавки я считал негигиеничным. Я сделал еще один большой глоток, отдал ей и натянул джинсы. Сидр пьянил, было тепло, и в штанах, без футболки, я уселся на облюбованный камень. Она опустилась мне на колени, обняла за шею и поцеловала. Я сильно прижал ее к себе и сгреб в кулак короткие волосы на затылке, она легко застонала и снова, но уже более страстно поцеловала меня. Я отодвинулся и заглянул ей в глаза. Она медленно открыла их, и в лунном свете этот необычный бесцветно-небесный цвет казался каким-то магическим сиянием.

– У тебя глаза красивые, – настойчиво сказал я. Она засмеялась.

Мы допили вторую бутылку и третью.

– Больше нет? – с нетрезвой интонацией спросила она.

– Нет, я специально больше не брал. Мне еще за руль. – Я знал, что, сколько бы сидра ни взяли, мы бы выпили его в любом случае. – Хочешь, продолжим у меня?

– Нет, сегодня больше ничего не будет, – категорично заявила она.

– Я не знаю ваших протоколов, мадам, но подчинюсь. – Я не стремился торопить события. Собрал бутылки в пакет, обнял ее, и мы пошли наверх, к машине.

Я открыл ей дверь, она садилась очень неловко – оказалась куда пьяней, чем я думал. Она негромко напевала какую-то песню, я бросил одежду и бутылки на заднее сиденье, сел на свое место и, открыв дверь, смахивал песок с голых ступней. Внезапно она, навалившись сзади, схватила меня за шею и, будто стараясь выкрутить мне руку, забрала ее назад и приложила между своих ног, она была очень горячая. Я повернулся к ней, нащупывая пальцами ноги дверную ручку, и потянул, резко хлопнув. Она уже сидела на мне, стараясь стянуть шорты. У нее, конечно же, ничего не получалось, я перекинул обе ее ноги набок, щелкнул центральным замком и помог ей раздеться…

Букет не надо делать слишком большим – это я понял за первые полгода визитов, встреч и поздравлений. Нет, если речь идет о девушке и выражении своих к ней чувств, – здесь не может быть никаких границ. Но если вы пришли поздравить общество писателей, режиссера спектакля или вас пригласили на открытие памятника (словом, на церемонию с протоколом) – пятьдесят – семьдесят роз, стянутые лентой в плотный пучок, становятся просто непосильной ношей. Зная это, ты готовишь руку, центруешь букет и можешь держать его в таком положении, правда, недолго. Если же достаточно резко передать его кому-то, едва ли «счастливчик» примет такую эстафету – это не раз доказывали немного перепуганные глаза шефа, когда я передавал ему такую ношу.

На заднем сиденье лежал букет из тридцати трех роз, он подходил для недолгой церемонии. Я, в наглаженной рубашке и при галстуке, пробирался через пробки к памятнику, пока еще закрытому белым покрывалом. Памятник соорудили на личные средства шефа, освещение события было невероятно важным, поскольку привлекало внимание городской интеллигенции, никак не охваченной нашими политически-хулиганскими выходками – монумент посвятили знаменитому писателю, почетному гражданину города. С самого утра я общался с редакторами всех телеканалов, девочки дублировали связь со съемочными группами через администраторов, координировали газеты, информагентства и всех остальных журналистов. Я, не дожидаясь звонка шефа, набрал его и рассказал, какие сегодня будут СМИ, какие из них оплачены, какие сработают согласно разным договоренностям, «букет со мной».

Подъем в шесть утра и пробежка у моря дали заряд бодрости, и мне казалось, что уже середина дня, к тому же я успел сделать многое. Похмелья после вчерашнего сидра не было, мне очень хотелось узнать, как у нее дела, но я боялся разбудить свою голубоглазую мечту. Думая об этом, я вполуха слушал шефа, он давал указания, кого из очередных вновь возникших друзей следует включить в сюжеты о сегодняшнем событии. Я слышал нервозность в его голосе и знал ее причину. В тот же час, в пяти кварталах от площади, где открывали памятник, встречу с потенциальными избирателями проводил лидер республиканской партии наци. Мне даже не верилось, что, пока мы будем стоять под прицелами телекамер с букетами в руках, где-то рядом пройдет столкновение нашей службы безопасности с главным противником на грядущих выборах. Информация от разных источников была противоречивой: по одной версии, он должен был представить местного кандидата от своей партии и призывать голосовать за него, по другой – пойти на выборы по нашему округу лично. Казалось, второй вариант наиболее приемлем для него – во-первых, он, как лидер партии, гарантированно проходил в парламент по квоте голосов вне зависимости от результатов «на месте», а личное противостояние в округе (где наверняка выиграем мы) давало ему прекрасный имидж в глазах сторонников, поскольку за несколько лет нашей работы шеф успел прослыть самым рьяным и радикальным противником националистов; собственно, на этом и строилась вся наша кампания, еще мы говорили о предоставлении большей автономности нашему региону. Свою уверенность в победе мы строили на социологических исследованиях – а они показывали наше явное преимущество. Оппонент мог решить, что проигрывать в личном противостоянии ему не к лицу: у него-то тоже были свои социологи. Шефу часто приводили этот довод, однако он уже давно пребывал в крайне нервном состоянии, и общаться с ним в принципе стало трудно. У меня запищала вторая линия, но я, естественно, не переключился. Окончив разговор, я увидел, что пропустил звонок от редактора второго по рейтингу телеканала города.

– Привет, ты звонила, не мог говорить.

– Привет, дорогой мой, послушай, у меня нет машинки для мальчиков-девочек, которые едут к вам. Ты можешь их на себе, как в прошлый раз? – Этот канал работал с нами по взаимным договоренностям, поэтому зачастую все получалось по остаточному принципу.

– И откуда их забрать?

Она назвала место, и я выругался про себя. Вот так один простой звонок легко нарушает размеренность, которая создается с таким трудом. Не люблю работать в хаосе, а времени было в обрез.

– Сейчас заберу.

Я развернулся через сплошную и нажал в обратном направлении, которое в этот час было свободно. Подъезжая к назначенному перекрестку, я одной рукой передвинул букет на заднем сиденье и скорее почувствовал, чем услышал хруст розы. На сиденье остались мокрые следы. Я потянулся и распахнул заднюю дверь.

– Сюда оператор с техникой! – И бородатый парень со штативом и камерой полез на место. Я открыл переднюю и улыбнулся журналистке – это была симпатичная блондинка, которая уже не в первый раз была на наших мероприятиях.

– Привет. – Она легко села в машину и сложила руки на коленях. Я, потянувшись через нее, закрыл дверь и обернулся, пожав руку оператору. Подтянув букет, я оторвал надломанный цветок, бросил его под сиденье и с трудом вытянул из букета еще одну розу.

– Это тебе! – Я протянул розу блондинке, она несколько удивленно приняла цветок и улыбнулась. Игнорируя ее реакцию, я вновь крутанул рулем через сплошную, вклинился в поток машин и поехал с немыслимо малой скоростью в прежнем направлении.

И все же мы подъехали точно к назначенному часу. Шеф еще не звонил, значит, был в дороге. Я, показывая документы и ругаясь с постовыми, проходил линию оцепления. Людей собралось невероятно много – сделали свое дело анонсы, выпущенные телевидением. Транспорт сюда не пускали, поэтому мест для машин было предостаточно. Я припарковался, выпустил журналистов и попросил не ждать, встал подле машины и набрал водителя шефа.

– Подъехали. – И сразу за этими словами я увидел черный представительский седан. Охранник открыл дверь, и шеф легко встал с заднего сиденья.

– Здоров! – сказал он, принимая букет в тридцать одну розу. – Мэр приехал?

– Не видел его, иду инструктировать журналистов. – Под таким предлогом я решил сбежать от нервничающего шефа.

– Ну, давай, – он передал букет охраннику и, на ходу поправляя полы пиджака, направился в сторону небольшой группки приглашенных участвовать в событии, что уже собрались напротив памятника, укрытого белым покрывалом.

– Ну, будет там сейчас… – сказал он, не глядя на меня.

– Отзвонятся, – ответил я, понимая, что его беспокоит. Мне очень хотелось узнать, что же сейчас происходит на встрече оппонента, но отвлекать никого там сейчас не стоило.

Я поспешил к журналистам и быстро провел планерку: кому посвящен памятник, кто придумал – «вон тот, с бородой – скульптор, интервью пишите с теми-то».

Журналисты занялись своей работой, шеф болтал с окружением мэра и губернатора, поэтому я спокойно встал в сторонке, подальше ото всех, кто мог пристать ко мне с каким-то разговором. Я достал телефон, он приветливо мигал сообщением: «Как твой памятник, дорогой? Должна была прийти на открытие и написать о нем гадости, но у меня ужасное похмелье». – «Поцелую – и пройдет. А как ваш командир, доехал до своей встречи?» – ответил я и поднял глаза на солнечные блики, добравшиеся до крыш пятых этажей. Тем временем приехал мэр, собрались зрители, и ведущий начал церемонию. Понимая, что могу понадобиться там, я аккуратно протиснулся через толпу и контур охраны. Теперь я видел памятник с обратной стороны, а зрители внимательно слушали ведущего, с любопытством поглядывая на компанию, что собралась за сценой – сын писателя, шеф, мэр и известный городской исполнитель шансона. Телефон дернул сообщением: «Не хами и поправь пиджак, морщится с правой стороны». Я поднял голову в камеру прямой трансляции, улыбнулся и, глядя в нее, демонстративно разгладил одежду и повел плечами. «Вот так, молодец», – секунд через десять написала она.

Выступления шли быстро, и приблизился самый ответственный момент. С одной стороны от покрывала встал шеф, с другой – сын писателя. Они взяли в руки белые шнуры, на концах которых были кисти, и замерли, ожидая условленной музыки. Организатор действа заметно нервничал, ведь укрепить покрывало так, чтоб оно не зацепилось и волной стекло с памятника, было столь же трудным делом, как, например, укладка парашюта. Грянул торжественный марш, шеф и сын писателя потянули за шнуры, и белая волна открыла бронзовое изваяние. Я шумно выдохнул – так же, думаю, сделал и весь наш орготдел.

Я высматривал журналистов вражеской стороны. Открытие памятника должно было затмить собой визит лидера наци – выбор дня для открытия в немалой мере был обусловлен именно этим обстоятельством. Раздались аплодисменты, вспышки фотоаппаратов выхватывали удачные и не слишком моменты, сын писателя плакал, камера в прямом эфире передавала накал чувств телезрителям. Шеф и родственник писателя развернулись и направились в нашу сторону, ведущий уже завершал церемонию. Волнение толпы сообщалось нам, стоящим поодаль, и я почувствовал какое-то напряжение. Люди, увидев, что формальная часть окончена, а кругового оцепления нет, ринулись вперед, стремясь пообщаться с теми, кого они видели только на телеэкранах. Вмиг все превратилось в хаос и толкотню. Отходить было некуда – и охранники мэра и шефа старались оградить их от людского потока. Место было открытое, и сделать это не удавалось – люди напирали со всех сторон, наперебой что-то спрашивая, протягивая блокноты для автографов, повисая на руках и в чем-то убеждая. Приятная, на первый взгляд, женщина решительно оттолкнула меня плечом и добавила руками. Я будто вышел из какого-то оцепенения, приподнял ее и поставил туда, откуда она пришла.

– Руки, убери руки! – завизжала она противным голосом.

– Назад, нет прохода! – Я выставил ладони, тесня людей, на которых это мало действовало. Со всех сторон я видел, как то же самое делают охранники. Все мило улыбались, но бесцеремонно сдавливали нас в кольцо. Один крепкий парень постарался нырнуть мне под руку.

– Неясно?! Нет прохода! – заорал я ему почти в ухо.

– Это вы мне не говорите, – вежливо сказал он, и под мышкой я увидел у него сумку для оружия.

– Вы из охраны мэра? Давайте здесь линию подержим, – сказал я, и он прикрыл кусок, остававшийся свободным. Мы сузили кольцо и понемногу начали выходить из разбушевавшейся толпы.

– Какая перестрелка? – не своим голосом гаркнул шеф. – Ранен?

Я изо всех сил вытягивал голову, стараясь понять, о чем речь. Мы прорвались через толпу, шеф, так и не выпустив телефона, сел в машину, и кортеж стремительно умчался.

Выйдя из толпы, я достал телефон. «А ты, оказывается, подстрелил бородатого», – прочитал я сообщение от журналистки. И еще одно, от рыжей: «Ублюдок».

Его действительно могли подстрелить. Но только если в этом была какая-то необходимость. Значит, он либо напал с оружием, либо… подстава! Телефон у шефа был постоянно занят, у журналистки тоже. Раздался звонок моего сотрудника-советника-экс-редактора. Голос его был непривычно серьезен.

– Привет.

– Здоров, – буркнул я.

– На встрече лидера националистов был ранен наш любимый бородач. Его увезли в реанимацию. При нем найдена фотография. На ней девушка, и угадай кто? – с восходящей интонацией спросил он.

– Кто? – Я ничего не понимал.

– Ты, мой дорогой, ты!

– Я у него на фотографии?

– Не у него, а у нее! И эта картинка уже лежит на сайте их информагентства, с красивым потеком крови и заголовком о мотиве ревности!

– Какой ревности? – Все это не укладывалось в моей голове.

– Не догоняешь? Пишут, что ты подстрелил его из-за того, что он отбил у тебя бабу, рыжая такая, симпатичная, с зелеными глазами…

У меня в голове постепенно вырисовывалась вся картина. Запищала вторая линия – незнакомый номер.

– А вот, наверное, звонят за комментарием, – невесело сказал я.

– Послушай, тебе сейчас лучше пересидеть где-то, где тебя не найдут, и пока не появляться на людях. И выключи телефон. Я не думаю, что здесь смогут вымутить состав преступления, но пока лучше отсидеться тихо. Скажешь только, на каком номере будешь.

– Подожди, постой… А ты, ты думаешь, – внезапная догадка охватила меня, – что это я?

– Ты дурак или притворяешься? Сейчас проверяем всех наших, кто причастен к этой режиссуре. Давай, береги себя. – Я услышал гудки.

За время нашего разговора телефон показал пять пропущенных звонков. Я набрал один из номеров – журналистку.

– Привет, мне нужно взять у тебя комментарий, – холодно сказала она.

– Можно я к тебе приеду, только попозже, как стемнеет?

– Мне нужен твой комментарий.

– Я обещаю тебе эксклюзив. Ты будешь первой.

– Обещаешь? – живее сказала она. – Смотри, эта тема сейчас главная, все республиканские СМИ шумят! А знаешь, так будет еще лучше – ты пропадешь, ты же ведь не берешь трубку, правда? И после такого ожидания, интриги появляется мой материал! – Она быстро договорила и звонко расхохоталась.

– Обещаю, я даже отключу телефон.

– Хорошо, только предупреди, когда будешь ехать ко мне!

– Договорились.

Я завел машину, проехал несколько кварталов и остановился в тихом дворе. Достал из багажника сумку со спортивными вещами и быстро переоделся: куртка, которая еще пахла ее духами, и широкие штаны с полосками. Сим-карту я извлек из телефона и оставил его в бардачке. Все, что могло понадобиться из машины, я сложил в небольшой рюкзачок, перекинул его через плечо и дворами пошел к вокзалу. Я сомневался, что полиция поверит в мою причастность, но по горячим следам могут и чего-нибудь натворить, чтобы выслужиться перед советом города. В течение нескольких дней они во всем разберутся, но провести это время в камере мне совсем не улыбалось. Поэтому мой комментарий, который должен был появиться вечером в ее издании, где уже была опубликована фотография, мог решить многое. Я шел, погрузившись в невеселые мысли, и через полчаса был у вокзала. Здесь спустился в переход, в другой, в третий и, только выйдя из него, увидел, что искал. Какой-то алкоголик в неопрятной одежде держал в руках два старых больших телефона.

– Батареи заряжены?

– Конечно, – засуетился он, – все работает, только на этом западает кнопка вызова, – он задышал отвратительным запахом мне в лицо.

– Карточку видит? Включи оба.

Я выбрал тот, у которого батарея была заряжена лучше, и потащил бродягу к магазинчику мелочей, где купил первую попавшуюся карточку. Вставил ее в аппарат, убедился, что все работает, и отдал ему полтинник.

Уже прошло обеденное время, очень хотелось есть. Я зашел в простое, людное заведение, где готовили вкусное мясо. Заказал большую порцию шашлыка, жареной картошки, маленький стакан пива, чашку кофе и большой салат.

«Я пока здесь», – написал я журналистке. «Докажи, что это ты», – получил я в ответ. «Ты была сверху, а в тебе был сидр!» – «Ну, может, это и в самом деле ты…» – Она и здесь умудрялась кокетничать, но не проявляя ни капли нежности.

Я очень быстро расправился с едой. До сумерек оставалось еще часов пять, и я размеренным шагом пошел той же дорогой, которой три года назад ехал к морю из столицы. Меня очень радовало это неожиданно доставшееся свободное время – советник объяснит кому надо, куда я пропал, а пока я отдохну. Очень быстрым шагом я дошел до парка, поправил рюкзак за спиной и медленно побежал. Как только меня догоняли какие-то мысли, я ускорялся и вновь их терял.

Без остановки я пробежал шесть километров и спустился к воде. Тело просило прохлады, и я скинул одежду. Когда наступает сентябрь, с пляжа как-то вмиг пропадают люди – конечно, это можно объяснить началом учебы, работы, концом отпусков, но я видел в этом другие причины. Просто все уже знают, что наступила осень, а купаться можно только летом. Я, конечно же, в такие глупости не верил, поэтому, пользуясь отсутствием зрителей, плавал голышом. Я вспомнил, как журналистка угрожала запечатлеть меня на пляже, и обрадовался, что мне есть сейчас о ком подумать, к кому пойти. Это значило куда больше ее стройной фигуры и страстных поцелуев. Меня, правда, немного пугала ее глубокая вовлеченность во всю эту журналистскую жизнь, я же в ней чувствовал себя транзитным пассажиром – скоро, я понимал, скоро все изменится, и опять я выйду во что-то новое для себя. К тому же она очень серьезно и даже с каким-то остервенением относилась к своей миссии, ну а я старался видеть жизнь не только в журналистских расследованиях, компроматах и скандальных заявлениях.

Горячий чай из пластмассового стаканчика, купленный прямо на пляже, был необычайно вкусным. Думаю, секрет его потрясающего аромата и букета был в полной неопределенности моего ближайшего будущего, в том, что я как мог наслаждался моментом. Допив его, я с неохотой потянулся к недавнему приобретению. Сообщение от журналистки. «Мы опубликовали материал – обнаружена твоя машина, твой телефон отключен. Эту информационную линию курируют с самого верха». Я проникся ее откровением. «Спасибо за инфу. И что, вскрыли?» – «Нет, не дают санкцию. Здесь вообще больше шума, чем реального дела. Хотя он действительно ранен». Я понимал, что сейчас их основная задача – поднять максимальную шумиху, а в мире, где информация распространяется с такой скоростью, вовсе неважно, что происходит на самом деле, важны лишь публикации СМИ. Сейчас оппонентам интересно дискредитировать шефа через меня и затмить открытие памятника откровенным криминалом. «А что ты думаешь по поводу всего?» – неожиданно я понял, что не знаю ее мнения.

«Подстава, детка!» Я улыбнулся. «Откуда ты знаешь слово „детка“?» – «Приезжай ко мне заниматься сексом, уже стемнело, и не смей по дороге кому-то давать комментарий, это мой эксклюзив!» И в самом деле, уже были сумерки, становилось даже зябко. Медленно набирая скорость, я побежал трусцой, в голове крутились догадки, которые я мог скоро проверить.

Когда я подходил к ее воротам, уже совсем стемнело. По лестнице, больше напоминающей пожарную, я поднялся на второй этаж и пошел по террасе, увитой спелым виноградом. Дойдя до последней двери, я почти доел сорванную по пути гроздь.

Набрал номер, она скинула, и за дверью послышались шаги. Короткие шорты и крошечная майка открывали ее стройную фигурку, которую я даже не успел еще как следует рассмотреть.

Я вошел, она, ожидая объятий, смотрела на меня снизу вверх.

Я не торопился – закрыл за собой дверь, повернулся и крепко притянул ее к себе.

– Пойдем. – Она, переплетя пальцы, увлекла меня за собой, а я на ходу стягивал кроссовки. Мы прошли в комнату.

– Ну давай я почитаю заголовки! – Мне хотелось узнать, что было опубликовано за время моей прогулки.

– Не сейчас. – Она взяла мою ладонь и протиснула ее под свою майку, которая и без того была плотно натянута ее грудью.

Я привлек девушку к себе и поцеловал. Несмотря на тот груз неизвестности, что висел надо мной, я был только здесь, мы повторяли все снова и снова…

– Так, все, давай работать. – Она выпуталась из-под одеяла и притянула компьютер.

– «Покушение на активиста», «Общественник в реанимации», «Кровавая политика среди бела дня», «Криминал забирает власть», – читал я заранее открытые для меня заголовки, составленные грамотно и не слишком.

– А мы даже ведем хронику – как ты прячешься, где тебя якобы видели и где ты сейчас можешь скрываться. – Она расхохоталась.

– Мда… А как ты докажешь редактору, что взятый тобой комментарий – реальный? Как ты ему объяснишь, что у тебя есть контакт со мной?

– Это вопрос профессионализма. Я не должна ничего никому объяснять по поводу своих источников – это вопрос моего авторитета, а следовательно, доверия редактора ко мне и его убежденности, что я не поврежу репутации издания. – В ней опять включился этот «профессионализм», который казался мне чересчур фанатичным.

– Ну хорошо, давай работать. – Я на локтях приподнялся из-под одеяла. – Задавай вопрос.

– Хм. – Она откашлялась. – Как вы прокомментируете информацию о вашей причастности к стрельбе во время мероприятий республиканской националистической партии?

– Во время так называемых мероприятий так называемой националистической партии я находился на открытии памятника, что зафиксировано множеством фото- и телекамер, в том числе и прямого эфира. – Я посмотрел, как она ожесточенно шлепает пальцами по клавиатуре, и улыбнулся, мне захотелось провести ладонью по ее стриженому затылку.

– На месте событий найдена стреляная гильза. Есть информация, что вы располагаете зарегистрированным оружием. При идентификации гильзы ее сравнят с вашим образцом, находящимся в пулегильзотеке.

– А это уже новость… Погоди… – Я задумался. Я вспомнил, что наутро после стрельбы видел во дворе только одну гильзу, а стрелял два раза. – Послушай, знаешь – а у них действительно может быть моя стреляная гильза, – я посмотрел, как она кивает, показывая, что ей понятно откуда, – но для этого должно быть начато расследование и должны быть основания для того, чтоб сравнивать ее именно с моим образцом!

– Это вопрос договоренностей с полицией, ты же понимаешь, – немного снисходительно сказала она.

– Конечно, но это докажет лишь, что это моя гильза, ну максимум, что стреляли из моего оружия!

– Ну если это докажут, то дальше ты уже можешь говорить что угодно и долго показывать фотографии с открытия памятника. А экспертиза покажет, что стреляли из твоего пистолета.

Я понимал всю справедливость ее слов.

– Включи, включи запись! – Я подскочил и голый стал ходить по комнате.

– Какую запись? – Она в недоумении смотрела на меня.

– Запись, запись которую я тебе дал! Захват помещения!

– Сейчас. – Она углубилась в монитор. – Вот.

Я смотрел на кадры, которые видел до этого лишь раз. Вот два снопа света, вот женские голоса, а забор перепрыгивает крепыш, который просил меня сдать оружие на проходной телеканала, он же – охранник городского совета! Женские крики, затем бородатое лицо… Я понял, почему лицо нового сотрудника телеканала казалось мне знакомым.

– Все теперь понятно, но откуда у него фотография… – негромко пробормотал я, рассматривая в тексте новости среднеформатный квадратный снимок с потеком крови. Мы с рыжей под одеялом, одной рукой я обнимаю ее за шею, вторая – уходит под нижнюю границу кадра.

– Что понятно? – Она смотрела и старалась понять, что происходит у меня в голове.

И я объяснил: бородатый ввел своих людей в новую охрану телеканала и городской совет, видимо, для сбора информации. И если в совет он был вхож, то с нашей организацией ему пришлось потрудиться. Скорее всего, они хотели получить мое оружие хотя бы на короткое время, чтоб отстрелять больше гильз или попросту ранить бородатого. Но, не получив чего хотели, решили довольствоваться одной гильзой, найденной во дворе, зато провернуть эту комбинацию в более удачном месте. Я собрался с мыслями.

– Вот что, ты скажи своим так: «У меня есть неопровержимые доказательства того, что это все подстроено, и я, пользуясь всеми доступными ресурсами, опубликую эту информацию. А вы, если вы действительно журналисты, а не просто цепные шакалы, осветите всю историю объективно». Скажи, что я узнал всех героев и проверить будет очень легко.

– Ты меня обижаешь такими словами. – Она опять включила свой профессионализм.

– Нет, я тебе просто описал риторику нашей беседы, которую ты обрисуешь редактору, а тот дальше.

Ей подошло такое объяснение. Я поцеловал ее в щеку.

– А теперь мне нужно будет подъехать в одно место и сделать пару звонков.

Она отвела глаза и насупилась.

– Ну что такое, тебе не нравится, что ухожу?

– Просто я знаю, к кому ты идешь.

Она верно все поняла – мне нужно было поговорить с рыжей. Публикация записи была угрозой для нее. Но я бы мог договориться со своей командой о защите, если мои слова, переданные журналисткой, не дадут результата.

– Если ты меня пустишь – я вернусь к тебе. В конце концов, мне спать негде. – Я засмеялся.

– Приходи. – Она вылезла из-под одеяла и, заглянув в глаза, обняла. – А я пока все им объясню, как ты просил.

Я быстро натянул одежду и выскочил на улицу. Идти было недалеко – рыжая жила в этом же районе. Я собирался проверить, дома ли она, если нет – ее телефон я помнил наизусть, а купить другую карточку мог даже ночью.

Скоро я подошел к ее окнам – приглушенный свет пробивался через решетки первого этажа. Она жила с родителями, летом они всегда уезжали отдыхать, и, если она не переехала к бородатому или не вышла на недолгую прогулку, то обязательно должна была быть дома. Я оглянулся по сторонам и подтянулся на решетке. Сквозь щель между шторами я увидел, что она сидит за столом. Сгорбившись, рукой она перебирала что-то на столе, ее волосы были неаккуратно стянуты где-то между макушкой и затылком.

Я оттолкнулся руками и мягко опустился на ноги. Код на воротах был прежним. Я тихо поднялся по лестнице, мягко оперся руками о ее дверь и прислонил голову, прислушиваясь к происходящему внутри. Было тихо. Я поднял руку – сердце заколотилось – и нажал звонок. Она медленно подходила. Я отодвинулся и встал перед глазком.

– Ты, – выдохнула она за дверью, и судорожно застучали защелки и замки. Дверь скрипнула, и я увидел ее. С первого взгляда я понял, что она очень, очень пьяна. Я даже не видел ее такой никогда, лицо будто потеряло свои черты, и, может быть, в темноте я бы даже не узнал ее.

Она крепко оплела мне шею руками, я почувствовал сильный запах алкоголя.

– Прости меня, прости, прости, – шептала она без остановки.

– Подожди, что ты. – Я, придерживая ее, обернулся и закрыл дверь.

– Прости, прости.

Я приподнял ее и понес в комнату.

Кровать была в беспорядке, я уложил ее, она свернулась калачиком и прижалась ко мне. Она ни секунды не оставалась спокойной – извивалась всем телом, будто стараясь выплеснуть что-то наружу.

– Он обманул, он обманул меня. – Она начала говорить громче. – Он получил какие-то нужные документы на помещение в поликлинике, я его познакомила, он украл нашу фотографию, он предал меня, он обманул меня, он говорит везде, что ты стрелял в него. – Она захлебнулась рыданиями, но продолжила: – И он не любил меня, он не хотел брать меня замуж!

Она обхватила меня руками и положила голову мне на колени.

– Как хорошо, что ты пришел! – Она начала ласкать меня руками, но это были уже не просто дружеские поглаживания. Я провел ладонью по пышным рыжим волосам.

– Ну что ты. – Я прижал ее к себе сильнее, удерживая ее руки. – Но ты же написала мне… Ты ведь думала, что это действительно я!

– Да, пока не увидела нашу фотографию, он украл ее, а потом смеялся надо мной в трубку… – Язык плохо слушался ее, но руки вели себя очень уверенно. Меня пугали эти откровенные ласки, и в то же время я понимал, что отчаянно хочу их: никогда и никакая женщина не волновала меня так, как она сейчас. Я долго запрещал себе думать о ней, я знал, что она уже принадлежит другому, но эти преграды еще сильнее будили прежнюю страсть.

– Я же всегда любила только тебя, я хочу тебя… – Вдруг, собравшись, она подтянулась на моей шее, села мне на колени и сильно прижалась к моим губам. Я чувствовал ее тело, я обнимал ее, вдыхая знакомый мне запах, и отвечал на поцелуи. Я не мог себе объяснить, почему она так волнует меня, я хотел только ее. Она срывала с себя одежду, я помогал ей… Меня захлестнула неимоверная страсть, я был очень груб, она кричала, царапала и кусала мои плечи, изо всех сил прижимаясь ко мне.

– Сделай это, сделай то, что обещал! – кричала она. – Не останавливайся, ты обещал мне сделать это!

Я резко остановился. Вмиг прошли страсть, желание, ушла та магия, что околдовала меня. Меня остановило ощущение какой-то неправильности происходящего, что-то было в этом грязное, что, впрочем, редко меня смущало раньше.

– Почему, что такое, что ты, родной… – Она поднялась ко мне, неверно двигая пьяными руками. Она была неприятна мне, и я не хотел смотреть.

– Я не могу. – Я встал и начал одеваться.

– А зачем ты пришел? Разве ты пришел не за этим? Разве ты не пришел трахнуть меня? – Она кричала, будто подпрыгивая над кроватью на коленях. – Ты можешь просто трахнуть меня? Дай мне то, что я хочу, сделай это!

– В следующей жизни… – буркнул я, развернулся, вышел в коридор и засунул ногу в кроссовок. Она, неодетая, вылетела из дверей комнаты.

– Убирайся! Пошел вон отсюда! – Она кричала, я увидел ее спутанные рыжие волосы и небольшую грудь, которая вздымалась в такт крикам. – Тебе лишь бы снимать свои паршивые кадрики и играть в войнушки! Это все неважно, это все ерунда, ты даже не поймешь, я не смогу тебе этого объяснить! Кого найду – того найду, он и будет отцом моего ребенка!

Я быстро надел второй кроссовок, не завязывая шнурки, знакомыми движениями открыл замки и вышел. Она громко хлопнула дверью за моей спиной. Мне хотелось скорее смыть с тела ее запах, я стремительно шагал прочь от этого дома. Меня ждала журналистка, и это было важнее всего. Я не мог вот так, сразу, идти к ней после рыжей, мне казалось, вся улица чувствует запах чужой женщины, идущий от меня. Я повернул в сторону набережной. По крайней мере, теперь, когда она не доверяла бородатому, мои руки были развязаны – я мог публиковать запись, и это была единственная мысль, которой я успокаивал себя после того, что сделал.

Среди нескольких десятков номеров, что я помнил наизусть, был и номер школьного товарища-участкового. Я не знал, возьмет ли он трубку с незнакомого, поэтому сначала написал сообщение, предупредив, что буду звонить. Он ответил сразу.

– Ну ты герой новостей, натворил дел! – Я слышал улыбку в его голосе, он был нетрезв.

– Да и не творил-то ничего я…

– Да все в курсе, ты не волнуйся и выходи из подполья: наши ничего делать не будут. Это же политика – крик поднимут на пустом месте, журналисты доставать тебя будут, но состав преступления не обнаружат. Это же политика – не мне тебя учить! – добродушно повторил он.

– А здесь можно говорить о дезинформации полиции, предоставлении недостоверной информации? – Я уже начал подумывать о наступлении.

– Говорить – можно. Но никто из наших не будет вмешиваться в ваши политические конфликты, пока действительно кого-то не подстрелят. – Он недобро засмеялся.

– Ну, успокоил меня… Я посижу еще денек в подполье и выйду, – задумчиво сказал я.

– Давай я тебе, если что, позвоню по этому номеру? Не бойся, никто его не узнает, – уверил он меня.

Уже без уколов совести после встречи с рыжей я вновь поднялся на террасу с виноградом. Она открыла мне и, не меняя позы и выражения лица, смотрела.

– Привет. – Я быстро сорвал обувь. – Мне очень надо и быстро. – Я, чтоб не касаться ее, прошмыгнул в ванную и закрыл за собой дверь. Одежду я бросил прямо на пол, забрался под душ и долго оттирал себя мылом с горячей водой.

Она постучала в дверь.

– Тебе звонят.

Я, кое-как струсив воду руками, открыл дверь ванной комнаты. Она через порог протянула мне телефон, на дисплее которого моргал незнакомый номер.

– Я не знаю, кто это. – Я взял телефон. Подумав секунду, нажал на кнопку. – Ну алло!

– Здравствуйте, вас беспокоит информационное издание… – Я положил трубку и расхохотался.

– Что такое? – Она была встревожена.

– Да так, попросил одного товарища никому не говорить этот номер. – Сейчас, после душа, в уютной квартире, рядом с ней, весь сегодняшний день показался мне невероятной выдумкой. – Я сейчас наберу коллегу и выброшу эту карточку.

– Хорошо. Есть хочешь? – На меня смотрели бесцветно-голубые глаза, а я думал, что слишком запутался в своих чувствах, событиях и вообще в жизни.

– Да, я и в самом деле очень голоден…

– Я приготовлю. – Она резко сорвала с крючка полотенце, протянула мне и улыбнулась. – Только не смей никому давать комментарий, пока я на кухне, это мой материал! – Она развернулась и вышла из ванной. Я набрал политтехнолога, он будто ждал звонка и ответил сразу.

– Ну наконец-то! – задорно произнес он. – Ты уже вжился в роль диссидента, небось скрываешься в постели у какой-нибудь красотки?

– Ну примерно так. – Я засмеялся.

– Послушай, во-первых, отчего-то с той стороны поубавилось желания раскачивать конфликт, во-вторых, шеф решил все с полицией. Сначала он взбесился, что ты пропал, но потом подумал и остыл.

– Да что ж такое, мои выходные, похоже, быстро закончились. – Я и в самом деле расстроился, несмотря на облегчение от легкого завершения этой истории.

– Закончились, завтра на работу, никто не приедет тебя арестовывать!

– Ну вот, не мог ты подождать пару дней!

– Давай-давай, завтра совещание в выборном штабе!

– До завтра. – И я с каким-то осознанием своего права на это отключил телефон, на котором был уже не один пропущенный звонок. Я обмотал талию полотенцем и вышел на кухню.

– Ну что, надеюсь, ты не давал никому комментариев. – Она испытующе посмотрела на меня, помахивая лопаткой, которой мешала картошку на сковороде.

– А ты меня накажешь что ли? – Я выразительно глянул на кухонный инструмент.

– Да, ты не забудешь этого. Ну что, давай запишем тебя для материала?

– Ты сначала позвони, спроси, интересно ли это твоему редактору – я узнал кое-что новое.

– Что случилось? – Она напряглась.

– Все договорились, благодаря тому, что я попросил тебя передать редактору. Скорее всего, вы оставите эту тему, позвони ему.

Она положила лопатку на стол и вышла в гостиную. Я сел на табурет у стола и слушал, как шипит масло на сковороде. Я не вникал в ее слова, но было понятно по интонациям – она что-то настойчиво выясняет. Она продолжала говорить, я поднялся, взял деревянную лопатку и помешал картошку. Мне было очень хорошо и уютно вот так на кухне, с картошкой, когда я знал, что в другой комнате она и сейчас она вернется.

Она застала меня за вторым подходом к сковороде, на этот раз я жевал, проверяя готовность.

– Да, ты прав. Наше издание будет незаметно съезжать с темы, и твой комментарий уже не нужен… – Она была расстроена.

– Вот и хорошо. – Мне хотелось покоя.

– Но погоди, у нас ведь есть запись! Ты ходил к этой, ты договорился? – Последнее она сказала очень неприязненно.

– Договорился. – Я невесело усмехнулся.

– Тогда давай так – публикуем запись, где сможем, чтоб дожать его!

Я удивленно поднял голову.

– А зачем это? Точнее – зачем тебе это?

– Ну, во-первых, это политика, ты должен понимать, что нужно наступать. А мне – просто интересно, что из этого выйдет. – Она хотела этой игры, и это выглядело жестоко.

– Знаешь, мне хочется сейчас просто забыть эту историю.

– Мне кажется, ты неправильно поступаешь. Впрочем, тебе решать… Я считаю, нужно нанести удар.

– Давай нанесем удар по картошке и… что там еще в кастрюле? – Я поднял крышку и задумчиво посмотрел на тушеное мясо.

Мы оставили эту тему и больше к ней не возвращались. Низкий абажур на маленькой кухне делал наш разговор еще приятнее, посторонние мысли ушли. Мы еще целовались и скоро пошли спать. Я обнимал ее и думал, что же меня сегодня навсегда оттолкнуло от рыжей – если я оказался слаб и поддался знакомой страсти, она в это время действовала решительно и даже бесчувственно, пускай и следовала самому глубинному инстинкту, и в этом я почувствовал обман. Журналистка повернулась ко мне и поцеловала в уголок губ, я положил ей ладонь на затылок и крепко, но нежно прижал к груди. Она, поерзав, устроилась удобнее. Я лежал с открытыми глазами…

Осень бесцеремонно обустроилась в городе и укрепляла свои позиции. Все в моей жизни закрутилось в небывалом ритме – даже напряженный график, в котором я работал последние полгода, теперь казался несложным. Я давно отключил звонок телефона, просматривая, когда удобно, список пропущенных вызовов, и набирал только тех, кто был нужен мне. Я принимал несколько видов успокоительных и два вида тонизаторов-стимуляторов. От спорта пришлось отказаться, я старался лечь спать настолько рано, насколько мог, и отдыха мне все равно не хватало, выходных не было вовсе. Раздача агитационных материалов, встречи шефа с избирателями, благотворительные вечера, районные ярмарки, политические конференции, мониторинг действий оппонентов и масса других дел занимали времени больше, чем, казалось, его могло быть в сутках. Как только заканчивался рабочий день, я ехал домой к своему знакомому распорядку – рабочему столу, ужину и постели. Словно избавления, я ждал окончания выборной кампании, и скоро цель моя стала куда проще – выдержать этот безумный марафон без нервных срывов и болезней (а некоторые сотрудники уже сошли с дистанции), а там будь что будет. Глава республиканских нациков все же решил не идти на выборы по нашему округу, выставив местного протеже, поэтому вся наша стратегия свелась к эффективной работе с людьми. Меня атаковали сотни горожан, жаждущие решения своих проблем, шеф давил постоянными претензиями, начальник выборного штаба – сроками и обязательствами. Каждый день появлялись десятки новых задач, многие проекты были долгосрочными и требовали постоянного контроля. Моим девчонкам тоже не хватало собственных сил, все порученные им дела они вели с большим количеством помощников, а на столах у них я видел те же таблетки, что пил и сам.

Поэтому вечерами я бывал с ней редко, а жить вместе мы оба считали преждевременным шагом. К тому же она тоже полностью отдавалась работе, и я чувствовал, что занимаю далеко не самое важное место в ее жизни. Тем не менее ничто не мешало мне чувствовать приливы глубочайшей нежности, когда я смотрел, как она напряженно выстукивает на клавиатуре очередную новость, компрометирующую моего шефа и всю нашу компанию. Единственное ее снисхождение лично ко мне заключалось в тщательном подборе фотографий в новости, где фигурировал я – в этом случае она выбирала наиболее выгодный моей внешности ракурс. Несмотря на полное отсутствие свободного времени, я почти каждый день заезжал к ней – хоть на двадцать минут. Этого времени нам не хватало толком даже на секс – ей приходилось сразу садиться за компьютер, а я был занят с телефоном. Как-то само собой установилось правило: мы принимали звонки в разных комнатах, максимально дистанцируясь от противостояния, которое существовало вне этих стен. При всей ее внешней силе и собранности, она представлялась мне существом слабым и беззащитным, ее участие в этой схватке казалось временами даже неправильным, оттого я был еще более нежен, хотя и мало говорил об этом.

Когда я приезжал, она сразу начинала делиться самыми яркими впечатлениями: рассказывать, как днем переступала трупы на месте происшествия или строила глазки министру, приехавшему с инспекцией в порт. Что-то меня забавляло, что-то могло огорчить, но всегда мне казалось, что ее мысли сосредоточены только на работе, а я был лишь фрагментом в ее пути к цели. Ее очень волновало мое будущее в роли члена городского собрания – прикосновение к власти доставляло ей какое-то особое удовольствие, и этой перспективой я привлекал ее еще сильнее. Немного больше ее привлекал секс, после которого она опять с головой окуналась в водоворот новостей и событий. Она всегда хотела, чтоб я говорил о любви к ней, но никогда не говорила таких слов сама.

Все наши встречи проходили дома – выбраться куда-то не хватало ни времени, ни сил, да и куда мы могли пойти вдвоем, когда все в городе знали нас в лицо? Мы перестали появляться даже в самых простых забегаловках. В любом ресторане, кинотеатре или спортклубе наше совместное появление стало бы городской сенсацией, возникла бы масса вопросов со стороны ее и моего окружения. И если я, как мужчина, еще мог объяснить все красивым романом, то она испортила бы свою карьеру связью с противоположным лагерем, поскольку женщинам подобные вольности не прощаются.

Поэтому отношения становились однообразнее, и я чувствовал, что ее подогревает только хороший секс и ореол моего будущего положения. Мы строили планы – поездка к морю на Юг, куда мы договорились отправиться в отпуск после выборов. Возможно, тогда мы уже могли бы появляться на людях вместе. Сейчас же такое положение ее тяготило, однако она все же была свободней, чем я, и хотя бы раз в неделю могла отправиться куда-то, не всегда сообщая мне, с кем и куда именно. Конечно, я знал, что она постоянно общается с заметными персонами – крупными бизнесменами, политиками, – используя свой выразительный взгляд и врожденное кокетство для получения информации. Это и был круг ее общения – ни подруг, ни товарищей по интересам у нее не было. Я понимал, что ее мужчиной может быть только человек состоявшийся, обеспеченный, имеющий власть и полезные связи, другие же люди не вызывали в ней никакого интереса. К тому же еще она начала плотно общаться с моим приятелем-социологом. Сопоставляя известные мне события, я скоро понял, что время от времени они виделись. Она объясняла это необходимостью получения информации, которой располагал только он, однако я чувствовал ее интерес к нему и бесился от ревности.

Увидев в очередной раз рейтинги кандидатов, полученные за месяц до выборов, мэр наконец определился со своей позицией, и уже второй час я сидел на совещании в его кабинете. Четвертом совещании за день. Предыдущие два прошли в выборном штабе и одно на месте подготовки к мероприятию. Мэр решил помочь нам в использовании рекламных носителей и административного ресурса города – мы обсуждали, как будем размещать свою рекламу без нарушения закона о выборах.

За высоким окном городского совета шел проливной дождь, за длинным столом сидели сосредоточенные люди, каждый из которых старался прийти к успеху, и сейчас они занимались именно этим. Руководитель городского отдела рекламы выдумывала всевозможные поводы, лишь бы не отдавать нам свои лучшие рекламные носители – они приносили ей неучтенный доход. Один из помощников мэра предлагал шефу воспользоваться услугами агентства организации торжеств – все знали, что оно принадлежит ему, хотя и было оформлено на любовницу. Другой за уменьшенную плату уговаривал печататься в изданиях, с которыми сам плотно сотрудничал и, несомненно, получил бы свой процент. Каждый участник собрания под видом помощи нашей кампании старался убедить шефа в достоинствах исключительно своего предложения. Лишь плотно сжатые губы, наморщенные лбы, нервные постукивания ручек по ежедневникам выдавали истинные мотивы участников простого, на первый взгляд, разговора. Меня тяготило это собрание решающих собственные проблемы мужчин и устремленных к чему-то женщин – хотя иначе в городском совете и не бывало. Недавно я увеличил дозу успокоительного и потому совсем не раздражался – даже когда хотел разозлиться, у меня это не выходило буквально на физиологическом уровне. Так что я спокойно пережидал эту схватку интересов, записывая все, что мне требовалось, и параллельно обдумывал организацию концерта для нескольких десятков тысяч зрителей. Я кивал шефу на его замечания и думал, что нужно бы скорее заканчивать здесь и мчаться на встречи с охранниками, электриками, дорожной инспекцией и другими службами. Что касается этой рекламы – едва ли она уже могла что-то решить, основная работа сделана, однако отказываться от помощи не стоило, хотя бы чтобы не обидеть мэра.

И главным было сейчас защитить достигнутый рейтинг – оппонент знал о нашем преимуществе, потому готовил подтасовки, снижение явки избирателей, а на некоторых участках – и полный срыв выборов. Делать значительную ставку на публикацию этой информации не было смысла, поскольку у конкурента тоже были неплохие медиа, да и сорванные выборы это бы не спасло. К тому же панические настроения, созданные сейчас, в дальнейшем могут сыграть и против нашей победы: что если мы всех и в самом деле убедим, что выборы прошли нечестно? Мы решили действовать по ситуации, внимательно контролируя ход голосования.

Несколько месяцев назад я зарегистрировал новую городскую газету, и мы выписали от нее порядка двух сотен журналистских удостоверений. «Журналистами» должны были стать отставники, спортсмены и любые другие решительные мужчины с крепким телосложением. Располагая документами прессы, они пользовались правом беспрепятственного прохода на избирательные участки. Поглядывая то на мэра, то на шефа, я вспоминал инструктаж, который они получили на днях…

Большой зал выборного штаба был заполнен молодыми людьми крепкой комплекции. Собрание вел начальник нашей службы безопасности, отставной военный высокого звания, но вовсе не пожилого возраста.

– Добрый день, товарищи журналисты, – начал он. По залу прокатился негромкий ропот. – В общих чертах с задачей вы ознакомлены. – Он бросил взгляд на десяток рекрутеров, те согласно кивнули. – В день выборов вы должны гордо пронести звание представителя независимой демократической прессы. – Прокатился гул смешков. – Ваша тактическая задача заключается в том, чтобы своей… Не скажу наглостью… Дерзостью! – нашел слово военный, – своей дерзостью показать, что вы твердо намерены обеспечить законность выборного процесса. С открытием вверенных вам участков вы вступаете в прямой контакт с главами выборных комиссий и аргументированно показываете им, что не допустите никаких нарушений! – Зал уже откровенно хохотал. – В помещении выборного участка перемещаться по двое, с нахмуренным лицами, оружие желательно держать на виду. Вопросы есть?

– Есть! – Я поднял руку. – Редакционные задания будут?

Ответом стал новый шквал хохота, я не выдержал и тоже начал смеяться. Тем не менее я объяснил, что по закону у журналиста должен быть специально оформленный бланк редакционного задания. Помимо такого силового крыла мы организовали и команду наблюдателей, которые в ночь после выборов должны были контролировать подсчет голосов и рапортовать нам о предварительных результатах. Мы определились и с другими вопросами, и наши «журналисты», средний рост которых был под два метра, шумно выходили из зала.

Совещание наконец закончилось, люди в костюмах выстроились в очередь за своими телефонами, сданными перед его началом секретарям мэра. Я также забрал свой. Несметное число пропущенных вызовов, которые я даже не просмотрел, и несколько сообщений. «Поедем вечером гулять в парк!» – писала она. «Вечер – это во сколько? У меня еще совещаний штук восемнадцать впереди…» Я оделся, взглянул на нового охранника, он ответил дерзким взглядом, я ухмыльнулся и вышел на портик здания, укрытый от дождя. Шеф повторял выводы совещания с начальником штаба и с тем же обратился ко мне. Я наскоро повторил свои задачи, мы попрощались, и он под зонтом, который держал рослый охранник, отправился к машине. Мне предстояло еще несколько часов поездок и переговоров, я шел к парковке и зачем-то слизывал капли дождя, стекавшие по щекам, и двигал шеей, стараясь дать воде дорогу за ворот рубашки. Итоги разговора были противоречивы: с одной стороны, мы частично перекладывали свои задачи на работников городского хозяйства, с другой – за столь короткое время приходилось перестраивать налаженные схемы, и это было непросто. Политтехнолог видел в этом мало практического смысла, однако как выход энергии шефа эта деятельность имела несомненную ценность. В мое расписание добавилось порядка десяти встреч, но я уже давно не волновался – в любом случае на все времени не хватит, как бы я ни старался.

Я крутил руль и думал, как все-таки отвратительно устроены все городские механизмы: предприятие, даже мелкий бизнес, не могло начать работу без взятки, чиновники непременно находили реальные или надуманные нарушения. В дальнейшем это становилось рычагом управления, предприимчивый чиновник-взяточник отдавал подопечному заказы, получая свой процент, или фиктивно оформлял контору на родственников. Подобным образом в городе работало все, однако мое положение позволяло быть над этой системой, и многие проблемы я мог решить просто по телефону, без очередей и бюрократии. Однако после выборов мне предстояло найти себя в роли члена городского собрания и, судя по всему, влиться в эти налаженные схемы…

Исход выборов на одном из участков решил пистолет, выпавший из-за пояса незадачливого «журналиста». – Дрожащими руками глава комиссии вернул на место урну, которую собирался вынести в подсобку для вброса уже заполненных бланков. А парень просто поправлял штаны, имея привычку носить оружие без кобуры. На другом участке «журналисты» вмяли в стенку члена комиссии, подложившего ручки с исчезающими чернилами. Тот сделал ряд звонков, после чего на всех округах их поспешно спрятали, напуганные появлением «сотрудников прессы». Выявляли случаи, когда подкупленные избиратели тайно проносили на участок уже заполненный бланк, вынося чистый, и получали свою плату – это называлось «карусель».

В день выборов я работал в штабе, наш отдел обрабатывал информацию, поступающую из прессы, от наблюдателей, службы безопасности. Звонили избиратели, получившие приглашения на выборы с неверными адресами участков, наблюдатели докладывали об автобусах со студентами, голоса которых куплены, в районе были разбросаны листовки с неверными инструкциями по заполнению выборных бланков – словом, оппонент постарался на славу. Чем меньше людей придет голосовать и чем больше бланков будет испорчено, тем меньший результат получим мы, это он уяснил твердо. Мои девочки от волнения не спали минувшей ночью, но к середине дня возбуждение улеглось и все вошло в более размеренный ритм. Нервы шефа одержали над ним полную победу, и начальник штаба порекомендовал ему просто не появляться у нас, чтоб не сбивать процесс. Мы беззлобно посмеивались после его звонков и с каким-то остервенением продолжали работу. К середине дня стало ясно, что наши усилия не изменят текущей картины, и я поел в первый раз за день.

Результаты опросов избирателей на выходах из участков – «экзит-поллы» – стали более конкретными и приближались к цифрам наших социологических исследований. Однако оказались немного меньше: оппонент и в самом деле смог немного запутать избирателей. К тому же на нескольких участках его результат оказывался аномально большим – и в основном это было ожидаемо, поскольку главы таких комиссий зависели от него либо служебным положением, либо бизнес-интересами. Мы готовились к его последним рывкам, которые могли бы резко изменить всю картину выборов. Друг детства с криминальным настоящим предупредил о недавнем наборе своих подельников для работы в ночь выборов, такую же информацию штаб получил от других людей. Решено было к вечеру внимательно следить за самыми крупными участками, ведь скорые сумерки открывали новые пути.

…Один из наших публичных функционеров спешным шагом шел к толпе молодых людей, которые медленно вжимались в угол двора.

– Что вы здесь ходите, ребята? Пора домой, спать! – обратился он к напрягшейся компании. Нас, похоже, приехало куда больше, чем нужно, и эти ребята были очень напуганы. Вперед вышел один.

– Мы здесь просто гуляем, отдыхаем…

Минуту назад мы выпрыгивали из машин, шумно хлопая дверьми, а еще десять минут назад сидели в штабе, когда узнали, что на самый крупный участок пытаются проникнуть какие-то люди. Если у них получится аннулировать результат, испортить бюллетени либо вбросить их нужное количество, картина может измениться с точностью до наоборот. К счастью, так сложилось, что вблизи было несколько наших мобильных групп. Размяться выехал и практически весь штаб – компания сложилась устрашающе многочисленной. Когда мы только начали выходить из машин, нападавшие еще выламывали двери избирательного участка, но теперь они тихо жались друг к другу.

– Домой, домой, разошлись все!

Мы сделали коридор, в который трусливо потекла струйка людей. Они собирались невдалеке у нескольких автобусов, колеса которых уже были порезаны нашей службой безопасности.

Распределив дежурства в таких же лакомых точках, мы разъехались: мобильные группы нести службу, остальные – в штаб.

Выезжать так пришлось трижды, и каждый раз эти акты устрашения отражались в новостных лентах, обрастая пугающими подробностями о небывалых вооруженных столкновениях, однако через какое-то время после закрытия участков вновь наступило затишье, не менее тревожное, чем раньше. По результатам исследований, проведенных неделю назад, мы побеждали с полуторным отрывом. Согласно опросам избирателей на участках – побеждали, но разрыв незначительно сократился, и теперь предстояла бессонная ночь проверки и анализа данных от наблюдателей за подсчетом голосов.

Первые цифры пришли в одиннадцатом часу вечера, но даже к двум ночи картина еще не казалась ясной. На беспрестанные звонки шефа мы отвечали неопределенно, говоря, что все хорошо. Это его не успокаивало. На нескольких участках мы получили второе место (девочки тут же разбирались, что проделала команда оппонента в этом районе, мог ли руководитель участка зависеть от кого-то и тому подобное), на некоторых разрыв был в нашу пользу, но не слишком убедителен, на других побеждал оппонент, мы же занимали там последнее место, однако причина была в подконтрольных ему комиссиях.

В третьем часу в очередной раз позвонил шеф – один из кандидатов предложил продать свои договоренности с комиссиями. По его словам, это могло повернуть результат в нашу сторону. Пока же, по его данным, мы проигрываем, получая второе или третье место. Шефу это обошлось бы в полмиллиона, деньги следовало привезти сейчас же.

– Он блефует, – с улыбкой говорил в трубку начальник штаба.

– Он говорит, что мы проиграли! – Даже в нескольких метрах от трубки было слышно, как кричит шеф.

– Я тебе говорю, он блефует! – услышал шеф такой же спокойный голос.

– Ну смотрите, головой отвечаете! – проорал он и бросил трубку.

К четвертому часу ночи наметилась твердая динамика – мы шли впереди, голоса были подсчитаны на одной пятой всех участков.

– Похоже, не придется нам поднимать скандалов, – сказал я, глядя в покрасневшие глаза начальника штаба.

Один за другим поступали данные об участках, где мы лидировали, а главный оппонент занимал третье место. Я велел публиковать их в наших СМИ исключительно с заголовками об уверенной победе шефа и третьем месте кандидата от наци, хотя по общему подсчету он явно занимал второе.

К утру оставалось всего несколько участков, голоса на которых еще не сосчитали – и здесь мы занимали последнее место из-за глав комиссий; номера их телефонов уже давно красовались в записной книге начальника штаба.

– Зачем тебе это надо? Ради чего стараешься? Завтра нас объявляют победителем, и ты себя в этом городе поставишь в очень неудобное положение. – В трубке что-то отвечал глава выборного участка. – В общем, думай, мы мониторим данные…

Таких разговоров он провел до десятка, и к утру результаты спорных участков резко изменились, цифры приблизились к общей картине призовых мест.

– Теперь можно и поспать, следите за доставкой бюллетеней в центральную комиссию. – Начальник штаба сладко потянулся.

Мы спали посменно, контролируя регистрацию результатов в центральной комиссии, поскольку в дороге с бланками голосования также могло что-то произойти. В середине следующего дня служба безопасности доложила, что все наблюдатели, охранники и бойцы оппонента распущены, и это значило, что он смирился с результатом.

– Расслабляться все равно пока не будем, – довольно зевая, обронил начальник, – наберу лидера…

«Ну… Поздравляю!» – пришло сообщение от журналистки. Как и многие, она знала, что в случае нашей победы я займу место шефа в городском совете и начну новый карьерный виток. Уже давно это событие куда сильнее волновало мое окружение, чем меня самого. «Еще рано, пусть объявят в официальном сообщении», – ответил я. «Нет, все – теперь ты совсем важный человек!» Я давно отметил, какое большое значение она придавала положению и статусу, и сейчас снова думал, кто ей больше нравится – я нагишом на пляже или при галстуке и в совете города? Мне нравились оба варианта одновременно, но я был бы спокойнее, если б она принимала меня вне зависимости от положения в обществе.

Мы победили. Первые три дня после выборов я спал, ел и принимал поздравления с результатом – новым местом для шефа и для себя. Мы никак не оговорили рабочие графики после выборов. Что делать теперь, куда и когда идти, было неизвестно, но пока это меня не слишком волновало. В то же время моя журналистка еще была занята – занималась репортажами из других округов, где выборы пока не признали состоявшимися, а по вечерам писала аналитические обзоры. За выборный период ее публикации стали очень популярными, и она закрепляла результат – выступала в телевизионных шоу с экспертным мнением. Мы не спешили выходить на улицу, взявшись за руки, но вечерами уже ходили в кафе и задерживались друг у друга в гостях. А если кто-то нас все же замечал вместе, мы, смеха ради, принимались выдумывать возможные объяснения со своими шефами, смакуя самые невероятные детали воображаемых ситуаций.

Все это время я находился в ожидании нового свершения, и это было приятное чувство неизвестности, которую хотелось познать. Возможно, на меня должны были лечь более значимые функции в городских структурах, возможно, мне бы пришлось больше работать в столице, а схватка с главным оппонентом должна была бы перейти на иной уровень – я ждал частых эфиров на республиканских телеканалах. В любом случае перспективы были очень интересными, и я чувствовал небывалый подъем; его подкрепляли встречи с незнакомыми людьми, которые прямо на улице поздравляли меня с победой и высказывали свое видение нашей будущей политики.

Спустя несколько дней я позвонил шефу, но его телефон был отключен. Все с пониманием относились к такому отдыху и обсуждали скорое торжество по случаю победы, начальник штаба советовался с выбором ресторана.

Наконец дата и место были назначены. Я долго, словно растягивая удовольствие, приводил себя в порядок, гладил костюм. «Может, приехать и мне, сделать фоторепортаж?» – спросила журналистка. Я представил ее лукавое лицо и улыбнулся. Следовало разобраться со своей дальнейшей судьбой и отправляться вдвоем на отдых, а для этого я должен был с шефом подтвердить все договоренности, хотя сегодня этот разговор я начинать не планировал. Много пить не хотелось, поэтому я поехал на машине и скоро оказался у ресторана на берегу моря. Несмотря на осеннюю прохладу, я не надевал пальто и, поеживаясь, быстро дошел до ярко светящегося входа.

Зал уже был полон сотрудниками штаба, журналистами нашего телеканала, главами городских ведомств, что помогали в работе. Я здоровался с каждым. С лиц сотрудников исчезло напряжение, державшее всех почти год, женщины впервые за долгое время выглядели по-настоящему нарядно. Глядя на них, я понял, что последнее время мы просто не успевали жить, ну а теперь каждый рассчитывал на какую-то новую ступеньку в карьере, все светились торжеством, а меня продолжали поздравлять со скорым назначением, называя эти выборы двойной победой.

За столы никто не усаживался, все ждали лидера, прогуливаясь с бокалами в руках. У меня оказался виски со льдом, и я, прихлебывая, продолжал обходить всех соратников. Наконец в зал вошел шеф, его приветствовали аплодисментами. Он был одет неформально, что с ним бывало нечасто, и очень краток.

– Ну… Спасибо всем! – Паузу заполнил шумный смех. – Давайте как-то просто, к столу, там уже и пообщаемся…

После нескольких тостов я в небольшой компании отошел выкурить сигару. Мы сидели на массивном диване. Мои собеседники, члены городского собрания, были чем-то удручены.

– Он с тобой ни о чем не говорил? – спросил самый молодой. С ним мы за последние три года провели под сотню концертов, ярмарок и торжественных открытий.

– А что он мне должен был сказать? – На этих словах один из тройки собеседников отвернулся и отсел подальше, другой ушел в сторону.

– Что ты не займешь свое место, не пойдешь в совет. Он уже с тобой говорил об этом?

Мое благостное настроение вмиг испарилось, но я не позволял себе волноваться.

– О чем ты, скажи конкретней?

– Он собирается поставить на твое место другого человека. Он уже решил, говорят, продал место.

– Интересно. – Я отломил от сигары пепельный кончик.

– Я ему сказал, что я против, уговор есть уговор. Но он решил железно.

Я перевел взгляд на шефа. Тот успел порядочно выпить и чувствовал себя, как и всегда, очень свободно. Судя по всему, уже не первый день шли какие-то разговоры, коллеги встречались без меня, говорили с шефом, а я все это время пребывал в триумфальном настроении… Я почувствовал себя крайне глупо. Теперь я начал замечать (или так казалось?), что все знают об этом и смотрят на меня с каким-то сочувствием. Я, не глядя ни на кого вокруг, пошел к своему месту, взял пиджак и вышел в прохладный морской воздух. Было уже темно, и небольшая освещенная площадка перед рестораном казалась единственным островком жизни здесь, у шумного моря. Я отступил в темноту и навалился на перила набережной. Скоро из ресторана вышел шеф и еще несколько человек. Тот, что десятью минутами ранее рассказал мне новость о моем будущем, что-то оживленно доказывал шефу. Все были пьяны, до меня доносились отдельные реплики спора. Я не хотел подслушивать и вообще оставаться здесь, поэтому, не прощаясь, пошел к машине.

К тому времени я уже научился не испытывать лишних эмоций и умел понимать и принимать поступки людей, нисколько не расстраиваясь из-за того, что ими движет исключительно личная выгода – во многом я и сам давно стал таким. Я не копил обиду, не горевал, не строил коварных планов мести. Прежде всего, мне нужно было услышать от шефа, правдивы ли эти слухи, а затем понять причину нарушения договоренности.

Я позвонил через день. Шеф пообещал меня принять в течение неопределенного срока, и по голосу я понял, что он пьян. После всей истории наших отношений это выглядело по меньшей мере невежливо. Затем неделю он не отвечал на звонки. Журналистка много работала, мы встречались каждый день и обсуждали эту ситуацию. Она горячо доказывала мне, что я должен все выяснить и разрешить. Я и сам прекрасно понимал это, она же предлагала мне сценарии разговора. Я слушал, улыбался, но ее мысли казались мне верными. Наши отношения стали более ровными, я не чувствовал былой восторженности с ее стороны, и это отдавалось болью. Зато я смотрел в ее глаза просто и открыто, как никогда и никому ранее. Она отвечала тем же все реже и реже.

Спустя неделю мне позвонила один из продюсеров телеканала.

– Ну что, так и не поговорил с ним?

– Да ты ведь знаешь, каково его поймать, если что-то от него нужно! – ухмыльнулся я.

– О да! – Она меня понимала, возможно, лучше всех: именно ей чаще всего приходилось обосновывать бюджеты и траты телеканала. – Приходи ко мне! Выпьем вискаря, поговорим…

Я оделся, взял из холодильника квадратную бутылку (почему я опять купил этот же виски?) и отправился в гости. Идти несколько кварталов – она тоже жила в центре.

Дверь была открыта, я вошел.

– Привет! – сказал я во все стороны сразу.

– Заходи, присаживайся, я крошу лед!

На невысоком столе стояли толстые стаканы, сыр, шоколадные конфеты, виноград. Я открыл бутылку и разлил по стаканам почти половину. Она вошла в комнату, поставила на стол пиалку с ледяной крошкой и плюхнулась в низкое кресло рядом. На ней была свободная одежда, привезенная из жаркой страны, рыжие волосы были просто стянуты в хвост – первый раз за минувший год я видел ее отдохнувшей.

– Ты хорошо выглядишь. Наконец, – добавил я со смешком.

– Да, знаю, только и делаю, что сплю. – Ее голос был низким и очень спокойным.

Большой ложкой я зачерпнул лед и рассыпал по стаканам.

– Ну, давай. – Мы звякнули стеклом и почти допили. Я сразу налил еще.

– Хочется накидаться, да? – Она натянуто улыбнулась.

– Думаю, так мы и сделаем. – Я разлегся в кресле.

– А что наш друг социолог-политолог? У него все гладко?

– Да, он получил обещанное, – согласился я.

Мы пили и говорили о работе, которую проделали, о том, что вся команда обсуждает ситуацию с моим последующим назначением. Бутылку мы допили быстро, я вышел в магазин и взял еще. Кто-то пришел в гости, мы курили то, что я обычно не курю, еще пили. Потом, как в тумане, ходили по улице, брали выпивку в каких-то ларьках, сидели на ступенях магазинов, еще пили и ели жареные сосиски, купленные в круглосуточной забегаловке.

– Ты должен решить это с ним, покажи, что ты боец, он ведь даже не будет тебя уважать, если ты просто так согласишься с таким решением!

Мы сидели на ступеньках, я на нижней, она чуть выше, опираясь на мою шею локтем, а боком на плечо. Я глотнул из очередной бутылки и постарался не выпустить выпивку обратно.

– Послушай, я не собираюсь соглашаться и ждать, когда он меня вызовет. – Я выделил последнее слово. – Я просто приеду к нему и все!

– Да! А если его нет в офисе – езжай домой! Пробивайся к нему, не молчи.

– Держи. – Я передал ей бутылку.

Просто в коматозном состоянии я проводил ее до кровати, захлопнул дверь и побрел в сторону дома. Я шел по улице, размахивая пистолетом. У меня был план: где бы мне ни пришлось его найти, я завтра сделаю это и не дам уйти от разговора. Пускай нужно будет бить ему окна камнями, драться – я был готов.

Все, к чему я оказался готов с самого утра – не отходить далеко от унитаза. Вчерашняя одежда была разбросана по квартире, в кармане штанов я нашел раздавленную сосиску, а перед дверью валялся пистолет, измазанный в жире и соусе. Журналистка не писала мне – видимо, игнорировала после известия о том, что я отправился выпивать в компании продюсера. «И она еще требует от меня спокойно принимать ее бесчисленные встречи с разными мужчинами!» – думал я. Как правило, это называлось «контакт с источником». Хотя было еще рано. В любом случае сейчас мне было не до ревности, меня выворачивало чем-то черным и гадким на вкус. Зазвенел телефон. Не глядя на номер, я ответил.

– Алло! Ну что ты молчишь? – спросил голос коммерческого директора одного из торгово-развлекательных комплексов города. Я был знаком с ней не один год, а во время выборной кампании мы провели у нее десятка два концертов.

– Я занят, – несчастным голосом сказал я и отправил в унитаз очередную партию черной гадости.

– Я слышу, чем ты занят. Отмечал новое назначение? Поехали, накормлю тебя супом.

– Ё-мое, весь город говорит о моем назначении?

– Весь не весь, но все в курсе. Ну что, забрать тебя?

– А ты за машину не боишься?

– А чего мне бояться? Ты ее отмоешь, а тебя я потом задушу.

– Идет, договорились…

Я усиленными темпами выдавил из себя все что мог, принял душ и оделся. Она уже ждала у дома. Я с трудом залез в ее большую машину, и мы поехали.

– Ну что ты, давай плавно! – взмолился я.

– Так? – Она разогналась и резко затормозила, затем повторила этот трюк.

– Понял, – угрюмо пробормотал я, отвернулся к окну и открыл стекло.

– Ладно-ладно, – захохотала она.

Мы доехали до ее торгового центра и зашли в ресторан. Все это время я поглядывал на телефон, но журналистка так и не писала. «Как ты?» – написал я ей.

Мы уселись за стол, я заказал бульон. Моя спутница хохотала надо мной, кормила меня с ложечки и хохотала еще больше, когда я убегал в туалет.

– Поедем в мой офис! – заявил я.

– Ну давай, покатаю тебя, – согласилась она.

Я планировал перекинуться парой слов с кем-нибудь из охраны, чтобы понять, когда будет шеф. Еще издалека я увидел его представительский седан, припаркованный у дверей офиса.

– Оп! – Я достал телефон, чтоб позвонить ему, сказать, что приехал, но тут же подумал, что он может уйти от разговора, сказав, что сейчас не на месте. Мне не хотелось слышать, как он обманывает меня, потому телефон я спрятал.

– Я сейчас. – Видимо, мои интонации стали серьезнее, потому что подруга как-то изменила настрой и спокойно кивнула…

Разговор, происшедший между нами с шефом, известен немногим. Слухи о нем какое-то время ходили по городу, подпитываемые несколькими статьями, но никто не мог в это поверить. Да и я не особо его комментировал, даже знакомым…

– Давай, поднимай весь компромат, мы его заставим! – Журналистка без перерыва ходила передо мной из стороны в сторону. – Надо атаковать, надо мочить его! Это место твое по праву! – горячилась она.

– Не хочу. Я не буду, – спокойно произнес я.

– Вот уж не думала, что ты так просто сдашься. Мне казалось, ты будешь биться за свое, за то, что тебе обещано!

Я и в самом деле считал, что моя часть контракта выполнена и шеф должен сделать то, что обещал. Но случиться этому было не дано, я это уже знал точно. К тому же меня не прельщало оставаться в команде, которая молча приняла такую несправедливость. Возможно, мне уже надоело все это настолько, что действия шефа просто стали для меня поводом изменить жизнь.

– Мне надо собираться, у меня встреча, – куда-то в сторону проронила она.

– Ухожу-ухожу, – усмехнулся я. – Опять источник?

– Да, источник, встреча по поводу махинаций с квартирами.

– Хорошо, я ухожу.

Пока я одевался, я вновь услышал, что она разочарована.

На улице была прекрасная осенняя погода. Я зашел в кафе рядом с ее домом и заказал кофе. На небольшом столе лежал городской глянцевый журнал, на обложке – знакомые косички. Я крутанул блестящий картон и раскрыл глянец. Середину разворота занимало фото моей художницы, ближе к краям страницы верстка оставила место для обширного интервью. Ее картины получили признание, а среди покупателей уже были первые лица страны. В одном из последних абзацев я расшифровал несколько строк о себе – ну или мне хотелось в это верить. Я листал журнал, как вдруг увидел машину своего товарища, комок стал у меня в горле. Она выскочила и, конечно, сразу направилась к ней. Я видел ее улыбку перед тем, как тонкая ручка хлопнула дверью. «Так вот кто твой источник», – написал я ей сообщение. Ответа не было…

Я ходил по улицам, заглядывал в самые популярные заведения, бары, но не видел ее. Конечно, это было чертовски глупо, но я старался себя чем-то занять. В конце концов, мне теперь вообще нечем было заниматься! Я заходил куда-то, выпивал и двигался дальше. Я звонил, часто и много – она не брала трубку. После большого круга по старому центру я вернулся и полчаса простоял под ее домом, но решил, что это уж слишком унизительно и, главное, мучительно. Я быстро дошел домой и, лежа на кровати, чего-то ждал. Она все же позвонила.

– Ты следишь за мной?

За это время я успел надумать многое, и все, что она услышала, были слова боли и обиды.

– Я не собираюсь продолжать разговор в таком тоне. – Я услышал гудки.

«Ты еще что-то чувствуешь ко мне?» – спросил я в сообщении. – «Нет, пропал интерес». – «Ты теперь с ним?» – «Не задавай мне таких вопросов». – «Ты теперь с ним????» – «Нет, он мой источник».

Наверное, я все же решил пожалеть себя, и прекратил это общение. Сон не шел, я отключался, но просыпался вновь. Накачиваться опять я не хотел – было страшно оставить все без контроля, я хотел понимать, что происходит.

Это было самое необычное утро за несколько лет – хотя почти неделю меня не будил телефонный звонок, сегодня я понимал, что это особая тишина. Возможно, в этот день ее никто и не нарушит, и завтра, и в ближайшее время. Я не заметил, как превратил всю свою жизнь в работу – и даже моя любовь зависела от статуса и положения. Хотелось есть, в холодильнике ничего не было, и появился повод умыться и одеться.

Стоя перед кассой с покупками в руках, я слушал крики покупателя, недовольного работой кассира. Это был парень, на несколько лет моложе меня, одетый как типичный клерк – видимо, он очень гордился своим положением и вообще собой. Несомненно, в этом споре был прав именно он, но, чувствуя правоту, вел себя крайне надменно и неуважительно. Из-за того, что он был прав, никто и не делал ему замечания. Возможно, он был молодым и успешным руководителем, а может, заметным менеджером средней руки, который успел сделать немалое. Но пока он не знал одного – все может мгновенно рухнуть, а излишняя надменность может показаться постыдной даже себе самому. Я вспоминал и прокручивал ситуации, когда мог вести себя так же: тогда мне казалось, что я не выслушивал людей, чтоб сэкономить время и пресечь их ненужное многословие, что я вел себя жестко лишь затем, чтоб ситуация в моих руках разрешалась скорее и эффективнее. Но сейчас во мне рождались какие-то открытия, во многом я стал себе отвратителен.

Телефон все так же молчал – видимо, все уже были в курсе моего разлада с шефом. Я написал журналистке сообщение с просьбой увидеться. Сейчас мне казалось, что она осталась в том мире, мире расчетов, выгод и обоснований, что она не умела любить в моем понимании. Ведь когда я был в центре внимания, любить меня было легко, я был блестящий, нарядный, как большая шоколадная конфета в цветной обертке. А теперь… Теперь все иначе. Она любила не меня в тапочках, жарящего картошку на кухне, а кого-то в костюме, говорящего в микрофон камеры из самой гущи событий. Когда ей стало казаться, что я больше не кровожадная акула и отказался нападать со своим знанием ситуации изнутри, она мгновенно охладела. И теперь она не старалась ни сделать для меня что-то, ни поддержать, ведь у меня ничего не осталось, а терять время попусту – это был не ее стиль. Мои чувства она однажды назвала «безусловной любовью». «А разве твоя любовь ставит условия?» – спросил я тогда. Она не ответила.

«Давай поедем, как планировали, на отдых. А потом я начну все сначала и еще прокачу тебя на дорогой машине», – писал я ей, пережевывая наспех приготовленный завтрак. «Ты слишком чувствительный, поэтому у тебя не будет дорогой машины».

Я смог позволить себе неделю отдыха у моря на южном полуострове, где она никогда не бывала и куда мы планировали ехать вместе. Здесь осень была куда теплей. Убеждая себя, что я ни о чем не думаю, я в одной футболке потягивал пиво на осенней набережной. Я даже было задумал познакомиться с кем-нибудь, но оказался не готов к этому – у меня не было никакого желания узнавать нового человека, его мысли, страхи, затаенные мечты. За несколько дней я получил два звонка с предложениями о работе, и они были плохими: маленький гонорар, низкая должность. С одной стороны, это расстроило меня, с другой – подбодрило, я понял, что обязательно найдется занятие и для меня. В последние дни поездки я решил набрать журналистку.

– Привет, ты как?

– Привет, я хорошо, – ровным тоном ответила она.

– Я скоро приезжаю, хочешь, увидимся?

– Понимаешь… Не знаю, надо ли.

– Вот прямо так? – невесело усмехнулся я.

– Да. У меня есть парень.

– И кто это? – зачем-то спросил я, зная ответ.

– Ты знаешь его.

– Скажи имя.

Я услышал ответ и сдержал рвотный позыв.

– Знаешь, я и в самом деле слишком чувствительный, – сказал я, – более того, знал, что это он. Пока, – сказал я.

– Постой. Я тебе хотела сказать. Мне действительно хорошо было с тобой, но… Но я расслабляюсь, понимаешь? Когда мы вместе, я хочу готовить, отдыхать, заниматься сексом, обставлять квартиру, а мне… Мне нужно делать карьеру, ты понимаешь?

– Наверное, не понимаю.

Теперь я чувствовал, что сильно тяготил ее в этом новом для нее и меня состоянии. Я не был весел, не участвовал в интересных интригах – в конце концов, я был разгаданной загадкой и законченной историей. Когда я стал не нужен, она методично и рассудительно вычеркнула меня, словно скинула ненужный балласт.

«Не говори ему, что у нас были отношения, он не в курсе, и я бы не хотела, чтоб он узнал». – Я все еще держал телефон в том же положении, как закончился наш с ней разговор, и, не меняя позы, прочитал это сообщение. «Вот сука», – подумал я, теперь она и меня сделала соучастником своего решения, и это было еще мучительней. Ведь, рассказывая кому-то о былом, ты вновь можешь пережить это, и, хотя я не собирался трепаться о наших отношениях, запрет на такие разговоры словно вычеркивал их из реальности, будто ничего и не было. А еще я думал, что он не будет варить ей сосиски с макаронами и приносить кофе в постель…

Наверное, я и в самом деле искал покоя, а она строила карьеру. Будучи рядом, я мог загубить ее планы. Внезапно я подумал, что рыжая любила меня и без достижений, а журналистка могла любить только человека богатого, популярного, имеющего власть. Нынешний разрыв будто стал зеркальным отражением прошлого – страхи и переживания рыжей стали моими, а мысли журналистки я читал как собственные. Раньше и я верил, что главное препятствие на пути к гармонии с собой, со своей судьбой – это страсти и переживания, сейчас я видел, как она планомерно выжигает свои эмоции, как сухо и лаконично строит фразы. Так же, как я когда-то убежал от рыжей, которая всего меня, без остатка, погружала в любовь, так сейчас журналистка бежала от меня…

Загоревшего, похудевшего, поезд катил меня в родной город. В купе кроме меня никого не было, во мне не было ничего, кроме чая и коньяка, я лежал, закинув руки за голову. Несмотря на все происшедшее, я все же немного пришел в себя. Я строил планы, понимая, что они глупы и не увенчаются успехом, но лучшего у меня не было, поэтому я продолжал в том же духе. Вспомнив былые увлечения музыкой, в самом большом магазине курортного городка я купил втридорога губную гармошку и всю поездку выдувал известные блюзовые хиты, это здорово успокаивало и переключало. А одну ночь я провел лежа на склоне горы. Это не было каким-то романтическим побуждением или желанием провести время на природе. Просто я неправильно рассчитал дорогу и не успел в город засветло, а идти в горах ночью, не зная пути, невозможно. Зато тогда же я понял, что научился принимать судьбу – я не стал метаться в поисках выхода, напрягать все умственные и физические силы для разрешения ситуации, куда-то звонить, я просто решил подождать и прислонился спиной к камню. Он долго отдавал мне тепло, накопленное днем, я играл на гармошке и даже забылся сном, а уже на рассвете, шлепая ногами по росистой траве, я понял, что разобрался в своих чувствах.

Тот факт, что тебя полюбила женщина, – удивителен и достоин восхищения. Мужчина может добиться женщины, если впечатлит ее своими достижениями; вернее, он думает так, поскольку соискателей у красивой женщины – море и решающий выбор остается за ней. Поэтому не стоит считать ее чувства своим навсегда завоеванным призом, это просто закон природы, она выбирает тебя. И, возможно, вскоре она выберет другого, а уж если в моем случае главными критериями были богатство и слава, то ведь всегда найдется кто-то известней и богаче! Страдания мои по большей части заключались в том, что я в ее глазах оказался хуже товарища.

Конечно, запах ее духов преследовал меня, и всей душой я желал, чтоб она вернулась, и я бы счастлив был ее принять даже после того, что она была с ним. Но я прекрасно понимал, что так уже никогда не случится, поэтому я просто поддавался ритму поезда и негромко выдувал блюз и паровозные гудки.

И все же она еще раз вернулась ко мне. Это была неделя признаний в любви, новых планов и моего успокоения. Во мне включился какой-то механизм защиты, я словно был настороже, она же уверяла, что перестала общаться с моим товарищем. Я все отпустил и простил. Каждый день он докучал ей просьбами, претензиями и угрозами, но вмешиваться мне не стоило, она настояла, что должна решить это без меня.

Я приносил ей обеды на работу, по утрам мы тренировались, и мне начало казаться, что она утвердилась в своем решении быть со мной. Она даже заявила о намерении рожать мне детей, мы, правда, не договорились, когда именно. А потом она пропала на один день, всего на один день. Что именно случилось в эти двадцать четыре часа, я не знаю, но это и неважно. Потом она объясняла, что поторопилась с новыми признаниями в любви мне, что раньше она не понимала, как в одном сердце могут помещаться два человека, но теперь знает это. Она говорила, что я приучил ее к своей любви, как к наркотику, но для стабильного будущего ей стоит остаться с моим более устроенным в жизни товарищем. С ним мы эту ситуацию не обсуждали – в конце концов, никто не располагал особыми правами на нее, это был своего рода переходящий кубок, и такие правила придумала именно она.

Бушлаты

Я продал свою большую и неуклюжую машину. Оставил хорошо обставленную квартиру и не продлил дорогой абонемент в спортивный зал. Я переехал в маленькую квартирку в самом старом районе города – в комнате кровать, комод, стойка для одежды. Маленькая кухонька, отделенная от комнаты кирпичной стенкой, на кухне – небольшая газовая плитка на тонких ножках. Коридора не было – просто входная дверь открывалась сразу в комнату, поэтому ее прикрывал плотный полог, а в стене сбоку располагалась дверь в ванную и туалет. В парадном было чисто, но отвратительно пахло, а когда агент привел меня смотреть квартиру, на лестнице заседала парочка соседей с бутылкой и закуской, разложенной на газете. Публика здесь оказалась на удивление осведомленной и политически активной.

– Ну что, опрокинул тебя твой шеф?

– М-м-м… Здравствуйте! – с широкой улыбкой ответил я пожилой женщине, убиравшей у входа в парадный. Как я узнал позже, она была совсем одинока. Холодность и расчетливость журналистки научила меня ценить чувства людей, даже незнакомых, я стал понимать, сколько боли может причинить молчание, сухость, сдержанность, которыми я и сам так гордился раньше. Теперь мне хотелось дарить всем улыбку и получать то же взамен – и я вновь улыбнулся ей.

Грузовое такси с моими вещами заехало в небольшой дворик, и все, кто был дома, вывалили на улицу посмотреть на нового соседа.

– Ну теперь поживешь, посмотришь… – как-то неопределенно сказала она.

Я познакомился со всеми и практически сразу понял, что близкие знакомства здесь могут завести куда не следует, а люди здесь будто растворяются в шумном потоке общей жизни.

Моим соседом был портной-гомосексуалист, лет сорока с небольшим, который никогда не снимал затертого зеленого китайского халата. С другой стороны жили две проститутки – крашеная блондинка и рыжая, которые выдумали себе громкие имена, хотя на самом деле их звали очень просто и приехали они из небольшого городка. В другом конце двора жил скрипач с роскошными усами, он играл в одном из старейших трактиров города. Главной достопримечательностью была угловая квартира, из окна которой разливали дешевый самогон, поэтому двор круглосуточно был заполнен страждущими. Примерно раз в месяц на рассвете здесь находили труп, но, несмотря на такое завидное постоянство, ничего не менялось.

Звукоизоляция была отвратительная, но соседи с пониманием отнеслись к моему занятию гармошкой, а несколько раз в неделю ко мне в гости заскакивала одна из проституток со словами: «Там к ней пришел гость, я посижу у тебя часок?»

Январь был холодным, отопление работало плохо, и я отправлялся ставить чай, а потом блондинка или рыжая слушала, как я играю. Работать я так и не начал и понемногу проживал деньги, полученные от продажи машины. Часто я пользовался старыми знакомствами, помогая коммерсантам получить разрешение или добиться согласования на установку торговой точки.

Сначала для удовольствия, а потом и всерьез я начал разучивать рок-н-ролльные хиты со средней известности блюзовой командой – с ними меня познакомил усатый скрипач. Два выступления в неделю приносили мне два ужина из жареной картошки, куска мяса с пивом и символический полтинник в неделю. Тем не менее полтинники складывались в две сотни за месяц, что позволяло оплатить квартиру. Связи на телевидении, радио и в печатной прессе иногда приносили процент от рекламы. Зная мой опыт организации мероприятий, ко мне обращались люди с просьбой помочь в поисках клоунов, аппаратуры, концертных площадок, поэтому очень скоро я перестал расходовать свой финансовый запас.

Я много занимался на турниках у дома. Перекладина, брусья, цепь, небольшой набор грузов заменили спортивный зал, набитый сложными тренажерами – и мне нравился этот брутальный минимализм. Здесь же, на площадке, студенты морской академии занимались боксом, и скоро я присоединился к ним, найдя общих знакомых с тренером – а он не стал брать с меня плату. После работы, отнявшей много нервов и здоровья, я чувствовал, что должен восстановиться и прийти в форму. Я много читал, учил блюзы, общался с музыкантами, но и здесь не мог найти себя. Все же я любил мир сильных людей, мир решений и действий, и ненавидел творческое царство инфантильных мужчин. Поэтому я почти не участвовал в их гулянках и никогда не задерживался дольше, чем требовала вежливость.

Мы играли в небольшом клубе на отшибе города. Несмотря на это, место было очень популярным, а идти домой мне было всего два квартала. Как-то после выступления в пьяном кураже я познакомился с одной из наших поклонниц. Софиты слепили, я не видел, что происходит в зале, но глаза ее были ярче электричества и беспокойно следили за мной. Закончив свой очередной выход – а гармошка нужна далеко не во всех композициях, – я вернулся за стол у сцены и рассмотрел девушку. У нее были русые волосы, острый носик, стройная фигура.

После выступления администратор клуба принес большую бутылку водки. Как и всегда, наш стол вскоре оброс компанией, девушка села рядом, все больше молчала и пила. Она училась на первом курсе – это все, что я тогда узнал о ней. Мы приехали домой, и даже сквозь алкогольную пелену я поразился ее женскому опыту, это будто отрезвило меня. Если бы она смущалась и вела себя скромно, я бы принял это спокойно, но ее искушенность, жажда удовольствия удивляла.

Как всегда с похмелья, я проснулся очень рано. Она спала некрасиво: волосы спутались на лице, большая грудь выпала из разреза майки. Меня наполняло ощущение какой-то ошибки и желание поскорее избавиться от девушки. Зазвенел телефон, я выбрался из-под одеяла и взял трубку – это бы номер средней руки коммерсанта из небольшого соседнего городка.

– Привет, как дела? – подобострастно спросил он.

– Да ничего, в норме. – Я уселся на комод голышом.

– Послушай, тут ваши засняли, как я…

– Кто это «наши»? – резко, но с улыбкой прервал я его.

– Ну телевидение. – Он произнес аббревиатуру телеканала, к которому я еще недавно имел отношение.

– Ну положим, и что? – Я рассматривал большой розовый сосок.

– Ну понимаешь, там в неприглядном свете выставлена работа предприятия, там не получается вовремя выплатить зарплату рабочим… – Он запнулся.

– Ты бы хотел заблокировать этот сюжет, верно? – Сидеть на комоде голышом было холодно, но к ней под одеяло мне не хотелось.

– Да, хорошо бы…

– Сейчас перезвоню.

Я набрал номер нового директора телеканала. Ее губы зашевелились, она почесала живот под майкой. Живот был подтянутый и красивый, аккуратный глубокий пупок оказался проколот и окружен рисунком змейки в мультяшном стиле. Вчера я этого даже не заметил.

– Алло, неожиданно! – ответил голос нового директора. Мы были знакомы давно, но на эту должность он попал после моего ухода.

– Послушай, вы засняли одно предприятие…

– Автотранспортное?

– Именно!

– И что?

– Он хочет, чтобы этот сюжет не выходил.

– Шестьсот.

– Понял, сейчас перезвоню.

Я набрал номер коммерсанта.

– Как, получится?

– Штука!

– Что штука, чтоб сняли и сюжета не было? – Его голос избавился от того смущения, что было вначале.

– Да.

Студентка убрала руку с живота, прижала ее локтем к боку, начала растирать лицо тыльной стороной ладони, сильно ее выгнув, и потягиваться.

– Многовато…

– Думай, я на связи. – Я попрощался, но он остановил меня, и мы сошлись на девяти сотнях. Она открыла глаза.

– Доброе утро. – Студентка таким же манером подтянула вторую руку и терла уже обе щеки.

– Доброе, студентка, – улыбнулся я ей с комода. Я понятия не имел, что теперь с ней делать. И, может быть, поздно, но она начинала мне нравиться.

– Холодно, я проснулась. Иди ко мне. – Это прозвучало без всякого сексуального подтекста, ей и в самом деле было холодно в моей норе.

Я залез под одеяло, она закинула на меня ногу, обвила шею рукой и уткнулась носом мне в плечо. Это оказалось очень уютным, и скоро она уснула. Пожалуй, сейчас я больше нуждался в такой вот тихой нежности, а не во вчерашнем сексуальном безумии. Она крепко уснула, я аккуратно выбрался из-под нее и одеяла и откинул занавеску из сшитых обрезков разноцветной ткани – подарок соседа в китайском халате. Вчера всем двором мы разгребли снег, но за ночь опять навалило до подоконников первого этажа. Одинокая соседка снизу уже прокопала траншей-ку до подворотни – зима была снежной.

Где-то в середине траншея превращалась в вытоптанную тропинку, которая вела к самогонному окну. На этой узкой колейке пытались разойтись люди с нарушенной координацией движений. Я вздохнул и потянулся к телефону – под мое честное слово директор отменил эфир сюжета, а с коммерсанта я взял обещание, что завтра он отдаст мне деньги. Специально для этого он собрался приехать из другого города через снежные заносы. Поэтому я оставил телефон на комоде и забрался обратно под студентку. Она поерзала носом по моему плечу. Вдруг мне пришла в голову мысль, которая заставила меня рассмеяться.

– А тебе не нужно на занятия? – Мне казалось невероятным, что рядом со мной лежит женщина моложе на десяток лет, которая ходит на учебу и что-то пишет в тетрадях. Что она здесь делает?

– А там снег есть? – спросила она хриплым голосом.

– Ага, – бодро подтвердил я.

– Тогда мне не нужно на занятия… – Она вновь заерзала носом по моему плечу и коснулась его губами.

– И кем ты будешь, когда окончишь учиться?

– Я не знаю, кем буду, но бабушка хочет, чтоб я стала юристом…

– Потрясающе! Криминальным?

– Когда я проходила практику, я была помощником следователя. Мне понравилось…

– Просто прелестно. – Я смотрел и видел в ней ребенка, мне даже было немного неловко оттого, что я занимался с ней сексом.

– Почему бабушка? А мама и папа?

– У меня нет мамы и папы, – сонно и очень спокойно пробормотала она.

– Прелестно… – прошептал я и прижал ее голову к своей груди. Она поддалась и сильнее прижалась ко мне.

– Ничего, что я тебя вчера так оттрахала? – В ней не было ни тени смущения. – Просто очень хотелось, а у меня давно никого не было…

– Ничего, я не в обиде! – громко рассмеялся я.

Коммерсант не позвонил в условленный день, не звонил он и на следующий. Телефон был выключен. Нарушить уговор с директором канала я не мог по многим причинам: просто не отдавать деньги значило навсегда потерять свою репутацию.

Объяснять ему, что клиент пропал, значило также сдать позиции, к тому же свою часть договора он уже выполнил – сюжет не вышел, и наверняка у него уже состоялся неприятный разговор с работниками предприятия, возмущенными молчанием журналистов. Поэтому я взял деньги из своего запаса и отвез директору, который ждал меня на нейтральной территории, в кафе. Теперь мне предстояло разобраться с непорядочным предпринимателем.

Завоевав определенный авторитет в компании боксеров, я рассчитывал на их помощь. Зная о моих былых занятиях, тренер прямо во время занятий любил обсудить последние события городской политики, я же, сбивая дыхание, поддерживал разговор. Благодаря этому среди ребят я прослыл парнем, вокруг которого крутятся какие-то делишки, происходит что-то новое и важное, и они часто подходили с просьбой найти им подработку или просто советовались. Теперь я мог им предложить одно дело.

Спустя несколько дней после исчезновения должника я в сопровождении восьми крепких парней из морской академии подходил к воротам автотранспортного предприятия. Было морозно, наша компания в тельняшках и темно-синих морских бушлатах – по знакомству и мне перепал такой – шумно дышала паром. Работники спешили поскорее проскочить через проходную. Все они были похожи – грузные, неброско одетые мужчины, примерно одного возраста. Мы стояли в некотором отдалении от входа, я подходил к каждому из них и задавал один и тот же вопрос: «Как долго вам не платили зарплату?»

В руках у одного из парней по кличке Бегемот была небольшая ручная камера, одолженная студенткой. Парень и в самом деле был похож на бегемота: невысокий, коренастый, он цепко держал маленькую камеру своими толстыми пальцами и снимал все без перерыва. Основной задачей Бегемота была запись интервью людей и съемка нападения на меня, если такое случится – и это был бы лучший вариант развития событий, поскольку кадры драки запросто вызвали бы громкий скандал. Задача оставшейся семерки заключалась в охране оператора и камеры. В случае силового развития событий они должны были обеспечить безопасный отход Бегемота с камерой, я должен был уходить самостоятельно.

Многие на вопрос не реагировали, кто-то рассказал, что на днях снимал тут один канал, но испугался собственника предприятия, и сюжет не вышел. Это подавило коллектив, поскольку продемонстрировало могущество директора. Но скоро нашелся болтливый персонаж.

– Не платит ни черта! – распинался невысокий мужичок в меховой шапке. – Приезжает на вот такой машине, с охраной, а говорит – денег нет. – Он активно размахивал руками, и нас постепенно обступали люди. Оживленный диалог сразу привлек внимание охранника на проходной – а я добивался именно этого. От турникета к нам направилась фигура в форменной куртке, отороченной мехом. В свою очередь я отделился от нашей группы, дав глазами сигнал не прекращать съемку.

– И что мы здесь снимаем? – жестко спросил охранник. Несмотря на такой тон, я видел, что человек он добродушный.

– А вы передайте привет, – я назвал свое имя и владельца предприятия.

– И как представить? – Имя руководителя произвело некоторый эффект, и тон сменился.

– Он все поймет, – подмигнул я и развернулся к нашей компании.

Вскоре я услышал телефонный звонок. На дисплее отобразился номер коммерсанта. Я нарочно не брал трубку, пока вызов не прекратился. Он сразу же набрал во второй раз, но я не спешил отвечать.

Люди продолжали стягиваться к нам, оператор уже снимал их диалог, в котором раскрывалось куда больше фактов, чем в сольных выступлениях. Мои парни настолько прониклись ситуацией, внимательно слушая каждого, что я попросил их не терять концентрацию, и они действительно сразу собрались. Когда я понял, что мы набрали достаточно материала, я перезвонил коммерсанту.

– Ты что-то хотел?

– Что ты там делаешь под моим предприятием, пишешь людей? – прокричал он в трубку.

– Во-первых, смени тон, дебил, во-вторых, ты должен мне две штуки, иначе запись попадет туда, куда тебе и не снилось, и никто ее для тебя уже блокировать не будет, уж я-то постараюсь, – очень спокойно сказал я.

– Откуда взялись две штуки, речь шла о девяти сотнях! – возмутился он.

– А ты хочешь сказать, что собирался мне их отдать?

– Ну, у меня сейчас проблемы…

– О проблемах ты уже натрепал своим работникам. Вези бабки и не думай, что охрана поможет: я не один пришел.

Я отказался от встречи в кафе и сказал, чтоб он приезжал ко мне. Мы ждали в стороне, потягивая купленный в ларьке автобусной остановки горячий чай из одноразовых стаканчиков.

Рядом с воротами припарковался черный внедорожник. С водительского места выскочил человек и открыл заднюю дверь. Из машины вышел мой собеседник, больше никого в ней не было. Я успокоился – в грандиозном плане со скрытым подкреплением я сомневался. Мы пошли навстречу друг другу. Парни, увидав, что прибывших всего двое, подтянулись ближе и стояли, посматривая по сторонам. Коммерсант косился на них и шел ко мне.

– Ну что ты такое выдумал? – стараясь выглядеть доброжелательно, проговорил он.

– Бабки принес? – сказал я, с отвращением глядя на его бегающие глазки.

– Ну вот, считай, – обиженно сказал он. Я прошелестел бумажками, удерживая его и охранника в поле зрения.

– Здесь тысяча восемьсот! – Я поднял на него глаза.

– Ну ты же говорил, что скинешь…

– Ага, как-нибудь и в самом деле откуда-то скину, если будешь себя вести так же. – Я, не прощаясь, развернулся и ушел.

Боксеры получили по сотне. Тысячу я положил в свой финансовый задел, который прятал дома. Позже выяснилось, что, несмотря на мои инструкции, парень не вынес камеру на улицу заранее и почти вся съемка прошла через запотевшее стекло – использовать запись наверняка было бы невозможно. Помимо прочего, я не удалил ее с камеры, и у студентки появилась масса вопросов. С кем я встречался, почему там столько людей, о каких деньгах речь – эти суммы ей казались невероятными, она решила, что мое занятие – криминальные конфликты. Я объяснил ей, что если она все же станет следователем, то ей придется много работать именно с подобным материалом, но здесь все законно и по-честному. Она была немного напугана, но поверила.

Отношения с ней складывались необычно для меня – из-за того, что она была значительно моложе, круг ее друзей не подходил мне, да и она не слишком вписывалась в мое окружение. Поэтому вдвоем мы практически не бывали в компаниях, разве что на концертах в клубе, куда она каждый раз приходила. Программа наша не блистала разнообразием, новые композиции появлялись нечасто, и мне было неловко перед ней играть одно и то же. Ее же это не смущало, она каждый раз аплодировала с каким-то неуемным энтузиазмом.

Несколько раз в неделю она оставалась у меня, объясняя бабушке, что занимается с подругой. Это стимулировало меня соблюдать порядок и регулярно убираться в этой норе. Она всегда старалась помочь, но я мягко отстранял ее от этого.

Я тренировался каждый день – три раза в неделю бокс, три – физподготовка с акцентом на работу ног. Общественный транспорт зимой был очень некомфортен, и я ходил пешком, поэтому мне всегда было жарко. Каждый день после утренней тренировки я приходил к юридической академии и кормил ее обедом в заведении с этнической кухней. Она ела жадно и увлеченно, совсем не пытаясь делать это изящно, и как собеседник полностью исчезала. Но и в другое время она вела себя очень тихо, вовсе не требуя внимания, много молчала, как, впрочем, и я, и мы не испытывали какого-то неудобства от своей неразговорчивости.

Это было удивительное время – казалось, я переместился в параллельный мир, ведь я ходил по одним и тем же улицам с людьми из прошлой жизни, звонил им же, но чувствовал себя иначе, мне было легче и свободней, я перестал переживать из-за чужих проблем и словно скинул с души какой-то груз.

Я снял перчатки и, не разматывая бинтов, отжимался на брусьях. Было солнечно, холодно, руки примерзали к металлу, но после тренировки тело горело. Закончив, я спрыгнул на асфальт и начал снимать экипировку. Ко мне подошел один из парней.

– Послушай, там можно накатить на один ресторанчик, так же, как на тот автопарк…

– А в чем там дело? – Я принял его вопрос с неудовольствием и отвел взгляд, складывая всю тренировочную защиту в сумку.

– У меня тетка на первом этаже живет. Рядом кафе, они шумят всегда, но она привыкла, не ругается. Я раньше ходил выяснять, но дело не в том. Они на зиму затянули весь тротуар какой-то пленкой и даже у нее под окнами поставили столы. Она женщина тихая, добрая, пошла поговорить, спокойно. Они ее отшили грубо да еще стекла краской закрасили снаружи. Я узнавал – нет у них никаких документов.

Я заметил, что парни вокруг посматривают на нас, наблюдая за моей реакцией. Тогда я понял, что они уже все обсудили и ждали моего согласия.

– Давай возьму тайм-аут, попробую разобраться, что там, и посмотрим.

Я попрощался со всеми и побрел домой. Студентка вчера осталась у меня, она плохо себя чувствовала и не пошла на занятия.

Было ослепительно ярко – солнце отражалось от снега, лежащего повсюду. Я шел к дому. Напротив моей подворотни стоял ларек с выпечкой, которую привозили сюда прямо с завода. Я взял пять больших круассанов с шоколадом, с джемом и без начинки. Из моей подворотни вышли два алкаша, которые оживленно обсуждали последние сплетни о мэре города.

– Доброе утро, уже с тренировки? – Соседка снизу чистила ковер веником со снегом.

– Да, пора завтракать во второй раз!

– Корми свою барышню, что-то она у тебя совсем нехорошо выглядит…

Я ухмыльнулся – уже привык, что соседи были в курсе всего. Я поднялся по свежевымытой лестнице на свой этаж. Несмотря на холод, наружная дверь в квартиру портного была не заперта – клиенты к нему заходили без стука. Я достал из сумки большой ключ – у студентки уже был такой же – и с шумом открыл замок. Откинув полог, я увидел ее, съежившуюся под одеялом. Тихонько поставив сумку у двери и скинув ботинки, я подошел к кровати и легко коснулся ее лба губами – она сгорала от высокой температуры. Я скинул бушлат, штаны, оставшись только в тельняшке. На кухне я зажег все горелки, чтобы лучше нагреть помещение, и поставил на огонь чайник с водой. Всю зиму я принимал холодный душ – горячей воды в кране не было, за эти деньги на тепловой котел для воды рассчитывать не стоило. Меня это беспокоило не слишком, а вот она, судя по всему, заболела как раз из-за таких водных процедур.

Я выскочил из душа, завернувшись только в полотенце.

– Ты псих, – сказала она из-под одеяла.

– Проснулась, ребенок? – Я аккуратно забрался сверху, присев ей на ноги.

– Да, так болит все, это вирус. Ложись на меня.

Я растянулся на ней, она задышала с трудом.

– Все, слезай, у меня голова кружится.

– Хорошо, будешь есть круассаны? Сейчас кофе сварю.

Студентка кивнула, и я пошел на кухню возиться с джезвой.

Мы позавтракали: она – не вставая с постели, укутавшись в плед, который уже пятый год волочился за мной, я – сидя на полу перед кроватью.

– Ты спи, я пойду куплю обогреватель. – Она кивнула и улеглась.

Когда я выходил, студентка уже спала.

– Да не шторми ты его, я ему гарантировал, что все будет нормально! – убеждал он меня.

– Послушай, пусть он хоть как-то компенсирует – там стекла испортили, шум под окнами постоянно, да и вообще – напугали женщину, нехорошо это…

– Ну понимаешь, я ему обещал, что все будет в норме! – Он уже почти кричал.

– А ты ему пообещал, что он может делать, что хочет, и это сойдет ему с рук? – Я тоже повысил тон.

– Ну нет, конечно… Но послушай, что ты можешь сделать? – Это уже был вызов.

– Я могу сделать так, что все узнают, как ты не справляешься с проблемами в своем округе и помогаешь нечистым на руку коммерсантам строить их грязный бизнес. – В шуточном тоне я очертил вполне конкретные намерения.

– Хорошо. Я поговорю с ним. И давай не будем обсуждать такое по телефону.

Моим собеседником был член городского совета, избранный по району, где жила тетя приятеля-боксера, – именно он помог хозяину кафе обустроить незаконную уличную террасу так, чтобы этого не заметили инспекторы городской комиссии. Я хотел, чтобы он договорился о денежной компенсации и устроил все так, чтоб женщина была довольна.

Недалеко от дома был большой магазин-склад, где товары продавались оптом. Я выбирал электрический обогреватель. Не зная, выдержит ли проводка, я взял самый мощный и дорогой. Обнимая цветную коробку, я подумал, что сейчас смогу позволить себе жилье покомфортней, чем моя развалина, и поближе к центру, но мне настолько подходило мое нынешнее устройство жизни, что я нисколько не желал перемен.

Студентка провела у меня почти неделю. Она настолько уверенно поговорила с бабушкой, что та отчего-то не стала противиться отсутствию заболевшей внучки. Бабушка все же настаивала, что заедет, – она водила большую старую машину, но студентка решительно отказалась. Девушка нисколько не смущалась того, что я заказывал для нее еду в ресторанах, возил на такси и что теперь она и вовсе поселилась у меня, и мне очень нравилось, что она не уговаривает меня не тратиться на нее – иначе я бы начал тяготиться ее попытками выражения благодарности. Мне приходилось оставлять ее вечерами: две репетиции и два выступления в неделю были неизменными пунктами в моем графике.

Девушка выздоравливала – температура прошла, она улыбалась, но была еще слаба. Стул перед кроватью был уставлен лекарствами, на другой я поставил телевизор, купленный на днях в том же магазине. Мы смотрели глупый мультфильм, одним глазом я разбирал ноты соло для гармоники, которые ленился подобрать на слух. Недавно я позавтракал во второй раз и придумывал, что заказать на обед. После утренней тренировки я отправил парней к хозяину заведения, на которого нас вывел член городского совета, – хозяин сразу согласился разрешить проблему, ему хотелось, чтоб все было тихо, а такой реакции от наезда на тихую бабушку он никак не ожидал. «Придут парни в бушлатах», – сказал я.

В дверь негромко постучали, студентка даже не повернулась в ту сторону. Она никогда не волновалась и зачастую была настолько апатична, что это казалось невероятным.

Я вылез из-под одеяла, думая, кто пришел: рыжая или блондинка? С тех пор, как ко мне стала приходить студентка, они перестали бывать у меня. Ответил голос племянника огорченной женщины.

– Сейчас выйду! – сказал я, накинул штаны и бушлат, висевший на шурупе у двери. Я откинул полог, щелкнул ключом и вышел в коридор.

– О, да ты красавчик уже! – Я с силой ткнул пальцем в потемнение в углу его левого глаза – только утром он пропустил удар, но синяк был уже почти готов.

– Да такое. – Он смущенно потупился. – Вот тебе, – нам дали пять сотен. Три мы поделили, тебе вот, – он протягивал руку, в которой были зажаты две купюры.

– Интересно! – сказал я, думая, брать ли деньги.

– Бери! – чуть громче сказал он. – Мы бы без тебя этого не решили бы, и… тут такое дело… Парни, в общем, еще пару мест придумали, где можно что-то решить…

– Ну обсудим. – Я взял деньги и улыбнулся. – По рукам, племянник!

Мы крепко сжали ладони и попрощались.

Несмотря на то, что к весне мы сняли бушлаты, кто-то называл нас именно так. «Бушлаты». Группа парней с перманентными фингалами и постоянной готовностью к драке оказалась эффективным средством решения бытовых и мелких коммерческих конфликтов. Родственница нашего боксера поделилась своей историей с соседями, которым строительная фирма не желала компенсировать грядущий снос небольшого сарая рядом с домом, и мы добились компенсации, от которой получили свою долю. Несколько заказов подкинул даже наказанный коммерсант, собственник автопредприятия. О нас шли разговоры, мне это не нравилось, хотя и служило своеобразной рекламой, ну а парни радовались криминальной славе, которая крепла вокруг нас в районе. Я же понимал, что скоро мы можем попасть в неприятную ситуацию, либо в какой-то момент нам придется определиться с тем, к кому мы присоединяемся и кого поддерживаем, и тогда мы уже не будем хозяевами своей жизни. Потому я тщательно отсеивал заказы, не принимая те, что могли обернуться прямыми столкновениями либо могли повлечь за собой какие-либо осложнения. Несмотря на то, что парни были готовы ко всему (больше всего они любили вспоминать поджог магазина), я старался минимизировать риски. Например, договорившись с хозяином крупного строительного бизнеса о передаче некоторых подрядов на установку освещения бригаде родственников Бегемота, мы получали свой процент.

В конфликтной ситуации я старался выступить посредником человека, который был в состоянии ее решить. Симбиоз власти официальной и криминальной был настолько велик, что я перестал испытывать любые возможные угрызения совести по поводу своих новых занятий. Так же человек, который чинно давал телевизионное интервью, в реальной жизни был в курсе всех криминальных раскладов и, при наличии собственного интереса, мог помочь. Людям же, которые просили помощи, было абсолютно все равно, кто к ним придет – хоть дьявол, хоть святой. Слушая обрывки моих телефонных разговоров, студентка уже была твердо убеждена, что я лидер какой-то преступной группы, ко всему, еще она нашла пистолет, полученный мною когда-то на правах журналиста, и окончательно уверилась в своих догадках. Это все же не слишком ее беспокоило, она только обещала меня арестовать, когда станет следователем, и пристегнуть наручником к батарее отопления в своем личном кабинете. Я отшучивался, и по большей части меня это забавляло. Но когда добродушный скрипач с пушистыми усами вместо приветствия озабоченно покачал головой, я задумался о своем будущем куда серьезней. Долгое время мне казалось, что мы получили репутацию защитников нищих и обиженных, но это было не так. Соседи видели мои шальные траты – покупку техники, новой обстановки квартиры, дорогой одежды студентке, слышали о пьяных похождениях моих друзей-боксеров и становились все менее доброжелательными.

Солнце слепило, но я не надевал очков – снег попадал в глаза только на поворотах, и то, когда я мог пройти их, не падая. Глядя, как она хохочет и катится вниз по склону, я почувствовал легкую тревогу, но тоже засмеялся. Лыжи упрямо ехали в разные стороны, я все-таки тоже споткнулся и полетел следом за ней. Я скользил на спине, подняв согнутые ноги вверх, чтоб не поломать эти неукротимые палки. Склон был некрутой, и, легко коснувшись ее плечом, я остановился. Она, опираясь на меня, поднялась, следом поднялся и я. Она скользнула ногой, подбила меня, и мы опять упали. Куртка ограничивала движения, я успел подставить руки в снег, но они тоже соскользнули, и я грузно шлепнулся на нее.

– Колено, – хохотала она, – колено…

Я видел боль на ее румяном от мороза лице, но она смеялась и не подавала виду, что что-то произошло. Я присел перед ней и положил ее ногу себе на бедра. Болело снаружи, чуть сбоку.

– Послушай, это надрыв или растяжение связки. Нам нужно поскорее к врачу…

Вязаная шапочка съехала набок, ее голубые глаза горели болью, но она все так же смиренно улыбалась. Тогда я подумал, что она давно привыкла терпеть боль и совсем не боится ее. Я скинул наше снаряжение, подхватил в одну руку, другой дал ей опору, и мы проковыляли к подъемнику…

Большой внедорожник за большую сумму быстро привез нас в медицинский пункт, врач, привыкший видеть такие травмы, посмеялся над нашими тревогами, туго перетянул колено, сказал, когда следует сменить повязку, и дал лекарство от боли. Укол сразу изменил ее лицо, она расслабилась. Теперь, когда я понял, что серьезной травмы нет, я корил себя за свою несобранность.

– Это не из-за тебя, я сама упала…

Я знал, что она говорит неправду, чтоб успокоить меня, и прижимал ее румяную щеку к своей. Хотелось есть, и я попросил водителя отвезти нас на обед в какое-нибудь интересное место. На своем странном языке, который казался нам ломаным подобием сразу нескольких, он объяснил, что отвезет нас отведать домашней кухни.

Мы и в самом деле приехали в дом – его приятель открыл харчевню для туристов под собственной крышей. В большой прихожей пахло деревом, мы сняли теплую и неудобную одежду, хозяйка в цветной шерстяной накидке пригласила нас за стол, а я предложил водителю пообедать с нами. Сегодня в меню были большие ломти домашнего хлеба, наваристый острый суп и жаркое в глиняных горшочках. Все это я запил большим стаканом домашней водки, а студентка – клюквенным морсом.

Мы болтались на заднем сиденье машины, которая могла бы перевозить небольших слонов или медведей. За окном был снег, горы и огоньки в небольших деревенских домах. Иногда этот пейзаж сменялся большой многоместной гостиницей с подъемниками или ущельем, когда по обе стороны не было видно ничего, кроме скалистых стен.

Нас привезли к домику, выстроенному из срубленных и грубо обработанных стволов. Я подставил ей плечо, чтобы она могла опереться и выйти из машины, попрощался с водителем, и мы медленно добрались до дощатого крыльца. Все было настолько первозданно и естественно, что электронный замок на двери домика выглядел очень странно. Я провел карточкой, и мы зашли в натопленное помещение. Большие поленья, оставленные пять часов назад, до сих пор тлели и держали тепло в помещении. Морозный воздух освежил, мы немного отошли от дороги и сытного обеда.

Я расстегнул две пары застежек, скинул куртку и помог ей раздеться. Я видел – колено болело, но она не подавала виду. Во мне копилась вина за свою оплошность, успокаивало только, что травма не была серьезной, а девушка не обижалась. Она улеглась на толстый ковер перед камином и стала раздувать огонь. Ее лоб был наморщен, мне сразу захотелось запрыгнуть на нее, подурачиться, но я сдержал порыв и положил ей руку на шею. Она, не повернув головы, прижалась к ней щекой и потерлась. В ней было целое море тепла и нежности, но, отдавая его, она всегда была настолько углублена в себя, что мне казалось, будто и не важно, что это именно я. Я отогнал глупые мысли и взял с деревянной полки небольшой металлический ковш, отправил в него пряности, привезенные с собой, и поставил его на решетку перед камином. Девушка уже раздула небольшое пламя, подбросив к поленьям немного щепок, и, пока специи нагревались, я разделся и надел шерстяную накидку, купленную здесь в первый же день. Сухое красное вино шипело, попадая на нагретый металл, я добавил других специй, мед и вернул ковшик на решетку.

Мы лежали на ковре и пили глинтвейн, раз за разом опрокидывая ковш в толстые граненые стаканы.

– Мой папа моряк. Он почти все время в рейсах, постепенно мы даже перестали общаться, потому что у него другая семья. А мама… А мама умерла, когда я родилась. Поэтому я только с бабушкой. У бабушки тоже никого нет, только я.

Это признание было неожиданным, но почему-то совсем не удивило и не тронуло меня. Скорее всего, потому, что я давно придумал и поверил в самые ужасные истории, приключившиеся с ее родителями, а прояснить эти детали ранее она никогда не стремилась. Я, конечно, не раз собирался все же выяснить подробности, но, чувствуя какую-то боль, что будто всегда была с ней, непременно отступал. Я всегда сознавал, что она ищет и находит уединение, даже когда не одна, и здесь, в домике среди снегов, она его ощутила всей душой, смогла чувствовать себя свободнее, а боль, причиненная близким человеком, заставила вспомнить ощущения, о которых она не хотела говорить.

Она негромко постанывала во сне, таблетки, видимо из-за алкоголя, не помогали, но мазь, разогревшая даже мои ладони, заставляла боль отступить на несколько часов. В запасе было две ампулы легкого обезболивающего и два шприца – в крайнем случае я мог сделать местную инъекцию.

Оставшиеся дни отдыха мы просто валялись перед камином, напивались горячим вином и занимались любовью. Больное колено поубавило в ней активности, но на ее жажде наслаждения это нисколько не сказалось, и в который раз я поражался нашей разнице в возрасте. Благодаря ей я понял, что уже не могу назвать себя молодым. Молодой была она, а меня ее подруги в своих беседах называли не иначе как «ее мужчина».

Весеннее солнце заглядывало во двор, я тщательно полировал бак, увеличенную копию осы – такое же пузико, тонкая талия, желто-черная расцветка. Мотоцикл блестел, а датчик, показывающий полную заправку, манил в путь – неважно куда, лишь бы чувствовать ветер, движение и наклон в повороте. У меня уже давно хватало денег на автомобиль, но, вспоминая то чувство, с которым всегда смотрел на мотоциклистов, я решил пересесть на двухколесный транспорт. Неожиданно мотоцикл оказался настолько близким и понятным, что теперь я ездил исключительно на нем. Я мог проехать в пробке, по тротуару, под шлагбаум, по полю. В экстренной ситуации я мог быстро оказаться там, где должен. Моему примеру последовало еще несколько человек, и часть нашего ударного отряда стала очень мобильной.

Скрипнула дворовая дверь, вышла студентка. Она была не одета, просто завернулась в одеяло и, придерживая его руками, умудрялась нести две чашки с дымящимся кофе. Она опять не пошла на занятия – я ругал ее за это, но в то же время радовался, что она дома. В прошлую сессию пришлось дать взятку за ее экзамен, чтоб мы могли поехать кататься на лыжах. Она могла и самостоятельно сдать его, я знал это, но все равно мне казалось неправильным, что пришлось заплатить. Она молча протянула мне кофе, я аккуратно привлек ее рукой, чувствуя изгибы фигуры через свой старенький плед.

– Сегодня опять поедете на разговоры? – Она спросила это без какой-либо оценки, просто отметила факт.

– Ну… Как-то так… – В последнее время при всем желании я уже не мог представить наши делишки в позитивном свете и немного смущался перед ней.

– Я к подруге на день рождения. Хочу подарить ей сарафан на лето, она давно хотела…

Такое сообщение значило, что ей нужно взять деньги. В коробке от очередной электронной штучки лежала достаточная сумма для ее немногочисленных и скромных трат, я всегда ее просил брать деньги оттуда, однако она всегда спрашивала разрешения примерно в такой форме. Я пил кофе большими глотками, разбрызгивал силиконовую смазку и полировал блестящий пластик мотоцикла.

– А я сегодня в клуб. Звони, заберу тебя с праздника, только не пей там, сейчас закончу и поедем обедать.

Она часто закивала, как маленький ребенок. Во двор вышла соседка снизу, развешивать белье. Со временем я выяснил, что она зарабатывала стиркой, поэтому бельевые веревки во дворе были частью ее производственных мощностей.

– Доброе утро. – Я улыбнулся ей.

– Доброе-доброе. Что, говоришь, никак этих алкашей отсюда? – Она недобро кивнула в угол двора, где копошилось три-четыре ободранных пьянчуги.

– Да я же вам говорил, кто у них хозяин – тот, кто должен бороться с этим. Я только дернусь – завтра же в тюрьму, знаете все…

– Да знаю я, знаю. Должна же быть какая-то управа на это…

– Должна. – Я согласно всплеснул руками. Она вздохнула и принялась развешивать белье – этот разговор мы вели уже в сотый раз. Студентка даже не повернула головы – она была скупа на проявления внимания, и потому ее здесь не любили. Запиликал телефон, звонил племянник.

– Где собираемся?

– Давайте на площадке, оттуда поедем.

– Хорошо, скажу ребятам.

Тот парень, что предложил дело со своей теткой, стал кем-то вроде администратора нашей группы, он обзванивал всех, напоминал, контролировал долгосрочные затеи.

Солнце припекало, и рядом с морем уже начал работу первый клуб с открытой площадкой. Своим появлением во многом он был обязан нам, так как его расположение не соответствовало градостроительному плану. В первый же день открытия заведение посетило такое количество проверяющих и потребовало взяток, что хозяин был вынужден сразу закрыться. Примечательно, но во время строительства ни одна из этих служб не предъявила претензий, и, лишь когда было все готово, они разом пожаловали, ведь обратного хода уже не было. Хозяин клуба, предприимчивый парень нашего возраста, в недавнем прошлом бармен подобного заведения, учился в одном классе с несколькими из наших боксеров – иногда мы здоровались с ним в своем районе. Зная, что мы устраняем подобные проблемы, он обратился за помощью, и к этому времени я через посредника мог выйти на заместителя мэра. Тот, естественно, назвал сумму, парень оказался не готов к выплате сразу, поэтому мы договорились о сроках, и ему пришлось взять еще один кредит. Теперь каждого вновь прибывшего проверяющего он просто отправлял к помощнику мэра, а одного пройдоху-депутата городского совета парни просто грубо послали, чего я не одобрил, хотя от всей души смеялся их рассказу.

Все их сокурсники хотя бы единожды ходили в рейс, однако никто из боксеров не торопился оставлять сушу – за зиму каждый смог набить деньгами небольшую коробку. Некоторые их товарищи просились в нашу компанию, но мы неохотно принимали новых. Помимо наших полукриминальных занятий ребята обрастали и почти легальным бизнесом – кто-то обменивал валюту, кто-то установил торговые точки, а двое лихих граждан соседней страны благодаря новым связям провозили сигареты мимо таможни.

Сегодняшний вечер обещал быть интересным – хозяин клуба пригласил популярную исполнительницу и заявил, что у ее продюсера есть к нам серьезный разговор.

Когда мотоцикл засверкал, мы со студенткой поднялись в квартиру. Я быстро принял душ, мы надели джинсы и толстые кожаные куртки. У меня был красный шлем, на котором был нарисован клоунский оскал, у нее – белый, по нему порхали зеленые и красные стрекозы. Мы объезжали пробки по встречной полосе, за короткое время она стала опытным пассажиром и почти не держалась за меня руками, крепко врастая ногами в мотоцикл. Я догадывался, что иногда напоминала о себе травма колена, но она не жаловалась. Холодная резина плохо цеплялась за весенний асфальт, и я вел очень осторожно, но мы все равно очень быстро доехали до ее любимого этнического заведения – пряные специи, острые напитки и жареные фрукты. Здесь же оказались несколько ее подружек с парнями, она отошла к ним за стол поболтать на свои студенческие темы. Я, глядя на их компанию, думал о том, что еще ждет этих ребят, как сложатся их судьбы – мне казалось, что слишком уж они наивны, ну а свою жизнь я считал уже вполне определенной: я вновь стал востребованным и обрел значимость в глазах многих людей. Найдя в этом долгожданный покой, я понял, что во многом это и есть смысл моей жизни, главное лишь не отдавать всем этим людям себя полностью. Однажды я заменил все на работу, ничего не оставив для себя – и поэтому я потерял рыжую, поэтому не полюбил художницу, зато встретил журналистку, которая тоже не умела жить для себя и для близкого человека. Сейчас же в отношениях со студенткой я чувствовал, что во многом заменяю ей отца, она же давала мне возможность позаботиться персонально о себе, а не служить какой-то абстрактной общественной пользе.

Такси увезло мою девушку на день рождения, а я подошел к мотоциклу. Бак был холодный, и вообще ездить на двух колесах пока было рановато, но меня это не останавливало, впрочем как и моих товарищей. Фара указывала неровности на дороге. Двигая бедрами, я выбирал безопасную траекторию. Тело понемногу набиралось бодрости после утренней тренировки, я чувствовал, как работают все мышцы – в отличие от машины, где можно ехать развалясь, мотоцикл расслабиться не позволит.

Через несколько минут я стоял перед турниками на нашей спортивной площадке. Здесь уже было пять моторов, но всего нас было восемь человек – еще двое боксеров ехали пассажирами, а один взял девушку – она была из тех, кого называют «пацанками», часто тренировалась с нами, но была очень изящной и женственной. Я спешился и поздоровался со всеми. Племянник доложил, что ждем еще длинного и можно двигать. Парни были одеты вразнобой – приемлемо для клуба, но и так, чтоб было удобно на мотоцикле. Приближающийся рокот подсказал, что длинный подъезжает, и большой мотоцикл, с повышенной проходимостью, влетел на возвышение площадки, не снижая скорости.

– Что стоим? Поехали! – нагло улыбаясь из-под черной вязаной шапочки, заявил длинный. Он всегда ездил без шлема.

– По мотоциклам! – глянув на меня, заорал племянник. С веселым гомоном все расселись по двухколесным машинам и суматошно, безо всякого порядка, рванули по темным улицам. Каждый старался вырваться вперед остальных, резко тормозил, не соблюдая никакого строя, все крутились друг у друга перед носом. Это было опасно и очень глупо, наша пацанка визжала. Но никто и не думал вести мотоцикл иначе, машины уступали дорогу, стараясь держаться подальше от этой безумной толпы, и мы вышли на крупную освещенную улицу. Здесь мы поехали еще быстрее, но потому и организованней. Ночные улицы, ветер, скорость заряжали какой-то бесшабашной энергией. Мы домчали до аллеи, ведущей к морю, и, перепрыгнув бордюр, поехали в пешеходный зоне. Ехали мы аккуратно, громко, люди расходились в стороны, кто-то выказывал недовольство, но мы не обращали внимания. По краям аллеи стояли пальмы, их выносили сюда в больших кадках к началу сезона, через каждые десять метров стояли уличные музыканты, все старались сыграть громче соседей. Парочки прогуливались между центральным рядом пальм и массивными деревянными скамьями, прижатыми к краям аллеи. Мы растянулись в длинную колонну, маневрируя среди прохожих. Когда мы проезжали мимо очередной скамьи, какой-то парень с нетрезвым возгласом хлопнул ехавшего передо мной племянника по плечу. От удара тот завилял, чуть не зацепил прохожих, а мне пришлось резко тормозить и менять траекторию. Выровнявшись, он остановился, опер мотоцикл на подножку и пошел к шутнику. Я замедлился, а племянник, не меняя скорости, дал ему кулаком в челюсть немного сбоку и сверху. Парень улетел куда-то под скамейку, девочки рядом заверещали. Я поставил ногу на тротуар и стоял, обернувшись. Племянник развернулся, махнул рукой, мол «едем дальше», обошел меня и сел на мотоцикл, а никто кроме меня даже не заметил происшедшего. Мы неспешно катили дальше меж людей, уже виднелся вход в клуб и мотоциклы перед ним. Наши парни спорили с охраной, которая хотела проверить, есть ли у них оружие. Спор закончил хозяин, который вышел навстречу и широким жестом пригласил всех войти. Когда подошли мы с племянником, он протянул руку:

– Добрый вечер! Наш стол на верхней террасе, с видом на море! Присаживайтесь, я в хлопотах перед началом, скоро подойду!

Нас тоже не стали проверять металлоискателями, мы спускались по лестнице на площадку, уставленную столами. Клуб был полон, приходилось протискиваться сквозь толпу. Сооружен он был очень просто, но добротно: дощатый пол на сваях, навесы и невысокие стенки – из парусины, крепления – веревочные, на них – сотни флажков. Все было выкрашено в белый цвет, разноцветные фонари давали интересные акценты, казалось, сейчас этот парусник отправится в море. Наш стол оказался на самой верхней палубе под большим навесом-парусом. За столом гомонили боксеры, среди них немного смущенно сидели пять человек, на вид явно музыканты. Я представил, как уютно им было за этим столом, пока не пришла компания наших развязных ребят. Среди музыкантов я сразу узнал девушку с горской фамилией, которая не сходила с экранов телевизоров, а ее голос звучал в эфире всех радиостанций. Густые темные волосы были закручены в локоны, большой, но красивый нос придавал ее лицу гордое выражение, а платье открывало пышную грудь. Среди остальных выделялся мужчина постарше, в круглых очках и сединой в волосах.

– Знакомьтесь! – перекрикивая музыку, сказал хозяин. Он представил певицу, все бурно и по-жеребячьи выразили радость. Он представил и музыкантов, которые все так же смущенно сидели, сжав плечи, и назвал имя мужчины в очках.

– Он хотел обсудить одно дело, – прокричал хозяин мне в ухо. Словно подтверждая эти слова, мой будущий собеседник приветливо кивнул. Парни заказали крепкие коктейли, салаты и мясо.

– А эту, из последнего клипа, петь будете? – преданно глядя то ли в глаза, то ли в грудь певице, кричал длинный.

– Да! – Она засмеялась грудным смехом, который был слышен даже через децибелы дискотечной долбежки. Всегда замечал, что хороший тембр, будь то голос или инструмент, пробьется через любой шум. – Специально для вас!

Было видно, как удовольствие растекается по всему телу длинного, он благодарно смотрел на нее.

Перекрикивая музыку, мы болтали о каких-то пустяках, рассказывали анекдоты. Длинный, потеснив бородатого бас-гитариста, пересел к певице и уже долго что-то ей рассказывал. Она увлеченно кивала, глядя в свой бокал. Все наши поглядывали на парочку и радовались его успеху у звезды. Мы заказали по второму коктейлю, к хозяину подошел технический работник и что-то прокричал на ухо.

– Пора на сцену, пора! – захлопал он в ладоши. – Прошу! – Хозяин подал руку певице, и, поддерживаемая с одной стороны им, с другой – длинным, девушка продефилировала к лестнице. Длинный не отпустил ее и там и проводил до самой сцены.

– Во дает! – веселился Бегемот. С другого конца стола мне махнул рукой продюсер, и я поднялся, приглашая его выйти для беседы. Хозяин заведения, увидев нашу инициативу, одобрительно закивал.

Оборачиваясь, чтоб не потерять продюсера из виду, я протискивался сквозь публику, которой набился полный клуб. Певица вышла на сцену, зрители забушевали, идти стало еще трудней. Она поприветствовала наш «замечательный город» и заявила, что сразу же нашла здесь друзей.

– Эту песню я спою для своего нового высокого друга, которого я нашла здесь… – с легким акцентом говорил бархатный голос.

С верхней палубы послышались крики и улюлюканье, которые не заглушили даже аплодисменты публики. Гитарист заиграл вступление к последнему хиту певицы, толпа закачалась в такт. С началом первого куплета мы уже вышли из клуба.

– Спустимся на пляж! – предложил я.

Мы обогнули весь такелаж и спустились к морю. Музыка была слышна, но разговору не мешала. Я прикинул, что собеседник лет на двадцать старше, в нем угадывался большой опыт ведения переговоров, говорил он очень отчетливо и неторопливо. На нем были летние льняные штаны, рубашка с коротким рукавом и мокасины. Подойдя к воде, я втянул шею в воротник мотокуртки, но он словно не замечал вечерней свежести.

– Понимаете, продакшн-студия – не единственное мое занятие, – начал он, – обычно я и не езжу в их туры. Но в этот раз мне понадобилось наладить кое-какие связи в вашем городе, и мне сказали, что вы тот человек, что сможет мне помочь.

– Пожалуйста, говорите, – так же неторопливо и вежливо произнес я.

– Дело в том, что все эти годы, при прошлом мэре, дружественная мне компания производила и продавала вашему муниципалитету оборудование для наружного освещения города.

Здесь я подтвердил свои мысли о том, что этот чудак – крупная рыба, и у меня в голове закрутились названия и былые истории.

– Кажется, я понимаю, о ком вы. – Я назвал фамилию руководителя управления и название фирмы, которая выиграла тендер на поставку оборудования года четыре назад.

– Верно! – оживился он. – И понимаете ли, в чем дело. Теперь, когда объявлен новый тендер, мы получили информацию о том, что его получит наш конкурент! Естественно, такое положение дел нас не устраивает. Суммы – миллионные. Бонусы чиновникам от этих сумм обычные – пятнадцать процентов, это сотни тысяч! Хорошая доля, не правда ли?

– Конечно, – согласился я.

– Так вот в чем проблема, – продолжил он более деловито, – наши конкуренты предложили ту же сумму. Мы готовы дать больше, но есть и еще деталь. Патенты на технологию, которую они используют, принадлежат нам, и это их слабое место.

– Мне все понятно. А каковы условия для посредников? – Здесь, конечно, я имел в виду себя.

– Мы заложили на все бонусы двадцать пять процентов. Невыгодный вариант для нас, но выиграть этот тендер – скорее вопрос репутации и долгосрочного сотрудничества. Ваш регион – один из ключевых в стране, и, если мы не получим здесь контракт – это удар по имиджу. Мы не допустим этого.

– Я вас понял. У вас есть пожелания насчет более конкретного распределения этого… – я сделал паузу, – бонуса?

– Никаких. Кому, сколько вы отдадите – не имеет никакого значения. Делайте, как считаете нужным, вас рекомендовали, и я надеюсь на ваше благоразумие. Думаю, вы отлично понимаете, что нежелание отдать больше может сорвать дело, и в то же время вы знаете, как не обидеть себя.

– Да, – подтвердил я. Суммы были нешуточные, сделать все надо было аккуратно, к тому же эту историю могли вести республиканские спецслужбы. Я в этой ситуации лицо не ответственное, под ударом здесь могут оказаться лишь чиновники, но влипнуть во что-то совсем не хотелось, и действовать следовало осторожно. Я прикинул, что в этой истории можно срубить больше трехсот тысяч, а это самый крупный куш, который когда-либо я мог получить.

– Еще вот что: заложите небольшой процент на обналичку средств, но я не думаю, что вы человек мелочный. Деньги идут из госбюджета, мы должны прокрутить их, чтоб вытащить в бумажном виде.

– Да, я знаю, к кому обратиться. – И, предвосхищая его вопрос, добавил: – Я займусь этим.

– По рукам. – Он приветливо улыбнулся из-за очков.

Мы проговорили, как именно и какие документы мне вышлют, когда мы свяжемся, и обменялись контактами.

– А теперь давайте расслабимся и не будем больше говорить о делах, – улыбнулся мой собеседник, когда мы вернулись к входу в клуб.

Охрана запомнила нас и, видимо заметив особое расположение хозяина, пригласила нас пройти через отдельный проход, огражденный турникетом.

Пробираясь через толпу, я заметил какую-то суматоху наверху. Мною овладела тревога. Как только я прорвался через танцпол, я увидел, что за нашим столом вовсю кипит драка, и ринулся вверх по лестнице. Навстречу мне вылетел стул, я уклонился. Сколько здесь было человек, кто против кого, я не понял, но фрагменты мгновенно отпечатались в сознании. Вот Бегемот в мотоперчатках с карбоновыми накладками бьет сразу двоих, и понятно, что он скоро справится. Племянник добивает локтем по ключице коренастого черноволосого мужичка, лицо у того в крови, одной рукой он уже опирается на пол. Племянник что-то кричит. Длинный, не останавливаясь, раздает тяжелые удары ногами парню лет двадцати – белая рубашка и брюки того уже густо залиты кровью. Сзади к длинному бежит невысокий худой паренек. Я мгновенно понимаю для себя «точку входа» и с разбега, в прыжке, сбиваю его ногой. Он падает, катится и останавливается, вписавшись в перила палубы. Получился скорее толчок, чем удар, поэтому он быстро вскакивает на ноги и мгновенно оказывается рядом со мной. Я уже ничего не слышу, вижу только его лицо, закрытое маленькими кулаками. Вкладывая весь вес, я наношу низкий удар правой ногой и попадаю чуть выше колена. Его тело от колен до макушки невидимо подается, и мне понятно, что удар достиг цели. Но в следующий же миг откуда-то сбоку, слева, его кулак попадает мне в висок, а голова вылетает из спасительного укрытия рук и тут же попадает на кулак справа. В глазах темнеет, на миг я теряю ориентацию и чувствую удар в корпус, который не достигает цели. Этой комбинации мне достаточно, чтоб понять: боксировать с ним не стоит, да здесь, в конце концов, и не ринг. Я все же пытаюсь ударить, попадаю рукой в воздух, он отходит назад и в обратном движении вновь попадает мне куда-то чуть ниже носа – никогда у меня не получались такие удары «на отходе»! Я, наглухо закрывшись руками, бросаюсь к нему, он технично уходит и наносит молниеносные удары, попадающие в мою защиту. Но здесь не ринг, и до перил остается лишь метр. Тогда, сделав обманное движение ногой, я бросаюсь вперед, приседаю, крепко прижимаю голову где-то сбоку его живота и обхватываю руками под ягодицы. Он пытается уйти, но упирается в перила. Я с силой распрямляю ноги и поднимаю его вверх. Я чувствую, как сверху на меня сыпятся удары, но, лишенные опоры, они не имеют никакой силы, и прижимаюсь я к нему настолько плотно, что он не в состоянии достать до важных точек – глаз, горла, ушей. Слегка запрокинув его назад, я полностью распрямляюсь и тут же с силой скручиваюсь влево и вниз. Затем отрываю ноги от пола и направляю его падение в точку, где только что стоял, будто стараюсь нырнуть вместе с ним. Я слышу глухой звук и звонкий – он бьется не только спиной, но и головой – и всем весом втыкаю в него плечо под нижние ребра. Он то ли выдыхает, то ли рычит и уже не встает, поднимаюсь только я. Он бессознательно повторяет конвульсивные движения, лежа на боку, из носа хлещет кровь. Я смотрю кругом и понимаю, что все, драка кончилась.

– Охрана – говно! – прокричал хозяин. В одном из поверженных я узнал придурка, который толкнул длинного на подъезде к клубу.

– Говнюк! – для убедительности длинный пнул его еще раз.

– Надо валить, и быстро! Все порядке? – я поторопил компанию. Стол был перевернут, везде лежали обломки стульев и поверженные противники. Кровь на белом полу выглядела так, будто только что здесь проходил забой скота, хозяин кричал на охрану, которая беспомощно взирала на это.

– Возьми! – я, не глядя, выхватил стопку купюр и дал ему. – Посчитай убытки, если не хватает – потом добавлю. И проследи, чтоб видео с камер наблюдения исчезло, хорошо?

– Да, только сначала уволю этих придурков! – прокричал он в сторону охранников. Все это время концерт не прекращался, часть людей с танцпола пялилась на нашу палубу, но большинство словно ничего не заметило – все продолжали танцевать.

Мы спускались по лестнице, только длинный стоял у перил, размахивая салфеткой и делая жесты в сторону сцены. Тут я заметил продюсера, посмотрел извиняющимся взглядом и развел руками. Он усмехнулся и махнул рукой.

– Да едем же! – уже нервно крикнул я длинному.

– Погнали! – ответил он, отпустил певице воздушный поцелуй, и мы рванули на улицу к мотоциклам. Я ожидал услышать сирены и увидеть здесь десятки полицейских, но все было спокойно, никто и представить не мог, что только что в клубе было такое побоище. Мы с победным гиканьем запрыгнули на мотоциклы и, в каком-то лихом кураже, помчали, не заботясь о пешеходах…

Дома я быстро привел себя в порядок – только слева между виском и бровью красовалась солидная гематома.

«Как там день рождения?» – написал я студентке. «Еще отмечаем, но можешь скоро ехать за мной». Я подошел к столу, открыл ящик и достал недавно купленную гармошку. Первый же пассаж отдался несильной, но резкой болью – губа была рассечена. Я отнял гармошку ото рта, а на блестящей поверхности собрались шарики крови. Глядя на светлые капельки, я подумал, что и сам не заметил, как перестал репетировать и выступать со своей блюзовой командой, а усатый скрипач уже давно игнорировал меня. Со студенткой же во дворе вообще перестали здороваться. Может, вся эта история с тендером поможет изменить жизнь? Вспоминая сегодняшнюю драку и наши способы заработка, которые становились все более экстремальными, я рассматривал кровь на металле. Эти триста тысяч помогут мне изменить жизнь, я был уверен. Можно даже уехать навсегда! Один из советников чиновника, который помогал мне в делах, рассказывал о своем путешествии на острова в океане. Таких денег хватит, чтобы купить там жилье и какое-то время обеспечивать себя, а там я уже найду себе занятие. О работе мне волноваться нечего. Все равно я ничего не умею, и мне неважно, чем заняться с нуля. Меня смущал только мой возраст, который я стал чувствовать рядом со студенткой, – наверное, такие мысли о переменах были бы уместнее лет пять назад, когда я легко оставлял работы, города, где жил, и уже прошло время, когда запросто начинаешь все сначала. Сейчас же я не мог сказать, что у меня есть профессия, что я чему-то научился в жизни. Но оттого и было неважно, где я окажусь и с чего начну – везде я был одинаково не нужен, и везде мне бы пришлось строить все заново, даже в отношениях с моей девушкой казалось, что мы молча понимаем друг друга оттого, что оба никому не нужны, и это по-настоящему единило нас.

Недавно я старался кое-что узнать через старого приятеля-хулигана Фоку. Он как сквозь землю провалился, никто его не видел уже несколько лет. Конечно, за свои занятия он мог получить срок и томиться где-нибудь, но об этом знал бы каждый. Я решил навести справки – позвонил товарищу-участковому. Выяснилось, он умер год назад – не выдержало сердце: алкоголь. Отчего-то я сразу почувствовал себя очень одиноким – не осталось никого и ничего, что связывало меня с тем миром, который я привык считать своим. Только выходя на городские улицы, я чувствовал, что здесь мне хорошо, здесь моя точка привязки, которую я отчего-то упорно искал.

С такими мыслями я завел мотоцикл, открыл одну створку ворот и вылетел на узкие улочки своего района. Машин не было, легкий алкоголь выветрился, и я мчал по улицам, едва освещенным через битые стекла фонарей. Я быстро выскочил из небольшого района трехэтажных домишек и заскользил по широким улицам. С приходом весны горожане начали вечернюю жизнь, автомобили в такое время ездят только к морю, в кафе и клубы; видел я и номера соседних областей. К лету засилье машин станет просто невыносимым – даже ночью на этих улицах будут пробки из дорогих авто, а за столиками на улицах будут сидеть яркие девицы и дымить тонкими сигаретами. Моя барышня сейчас расслаблялась как раз на такой дискотеке.

На пересечении двух главных улиц скопление машин было просто невообразимым. Редкие нарушители вырывались из пробки и объезжали очередь по встречной полосе. В основном это были дорогие, эксклюзивные авто, которые с рыком многолитрового двигателя вырывались из толкотни смирившихся водителей. Я мчался мимо этой очереди, как вдруг автомобиль, с которым я поравнялся, резко вышел на встречку. Я успел узнать машину – это была последняя модель редкой марки, но не успел понять, как, не поддавшись направлению удара, я уложил мотоцикл на правый бок, а сам, кувыркнувшись на спину и плечо, заскользил по мостовой на лопатках с выставленными вперед ногами. После десяти метров скольжения мои подошвы уткнулись в бампер тормозящей встречной машины, я вскочил на ноги и сразу понял, что цел. Когда я падал, почувствовал сильную боль в бедре, но был уверен, что все в порядке. Я снял шлем и обернулся. Машина осталась стоять там же, где мы столкнулись. Отовсюду пялились любопытные, несколько человек подошли узнать, нужна ли мне помощь. Водительская дверь машины открылась, из нее вышла девушка, я в каком-то тумане отвернулся и пошел к мотоциклу. Он лежал на правом боку, упершись передним колесом в бордюр; вокруг него красовалась лужа. Я обмакнул палец в жидкость, понюхал и не понял, что это, но был уверен, что не бензин, поднял мотоцикл, поставил на подножку и попробовал завести. Завелся. Тогда я обернулся к девушке, которая уже подошла ко мне. Она была немного ниже, лет на пять старше. Разорванные на коленях короткие джинсы, голубые кеды и красная рубашка, завязанная узлом выше пупка, джинсовая куртка. Я уставился на ее смуглую кожу, черные кудрявые волосы и зеленые глаза. Она подошла и кричала на меня, потом кричала на людей вокруг. Потом начала звонить. Потом перестала и замерла с телефоном у головы, прижав вторую руку ко лбу. Я смотрел на ее пупок, на ее невероятный разрез глаз и красивые, пухлые губы. Это была потрясающей красоты зрелая женщина, я угадал в ее внешности восточные корни. Она подошла ко мне и негромким, неожиданно низким голосом спросила:

– Как нам уладить это происшествие? – Услышав эти слова, люди, стоявшие вокруг меня, мгновенно начали расходиться. – Я вам все компенсирую сейчас же, мы забудем об этом и разъедемся по своим делам.

– Вряд ли мы сможем это забыть, – сказал я, глядя в ее зеленые глаза. Она, конечно, поняла это по-своему.

– Скажите, сколько вы хотите, и мы не будем торговаться!

– Знаете, у меня есть деньги… Я даже не знаю, как это компенсировать…

– Вы хотите вызывать дорожную инспекцию? – Она начала говорить быстрее. – Зачем ждать, пока они приедут, оформят ДТП, потом суд…

– Да постойте вы! – я перебил ее. – Не хочу я инспекцию… Просто я еще не решил, как компенсировать, вот и все.

Она достала большой кошелек и начала нервно играть молнией. У нее были длинные красивые пальцы, тонкие кисти, я никогда не видел таких красивых рук. Наверное, она играет на рояле.

– Вы играете на фортепиано?

– Что? – Она перестала перебирать пальцами.

– На фортепиано играете? – настойчиво и немного резко повторил я.

– Ну… В детстве окончила музыкальную школу… – Она растерянно смотрела на меня.

– Дайте мне ваше имя, фамилию и номер телефона, я придумаю, как компенсировать это происшествие, и позвоню вам. – Теперь, кажется, я взял эту ситуацию в свои руки.

– Да, пожалуйста, запишите!

Я достал из кармана телефон, который нисколько не пострадал при падении, и набрал указанный номер. В ответ на это из ее кошелька зазвучала незнакомая мне мелодия со странным ритмом, похожим на какие-то островные мотивы.

– И что… Сейчас прощаемся и едем? – решительно спросила она.

– Ну… Давайте не прощаться, но поедем, – улыбнулся я, снял перчатку и протянул ей руку. Она замешкалась, улыбнулась и ответила рукопожатием.

Я развернулся и пошел к мотоциклу. Повреждения были такими: сильно протерт бак, глушитель, треснула фара, приборная доска, правый индикатор поворота бесследно исчез, вместо него торчали провода. Возможно, сильный удар пришелся и на вилку переднего колеса, но из-под пыльников ничего не сочилось, потому я решил, что можно ехать.

– И как она, компенсировала? – Удовлетворить свое любопытство решил полнолицый водитель представительского седана, который поравнялся со мной.

– Компенсировала, – негромко сказал я и подмигнул.

Машина с продранной обшивкой двери и левого крыла проехала мимо меня, девушка говорила по телефону, ее кудряшки вздрагивали в такт речи, а я запомнил номера автомобиля.

Пьяной студентка была еще более молчалива, чем обычно. Она тихонько вцепилась в меня и прижималась щекой к моему плечу.

– У тебя отпал правый поворотник? – спросила она.

– Вместе с этим поворотником отпал и я! – Шутка была мрачной, но я все же улыбнулся.

– Ты упал? – Она спросила это очень спокойно.

– Вроде того… Поехали. Не скатишься? Пьяная совсем…

После этого диалога я вез нас домой в самом дурном расположении духа – студентка так равнодушна, холодна… Иногда это бывало просто невыносимым! В драке подбит глаз, губа, я попал в аварию, а она даже не волнуется. А тут еще эта, с пупком, и телефон у меня записан. Она и то больше обеспокоилась – кричала, переживала, за себя, конечно, но ее эмоции… А может, и за меня немного? И вот если я планирую вот так менять все – разве я могу ехать со студенткой на какие-нибудь острова, когда меня так захватывает красотка, встреченная на дороге? И ведь даже музыка у нее какая-то островная была…

– Решишь это – и двести штук твои, до твоего главного дойдет сумма чуть больше, чем обычно за такое. Ну или от своей доли ему отдай – но убеди!

– Хорошо. Ты уверен в людях? – Помощник вице-мэра вновь пробежал глазами по проспектам, описывающим все прелести светофоров и оборудования для уличного освещения, его глаза горели от щедрого предложения.

– Да, серьезные. К тому же при прошлом, – я показал пальцем вверх, – именно они в городе закрыли все вопросы по освещению.

– Хорошо, я-то фирму знаю, да и время есть, до оглашения результатов тендера еще четыре месяца, думаю, мы решим это. Сумма привлекательная, в порядке.

Телефон пискнул сообщением. «Милый, я беременна». В кафе никого не было, но я отчего-то огляделся по сторонам. Почему она не сказала это утром, когда поздравляла меня?

– Хорошо, что понравилась. За небольшим вычетом по обналичке она будет такой. – Я не собирался покрывать эти проценты из своей доли. К тому же я решил не действовать в одиночку – взять самых близких парней на подхват, по крайней мере, при передаче денег. Естественно, поделиться следовало и с ними.

– Ну по рукам, будем на связи. – Он поднялся, запахивая полы серого пиджака. – С днем рождения!

– Спасибо! – Я улыбнулся. – Буду надеяться на скорый результат, держи в курсе дела.

Мы пожали руки и разошлись. День рождения выходил насыщенный – следовало еще помочь подруге, директору торгового центра, которая когда-то возила меня на наш последний разговор с шефом, она хотела обменять солидную сумму валюты на другую, минуя пересчет в нашу. В этом ей поможет один из наших парней. Далее нужно было посмотреть помещение, которое планировал получить какой-то предприниматель, он хотел зарабатывать там деньги розливом дешевого пойла, но не платить за аренду, я же мог помочь ускорить бумажную волокиту. И неожиданная для последнего года встреча – гости с южного полуострова, у которых были идеи по развитию новой политический силы в нашем городе, они искали местных представителей. И вот эта новость от студентки… Что это значит? Если она действительно беременна, отчего она вздумала говорить об этом в телефонном сообщении? Я опять злился, последнее время такое бывало все чаще, но все же чувствовал к ней глубочайшую нежность. Я вышел из кафе и уселся на мотоцикл, подставляя лицо дневному весеннему солнцу. Тут же зазвенел телефон – номер работника пресс-службы дорожной инспекции.

– Слушай, я тут узнал по номеру, который ты спрашивал… – Он запнулся.

– Ну, что молчишь? – спросил я без особых эмоций.

В ответ я услышал имя и знакомую фамилию.

– Это та самая фамилия? – спросил я.

– Да, это она, больше ничего по этому вопросу я узнавать не буду, – сказал он и попрощался.

– Постой! Это его жена?

– Да.

Громкая фамилия принадлежала одному из знаменитых архитекторов, по его проектам в городе построили самые престижные жилые комплексы и бизнес-центры – его женщина была недостижимой величиной и, главное, чужой. Я прочитал несколько сообщений с поздравлениями и набрал номер студентки.

– Что значит это сообщение? Ты теперь перестанешь ходить на занятия? – бодрым голосом спросил я.

– Да. Я беременна, двухмесячный срок…

– Но почему ты ничего не говорила? – поразился я.

– Понимаешь, сначала я была не уверена, потом был не уверен врач… Сейчас все понятно точно, я написала сразу, как вышла от него.

– Но почему ты тогда пила в это время?

Мы на какое-то время замолчали. Она поняла, что я беспокоюсь о ребенке, а я – что она это заметила. Главное, и я понял, что давно был к этому готов.

– Хорошо, я приеду – поговорим.

– Да, я дома, – как всегда, тихо и немного апатично сказала она.

Я постарался не думать об этом до вечера и помчал к одному из тупичков, где собирались менялы; не сразу получилось выбить здесь место для одного из наших парней, чтоб его не трогала полиция. Я сбивался на мысли о ребенке: может, это изменит меня, станет той самой точкой привязки? Нет, пока не думать об этом…

На условленном месте уже стояла машина директора торгового центра, она перебирала что-то в сумке. Я вскочил на подножку высокой машины, тихонько просунул руку над открытым стеклом и, щелкнув внутренним замком, запрыгнул на пассажирское сиденье.

– Привет! – гаркнул я.

– Ой, это ты! – Она ответила с притворным испугом.

– Взяла бабло?

– Ага. А это не страшно? – вновь гримасничая, спросила она.

– Ни капельки.

– С днем рождения! – Она поцеловала меня в щеку и, повернувшись, достала с заднего сиденья пакет. Я открыл, там был большой кошелек в спортивном стиле.

– Спасибо, приятно, что помнишь!

– Все для тебя, ты же знаешь. – Она жеманно склонила голову и потрепала меня по колену.

Я набрал номер нашего менялы и сказал, куда подойти. Парень с массивной поясной сумкой подошел к машине.

– Все, верь ему, а мне пора бежать!

– Все будет нормально? – на этот раз она была серьезна.

– Не переживай! – Я шумно чмокнул ее в щеку и открыл дверь.

– Смотри мне, чтоб все было хорошо! – шутливо грозно и так, чтоб она слышала, сказал я нашему боксеру, пожимая руку.

– Конечно-конечно, – серьезно ответил он, присел в машину и захлопнул дверь.

Я помчал дальше, к своему району трехэтажных домишек. На указанном пересечении улиц я остановился у небольшого дома постройки позапрошлого века.

Меня встретил мужчина, ближе к сорока, одетый так, будто он только что вышел из своей квартиры.

– Здравствуйте! – Он приветливо улыбнулся и протянул руку.

– Здравствуйте. Показывайте. – Я улыбнулся в ответ.

Мы подошли к ступеням, ведущим в подвал. Массивная дверь была открыта нараспашку. Чтоб не тратить время понапрасну, он заранее освободил ее от четырех навесных замков, которые лежали здесь же, под ногами. Мы спустились в подвал, стены которого были сложены из больших блоков известняка. Вверху на проводах болталась мощная лампа накаливания.

– Вот эта часть подвала – моя по документам, – он по-хозяйски махнул рукой вокруг зала, – я прокопал ход в следующую часть, – он ткнул пальцем в неопрятный разрыв в стене. – Все в порядке – она не несущая. Так вот, соседи, которые тоже имеют доступ в подвал, подали на меня в суд. Сейчас я хочу, чтоб архитектурная комиссия составила технический паспорт помещения как единого подвала…

Я уже вполуха слушал выдуманную им схему, но улавливал суть: он хотел так закрутить оформление документов, чтоб в результате суда, пусть даже проигранного, ответственность за объединение помещений ложилась на архитектурную комиссию. Препятствием комбинации был один чиновник, не желавший брать взятку у незнакомого человека, и этот предприимчивый делец искал выходы на него.

– А что вы хотите здесь сделать? – полюбопытствовал я.

– Бар. Круглосуточный, дешевый алкоголь. Вход видите в каком месте? Все, кто попал на эту улицу, не останутся трезвыми!

Я запросто мог обратиться к нужному чиновнику, мы договорились обо всех условиях и попрощались. До следующей встречи оставалось почти два часа, и я отправился обедать. Мотоцикл давал мне полную свободу перемещения – я не зависел от пробок и никуда не опаздывал. Я быстро примчал в клуб товарища – теперь он расширил площадку и на пляж, здесь можно было обедать, сидя практически у моря. Я заказал сырный суп и раскурил сигару.

Появление ребенка должно было изменить всю мою жизнь. Для начала следовало перебраться в нормальное жилье, несмотря на то, что меня вполне устраивала эта дыра. Я решил, что вряд ли откажусь от нынешней квартиры, просто сниму еще одну – в хорошем районе, просторней и светлей. Но мне следовало бы изменить свои занятия – мысли о том, что я двигаюсь не в лучшем направлении, не покидали меня. Раз в несколько минут телефон моргал сообщением с поздравлениями, из бывших сотрудников – нескольких десятков человек – меня поздравили только двое.

Я быстро расправился с супом, позвонил гостям с полуострова, они уже были в пятидесяти километрах от города. На эту встречу я позвал и племянника, как самого смышленого, и он тут же подкинул хорошую идею – принять их в офисе юридической фирмы приятеля, который защищал в суде одного из наших ребят. Это выглядело куда солидней очередной посиделки в кафе.

Я расплатился, надел шлем и помчал дальше. Правый поворотник я так и не поставил, из разломанного пластика небрежно торчали провода.

За полчаса до назначенного времени я был в офисе. Племянник встретил меня широкой улыбкой.

– С днюхой! – Он обнял меня и взял со стола небольшую деревянную коробку на двадцать сигар. – Кури на здоровье!

– Благодарю. – Я принял подарок. – Раскурим вместе!

Директор юридической фирмы, тихий и скромный парень, присоединился к поздравлениям. Девочки в офисе тоже вели себя как-то скованно – я думаю, они не слишком понимали, кто мы такие, и каждый раз, когда мы появлялись здесь, они будто сжимались и не чувствовали себя хозяевами помещения. Общаясь с директором фирмы на короткой дистанции, мы не выглядели как деловые люди – наоборот, одеты небрежно, все на мотоциклах, ведем себя развязно. Хотя после того, как фирма вела уголовное дело одного из наших героев о нанесении телесных повреждений средней тяжести (именно благодаря юристам речь не шла о тяжких), думаю, определенные мысли закрадывались им в голову.

В небольшом конференц-зале было светло, на столе – печенье, конфеты и вода.

– Гости солидные, встречайте, как положено! – грозно велел девочкам главный юрист. Его интересовал выход в политическую жизнь, и, в случае удачных переговоров, он принял бы участие в новой партии. К моему опыту в этих делах он относился с большим уважением и часто звонил услышать мое мнение по поводу разных событий.

– Ну что, поедем встречать? – обратился я к племяннику.

Мы схватили шлемы, перчатки и вышли из офиса. Какой-то умник на парковке подпер наши мотоциклы большим автомобилем так, что выходить было очень неудобно, пришлось делать это по очереди, племянник с чувством лягнул машину в крыло, она заверещала сигнализацией.

– Ну ты псих, – улыбнулся я и первым вывел свой мотоцикл. Он вышел за мной, и мы покатили встречать гостей.

Переговоры прошли так, как мы и ожидали – через несколько лет будут очередные выборы в местные советы, их политическая сила готовится выступить по всей стране, и здесь им порекомендовали меня и мою компанию.

– Что, может, просто киданем их на бабки? – размышлял из своего кресла племянник, положив ноги на чужой стол и выдыхая дым сигары под потолок конференц-зала. Партия финансировала развитие – офис, зарплаты юристам, менеджерам, деньги на рекламу и мероприятия. – Просто создадим видимость движения, а деньги положим куда надо, – продолжал он.

– Ты что! – забеспокоился юрист. – Нельзя так! Да и нужно ведь в политику идти… – как-то неуверенно прибавил он.

– Да ладно! Может, я и пошутил, – племянник подмигнул.

Телефон задрожал на столе – звонил длинный.

– Ты вроде как поздравлял меня сегодня! – задорно ответил я.

– Да. Тут дело… Два каких-то дурика кинули товарища, говорят, тебя знают… – Его голос был серьезен.

– Да, понял, – я сразу переключился.

– Куда ехать? – Племянник посмотрел на меня.

Мы входили в небольшую комнатушку администрации продуктового магазина. Затравленно озираясь, за маленьким столом сидели два паренька со смутно знакомыми мне лицами. Один был худющий с копной светлых волос, другой – черный, коротко стриженый и толстый. Я улыбнулся такому контрасту.

– Привет! – засуетился тот, что потолще, вскочил и протянул мне руку с массивным перстнем. Этот перстень так не шел к его облику, что я не сдержал улыбки, но руку пожал.

– Привет, – передразнил длинный, – пойдем, поговорим, а ты сиди! – повернулся он к толстому и, опустив руку на плечо, вернул его на стул. Здесь было еще несколько наших ребят, с которыми я сразу поздоровался, и один незнакомый. Длинный представил нас, оказалось, что это директор магазина.

Мы вышли в торговый зал. Длинный начал рассказ. Директор – его приятель. Двое придурков в кабинете – рекламисты, которые размещают объявления в подъездах и лифтах жилых домов. Директор договорился о стоимости, утвердил макет с логотипом магазина, фотографией и текстом. Но доска – это своеобразный коллаж, верхнюю и самую объемную часть его занял макет соседнего магазина с той же продукцией. В этом же районе живут родители собственника, которые, выйдя однажды утром из квартиры, увидели рекламу в лифте. С родительским же рвением они убедили хозяина, что деньги на объявления выброшены впустую, и собственник заключил, что списывает эти средства в счет гонорара директора. Сумма рекламной кампании составляла четыре тысячи, и приятель длинного ну никак не желал с ними расстаться. Он говорил о том, что видел лишь свой макет, но, зная о таком его размещении, он, несомненно, отказался бы от рекламы, поэтому деньги нужно вернуть. Когда он озвучил рекламистам свои мысли, те просто перестали отвечать на его звонки. Из-за такой непорядочности предприимчивых ребят в истории появился остросюжетный момент – длинный позвонил им, представившись потенциальным рекламодателем, и назначил встречу в кафе недалеко от магазина, куда и приехал толстый с перстнем. Тогда длинный с парнями за ухо отвел его в администраторскую комнатушку, где он трясущимися руками набрал номер напарника, не сказав ему, в чем дело. Тот приехал, и начался разговор, в ходе которого их вдруг осенило, что они знакомы со мной. Поэтому парни решили проверить, стоит ли нажимать на них – вдруг это мои приятели. Выслушав историю, я понял, отчего директор проводил меня таким хмурым взглядом – в случае, если я заступлюсь за них, не видать ему четырех штук.

– Ну, пойдем, познакомимся еще раз, честно говоря, не вспомнил я их…

В общем-то, проблемы всех этих людей были мне глубоко безразличны, историю я не принимал близко к сердцу, тем более в такой безумный день.

Минуту спустя толстяк с перстнем, из-за которого он меня раздражал все больше и больше, тараторил, сбиваясь:

– Мы делали акцию, молодежную, я молодежь собирал, был студентом, он помогал, – перстень метнулся в сторону копноволосого напарника, – вы тогда были начальником пресс-службы…

Воспоминания ожили, я узнал его. В самом деле – один из дружков шефа под видом борьбы за сохранение старинного корпуса университета пытался оставить за собой кафе, оформленное на его дальних родственников. В случае реконструкции корпуса он лишался одного из источников дохода, ну а этот парень организовал тогда акцию в защиту права на образование. Только тогда он был худой и не такой наглый, хотя после часа в обществе длинного спеси в нем явно поубавилось.

– Знаешь, помню я, что было, не помню – это неважно. Вы должны были показать весь макет в сборе, возвращайте бабки, иначе я быстро отменю все ваши разрешения по лифтам. – Я закончил и краем глаза заметил, как расслабился директор.

Толстяк что-то заговорил, я отгородился ладонью и пошел на улицу, длинный догнал меня.

– Спасибо! Еще раз с днюхой! – Мы обнялись, он вернулся в магазин, а я уселся на мотоцикл.

Телефон в очередной раз пискнул сообщением. Это было то поздравление, которого я и ждал, и не желал видеть.

«Поздравляю тебя! Искренне надеюсь, что с тобой все в порядке и ты смог найти себя по-настоящему. Кое-что я слышала! Иногда хочется напиться и пострелять с тобой в каких-нибудь врагов! С Днем Рождения!» – такой текст я получил от журналистки. Мысленно я поставил себе высший балл за невозмутимость, с которой прочитал это сообщение. Как женщина она и в самом деле меня больше не волновала, но все же было что-то в этом притягательное и волнующее.

«Спасибо, приятно, что помнишь. Как раз думал, что скоро понадобится твоя помощь», – ответил я. «Что же, что же, расскажи-расскажи».

День рождения мы отмечали просто – уличная площадка ресторана у собора, красное сухое вино в пузатых бокалах тонкого стекла, новое платье у моей русоволосой студентки.

– Отнесись к этому вину с особым вниманием – это твой последний прием алкоголя на ближайшие года два, – улыбнулся я.

– Почему? – Она округлила глаза. – Девять минус два… Выходит семь месяцев! – торжествующе заявила она.

– Ты будешь кормить грудью.

– В самом деле. – Раз за разом она открывала что-то новое для себя в этой теме.

– Подругам уже говорила?

– Нет еще, никто не знает. – Она открыто улыбнулась.

– Думаю, скоро будем переезжать. И пора, наконец, познакомиться с твоей бабушкой…

Медленным шагом мы дошли до дома. Она, торопливо умывшись, сразу легла, а я уселся на подоконник в кухне, открыл окно и закурил сигару из вновь подаренного набора. Передо мной в окне социальной сети красовалась фотография девушки – она застыла в танцевальном па, голова вполоборота, взметнувшиеся кудряшки прикрывают один глаз, второй из-под опущенных ресниц смотрит то ли в пол, то ли на меня – этого я никак не мог понять, и эта загадка сейчас занимала меня более всего. На всех фото – улыбка на лице.

Я не мог собрать свои мысли. Вот в соседней комнате мать моего будущего ребенка. А вот здесь фотография женщины, с которой я встретился так необычно и мысли о которой не отпускают меня. Я смотрел на нее, понимая, что она захватывает меня все сильней. С симпатией разглядывал ее детей – теперь, когда мне предстояло стать отцом, я совсем иначе смотрел на ее сыновей. А вдруг и у меня будет двойня? Ее старший уже был подростком, и на фото они выглядели как приятели, а младший, похоже, учился в начальных классах. Судя по всему, она профессионально занималась танцами, постоянно выступала и даже получала призы за свои умения и таланты. Среди рекламы на страницах появилось объявление с приглашением посетить клуб любителей танго. Я достал с полки стакан из толстого стекла, лед из холодильника и налил полстакана виски. На моей странице была только одна фотография двухлетней давности и никакой информации.

«Вы не собираетесь танцевать здесь?» – написал я ей и добавил объявление о вечере танго. Не успел я сделать глоток, как раздался щелчок ответного сообщения.

«Я не танцую танго».

«Я тоже, занимаюсь боксом».

«Как интересно!» – Меня бросило в жар: она явно была настроена на общение.

«А еще на мотоцикле езжу». – Я почувствовал себя мальчишкой, который хвастает новой машинкой.

«У Вас мало фотографий, ничего и не понять. А почему Вы приглашаете меня на танго, если танцевать не умеете?»

«Рассчитываю, что Вы научите».

В ответ она объяснила, что тоже не умеет танцевать танго и специализируется на других танцах, на милонги (а именно так называются вечера танго) она не ходит и ходить не намерена.

Несколько часов мы проговорили о танцах, боксе, оружии, мотоциклах – отчего-то она с большим удовольствием расспрашивала меня обо всем подряд и внимательно вчитывалась в ту чушь, что я ей писал. Потом она заметила, что у меня день рождения, и на языке родины своих любимых танцев написала мне поздравление. Я открыл переводчик и попытался написать ответ, это ее изрядно развеселило, и в середине ночи мы все же попрощались. Я лежал рядом со своей девушкой и не мог уснуть от волнения, думая о непредсказуемости чувств и несвоевременных встречах в своей жизни.

Каждый вечер мы общались с ней в течение часа, двух, иногда – до середины ночи. Спустя несколько дней я признался, что был на мотоцикле в той аварии. Она сказала, что узнала меня еще тогда, на дороге, потому что не раз видела по телевизору. Вообще она была хорошо осведомлена о событиях политической и бизнес-жизни города, вероятно, это было связано с мужем, но уточнять такие моменты мне совсем не хотелось. Она была не-лучшего мнения о моей бывшей команде, а нынешние занятия представлялись ей вполне нормальным бизнесом посредника.

Так я и жил – утром разговоры со студенткой о ее самочувствии, новых рекомендациях врача, днем сумбурные встречи и передвижения, вечером – беседы о литературе, живописи, музыке, спорте и вообще обо всем, чего душа пожелает. Одна эта женщина заменила мне широчайший круг общения, который был у меня раньше – в эти дни мне было не с кем поговорить на подобные темы. Откровенного флирта в нашем общении не было, но всегда оставался какой-то подтекст, подчеркивающий ее привлекательность и мои достоинства. Я чувствовал, что начинаю жить ею, ждать ее слов и прохладнее относиться к студентке. Казалось, меня удерживает только чувство долга и нежность к будущим матери и ребенку, но, даже если б я был свободен, эта женщина все равно оставалась чужой.

К четвертому месяцу моя жена (мы так и не оформили отношения, но называл я ее именно так) значительно прибавила в весе, живот ее округлился, растянув змейку вокруг пупка в овал, а походка изменилась. Я уже был хорошо знаком с ее бабушкой, которая радовалась новым событиям в жизни внучки. Мое внимание занимали два дела: подготовка вновь снятой квартиры к появлению ребенка и лоббирование интересов столичной фирмы в поставке освещения. Все прочнее я укреплялся в желании уехать и какое-то время пожить на островах, к тому же многое о жизни там я узнавал от женщины, на долгое время ставшей мне лучшим собеседником. Я никак не мог решиться рассказать ей о скором появлении ребенка: я чувствовал, что в нашем общении оставалось место какой-то интриге. Наконец, я все же открыл ей, что через какое-то время стану отцом, и теперь, когда я рассказывал о четырехмесячном сроке, все выходило так, будто я что-то скрывал и вот, наконец, признаюсь. Мне показалось, она расстроилась, но ни я, ни она еще никак не определили свое друг к другу отношение, и я смел надеяться, что она ревновала.

Я много разглядывал ее фотографии с детьми и думал, что пропустил что-то в жизни или еще не сделал. Раньше я был убежден: мир кругом наполнен удивительными событиями, историями и важнейшими делами, в них я и погружался без остатка. И окружающие люди, которым казалось, что они живут скучно, всячески поддерживали такую мою уверенность.

Но теперь я понял: все то, что казалось мне когда-то важным, теперь не имеет для меня никакого значения, я вновь должен что-то менять.

Мы так и не встречались с того дня ранней весны, когда по ее милости я кувыркался по тротуару. Но эмоции накапливались и требовали выхода. Иногда мы это обсуждали, однако не были уверены, стоит ли вообще нам встречаться, и в то же время страстно этого желали.

С обстановкой новой квартиры все получалось как нельзя лучше – кухня, совмещенная с гостиной, две комнаты, свежий ремонт, новая мебель. Дом, выстроенный два года назад, одной стороной был обращен к морю, другой к историческому центру города. Рядом был парк, и здесь было комфортно жить семьей.

В делах по большей части я перестал участвовать лично – в основном на встречах бывал племянник, некоторая работа была в режиме пассивного дохода, и деньги шли в общую копилку, из которой каждый в конце недели получал долю.

Переговоры по тендеру на закупку освещения шли хорошо – помощник убедил вице-мэра в сотрудничестве с нами.

Он недолго колебался, но после заметной публикации в СМИ о принадлежности патентов нашей конторе склонялся в ее пользу, и шансы на «справедливое» голосование (когда из конверта извлекут бланк с нашим, конечно же, названием) повышались. В создании этой шумихи мне помогла журналистка, которая успела уже отрастить волосы ниже плеч: я с легким удивлением потянул их и, конечно, услышал знакомое «Ээээ-эй!». В этой истории ее не интересовали деньги или какая-то другая личная выгода, играл роль лишь профессиональный интерес: она хотела получить эксклюзивную информацию, и хотела получить ее первой – словом, нисколько не изменилась, а я смотрел на нее и понимал, что больше она не разбудит во мне никаких чувств.

К пятому месяцу ребенок первый раз пошевелился, тогда же выяснилось, что это девочка, а в анализах жены обнаружили повышенное содержание эритроцитов. Судя по их концентрации, речь шла о начале воспалительного процесса. Врачи убедили нас в необходимости быть в стационаре, а едва я заикнулся о некоторых знакомствах, главврач тут же предоставила отдельную палату, не желая брать с меня денег. Я все же старался ей заплатить, однако она заявила, что если я так желаю расстаться с финансами, то могу как следует отблагодарить медсестер, помогающих моей жене. Ее состояние мы регулярно обсуждали с главврачом, медик уверяла, что держит все под контролем – это была очень собранная, ответственная женщина, и я доверял ей.

Теперь каждое утро я готовил простую, диетическую пищу, в заведении рядом с домом забирал большую порцию пустого бульона и ехал в родильный дом.

Несколько месяцев назад в автосалоне я присмотрел просторный и простой седан – теперь я купил его и почти перестал ездить на мотоцикле: бульоны и жена сделали это практически невозможным. Я отвык водить машину, и это было куда более нервным и скучным занятием. После утренней встречи с ней я занимался делами, а в перерыве старался найти часок, чтобы провести его у моря под солнцем, не замечая телефонных звонков и сообщений. Если были еще встречи – разбирался и с ними и ехал на тренировку. После спортивного зала я немного гулял, иногда один, иногда с парнями, и отправлялся домой, а здесь меня ждало общение с самой интересной женщиной на свете. Я уже что-то знал о танцах, она – о боксе, тем для разговора появлялось все больше, да и попросту мы обсуждали городские новости и события. Она не раз одобряла мой отход от дел шефа, у которого во многих кругах была отвратительная репутация, в то же время не особо одобряя мои нынешние дела. Ей казалось, она не вправе высказываться на этот счет, но с восторгом слушала истории о лихих похождениях нашей компании. А вот что и в самом деле ей нравилось – я начал писать небольшие сценарии. Одна из моих бывших коллег уехала работать на зарубежной студии телефильмов, сериалов и передач. Я работал удаленно – целая творческая группа расписывала диалоги, сценарные ходы и шутки, и мне доставались отдельные фрагменты. На моем столе воцарился микрофон, а иногда я записывался и в студии – это занятие очень нравилось моей новой подруге, а мне стало хорошей гимнастикой для мозгов.

– Все шло по плану. Мы посчитали, сколько этих фургончиков выходит на улицы, их товар, и сравнили с разрешительными документами – ну ты видел, – и подали в налоговую. А перезвонил мне уже этот, – племянник взволнованно указывал на визитку, которую я крутил в руках, на ней были контактные данные некоего руководителя Регионального Антикоррупционного комитета. – Короче, этот комитет хочет, чтоб мы все вступили к ним и работали под их началом. – Племянник говорил громко и взволнованно. Я понял, что настал тот момент, которого давно ждал: однажды нам придется выбирать, с кем мы, либо воевать и выгрызать свое. К этому времени мы зарегистрировали общественную организацию и занимались проверками всего, что взбредет в голову. Найдя нарушения, мы обращались в ревизионные инстанции. И каждый раз мы убеждались вновь и вновь: весь бизнес был зарегистрирован за взятки, и, как только мы подавали жалобу, на нас сразу выходили либо собственники бизнеса, либо давший разрешение чиновник. Опасаясь огласки, они часто соглашались перевести эти схемы «под» вице-мэра, с которым я плотно сотрудничал через его помощника. Так мы нашли не только разовые вознаграждения, но и получили небольшие финансовые потоки – в то же время дружба с вице-мэром не была настолько крепкой, чтобы надеяться на поддержку в каком бы то ни было конфликте.

Теперь же дело было в следующем: взявшись за ревизию машин, торгующих на улицах сладостями неизвестно от кого, мы пошли по наработанной схеме. Однако вместо официального ответа племянник получил звонок от неизвестного человека, тот в ультимативной форме предложил свернуть нашу организацию и перейти в их комитет, в ином случае «наша судьба может сложиться совсем неудачно» – таковы были его слова, и мы понимали, что в этот раз речь не идет о драке в темном переулке.

– Что будем делать?

– Думаю, мы должны собраться и решить вместе. Сейчас я поеду в роддом, а ты собери ребят на вечер.

Мы стояли на нашей любимой площадке, где когда-то начали тренироваться вместе. Нас было ненамного больше, чем в те дни – всего человек пятнадцать. С тех пор некоторые оставили тренировки, кто-то начал свое дело, кто-то просто просаживал деньги. Мы расселись, кто на капоте, кто на мотоцикле, и потягивали пиво. Племянник ввел всех в курс дела, парни загудели, кто-то предлагал «навалять», кто-то молчал.

– Вот что я думаю. – Я решил наконец поделиться мыслями, которые уже давно крутились в голове. – Так или иначе каждый из нас к чему-то пришел. Кто-то решает с валютой, – Бегемот довольно похлопал себя по поясной сумке, – кто-то торгует контрабандой, – все засмеялись, – где-то у нас фактически легальный бизнес. Поэтому на какое-то время оставим новые дела, а этому скажем, что покончили с организованной преступностью. – Кто-то молчал, кто-то печально улыбнулся, несколько человек, которые обычно служили просто силовой поддержкой, а потом просаживали деньги, недовольно забубнили, выражая возмущение. – Каждый ведь сможет продолжить делать что-то в одиночку, и все это вовсе не значит, что мы должны перестать общаться, например. Какие-то отдельные вопросы, сделки будем решать по ходу дела, а от спланированных общих дел откажемся на какое-то время. – Тут я заметил, как приуныл и племянник – для него вся наша компания и жизнь значили нечто большее, чем просто источник дохода. – Чтоб быть честным, скажу, что задумано еще одно дело, но со мной туда пойдут только несколько человек, остальные – без обид!

– Но почему мы должны все прекратить, когда мы на подъеме? – возмущенно спросил один из самых отъявленных головорезов.

– Потому, что сейчас мы должны посмотреть, насколько серьезно настроены эти люди, да и вообще попробуем разузнать, кто они. Может оказаться, что мы повлияем на них через кого-то из своих.

Все молчали.

– В любом случае все ведь знают, что в нашей компании все готовы помочь друг другу в любой ситуации…

Еще несколько часов мы сидели, просто болтали, тянули пиво, а потом на пьяную голову затеяли спарринги – на следующий день об этих развлечениях напоминали ушибы, рассечения и сорванные спины, но все равно мы дурачились вновь и вновь.

– А что за дело-то? – спросил племянник, переводя дыхание после борцовской схватки.

– Это продюсер звезды той, крутая задумка, расскажу, скоро уже…

Высокая температура держалась у нее уже третий день. Врачи говорили об инфекции и опасности для жизни матери в случае родов – при шестимесячном сроке я и думать не хотел о том, чтобы убить ребенка. Я включил все возможные связи, знакомства и деньги, переговорил с уймой специалистов. Некоторые из них давали хорошие прогнозы и были готовы взяться за операцию, однако главврач роддома и слышать не хотела о таком развитии событий. Перевозить жену в этом состоянии в другую клинику (а для этого надо было суметь ее выписать!) было невозможно даже на машине реанимации, ко всему, это мне казалось неразумным – и я все же пытался договориться о допуске стороннего специалиста. Тем не менее роддом проводил свою политику. Ее бабушке я ни о чем не говорил.

На третий день после постановки диагноза она чувствовала сильную слабость, врачи торопили с решением, а я ума не мог приложить, что следует делать. Я был на встрече с помощником вице-мэра, когда раздался ее звонок – это было экстренным сигналом, она всегда только писала сообщения. Увидев ее номер, я схватил трубку.

– Они меня заставили подписать бумагу, какая-то операция…

Не извиняясь, я подпрыгнул с места и сорвался в роддом. Как и всегда теперь, я был на машине, мотоцикл стоял в паркинге нового дома, потому дорога показалась мне невероятно длинной.

Я пронесся мимо старушки-сестры в ее палату. Теперь она не была похожа на студентку – осунувшееся лицо, русые волосы разметались по подушке, глаза красные, следы слез – первый раз я видел, как она плачет. Одеяло подоткнуто, на столе минеральная вода, нетронутый йогурт, который я привез несколько часов назад.

– Они сказали, надо подписать, – негромко сказала она, когда я присел перед ней, – что я несу ответственность за неудачный исход операции.

– Какой?! – сначала крикнул я, но, понизив голос, спросил: – Какой операции?

– Они будут делать преждевременные роды, чтоб… чтоб меня спасти, говорят, а ребенка уже нельзя…

Понимая наши настроения, в палату зашел дежурный.

– Где главврач? – негромко спросил я.

– Давайте выйдем, давайте поговорим в ординаторской, – стараясь улыбаться и держаться непринужденно, сказал врач лет тридцать пяти.

– Давайте, – зло согласился я.

Мы прошли по темному коридору и вошли в небольшой кабинет. Здесь, уже, видимо, готовые к моему появлению, ждали еще две женщины – врач и акушерка, – главврача не было.

– Мы хотели…

– Что за бумаги вы заставили ее подписать? – уже не особо смущаясь, спросил я.

– Дело в том, что сейчас здоровью вашей жены угрожает реальная опасность, – начал врач, – и принято решение о начале преждевременных родов, для того чтобы спасти ее жизнь.

– Кем принято? – Мой тон становился все резче, и я не собирался контролировать себя.

– Нашим консилиумом. Проблема разъяснена вашей жене, от нее получена подпись в том…

– Какой жене? Вы видели ее состояние? Вы просто заставили ее! Она сейчас не может отвечать за себя! Покажите мне бумагу! – потребовал я.

Врач подошел к столу и зашуршал бумагами в ящике. Вынув оттуда карточку жены, он передал ее мне.

– Вот, на этом развороте. – Он указал пальцем на бумагу.

На бланке был изложен текст такого содержания: «Понимая всю ответственность и возможные последствия, мать соглашается на операцию по стимуляции родов. В этом случае она отдает себе отчет в том, что жизнь ребенка сохранить невозможно. Все это делается ради ее здоровья и сохранения жизни». Под текстом знакомым почерком была приписка «такая-то ознакомлена, возражений нет» и подпись.

– То есть, по сути, вы собираетесь сделать аборт, – спокойно заметил я.

– Ну… В данном случае это нельзя назвать абортом, поскольку…

– Но ребенок ведь не выживет!

– Да, но поймите, мы имеем дело с воспалением, есть какая-то инфекция.

– У меня есть специалисты, готовые взять на себя ответственность. – Теперь я старался держаться как можно спокойнее.

– Ну я не могу принять такого решения, главврач…

– А что указано в этом пункте? – наивно спросил я и, будто не могу рассмотреть, поднес бумагу ближе к глазам, затем встал и отошел к окну, под свет.

– В каком именно? – так же наивно переспросил врач. До всей компании было не меньше двух метров.

– А вот в этом! – сказал я и одним резким движением вырвал вклеенный листок.

Они разом вскочили с места, но я уже сложил бумагу вчетверо и засунул в карман штанов.

– Ну, это вы что устраиваете?! – гневно-растерянно возмутился врач, а женщины загомонили.

– Вот что. Здесь будет врач, которого я приведу.

Я развернулся и резко вышел из кабинета. Пообещав жене скоро вернуться, следующие пятнадцать минут я провел в телефонных разговорах: узнавал, насколько срочно сможет приступить к операции врач, с которым я говорил два дня назад, вновь уговаривал и спорил с неумолимой главврачом – она, кстати, позвонила мне сама, разобраться «что я там устроил». В конце концов, связав ее с найденным мною специалистом, я убедился, что они пришли к пониманию – главврач, скорее всего, просто решила отделаться от меня; операцию назначили на следующее утро. Выдохнув с облегчением, я направился в палату: теперь я абсолютно бесцеремонно передвигался по клинике, не обращая внимания на вопросы, куда я, кто я и к кому иду. Я аккуратно открыл дверь, она не спала.

– Все будет хорошо, деточка. – Я подложил ладонь под ее голову. – Я забрал у них бумагу, есть хороший врач, все будет хорошо и с тобой, и с ребенком.

– Моя мама… Моя мама умерла, когда я родилась. А вдруг я тоже?

Она плакала взахлеб, я прижал щеку к ее щеке и чувствовал жар тела, жар ее слез.

– Ну что ты?! Что ты?! Все будет хорошо…

В палату зашла акушерка, одна из тех, что была в кабинете.

– Ей нужно отдыхать и вечером сделать некоторые подготовительные процедуры.

Тон ее был примирительным.

– Хорошо, я ухожу. – Я повернулся к жене. – Звони, как только что-то надо, телефон рядом со мной. Все будет хорошо.

Я поцеловал ее в висок и вышел, ни с кем не прощаясь. Едва я вышел на улицу, как мне позвонил помощник вице-мэра и сказал, что мы выиграли тендер на поставку уличного освещения, все документы подписаны.

– Да, история… – сказал племянник.

Мы сидели друг напротив друга, между нами сидел Бегемот, поигрывая ключами от мотоцикла. Я кратко рассказал о приключениях в роддоме, их возмущению не было предела.

– Хорошо, давайте о деле. – Я постарался переключить их внимание. – Сегодня была заключена крупная сделка, доля в которой принадлежит и мне.

– Директор той звезды? – поинтересовался племянник.

– Он самый.

– Хорошо, мы тут к чему? – резонно заметил Бегемот.

– Там будет почти лимон, не хочу уходить оттуда один с такими бабками. Большую часть сразу же нужно свезти нашему любимому персонажу из мэрии, остальное – небольшое вознаграждение вам и мой отъезд с женой и ребенком на далекие острова. Такой вот расклад.

– Идет, – сразу же сказал племянник.

– Вы даже не хотите узнать, сколько я заложил в вашу часть?

Бегемот за двоих покачал головой.

– Это неважно. Я надеюсь только, вы ненадолго в океан – без тебя будет скучно бандитствовать дальше. Наверное, ты потому и решил прекратить все, дело вовсе не в антикоррупционном комитете, – заключил он.

Я встал рано. Вчера после разговора с доктором о предстоящей операции я долго не мог уснуть, потому включил компьютер и работал над небольшим диалогом для мультфильма, а после проговорил со своей новой и уже лучшей подругой до четырех ночи. Много было о врачах, она старалась подбодрить меня. Потом она говорила о моем предыдущем опыте в политике и предостерегала от необдуманных шагов – я делился с ней многим, рассказал и о развитии новой партии и планах насчет нашей банды в бушлатах: вместо криминальных историй заняться этим проектом, а может, и вовсе сбежать на острова. Она поддерживала отход от сомнительных дел, но и политику не одобряла.

Несмотря на эти поздние беседы, встал я бодро, написал жене сообщение и договорился о встрече с врачом. Я быстро выпил кофе, съел немного печенья и, схватив шлем, выскочил из квартиры. Лифт спустил меня в подземный гараж, за углом стоял мотоцикл. Вторую неделю я ездил на машине и все не успевал даже завести его. Теперь же, отдавшись эхом в гулком паркинге, мотор взревел и понес меня мимо шлагбаумов, не служащих ему препятствием. Я бездумно откручивал газ, не думая ни о чем, кроме дороги и резких поворотов.

Спустя семь минут я входил в роддом. Поинтересовавшись, где она, я прошел к палате, перед которой шел нескончаемый трафик каталок – увозили готовых к операциям и привозили прооперированных. Моя жена должна была возвращаться в эту палату одна – ребенку было приготовлено место в реанимационном боксе.

– Привет, моя дорогая. – Я поцеловал ее в щеку. Видно было, что она хорошо отдохнула и еще не совсем проснулась. – Ты как?

– Есть хочу, – сказала она и заплакала. Я положил руку под одеяло и погладил ее живот.

– Все будет хорошо. Я сейчас поговорю с доктором.

Я позвонил, помощник ответил, что идет подготовка к операции, врач не может сейчас говорить.

– Я вчера разговаривал с ним, он уверил, что все будет хорошо, мы вчера два часа обсуждали анализы и детали операции, потом еще отдельно с анестезиологом. – В самом деле, все было именно так.

Минут тридцать мы проговорили, и я совсем ее успокоил перед тем, как за ней пришли медсестры. Мы поцеловались, и ее увезли.

Я вышел на улицу, уселся на мотоцикл и понял, что голоден – рядом было кафе, и я отправился позавтракать. Тут же начались звонки: все разговоры шли по поводу завтрашнего приезда производителей уличного освещения, они должны были подписать контракты и везли обналиченные вознаграждения.

Операция шла семь часов. Ребенка сразу же увезли в реанимационное отделение, я стоял у каталки и старался разбудить жену. После наркоза нельзя было пить, но она в бессознательном состоянии перебирала губами и еле слышно просила воды. Иногда она резко поворачивалась, тогда одеяло распахивалось, и я видел страшные разрезы, нитки, бинты. Никогда меня не пугали такие вещи, но, видя именно ее в таком состоянии, я впадал в оцепенение. Я старался удержать ее и вернуть на место руку, куда пластырем была приклеена иголка капельницы.

Наконец, мне удалось ее разбудить. Оказалось, она сквозь сон помнит все, даже ощущение чужих рук внутри. Нельзя было есть, нельзя было пить. Несколько часов следовало бодрствовать, потом вновь спать. Пришла акушерка, бодрым тоном спросила:

– Ну как наша мама?

Жена слабо улыбнулась, я негромко спросил:

– А ребенок как?

– Все под контролем, стабильно, он в реанимационном боксе, – серьезно сказала она.

Только сейчас я начал осознавать, что у меня будет дочка. Все это время я по большей части думал об угрозе для жизни жены, и, хоть ни я, ни она не могли решиться из-за этой опасности убить ребенка, я все же не вполне понимал, что теперь нас будет трое.

Несколько часов я провел с ней, потом пришел врач, он улыбался, разглаживал усы и настаивал, что все будет хорошо.

Выяснилось, что в ближайшие два-три дня ребенка увидеть я не смогу, поскольку в отделении сохраняется строгая стерильность, и, если все будет хорошо, девочку вскоре переведут в другое отделение. Мы поговорили еще немного, но ей был нужен отдых, и я оставил ее спать. По дороге домой я пообедал в одном из ее любимых заведений – наелся острой и пряной пищи. Мне не хотелось этой еды, но отчего-то я поехал именно туда. Уже дома я добавил немного алкоголя и вновь принимал телефонные звонки. Сегодня я оставил у нее йогурт и кефир, этого хватит на весь завтрашний день, ничего другого ей нельзя, поэтому утром я планировал только звонить ей и сразу встречать гостей из столицы. Дальше мы отвезем деньги в мэрию, а уже оттуда я собирался в роддом. Бегемот и племянник подтвердили, что готовы: мы должны были встретиться на загородной трассе и проводить машину гостей до все того же офиса товарища-юриста.

Все остававшееся до сна время я проговорил со своей любимой собеседницей. Она спрашивала, как прошла операция, какой у меня распорядок дня, вздыхала, что я мало отдыхаю, советовала, как мне заботиться о себе и сохранять работоспособность. Я рассматривал фотографии, ее фигуру, глаза и понимал, что после первой же встречи неминуемо захочу получить ее. Моя нежность к студентке, к дочке, которую я мечтал увидеть, не мешала страстному влечению к этой потрясающей женщине; я сидел посреди кое-как обставленной, еще необжитой квартиры, говорил с ней и пил из бутылки…

Я отчего-то не услышал будильник и проснулся разбитым, хотелось лишь спать. Оставалось всего сорок минут до встречи на трассе, телефон показывал пропущенные звонки от парней. Я тут же набрал их, Бегемот ответил сразу, племянник – нет, видимо, ехал. Тогда я набрал гостей, они уже подъезжали. Скоро перезвонил и племянник, я подтвердил, что все идет по плану, и, быстро собравшись, вышел из квартиры. Через двенадцать минут я был на месте. Мы поздоровались, я видел, что ребята очень сосредоточенны. Даже в этот ранний час уже было жарко.

Минут через двадцать перед нами притормозил представительский седан со столичными номерами. Из него вышел бизнесмен, до этого я видел его лишь однажды, рядом с клубом у моря.

– Ну здравствуй! Сегодня без драки? – громко поздоровался он.

– Посмотрим, как пойдет! – отшутился я.

Мы поздоровались, я перехватил руку на свой манер, чтоб не пожимать ладонь в мотоперчатке, сжав ему предплечье чуть выше кисти. Он понял, улыбнулся и с Бегемотом и племянником поздоровался уже именно так.

– Ну, поедем! Мы не вырываемся вперед, идем как машина, – заявил я, и мы тронулись.

Автомобиль исправно следовал за нами, и со стороны было понятно, что мы его сопровождаем.

В офисе все было как обычно: слегка смущенный приятель-юрист, немного напуганные и обрадованные девочки, конференц-зал со спасительным кондиционером. Бизнесмена сопровождал охранник.

– Что ж, на днях были соблюдены последние формальности, деньги перечислены, тендерная документация будет подписана сегодня. Как и договаривались, выдаю процент с учетом затрат на обналичку.

Из бесформенной кожаной сумки он начал доставать пачки, стянутые резинками по две сразу – почти девятьсот тысяч были весьма объемной ношей. Упаковка пачек была не банковская, мы раскрывали каждую и пересчитывали. Бегемот это делал совсем профессионально – разламывал ее пополам и быстро перебирал всеми пальцами, сгибая купюры дугой.

– Все верно! – Спустя двадцать минут я закончил перекладывать пачки в большой черный пакет для мусора. Все это время кофе и чай стояли нетронутыми, теперь же все потянулись к чашкам и сделали по большому глотку.

– Хорошо, что наше сотрудничество оказалось успешным. Мы его продолжим, – заявил бизнесмен. В этот момент мне отчего-то стало неприятно. Бизнесмен не казался мне таким приятным человеком, как раньше, и перемены в жизни, которых я хотел, обязательно привели бы к нежеланию видеть подобных людей.

Мы встали из-за стола.

– Пообедаем, здесь рядом прекрасный ресторан! – Я предложил это просто из вежливости. На самом деле я хотел поскорее отдать деньги помощнику мэра и ехать в роддом к жене и дочери, поэтому я обрадовался их отказу.

– Мы должны передать документацию и подписать договор на поставку, а после мы сразу выезжаем домой, – с улыбкой сказал он.

Мы вышли на улицу, пожали руки и попрощались. Они внесли маршрут в навигатор, и мы разъехались в разные стороны. Мусорный пакет с деньгами я просто приторочил к пассажирскому месту эластичным шнуром.

– Мы едем с грузом, – я набрал номер помощника первого зама. – Он уверен, что надо ехать в совет?

– Да-да, у нас мало времени – мы встретимся и сразу дальше по делу!

«Ага, по делу: в ресторан обмывать взятку», – подумал я.

– Езжайте сзади и ловите, когда упадет! – весело заявил я, и мы тронулись. Парни и в самом деле ехали позади, присматривая за самым дорогим в этом городе мусорным пакетом. К деньгам, даже чужим, я всегда относился как-то безалаберно, например, несколько десятков тысяч мог запросто положить перед собой на барную стойку и весь вечер выпивать в пабе.

Оставив мотоциклы напротив совета, мы поднялись по лестнице. Охрана, замешкавшись, пропустила нас – к моим постоянным визитам они уже привыкли, а вот ребят пропустили неохотно. Я поражался наглости вице-мэра, который договорился о получении взятки прямо на рабочем месте, в здании центрального органа городской власти. Да еще такую взятку, которую приходится нести в здоровенном пакете – я даже не побеспокоился о том, чтоб оставить свою долю где-то в другом месте. Мы поднялись на второй этаж, и я открыл дверь приемной.

– Добрый день. – Я широко улыбнулся знакомой девушке за столом.

– Здравствуйте, сейчас скажу, что вы пришли. – Ее улыбка сменилась озабоченным выражением, едва парни зашли в приемную, она сняла трубку. – Говорят, чтоб вы зашли один. – Я понимал, что в кабинете есть камера наблюдения и ей дана соответствующая инструкция.

Я толкнул массивную дверь, вдохнул кондиционированный воздух и утопил ногу в тяжелом ковре. Все в этом кабинете было в коричневых, мрачных тонах, обстановка – дорогой и очень неуклюжей. Высокий и статный помощник старался казаться незначительным в присутствии начальника, потому тихо кивнул из своего кресла, а пухленький вице-мэр, встав из-за большого стола, с широкой и ненатуральной улыбкой подошел и протянул руку.

– Добрый день. Приятно вас видеть. С чем пожаловали? – спросил он, будто не знал, с чем я пожаловал.

– А хотя бы вот с этим. – Я поставил пакет на стол. Мне было неприятно видеть его кругловатую низкорослую фигуру, облаченную в дорогой костюм. Впрочем, как мне казалось, и ему было не слишком радостно видеть меня в пыльных брюках, наколенниках и мотокуртке с защитой.

– Пересчитывайте, но здесь больше. Сдачу заберу.

Вице-мэр коротко кивнул помощнику, и тот подвинул стул поближе к пакету. Развязать его оказалось уже невозможным, поэтому он надорвал черный полиэтилен, и несколько пачек гулко стукнули по столу. Помощник начал ту же длительную процедуру, которую недавно закончили мы с парнями. Вице-мэр поднялся из-за стола, открыл небольшую дверцу, достал из бара графин и стаканы. Что происходило дальше, я понять не успел. Когда в окне появился первый, со звоном разбитого стекла, я машинально обернулся к двери и успел заметить каску и автомат. Сильная подсечка сбила меня с ног, я сразу же вскочил, но тут же получил пластиковой защитой локтя в нос и провалился куда-то. Я почувствовал, как меня переворачивают на живот и, наступая на руки, заводят их за голову. Я приподнялся на локте, чтобы осмотреться, но тут же получил ботинком в правый глаз. На этот раз я не потерял сознание; веко было рассечено, кровь заливала лицо, и я ничего не видел. Один зафиксировал мою голову, поставив ногу на затылок, руки второго спешно ощупали мои бока и выдернули из кармана складной нож, телефон, документы и другие мелочи. Сколько их было всего, я не знал, но интересоваться этим уже не планировал. Я услышал щелчки наручников и мягкую толкотню по ковру – судя по всему, из кабинета вывели вице-мэра и его помощника. Потом на ковер уложили Бегемота и племянника…

Следующие несколько часов мы провели в том же положении. За нами следили двое спецназовцев, они запрещали говорить и поднимать голову, но напряжение постепенно спадало. Мне дали пачку салфеток, и я, подложив их под лоб, уперся головой в мягкий ковер. Веко было глубоко рассечено и свисало на глаз. В кабинете работала оперативно-следственная группа, они фотографировали расположение предметов, снимали отпечатки со стола, ручек. Сняли и наши, испачкав пальцы оранжевой подушечкой.

– Максимум – свидетели, – буркнул Бегемот и тут же получил легкий пинок и приказ молчать. Я понял, о чем он: если ни у кого нет особых планов на наши судьбы, мы просто выйдем из этого дела. В отличие от чиновников мы не были ответственными лицами, а сам факт дачи взятки еще следовало доказать. Я лишь надеялся, что главной целью был вице-мэр, и сейчас меня куда больше беспокоили ждавшая в роддоме жена и состояние ребенка. Я вполне мог попасть на неопределенное время в следственный изолятор, и непонятно, как скоро смог бы установить контакт с внешним миром…

Однако все получилось проще. Спецназ передал нас полиции, с ними мы вышли на улицу. Закрывая лица, мы продирались через журналистов, работников городского совета, уже несколько часов стоявших на улице, и просто зевак, глазевших на скопление спецтранспорта. На небольшом фургоне нас увезли в следственное управление, где мы сразу дали пояснения. Мы не стали вызывать адвоката и, не сговариваясь, рассказали, что знакомый бизнесмен попросил передать пакет в мэрию. Впрочем, парни действительно знали немного, а следователю были известны все детали, даже прозвище «бушлаты» – либо бизнесмен был подставной, либо всю эту историю подробно вели с самого начала.

Впрочем, возле управления дежурил наш товарищ-юрист. Он узнал об этой истории, сразу же выяснил, куда нас увезли, и примчался на всех парах. Следователь предложил готовую версию, согласно которой я показывал, что по указанию третьего лица должен был отвезти означенную сумму вице-мэру – он и был главной целью. Поэтому по делу мы действительно прошли как свидетели, с ограничением права выезда на время досудебного следствия, впереди же было еще несколько допросов и суд. Теперь в определенное время каждый день я должен был находиться дома и отвечать на телефонный звонок или ждать участкового, который мог зайти с девяти до одиннадцати вечера – так проверяли выполнение условий моей подписки о невыезде, ну а в случае нарушения мне грозило заключение под стражу.

Около трех часов ночи мы получили по описи свои личные вещи, и, в нарушение многих процедур, нас отпустили. Мы вышли на улицу перед следственным управлением. «Благодарите Седого – вы просто еще нужны ему», – сказали нам полицейские на прощание, и мы вновь пришли к выводу, что бизнесмен был подставным.

У меня был сломан нос. Бровь была почти полностью вырвана: перед тем, как вывести нас из мэрии, глаз мне заклеили просто скотчем, и уже у следователя ее сорвали вместе с куском липкой ленты, чтобы наложить нормальный пластырь.

– Ну что-о-о, сегодня без дра-а-аки? – передразнил бизнесмена племянник. Я чувствовал вину перед парнями за то, что втянул их в эту историю, хотя их взгляды говорили, что этого вовсе и не нужно. Телефон почти разрядился и моргал невероятным количеством звонков и сообщений. Юрист сухо расспрашивал нас о деталях и соблюдении наших прав. Несмотря на поздний час, я набрал врача.

– Извините, у меня неожиданные…

– Да знаю я, такая шумиха, – сказал он ничего не выражающим тоном, и этого я боялся больше всего: история получила громкую огласку.

– Я сделал что мог, – продолжал он, – но прогнозы неутешительные… С вашей женой все в порядке, а вот ребенок находится в опасности – нужно оборудование, специальные медикаменты…

– Что, что можно сделать? – перебил я его. – Говорите любые варианты!

– Ну… – он запнулся, – два месяца назад у меня был подобный случай…

Вариант был: спецрейсом отправить ребенка с матерью на сохранение в другую страну. Сам перелет стоил около тридцати тысяч, со связями врача – дешевле. Затем – до двух тысяч в месяц. По словам нашего юриста, домашний обыск нам не грозил, значит, деньги были в сохранности. Тем более что не все сбережения были спрятаны в моих квартирах. «Почти вся индустрия этой небольшой страны работает на сферу здравоохранения, и врачи там – лучшие в мире», – уверял меня доктор. Мы договорились обсудить детали утром: нужно было говорить с директором аэропорта, а врач обязался связаться с зарубежными коллегами. Еще я должен был поскорее перечислить значительные задатки, а по возможности – и полностью оплатить указанные суммы.

– Как она?

– Ну… У нее в палате есть телевизор… – коротко обронил врач.

– Понял, сейчас буду звонить! – Не дожидаясь ответа, я скинул разговор и набрал ее номер. Она долго не отвечала, потом я услышал, как сняли трубку, какие-то щелчки – судя по всему, она уронила телефон – и потом ее надрывные интонации:

– Да! Да! Это ты? Ты в порядке?

Я ответил, что в новостях все сильно преувеличено, а со мной все в порядке.

– Врач советовал, и мы решили, что нужно отправить тебя с дочкой за границу.

Она живо принялась обсуждать это, подразумевая, что мы отправимся втроем, и как здорово это будет, несмотря на то что там очень жарко, а мне сейчас лучше поскорее уезжать отсюда. Я с удивлением слушал ее: никогда раньше она не была такой эмоциональной: ее апатичность, которая порой меня просто бесила, будто смыло этим потоком переживаний. Я почувствовал новый прилив нежности к ней.

– Я не смогу улететь с вами: из-за истории со взяткой я дал подписку о невыезде.

– Как, совсем? А потом, потом ты ведь приедешь?

– Конечно, как только меня выпустят из страны!

– Хорошо, мы будем ждать тебя…

И теперь ее проснувшиеся эмоции показались мне просто радостным оживлением перед предстоящей поездкой…

– Говорят, преступники всегда возвращаются на место преступления, – задумчиво обронил Бегемот, когда юрист привез нас обратно. Наши мотоциклы перетащили на парковку у совета: когда-то в другой жизни я после совещаний выходил сюда к машине. Мы хохотали.

– Шлепнем понемногу? – наивно спросил племянник.

Правоохранители оказались на редкость добросовестными – в конце концов, они ловили крупную рыбу, поэтому вернули нам все, что было в карманах. Мы подстроили зеркала, которые свернули в сторону, пока таскали наши мотоциклы. Охранник на парковке вышел из своей сторожки, но подойти не решался. Я не мог надеть шлем – конструкция на глазу была слишком объемной, да и нос был размером с голову. С рычанием моторов мы пронеслись мимо шлагбаума, остановились у небольшого магазина, выбрали бутылку и поехали в парк; и это уже было нарушением установленных процедур – сейчас нам следовало отправляться по указанным в анкетах домашним адресам.

– Так а что за птица этот Седой? – спросил племянник.

– Скорее всего, мент какой-то, еще попросит нас о такой же подставе, гнида, – мрачно сказал Бегемот и открыл текилу.

Алкоголь не брал, мы говорили, смеялись, вспоминали некоторые моменты штурма, гадали, как об этом написали журналисты. Внезапно я подумал, что контролировать меня дома мог бы школьный товарищ-участковый, но он уже не зайдет. Я махнул горлышком бутылки куда-то вверх и сделал большой глоток. Уже не зайдет…

Со звонком будильника я вынырнул из спасительного забытья. Будто наутро после неуемной попойки, на меня разом навалились все события и решения вчерашнего дня. И если после возлияний такие воспоминания всплывают тусклыми и нечеткими фрагментами, то сейчас передо мной с немыслимой ясностью встали все проблемы. Ко всему, еще я не хотел показываться в таком виде: отек на носу стал чуть меньше, но все равно я был похож на какое-то животное с разорванным глазом и бровью. Обращаться к врачу я не собирался: мне казалось, что рассечение не критично, за нос я отчего-то и вовсе не беспокоился, да и времени на процедуры попросту не было.

Завтракать не хотелось, я открыл ноутбук и, как всегда, не читая тексты новостей, пролистал заголовки. Как я и надеялся, центром внимания всей истории стал вице-мэр. Обо мне были незначительные упоминания, связанные в основном с минувшей карьерой в городской политике, а истории, связанные с «бушлатами», никто не упоминал.

Звонить кому-то было рано, я листал невероятное количество сообщений в телефоне. Это были вопросы о том, как я, где я, несколько предложений о помощи. Самым дельным было сообщение от журналистки: «Набери, как сможешь, пожалуйста». Я улыбнулся ее взвешенности: похоже, она единственная понимала, что я не смогу ответить на сообщения вроде «Что с тобой?», «У тебя все хорошо?» и что таких сообщений у меня будет десятков пять. Внезапно я обратил внимание на то, что моя ночная собеседница перешла в «онлайн». Ее вчерашнее сообщение я прочитал одним из первых: «Я так переживаю, жду, когда все уже будет хорошо».

«Привет, почему не спишь так рано?» – как ни в чем не бывало написал я.

«Ты можешь говорить? Позвони?» – ответила она, и я набрал ее номер.

– Ну что ты, что там? – протянула она как-то жалобно.

– Отлично! Короче, приехали мы в мэрию, сидим за столом, пьем как ни в чем не бывало… А! Мы ж им взятку привезли! Так вот, влетает спецназ, как рубанет меня по носу, ну я встаю, а он мне ботинком в глаз! – Я настолько увлекся этим тоном, что не сразу услышал ее всхлипывания.

– Ну что ты, что ты? – Неожиданно я почувствовал себя очень глупо. Она и в самом деле глубоко переживала за меня, и такая шутка еще больше распалила ее чувства – сдержанность жены давно отучила меня от деликатного общения.

– Ну не плачь, все в порядке со мной, все хорошо.

Она не могла ответить.

– Ну хватит, ну прости, я сказал глупость… Все хорошо, все уже закончилось. Давай увидимся? Ты сможешь?

От одной мысли, что я произнес эти слова, меня охватило волнение; в то же время я почувствовал неловкость оттого, что не решил массу проблем, связанных с перелетом жены и ребенка, и тут же успокоил себя – ведь в такую рань я все равно не мог еще ничего сделать.

– Я буду проезжать недалеко от тебя, можем увидеться в парке. – Я уже давно знал расписание ее передвижений: детей в школу, домашние дела, покупки в городе.

– Да, смогу.

Пока мы прощались, я подошел к зеркалу и понял, что все куда лучше, чем вчера: нос стал поменьше, хотя дотронуться до него было невозможно, рассечение заживало плохо, и отек полностью закрывал глаз, из-за чего я плохо видел, но все же это было не так пугающе, как вчера.

Я приготовил завтрак, и начались первые звонки. Кто-то расспрашивал о подробностях вчерашней истории, кто-то удивлялся, что нас сразу выпустили, но большинство вызовов я оставил без ответа. Затем связался с врачом. Он уже был в роддоме, готовил все к перелету, и может получиться так, что сегодня будет рейс. В десять часов я набрал жену.

– Привет. Как ты, как ребенок?

– Я хорошо, у меня собраны все вещи. Ее тоже готовят к отъезду – сказали, бокс прямо в машине подключат ко всем приборам, а потом в самолете так же.

Разговор с женой перебил звонок врача: он интересовался, говорил ли я с директором аэропорта. Узнав, что мы еще не связывались, поторопил меня – следовало договориться о выезде машины реанимации на летное поле и срочно оплатить счета: ближе к ночи перелет возможен, и, если я успеваю перечислить деньги, компания связывается с аэропортом для аренды взлетно-посадочной полосы. Я переключился обратно.

– Нужно организовать и оплатить отлет, будем прощаться. Я постараюсь поскорее заехать.

– Жду тебя, – просто сказала она и положила трубку.

Я достал из коробки разной толщины пачки с деньгами и, на глаз прикинув, хватит ли, набил ими небольшой спортивный рюкзак. Выходя из квартиры, я посмотрел на нераспакованные вещи и мебель, которая так и не заняла своих мест: детская кроватка, сложенная коляска, разные кухонные мелочи. Горло сдавило, мне вдруг хотелось заплакать, и я не знал, как выплеснуть эти эмоции.

Пустой коридор необжитого дома привел меня к лифту, лифт к паркингу. Я посмотрел на мотоцикл, поколебался и сел в машину. Следующие несколько часов я ездил по городу от банка к банку, офиса авиакомпании к аэропорту и, наконец, остановился у роддома. Все было готово, я ждал подтверждения от врача, взявшего на себя переговоры с зарубежной клиникой. Я вошел в роддом и здесь встретил уже куда меньше опасливо-любопытных взглядов – в медучреждениях телесные повреждения никого не удивляют, даже в роддоме синяки и гематомы смотрятся куда естественней, чем в банковской конторе.

На входе в отделение я взял у медсестры халат, сменную обувь и вошел в палату жены.

Она встречала меня полулежа – пока ей рекомендовали только лежать, но она уже старалась садиться.

– Привет, ну зачем ты? Не вставай. – Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Да мне хорошо. Сильно тебя, да…

– По сравнению с тобой это вообще ничего, – засмеялся я.

Ее вовсе не испугало мое лицо, она не раз видела на мне такие отметины, к тому же она была оживлена из-за предстоящего отъезда. Она никогда раньше никуда не летала, тем более в жаркие страны, и мысль о таком путешествии волновала ее. Меня должно было бы огорчить такое видимое безразличие к разлуке со мной или ее отношение к поездке – ведь это не турпутевка, жизнь ребенка под угрозой! Но все-таки куда больше я радовался ее бодрости и силе: в конце концов, ближайшие месяцы ей придется провести на больничной койке в чужой стране.

Я оставил ей несколько тысяч наличными на расходы, банковскую карту, на которой лежало около семи, и объяснил, что буду отсюда оплачивать ее пребывание в больнице. Чем я могу теперь заниматься и получится ли зарабатывать так же, как раньше, я не знал, но у меня была отложена сумма, которой хватало на четыре – шесть месяцев ее лечения и выхаживания ребенка. Мы поговорили еще немного, отчего-то это выходило натянуто, я видел – ей удобнее молчать. Тогда я встал, поцеловал ее в лоб и вышел.

В последний месяц лета стояла удушливая жара. Перепад температуры после кондиционированных палат был просто невозможным, и я сразу завел машину, чтоб охладить салон. Я подумал о назначенном свидании и достал телефон; вновь радостное возбуждение начало борьбу с уколами совести.

– Скоро буду в парке!

– Я на смотровой площадке, – негромко сказала она.

Дорога до парка казалась мне бесконечной, пробки, машины, люди, светофоры – все мешало мне поскорее увидеть ее. И бесконечно долгое время спустя я бросил машину у въезда в парк и стремительным шагом пошел по центральной аллее. Здесь было удивительно прохладно – деревья отважно принимали на себя солнечный удар августа. Аллея привела к тропе поуже, посреди которой на обрыве была устроена смотровая площадка. Я шел так быстро, как только мог – еще издалека я заметил ее силуэт. Я выходил к ступеням, когда она, опершись на перила, повернула голову в мою сторону, и этот образ навсегда отпечатался в моем сознании. Свободные штаны свисают будто мешком, но не прячут ее фигуры: с каждым поворотом тела ее бедра и ноги показывают свои формы. На ней кеды, она будто школьница, и в то же время легкая майка обтягивала ее полную грудь, отгоняя любые мысли о домашнем задании. Мне казалось, что запах ее кожи я чувствую за десятки метров – незаметно для себя я поднялся по ступенькам и оказался рядом. Ее вьющиеся волосы, глаза, ресницы – все было правдой. Я потянулся к ней, аккуратно захватил ее губы своими, вдохнул ее запах и отодвинул лицо; я не поцеловал ее, но уже знал, что теперь у меня есть такое право. Она открыла глаза.

– Ну как же ты, как…

Она гладила ладонями мое лицо, слезы текли из ее глаз, а я чувствовал нежность, которой не знал прежде. Наверное, я уже любил ее, просто понял это только сейчас, и мне было плевать, что она не принадлежит мне…

Мы бродили по парку, присаживались на скамейки, целовались, я держал ее красивые тонкие кисти. Она была неуправляемо страстной, казалось, она забывала обо всем, поцелуи вызывали такие приливы чувств, что она не думала сдерживать стоны.

Телефон задергался в кармане. Звонил врач:

– Сегодня будет рейс, двадцать два ноль-ноль.

– Понял вас, сейчас проверю готовность аэропорта.

– Помните: машина должна выехать на летное поле!

Я положил телефон и прикинул, кому надо звонить.

– Будет рейс? – Она знала о ребенке все подробности, я обсуждал с ней свои планы, опуская любые упоминания о жене.

– Да, сегодня в ночь отправлю.

– Ну, давай, занимайся. – Она совсем переключилась; с тех пор эту тему мы практически не трогали.

Рейс задерживался на двадцать минут – аэропорт не смог организовать все четко, и машина реанимации долго ждала у ворот спецтерминала – но это было некритично. Чтобы проводить жену и ребенка, я забрался в скорую. Места для меня не хватало, и я, придерживаясь за поручни, присел у внутренней стороны двери на «корме». Над головой нависали дисплеи и трубки, слышались мерные сигналы. Напротив меня, на носилках, лежала жена, вставать ей было запрещено, и в самолет ее отправят в том же положении. Несмотря на жаркий вечер, я приготовил плед. В прозрачном пластиковом боксе с круглым отверстием лежала дочь, утыканная невероятным количеством шлангов, трубочек и датчиков. Мне было тяжело смотреть на это, я невольно отворачивался. В салоне сидели два медбрата и сестра, которая время от времени поворачивала какие-то регуляторы на приборах.

Наконец, в сопровождении машины с желтым маячком мы выехали на стоянку перед летным полем.

– А вот он, наш истребитель! – Врач, важно восседавший на пассажирском месте, махнул рукой куда-то в сторону. Сзади окон не было, мы ничего не видели, но медик заметил какой-то сигнал и начал раздавать инструкции.

– Идем за этой машиной, доходим до трапа и разворачиваемся. Оставляем место для наших дверей и «калитки» самолета.

Сидя сзади, я скорее чувствовал эти маневры, чем видел. Жена спокойно смотрела на меня поверх рук, сложенных над легкой простыней. Захлопали водительская и пассажирская двери, дверь, на которую я опирался, поддалась, и я выпрыгнул навстречу водителю и врачу. Тут же, словно десант, из реанимобиля выпрыгнул весь экипаж, лихо вытянул носилки и разложил колеса. Перед нами стоял один из пилотов и два врача, в белых с синим халатах. За ними виднелся раскрытый мостик, ведущий внутрь самолета. Даже отсюда было видно, что там невероятно тесно, и меня охватило тревожное ощущение. Я повернулся к ней и увидел, что она взволнована, но не паникует. Мы взялись за руки и не отпустили их, даже когда ее перекладывали на другие носилки с плотно прилегающими пристяжными ремнями. Мимо меня пронесли бокс с дочкой – она отправилась внутрь первой; вслед боксу с какими-то бумагами зашел наш врач. Они что-то подключали и смотрели на приборы, затем подписали документы и захлопнули папку. Врач ступил с мостика на бетонку и просто сказал:

– Пора!

Я отпустил ее руку и вытащил из машины небольшую сумку с вещами. Несколько смен белья, легкая одежда, обувь, гигиенические мелочи и компьютер – это были все вещи, с которыми она и ребенок отправлялись за тысячи километров. Носилки вкатили по мостику внутрь самолета, пилот просто поднял трап руками, у меня внутри что-то щелкнуло. Улыбнувшись, он помахал нам рукой и пошел к кабине.

– Отъезжаем! – скомандовал человек в куртке со светоотражателями. Мы вернулись в машину и, постояв несколько минут, подъехали к воротам спецтерминала. Теперь я мог видеть самолет – он как раз начал разбег, сильно ускорился и почти вертикально, в самом деле, как истребитель, взмыл вверх. Я остался один.

Несмотря на то что уже не первый месяц в этой квартире не было никого, кроме меня, я давно не испытывал такого одиночества. Я ждал от жизни перемен, они пришли, но оказались вовсе не такими, как мне того хотелось. Да, я перестал заниматься финансовыми аферами, у меня родился ребенок, и кто-то улетел в жаркие страны. Все это представлялось мне иначе, тем не менее все случилось именно так.

Теперь, как когда-то, мы с парнями тренировались на нашей площадке. Свежий воздух осени заставлял двигаться активнее, и скоро становилось жарко настолько, что струйки пота щекотали кожу под одеждой. Об истории со взяткой напоминало мое нависшее над глазом веко, немного перекошенный нос и редкие походы к следователю. Еще оказалось, что у племянника сломано ребро, но зажило все быстро, а коренастый Бегемот отделался только легкими ушибами. Моя работа теперь состояла в озвучке сериалов и мультфильмов, иногда я вносил небольшие дополнения в сценарии. Денег это приносило немного, но мне хватало, к тому же я имел внушительные резервы. Способы общения с моими женщинами претерпели рокировку: жена теперь появлялась вечерами в видеочате, а свою неожиданную любовь я видел в парках и осенних кафе. Девочка росла, поправлялась и уже была рядом с мамой – каждый день я видел в экране ее маленькие ладошки и беспрестанно ищущие чего-то темно-голубые глаза. Один из врачей взял их под особую опеку. Я смеялся, что у него свои виды на молодую мать с дочкой, она отшучивалась тем, что он старше ее на тридцать лет. Постепенно наше общение становилось все более сухим, отчего-то казалось, что нас теперь связывает немногое. Возможно, лишь ее возвращение могло все изменить. Впрочем, хотел ли я этого?

Я был влюблен. Мы гуляли у моря, ходили в кино, иногда брали что-то из экзотической кухни, садились в машину и обедали, где понравится – в парке, у моря, просто на парковке. Мы много говорили о картинах, музыке, больше о литературе. Мы слушали одну и ту же радиоволну, писали сообщения с комментариями к песням, которые звучат в этот момент (было тревожно-радостно знать, что она сейчас слышит то же, что я), подрезали друг друга на дороге, открывали окна и махали друг другу, как флагом, любыми вещами, что попали под руку…

Перед тем как заснуть, я вспоминал наши встречи во всех подробностях. За парапетом плещет море, из открытой машины льется музыка с зовущим танцевать ритмом, мои руки – о чудо! – держат ее талию, она говорит, как двигаться, а я смотрю в ее глаза. Она вырывается, вскакивает на парапет и танцует. Волны бьют о камень, брызги попадают на нас, она кричит. Мы греемся в машине, доедаем острый рис из картонных коробок и целуемся…

Ее идеальное тело было натренировано годами танцев, она владела им так искусно, что любое ее движение приковывало внимание окружающих. Зеленые глаза всегда были немного печальны, но улыбались и радостно ловили мои слова. Я говорил, что ее волосы хотят жить своей жизнью, она старалась поправлять их, будто школьница форму – потому что так надо. Я же всегда вносил в ее прическу оживление. Когда я появлялся с ней на людях, мне казалось, все кругом недоумевают, что может связывать нас. И тогда, сидя напротив, я ловил себя на мысли о том, что так же не понимаю, чем могу быть интересен этой роскошной женщине, наряженной в меха, элегантно плывущей на каблуках, а куда чаще – веселой, но вдумчивой девчонке, одетой в джинсы мешком и цветные кеды.

У нее было немного времени для меня – семья и события, постоянно бурлящие вокруг, занимали ее постоянно; она была безмерно предана мыслям о воспитании своих сыновей. Я чувствовал эту любовь, кровную преданность, и это притягивало меня еще сильнее. Она всегда хотела меня слушать, а я рассказывал о своих планах, мыслях, важных для меня событиях, и потом мне всегда становилось неловко оттого, что я мало слушаю ее. А она все молчала и смотрела мне в глаза.

До очередных выборов оставалось полтора года, мне предложили должность замначальника штаба одного из кандидатов, куратора медианаправления. Требовалось определять издания для публикаций, наладить мониторинг и все остальное в таком же духе. Публичная деятельность в ближайшее время мне не светила, да я пока и не желал ее. Мои интересы и амбиции сместились в литературную сферу, я привел в порядок все тексты, что писал когда-то, вечерами работал над новыми. Днем эти распечатки держали тонкие пальцы, а я не отрываясь смотрел в невероятно зеленые глаза.

Именно в одну из таких встреч, когда она читала мою писанину, а я потягивал сигару, из-за соседнего стола мне махнул рукой бывший коллега – лет пять назад мы недолго работали в одном коллективе, но до сих пор регулярно общались, поскольку он всегда находился в руководстве разных телеканалов. Он обедал в компании одного из противников моей бывшей команды – как мне рассказала позже одна из его подчиненных, моя незанятость в политических процессах всегда вызывала у них бурное обсуждение, в итоге они и пригласили меня в штаб. Я взял неопределенный срок на раздумье: во-первых, мне очень нравились мои нынешние занятия, во-вторых, моя возлюбленная считала политику грязной игрой, а я все чаще прислушивался к ней. На днях она меня разбудила звонком: «Читал новости?» Я сонно ответил, что не успел, да и не собирался. «А что, собственно, случилось?» Оказалось, несколько моих бывших коллег арестованы – шеф не поделил что-то с могущественными противниками из столицы, ко всему, за прошедшие годы влияние наци в стране весьма возросло. Она порадовалась, что я больше не участвую в этом, и вообще, «порядочных людей в политике не бывает».

Я немного волновался оттого, что то же отношение она когда-нибудь распространит и на меня. И хотя она заметила, что не стрижет всех под одну гребенку, я и сам находил все больший смысл в своих литературных попытках, не стремясь в то же время срочно где-то напечататься или как-то публично проявить какие-то таланты. И это было прекрасное время: осенний воздух и любовь вызывали во мне небывалое вдохновение и подъем, я радовался очень простым вещам. Ко всему, еще и досудебное следствие по делу о взятке закончилось, разбирательство постепенно затихало, все и вовсе шло к тому, что суда не будет – оставался только один вопрос насчет личности таинственного «Седого», благодаря которому мы без особых проблем отделались от полиции. Теперь я просто звонил следователю и говорил: «Сегодня у меня планы на вечер», или даже не звонил, однако выехать за границу я пока не мог, и главными в жизни для меня оставались встречи с любимой женщиной. Зато теперь я мог выходить поздним вечером, и в первую же нашу позднюю прогулку мы впервые были близки, чего я тогда совсем не ожидал.

Она убежала пораньше с чьего-то дня рождения и была одета в слишком легкое для осени черное коктейльное платье, чулки. Ее высоченные каблуки намекали на кофе в приличном месте и прогулку длиной в полквартала, а мы просто приехали на парковку у моря, и она, ни слова не говоря, с какой-то животной откровенностью накинулась на меня. Это мало вязалось с ее образом, давно сложившимся в моей голове, но удивление мое не длилось и секунды, освоился я быстро. А она будто окунулась в свою стихию, не сдерживала стонов и уже совсем не волновалась, слышит ли кто-то ее страсть. С этого момента я делил свою жизнь на две части: до и после этой женщины.

Работа над сценариями и редкие встречи в роли посредника по рекламе оставляли массу свободного времени, я горел жаждой деятельности. И мне пришла в голову идея пойти помощником в мотомастерскую, освоить ремонт мотоциклов и через какое-то время открыть собственный сервис. Поэтому, пока погода еще позволяла ездить на двух колесах, я исследовал все известные мне мастерские и перезнакомился с механиками и мотористами под предлогом продажи мотоцикла. Начались дожди, но такая езда с препятствиями доставляла мне просто невообразимый восторг! Так я и катался по городу, мокрый, грязный и счастливый.

В один из таких дней, припарковав мотоцикл у дверей кофейни в центре города, я ввалился внутрь и выбрал пластиковое сиденье у витрины, чтоб не расстраивать официанток мокрыми следами на диванах. На мне были насквозь мокрые джинсы в об-липку, плотно облегающая мотокуртка, наколенники, перчатки.

– А ты в хорошей форме, герой!

Я обернулся и увидел стройную блондинку, ее волосы были аккуратно убраны черной лентой и собраны высоко сзади, легкий плащ чуть ниже бедер застегивался на два ряда пуговиц, на руке висел зонт. Она высоко держала голову, стоя с прямой спиной, и явно собиралась выходить. Почему-то я знал, что сейчас она сделает шаг и, ступая вперед, будет тянуть носок. За окном я увидел магазин медтехники, и клубок распутался.

– Привет мастерам спорта! Великолепно выглядишь! – ответил я.

Мы посмеялись над тем, как я не смог найти для нее времени три года назад. Когда заговорили о спорте, она присела рядом. Начали обсуждать тренировки, я рассказал о своих, она с интересом слушала и скоро перебила: она ведет занятия для подруг по чему-то вроде аэробики, и часто ей нужен напарник на подмену. Мог бы я попробовать? Да, конечно, мог бы! Прощались мы уже у дверей магазина медтехники, куда я ее и проводил. Мы договорились о пробной тренировке, ей предстоял отъезд, и я должен был ее заменить на некоторые время. «Отложим ремонт мотоциклов», – подумал я и порадовался новой возможности занять себя.

Вышло солнце, и какие-то новые, неясные предчувствия захватили мой ум.

«Как ты сегодня? Увидимся?»

Она ответила сразу:

«Нет, сегодня не получится – днем с детьми, потом семейный ужин».

Мы не виделись уже два дня, и я отчаянно скучал. В прошлую встречу мы договорились разучить новые движения, в танце я чувствовал себя невероятно глупо, но готов был делать что угодно, лишь бы проводить время вместе. Она считала, что у меня хорошие задатки, и старалась сломать мои комплексы, я счастливо подчинялся…

Даже после этого не слишком напряженного дня хотелось лечь пораньше: первую тренировку с девочками назначили на утро, и я намеревался быть в хорошей форме – инструктор должен быть сильнее всех. Поэтому я поспешил домой выйти на связь с женой, рассказать ей о прошедшем дне, увидеть, как дочка тянет пальчики в рот, и быстро попрощаться. Меня ждала новость о том, что ей наконец-то разрешили прогулки, она отправилась на первую экскурсию по экзотическому городу в компании все того же доктора. Засыпая, я не мог отделаться от тягучих раздумий: она там, с ним, я здесь и люблю другую…

Несмотря на ранний подъем, я был полон сил. Очень легкий завтрак, переписка в телефоне – она уже собирала детей в школу, – и я в машине. На нашей волне зазвучала песня, я набрал в сообщении самую важную строчку из припева, и тут же телефон пискнул сигналом – она мне прислала две строки из куплета. «Вот и спели», – ответил я и получил картинку с большим сердцем. «Сегодня идем на выставку?» – Неделю назад в художественном музее впервые выставили картины известных городских художников из всех частных коллекций, даже из-за границы привезли с десяток полотен. У меня уже давно были билеты, я ждал нескольких часов ее свободного времени.

«После школы должна заехать в центр по делу, и есть время до танцев».

Отвлекаясь от дороги, я отвечал, что теперь ни о чем, кроме нашей встречи, не думаю, и это было правдой. Ее порой забавляла моя пылкость, сама она была куда более взвешенной, но мои выражения чувств всегда были ей приятны. Сейчас она была занята еще больше, чем обычно: через несколько дней у нее танцевальная вечеринка, вся группа приготовила сложный номер, поэтому я радовался, что она нашла возможность побыть со мной.

Девочки тренировались на небольшой бетонной площадке – вчерашний дождь не был помехой. Я переоделся в машине – короткие шорты, кроссовки и майка.

– Я проведу кардио, а ты покажи отжимания! – шепнула мне на ухо подруга-спортсменка.

В последний месяц я нагнал форму на тренировках с парнями и был готов к серьезным нагрузкам. Однако все оказалось куда проще, и уже вторую часть занятия – силовые упражнения – провел я. Девочки не могли сделать и части предложенных упражнений, было понятно: мне есть чему их научить. Было интересно смотреть, как они стараются преодолеть себя, и я с большим сожалением объявил об окончании тренировки.

Теперь, когда у меня появилась большая свобода передвижения, пускай это и были пока лишь поздние вечера, я думал только о том, что скоро мы с ней сможем куда-нибудь поехать, только бы она смогла найти, найти эту возможность! Неделя, да хотя бы несколько дней рядом, не расставаясь – ни о чем большем я не мог и мечтать! Даже обсуждение такой поездки уже пьянило меня.

Я быстро пришел в себя после тренировки, позавтракал во второй раз и позвонил ей. «Делом в центре» оказался поход в парикмахерскую.

– Я скоро буду в музее, успеешь? – игриво-деловито осведомилась она.

Заканчивался последний месяц аренды новой квартиры, и скоро я должен был решить, перебираться ли обратно в свою дыру или оставаться в ненужном мне одному просторном и оттого еще более пустом жилье. Я оделся, глядя на море, и подумал, что отсюда десять минут до музея, съел кусок пирога и поспешил на свидание.

Старый район города выглядел немного потрепанным после вчерашнего дождя – листья на тротуарах, лужи, но воздух был свеж, а невысокие дома словно вымыты чьими-то заботливыми руками.

Она все же приехала раньше. Ее машина, которая так помогла нашему знакомству, стояла почти у входа в музей – прошло больше полугода с той аварии. Я деликатно постучал в окно пассажирской двери, стараясь не встревожить ее, и все же она вздрогнула.

– Напугал меня! – протянула она, отвлекаясь от телефона.

– Ле-ето наступи-ило, и жить стало ле-е-е-егче, рыба плещет в пруду-у-у-у, и хло-о-опок высо-о-о-о-ок! – пропел я дурацким голосом, а она, как и всегда, терпеливо не обратила внимания на эти глупости. Разве только изобразила крайнюю степень удивления, скосив глаза. Я плюхнулся на сиденье и сделал громче мелодию, которой подпевал.

– Мы идем в музей вообще? Идем или нет, а? – наигранно недовольным тоном заголосила она.

– Сейчас поцелуемся немного и, не медля ни секунды, пойдем!

Я привлек ее, вдохнул запах и поцеловал в шею.

– Ну что ты делаешь… – прошептала она.

– Привет! – Я немного отодвинулся и заглянул в ее глаза.

– Привет. – Она опустила взгляд.

Несколько часов мы ходили по залам, рассматривали картины, но больше злили бабушек-смотрительниц своими объятьями и поцелуями. Одна и вовсе порекомендовала нам срочно удалиться, правда, в куда менее сдержанных выражениях.

Он снял пиджак и остался в жилетке – давал понять, что беседа будет неформальной, – и присел за стол.

– Ну и чем ты сейчас занимаешься?

– Да все по мелочи как-то… Сценарии, озвучка, веду тренировки по аэробике. – Я говорил с заметным собеседнику сарказмом. – Но мне нравится.

– Ну а разве не хочется какого-то движения, действия?

Он был на пять лет моложе меня, и его политическая карьера складывалась куда успешней – еще на позапрошлых выборах в местные советы он оказался серьезным противником моей команде, тогда еще не сложившейся политической силе. На минувших, в парламент, он участвовал в кампании лидера наци, заработал и там баллов в личную копилку. Теперь он был очень уверен в себе, аккуратно причесан, а его костюм-тройка был сшит точно по фигуре.

Предложение о работе в штабе поступило именно от него, но после телефонного звонка он предложил поговорить подробнее за ужином в ресторане – до выборов оставалось меньше полутора лет, и один из крупных городских финансистов поручил ему создать новую политическую команду.

– Ты же понимаешь, что восемьдесят процентов попали в парламент, пользуясь страшилками о наци, правда?

– Согласен, сам выдумывал такие, – кивнул я.

– Ну и к чему пришли? Твой шеф получил место, сразу забыл о партии, остальные парламентарии просто отбирают чужой бизнес, а вся их политика – это какая-то виртуальная борьба с наци. Теперь уже немного осталось избирателей, готовых поверить в этот бред.

Он был прав на все сто: получив заветное место в Верховном совете, шеф сразу забыл свои амбициозные политические планы. Почти год он пытался вложиться в масштабные бизнес-проекты, но по столичным меркам он не был солидным игроком, и всерьез его не воспринимали. Команда выборного штаба и журналистов поредела, лучшие скоро ушли, а со своей привычкой брать все нахрапом шеф стремительно нажил могущественных врагов, которые отстранили его от принятия решений в депутатской фракции. Тогда он устроил акцию против столичных властей: палатки, шествия, сбор подписей, борьба за какие-то призрачные права человека. Было очевидно, что после года молчания вспомнить о проблемах граждан его заставили лишь личные неприятности – подписи передали кому-то куда-то. Для чего все это случилось, никто не понял, и вскоре эксперты называли его не иначе как «политическим трупом».

В остальном же большая часть парламентариев занималась переделом крупного бизнеса. Будучи выходцами из одного региона, они сбились в клан и точно так же забыли о своих обещаниях: все сводилось к отъему собственности и заявлениям с осуждением наци. Практически весь бизнес у нас на Юге перешел под контроль или в собственность клана, и это взывало к новой политической риторике: защите интересов региона, созданию в противовес «бизнес-агрессорам» и наци третьей силы, способной объединить идейных избирателей и прагматично настроенных бизнесменов и клерков. Однако такой путь таил и определенные опасности, поскольку клан не гнушался любых методов – некоторые предприятия моего бывшего шефа уничтожили, а двое из его команды были арестованы по сфабрикованным делам. И в этой ситуации националистические партии набирали немыслимое до этого влияние – углубившись перед встречей с ним в политические новости, я сделал для себя именно такое открытие.

– Поэтому я бы не ограничивал свое предложение работой в будущем штабе. Сложно найти толковых людей. Думаю, мы должны вместе формировать команду, которая будет баллотироваться в совет.

Он предлагал создать новую программу защиты бизнеса, восстановления архитектуры, обустройства мест отдыха, словом – создания комфортного города. Кампания была пропитана символизмом старого, благородного общества, что само собой отвергало идею наци, этот «код» мог реализовать ту самую «третью силу», которая выйдет против них и клана.

– Ну а в чем интерес этого финансиста?

– Как ты знаешь, он единственный, чей бизнес не пострадал от действий клана. Да, ему пришлось какое-то время поторчать за границей, но ведь все остались при своих, не так ли? – Он картинно выдохнул дым сигары под потолок. – Поэтому, как ты можешь судить, его позиции весьма крепки, и ему нет нужды выдирать для себя что-то еще. – Он постучал по столу зажигалкой и решительно добавил: – Просто человек находится на том этапе развития личности, когда интересно сделать что-то для города, просто что-то хорошее для людей.

Я оставил при себе все соображения о крупных бизнесменах, их духовных приоритетах и задумался: мой собеседник в самом деле верит в то, что говорит, или старается обмануть меня? Несколько месяцев назад во всех новостях трубили о захвате крупного завода. Финансист, находясь за границей, в своих интервью открыто обвинял в этом преступлении клан, и в итоге завод остался в его собственности, что стало исключением из ряда таких ситуаций.

– Все в нашей команде должны быть молодыми, активными людьми, а найти сейчас тех, с кем можно работать, очень сложно. Думай.

Мы закончили разговор – заведение тем временем уже закрылось, официанты, скрывая недовольство, дожидались нашего ухода. До дома было недалеко, и я пошел пешком.

По дороге я вдруг вспомнил, что танцевальная вечеринка назначена на сегодня. Появиться там и быть рядом с ней я не мог, а просто сидеть и смотреть, как моя возлюбленная весь вечер танцует с другими мужчинами, меня не слишком тянуло, да и она бы не смогла расслабиться. Я ускорил шаг, и, дойдя до машины, стремительно прыгнул в салон, и помчался в цветочный магазин. Там, не выбирая долго, я взял пунцовую розу на длинном стебле и уже совсем скоро был у танцевального клуба.

Ее машина стояла напротив вывески, туда кто-то постоянно выходил покурить. Я, вооруженный бутоном, воровато оглядываясь по сторонам, подошел к ее авто. Улучив момент, когда танцоры у входа были заняты разговором, я положил цветок на дворники лобового стекла. Удовлетворенный спецоперацией, я направился обратно к машине – пора было спать и набираться сил перед утренней тренировкой. Я ехал и вспоминал молодого советника финансиста – он произвел на меня очень приятное впечатление, но отчего-то я не верил его словам.

Я открыл свою большую пустую квартиру. Уже было прохладно, отопление не включали, и от этого жилье казалось еще менее уютным. Я сделал чай, уселся напротив окна с видом на море и раскрыл ноутбук. Экран мерцал новым сообщением от жены. Еще не открыв диалог, я увидел, что текст непривычно велик – она никогда не писала больше нескольких фраз.

«Я хочу, чтоб ты знал – ты навсегда останешься самым близким мне человеком, отцом нашей дочки. И я люблю тебя, но, наверное, не так, как женщина должна любить мужчину. В тебе я нашла скорее отца, отца для себя и для нашего ребенка. Поэтому я не могла и не смогу дать того, что тебе нужно как мужчине. Вряд ли ты искал во мне дочку, скорее всего, тебе нужна любимая женщина, ведь так?

Теперь я встретила человека, который разбудил мои чувства. Может, он даже не так близок мне, как ты, – я ощущаю противостояние, борьбу с ним! Но я узнала, что такое страстное чувство, что такое ждать и замирать от счастья. А ты – ты моя семья, ты мой родной человек, которого я буду любить всегда, но теперь я знаю: я люблю тебя, как отца, понимаешь?

Возможно, скоро ты сможешь приехать и, наконец, увидеться с нашим ребенком. И если ты будешь в силах, я познакомлю тебя с этим человеком. Не знаю, как такое возможно, но теперь мы все – одна семья».

Большими глотками я выпил очень горячий чай, и мне показалось, что это спиртное. Я скрутился калачиком на диване, бессвязно прокручивая мысли и образы. Студентка в зале, губная гармошка. Лыжи, надорванная связка. Танцы у моря, запах шеи, смуглая кожа. Роддом, зеленые глаза, губы. Змейка, нарисованная в мультяшном стиле, ползет по животу студентки и кружится, пытаясь укусить себя за хвост…

Судя по всему, мне предстоял скорый переезд в свою заброшенную, но уютную нору в старом доме: необходимости оставаться в этой квартире уже не было, а доходы не позволяли тянуть аренду ради вида на море. Мотоцикл тоже оставался без стоянки, пристанище на зиму нужно было искать и для него.

Как мне ни было тошно от мыслей и сомнений, одолевавших меня, я поехал на тренировку. Бетонная площадка, напряженные лица девчонок, кровь, пульсирующая в голове, привели меня в порядок. Отсюда я поехал на турники к парням и поспарринговал – здесь я не был почти месяц, и они встретили меня очень тепло. Длинный, который никогда не снимал своей шапки, коренастый Бегемот и племянник с неизменной простодушной улыбкой. После завершения наших дел каждый из них более или менее освоился: Бегемот продолжал заниматься обменом валют, племянник стал помощником депутата, а длинный собрал агентство, которое занималось охраной клубов, магазинов и городских учреждений. Некоторые пошли и вовсе по простому пути: один из парней предложил мне «пройти, здесь рядом», чтоб посмотреть кожаную куртку, туфли, несколько телефонов и велосипед на продажу.

Вчетвером мы проболтали с час, и я отправился домой. Начался ежегодный кинофестиваль. У меня, как у приближенного к кино- и телепроизводству давно уже были пригласительные билеты, и сегодняшнее свидание я назначил в одном из кинотеатров. Показ был частью торжественного открытия, и там был дресс-код.

Мои действия были бездумны и машинальны – я гладил рубашку, брюки. Деревья за окном давно растеряли свои листья, и солнце проникло в комнату. Я повернулся – луч, ослепивший меня, отразился от белого шлема с разноцветными стрекозами.

Он стоял на столе перед окном несколько месяцев, но я будто заметил его лишь сейчас.

Почти одновременно мы подъехали к кинотеатру. Улыбнувшись друг другу через стекла авто, припарковались рядом. Я поспешил открыть ей дверь и подать руку. Выглядела она роскошно: черное платье-футляр чуть ниже колен, коротенькая меховая пелерина цвета темного шоколада, черные туфли на высоком каблуке, и улыбка, которую хотелось видеть всегда.

– Я без ума от твоих преображений! Последний раз, когда я тебя видел, ты была маленькой стройной девочкой, а теперь ты роковая женщина!

– Привет. Красивая роза, спасибо. – Она сказала это без всякого кокетства, очень просто.

– Ты так улыбаешься, что меня это приводит в сильное волнение!

– Экий вы, молодой человек, впечатлительный! – Она громко расхохоталась.

– Да. И вы прекрасно знаете, как действует на меня ваша улыбка. Вы улыбаетесь мне, вполне сознавая все последствия, – вы понесете ответственность за это.

– Любопытно-любопытно, какую такую ответственность, позвольте осведомиться?

Она взяла меня под руку, я оказался в дурмане ее запаха, и мы направились ко входу в кинотеатр. Церемония открытия кинофестиваля прошла днем ранее, но красная дорожка оставалась здесь, приглашая зрителей в холл кинотеатра. В эти дни в город съезжались знаменитости из разных стран – актеры, режиссеры и просто разные богатеи, – журналисты сновали с камерами во все стороны, выискивая популярную личность для удачного кадра. Публичных людей окружает особая аура, и, даже если журналист не знает имени человека, он обязательно выделит его среди других. Такой же образ пытаются создать себе те, кто мечтает попасть в раздел светской хроники, не прилагая специальных к тому усилий. Моя спутница выглядела именно так – словно ступила на эту красную дорожку с обложки журнала о яхтах и бриллиантах. И наша пара была великолепной – я всегда казался себе обычным, но в такие моменты ее ореол распространялся и на меня. Сеанс должен был начаться уже через несколько минут, поэтому по дорожке мы шли в гордом одиночестве. Мы подходили к стеклянным дверям, как вдруг нас ослепила вспышка – перед входом дежурил фотограф. Она захлопала ресницами и, опустив голову, начала поправлять волосы, будто хотела в них спрятаться или просто искала повода отпустить мою руку. Я открыл дверь и пропустил ее.

– Сейчас скажу, чтоб стер фото.

– Не надо, не разводи шумиху. – Она была раздосадована, улыбка пропала. Я и сам понимал, что разговоры с фотографом только привлекут лишнее внимание, и, обняв ее за плечи, увлек в зал – там уже выключили свет, мы сели на свои места и вскоре с увлечением смотрели на большой экран.

Осажденный город

Все происходило ровно так же, как и год назад, – я переносил вещи из грузовика, соседка развешивала белье, в углу двора стояла очередь из желающих опохмелиться, только проститутки куда-то переехали, и вместо них поселился угрюмый мужик. Я провел, как мне давно уже казалось, ритуальные действия: небрежно швырнул свой плед на кровать и повесил на стену снимок заснеженного проспекта, впрочем, по нескольку раз в месяц я здесь бывал, и это возвращение не слишком меня впечатлило.

Я вышел во двор, солнце уже не грело, городу достались последние теплые деньки в нынешнем году. У меня было отличное настроение – мы с ней договорились о поездке за город на полигон, где я обещал научить ее стрелять. И вдобавок утром позвонил следователь и сказал, что производство по нашему делу закрыто, я могу ехать куда и когда мне вздумается. Я очень хотел увидеть дочку и почти поборол свои собственнические чувства, поэтому планировал поездку к жене. Узнав об освобождении, моя женщина (да, мысленно я уже называл ее своей!) пообещала найти возможность куда-нибудь съездить со мной хотя бы на несколько дней. Мы хотели быть там, где нас никто не знал, ходить держась за руки, целоваться в ресторанах и не чувствовать никаких обязательств, кроме тех, что есть у нас друг перед другом. Неслышно ко мне подошел скрипач.

– Ну привет, музыкант. – Он протянул мне руку.

– Здравствуйте! Как живете?

– Да все так же, знаешь, а тебя вот тряхнуло. Не думал, что вернешься жить. Где жена? – Он лихо разглаживал усы, в глазах играло озорство, он был рад меня видеть.

Мы проболтали минут сорок на музыкальные темы и тепло попрощались. До конца дня я складывал и убирал вещи, отвлекся ненадолго только на видеосвязь – обсуждали сценарий нового ролика.

Мотоцикл, прикрытый чехлом, теперь воцарился среди бельевых веревок, а я, с чашкой кофе в руках, сидел на лавке во дворе и отвечал на вопросы соседей. После короткого объяснения вопросов о жене не было, все обсуждали мой перекошенный нос, рассеченное веко и взяточников в горсовете.

Ее машину мы оставили на большой парковке торгового центра и уже мчались по загородной трассе. Она приехала сразу, как отвезла детей в школу, и говорила, что даже не успела проснуться. Поэтому скоро она положила голову мне на колени, а я управлял одной рукой, перебирая ее волосы. Светило солнце, я смотрел по сторонам, чувствуя, как она прижимается щекой к моему бедру.

Показался знакомый поворот, мы поехали по бездорожью – в зеркалах я видел куски глины, летевшие из-под колес. Скоро дорога пошла вниз, и перед нами открылся карьер, одна из отвесных стен которого была увешана расстрелянными деревянными щитами, ростовыми мишенями и осколками банок: здесь я потратил не одну обойму, тренируясь в меткости.

Мы вышли из машины, и она, сонно потягиваясь, смотрела по сторонам. Я дал охраннику немного денег и пошел за ним в темный сарай выбирать целые тарелочки: они в беспорядке стояли стопками вдоль стен, поэтому разбивались сразу скопом, а весь пол был усыпан черепками.

Выйдя на свет, я приладил их прямо на глинистой стене карьера и подошел к ней.

– Выходим на огневые позиции, детка?

После краткого ликбеза она уверенно держала пистолет и с расстояния десяти метров стреляла удивительно точно. Мне приходилось только набивать обойму патронами и передергивать затвор – она прищемила палец, а я хотел, чтоб у нее остались только приятные впечатления.

День, как и все дни с ней, пролетел невероятно быстро. За окном была ночь. Я, заложив руки за голову, лежал на кровати и рассматривал рисунок из трещин на потолке. Меня переполняли впечатления от нашей поездки, от целого дня, проведенного с этой женщиной. На полигоне мы пробыли до темноты, поужинали в придорожном кафе, а в город вернулись уже вечером. Я вспоминал мельчайшие детали и подробности: вот она, вытянув руки, целится в мишень. Или, слизывая с пальцев соус, откусывает огромный кусок сэндвича, смотрит на меня и смеется, потому что не может его прожевать. В такие моменты, даже когда она не касалась меня, я всегда чувствовал, что она рядом. Каким-то непостижимым образом мы общались даже молча – я держал руль, она просто смотрела вперед, но я ощущал непрерывный контакт. У меня не было иллюзий – ни она, ни я не пребывали в юношеских романтических грезах, да и вообще, скептический склад мышления не позволил бы ей обманываться хоть в чем-то, да и я привык смотреть на жизнь весьма трезво. Поэтому я понимал: нам хорошо не оттого, что мы попали на мимолетный праздник чувств, мы всегда будем интересны и нужны друг другу. И мне хотелось стать для нее самым надежным человеком, а с ее стороны я чувствовал страсть и в то же время удивительную для роковой красотки заботу. Я не старался как-то назвать свои чувства – скажем, решить, люблю я ее или нет. Но чего я уже точно хотел – видеть ее всегда рядом, просыпаться с ней, путешествовать или просто гордиться, что рядом со мной такая женщина. Могла ли она стать моей? Пока я лежал здесь, на старой кровати в полуразрушенной квартире, я не имел никакого права даже думать о том, чтобы добиваться ее, даже намекнуть, что она с детьми может… Может что? Переехать ко мне? Я усмехнулся, резким движением подкинул ноги к потолку, взлетел над кроватью и приземлился у двери в туалет. Лениво развернувшись, ударил пяткой по кирпичной стенке, отделяющей кухню от комнаты, она ощутимо качнулась, но, увы, не рухнула. Тогда, уже из азарта, не прерывая поворота, я со всей силы всадил в то же место подушечку ступни другой ноги. Брызнули обломки кирпича, мелкая крошка хлестко зазвучала по конфоркам плиты.

– Сделаем кухню-студию! – сказал я кому-то.

Я доедал второй завтрак и смотрел новости – в столице назревали беспорядки. Война элит, в которой уже успел пострадать мой бывший шеф, выливалась на улицы, благо проблем, да и желания поговорить о них людям хватало. Слово «клан» стало нарицательным, политики пытались возглавить протест и загнать граждан под свои знамена.

И так было всегда, однако на этот раз люди выходили на демонстрации не ради каких-то благ и льгот. Недовольство коррупцией и безнаказанностью чиновников достигло критического уровня, а представители обиженных элит вроде моего бывшего шефа вложили баснословные деньги в информационные кампании, организацию палаточных городков и прочее и прочее.

Зная типичные проблемы и страхи граждан, я всегда удивлялся их терпению, отчасти даже презирал их, но неизменно им сочувствовал. Теперь же после неоправданно жесткого разгона одного из митингов даже аполитично настроенные люди отправлялись в столицу участвовать в уличных протестах – для многих это стало своеобразной разрядкой, и ехали туда в том числе средней руки предприниматели, у которых особых проблем в жизни не было, но их тянула романтика беспорядков.

Планируя возможную поездку в столицу, я справлялся о свободных квартирах – и все были заняты на ближайший месяц. «Их, видимо, сняли как раз те, кому так тяжело живется», – шутил я. Отголоски волнений, кстати, доходили и до нашего города, но, как и все события, сильно теряли в размахе и оставались на уровне споров в пивных.

Я улегся, ощущая приятную усталость после утренней тренировки, и нащупал телефон.

«И как тебе все эти движения?» – написал я своему новому знакомому, советнику финансиста.

«Очень хорошо, я на месте!» – сразу же ответил он.

«И что скажешь?»

«Приезжай, почувствуй атмосферу! А вообще я за установление нашей власти – сделаем, наконец, один язык, одну нацию!» – Конечно, он не мог так примитивно формулировать свои мысли, это просто была провокация. Я улыбнулся.

«Хочешь воевать?»

«Знаешь, я не против крови. Если начнется гражданская война, надеюсь, удастся сформировать крепкий отряд и повоевать достойно. И на моей форме будет национальный герб». – Это было написано вполне серьезно.

Я редко встречал тех, кто привлекал меня. И эта ситуация была удивительной: человек, который оказался единственным интересным мне собеседником, был самым непримиримым моим врагом; абсурдность ситуации делала ее еще привлекательнее.

Пора было одеваться на свидание – мы хотели обсудить поездку, да и вообще она обещала сказать, суждено ли сбыться этой затее.

Больше всего она любила тюльпаны, и ярко-зеленые стебли с красными бутонами и желтыми ресничками уже лежали на сиденье, покачиваясь в такт движениям руля. Припарковав машину в парке, я пошел к смотровой площадке, где впервые поцеловал ее. У перил стояла какая-то парочка, и я не стал нарушать их уединение – небрежно сжав ладонью цветы (я всегда просил не связывать букет), я медленно шел по аллее, вдыхая холодный осенний воздух.

Я увидел ее издалека: узнал мягкую походку и красную спортивную жилетку. Широченные джинсы и красные кеды дополняли ее молодежный образ, в руке у нее был небольшой пакет. Увидев меня, она принялась гримасничать, идти как робот, подошла ближе, вприпрыжку разогналась и со смехом бросилась мне на шею, будто старалась повалить.

– Ага-а-а, попался! – кричала она.

Я крепко прижал ее, поцеловал в уголок губ и всунул ей в руки тюльпаны.

– Вот тебе!

Цветы рассыпались у нее в ладони, она обняла стебли локтями, яркий пакет, зажатый в руках, мешал ей. Она, вытянув шею, вдохнула запах тюльпанов.

– Идем на скамейку! – Она резко направилась к концу аллеи.

Усадив меня, она развернула пакет и достала легкий свитер моего размера со смешным рисунком и пачку чая, который мы недавно пили в кафе.

– Он мне понравился, да! Спасибо! И футболка мне?

– Да, футболка, – засмеялась она. – Наденешь, чтоб не замерзнуть в столице. – В ее невероятных глазах таился именно этот секрет.

– Значит, мы поедем. – Я притянул ее за бедра, приподнял и усадил себе на колени.

– Да.

Я поцеловал ее.

– Со всеми этими революциями жилья пока свободного нет, будем жить в палатке, – предложил я.

– Хорошо. Все, кто едет, нашли квартиры только на окраине.

Через неделю в столице открывался ежегодный танцевальный конкурс, она со своим партнером была в числе главных претендентов на победу, но главное, что почти неделю мы могли быть рядом, не расставаясь и не опасаясь чужих взглядов.

– Хочу в центре, найдем.

– Да неважно, главное – поехать, – вздохнула она.

Я сделал ежемесячный перевод за границу и отправился на вокзал выкупить забронированные билеты – через два дня мы выезжали. В столице уже лежал снег, а у нас была мягкая осень.

Я продолжал высылать деньги для ребенка и думал, не выходит ли так, что я просто откупаюсь. Будто ситуация с женой мне только на руку – ведь я люблю другую, и вот как удобно вышло. Прекрасно я понимал, что и переживания из-за ухода студентки связаны просто с чувством собственности. Впрочем, мне казалось, что я имею на это право. Что же касается ребенка, то я считал, что у меня есть обязательства перед дочкой и выполнять их пока я могу только таким образом. Но все же я себя не винил: от женщины, которая даже не могла быть рядом, я получал куда больше заботы и внимания, чем от жены, когда та жила со мной. Конечно, я давно научился не ждать от жены участия, но оттого ценил заботу любимой женщины еще больше.

Несмотря на нелетную погоду – холодный воздух, слабое сцепление с асфальтом, – вся наша компания ездила на мотоциклах. Тем не менее мотосезон подходил к концу. Шашлыки, выпивка, ночь на базе отдыха за городом – такой была программа закрытия. Племянник забронировал десять номеров, окна которых выходили на просторную поляну, где стояли мангалы для шашлыка.

Несколько парней под предводительством длинного прямо на песке разучивали сложный бросок, поэтому они почти сожгли мясо, и мы пили холодную водку, закусывая ее горелой бараниной. В первый заход я одним глотком выпил целый стакан и более не продолжал. Все были с девушками, которые почти сразу напились, а я не отрывался от телефона, набирая сообщения и с нетерпением ожидая ответа.

– Да хватит уже с ней переписываться! Идем веселиться! – Длинный хлопнул меня по плечу. Я не распространялся насчет подробностей личной жизни, но как-то длинный видел меня с ней в кино и сразу понял, что это не мимолетная история.

Перед тем, как пить на охоте, разбирают ружья – и подобное стоило бы делать с мотоциклами. Нацедив из бака бензина, Бегемот распалил невероятный огонь, и каждый по очереди, разогнавшись, старался тормозить боком так, чтоб засыпать огонь песком. Никому это пока не удалось: мастерство заключалось в том, чтоб суметь разогнаться на короткой дистанции и не перегазовать вначале, иначе колеса просто пробуксуют, а затем, удерживая равновесие, скользить и газовать, чтоб побольше песку летело в костер. Метался свет фар, девчонки кричали.

Видимо, Бегемот перестарался с бензином – огонь так и не потух, поэтому, как только все накатались, продолжили пить. Я не ездил, следил за мясом, и эта партия вышла нормальной. Я сложил шашлыки на поднос, отнес к столу, открыл бутылку пива и откусывал мясо прямо с шампура.

Когда кто-то поставил мотоцикл, не отодвинув подножку (просто встал и пошел; мотоцикл секунду словно раздумывал, в какую сторону ему упасть, и плюхнулся в песок), а длинный начал пить водку из шлема, я отправился в свой номер.

Автобус уносил нас от города, мы держались за руки и обсуждали какие-то глупости. Я часто задерживал взгляд на ее глазах, мне хотелось касаться ее, обнимать, я ласкал ее пальцы – и наше путешествие казалось мне невероятным. Мне настойчиво звонили и умоляли поскорее записать небольшой диалог для дубляжа интернет-ролика, поэтому пришлось скачать с почты текст и ждать ближайшей остановки. Забежав за здание автостанции, сидя на корточках, я говорил в микрофон, слушая в наушнике темп речи оригинального видео. Добавив к записанному звуку пометку «Если нужно качество получше – придется ждать», я отправил его звукооператору.

«Пойдет! Главное, нет гудков машин на заднем плане», – пошутил он. Однажды я не нашел времени приехать домой для записи звука, и, сидя на мотоцикле, поставил компьютер на бак, и записал звук. Качество было отвратительным, слышался шум дороги, но так как ролик был проходной и важнее всего было пораньше выстрелить им в интернете, звук приняли ради скорости изготовления.

Телефон в беззвучном режиме заморгал экраном – скорее всего, стоянка закончилась, и в автобусе ждали только меня.

– Бегу! – прокричал я в трубку и подхватил компьютер.

Водитель и стюардесса наговорили мне каких-то гадостей, пассажиры смотрели недовольно, а душа моя все так же пела. И у меня получилось найти квартиру в центре, а это было куда приятнее спального района, я любил старый центр столицы.

Я купил два бутерброда для нас и тут же съел один. Глядя на мой аппетит, стюардесса заметила, что сэндвичей осталось всего два – и я сразу забрал оставшиеся.

– Не много ли тебе будет, деточка? – Она, конечно, знала, что я много ем, но каждый раз смеялась над этим.

– Скоро в автобусе начнется голод, а нам еще часа три ехать, – демонстративно пережевывая хлеб с ветчиной, пояснил я.

Время от времени звонили ребята из танцевальной команды – они поехали всей компанией днем раньше, ей же пришлось выдумать какую-то историю, чтоб отделаться от них и быть со мной. Уже сегодня пройдет первая танцевальная вечеринка, они обсуждали наряды, новый клуб, где никто из них еще не бывал, музыку и что выпить в конце вечера.

Я же напоминал себе маленького ребенка, которого впервые взяли в дальнюю поездку – все казалось сказочным и все еще только начиналось, самое интересное было впереди.

Когда мы подъехали к автовокзалу, уже смеркалось, но где-то недалеко ждало такси. Я помог ей выйти из автобуса, отстоял очередь к багажному отделению и набрал водителя машины, он назвал номер автомобиля, и скоро мы оказались в салоне.

– Тоже на революцию приехали? – с иронией спросил водитель.

– А почему это тоже? – неприязненно спросил я.

– В центр с вещами – там сейчас живут только те, кто на улице ночует, да и квартиру просто так не найти.

– Что-то не похоже, что здесь у вас серьезные протесты, – заметил я, глядя из окна на будничную суету столицы.

– Да – кафе забиты, а в ста метрах – революция.

– Ну уж прямо и революция, – не сдержалась моя спутница.

– Увидите, – подмигнул водитель.

Квартира была небольшой, но очень уютной: комната в белых тонах, отгороженная от кухни небольшой стойкой. Мы упали на кровать, немного подурачились, и она с сожалением сказала:

– Надо собираться, одева-а-аться…

Я поднялся и открыл припасенную бутылку, достал два бокала и разлил. Она понимала толк в винах, и это тоже мне нравилось. С удовольствием сделав несколько глотков, она поцеловала меня и отправилась в ванную, я с бокалом вышел на балкон. Было холодно, но я решил проводить ее на такси и прогуляться. Она вышла в комнату – красная юбка, открытая майка, яркий макияж – и подхватила свой бокал.

– Не хочу тебя отпускать. Ты допоздна там?

Она часто закивала, не отводя глаз.

– А что это ты раскидал? – Она поставила бокал на стойку и принялась аккуратно развешивать мои вещи на стуле.

Ее нарядный вид никак не вязался с такими бытовыми хлопотами, но в этом и была вся она – внимательная и заботливая, она никогда не превращалась в мать и оставалась роковой, в чем-то даже недоступной красоткой.

Я быстро оделся, мы вышли, я закрыл квартиру. Она запрыгнула мне на плечи, и несколько пролетов я нес ее.

– Будешь поздно и пьяная?

Она кивнула, я поцеловал ее и хлопнул дверью такси.

Здесь было куда холоднее, чем у нас, – я даже пожалел, что не захватил шапку. Уже несколько лет я не был в столице, тем не менее центральная улица не удивила меня переменами – все так же прогуливаются приезжие и молодежь, магазины одежды не закрыты и в поздний час, рестораны, яркое освещение. С дороги до сих пор немного покачивало, и я чувствовал себя моряком на шаткой палубе. Мне нравилось ходить так, без определенной цели, никуда не спешить, глазеть по сторонам, заходить в кафе или брать напитки и закуску прямо на улице в небольших павильончиках. Я даже подумал зайти в «Джунгли» на центральной площади, где я не раз выпивал со своими коллегами по столичному телевидению.

Но чем ближе я подходил к самому центру, тем отчетливее доносился людской гул и мерный металлический стук. Запахло гарью, и передо мной открылась площадь. Вдоль одной из ее сторон было разбито несколько десятков палаток, горели костры, сложенные из промасленных досок – а черный смолянистый дым тянулся низко над землей и наполнял воздух отвратительной вонью. Вокруг палаточного городка стояло оцепление, на свободных участках периметра навалили строительного мусора, ближе к улице, ведущей вверх, – невысокое заграждение из покрышек. Судя по всему, в нужный момент эти фортификации должны загореться. С другой стороны стояло полицейское оцепление; заметно было, что эти бдения идут уже не первый день, все очень устали. Лица людей были отчетливо видны в резком уличном освещении – на центральной площади оно было очень ярким, казалось, что это жестокое шоу проходит на специально подготовленной съемочной площадке – благо на мосту, откуда открывался вид на площадь и баррикады, установили несколько камер, ведущих непрерывную трансляцию.

Выяснилось, что пройти на территорию лагеря не так-то просто, если ты не числишься в каком-либо отряде. Я показал свое удостоверение организации журналистов – выяснилось, что и это не гарантирует мне экскурсии по лагерю, мои документы забрали, чтобы выяснить, насколько я здесь желательная персона. Каково же было мое удивление, когда я увидел одного из давних знакомых журналистов – в сопровождении охраны, забравшей мои документы, бодрым шагом он шел ко мне. Немного старше пятидесяти, не единожды раненый, он всегда делал репортажи из горячих точек.

– Ну, здорово, земляк, проходи! – Он широким жестом поманил меня и крепко стиснул руку.

– Какими судьбами? – Мы шли мимо костров и палаток, людей, облаченных в любую возможную защиту – велосипедные шлемы, хоккейные щитки, мотоперчатки.

– Ну ты же знаешь, как я работаю над материалом – только глубокое вовлечение и погружение! – Он говорил негромко, поскольку окружающим он представлялся точно таким же участником протестов, как и они сами. – А когда принесли твою ксиву – я как раз был в штабе и сказал, что знаю парня.

– И как, их, – я кивнул в сторону полицейских, – тоже мочишь?

– Ну а что, думаешь, мне нравится эта власть? Я здесь от души и пишу так же, от души! – Он крепко похлопал меня по спине.

– И какие прогнозы, что дальше?

– Ну ты же видишь, эти лидеры, – он покивал сложенными вместе указательными и средними пальцами обеих рук, – ведут переговоры, – он повторил своей жест. – Им не под силу даже нормально сформулировать требования, а уж добиться их выполнения… Словом, все будет горячо, таков мой прогноз – погромы, беспорядки! А реагировать жестко президент не станет: он боится показаться диктатором, тогда другие страны смогут просто арестовать его зарубежные счета…

Эта прогулка произвела на меня гнетущее впечатление: с одной стороны, здесь была масса здравомыслящих людей, которые не желали более терпеть обожравшихся чиновников, прокуроров, судей и министров – именно поэтому протесты находили отклик в душе практически у каждого. С другой – ударной, радикальной силой протеста были наци, и они уже выступали не просто с гражданских позиций. За годы их становления они стали реальной политической силой с жесткой и агрессивной идеологией, они уже перестали быть игрушкой в руках клана, который сам же их создал, финансировал и использовал как страшилку перед каждыми выборами. Теперь же если кто-то говорил об участии наци в протестах на площади, это уже мало кого беспокоило. Тот, кто хотел убрать из власти взяточников и не относил себя к какой-то политической силе, вокруг себя видел лишь таких же единомышленников.

Поэтому протест приобретал отчетливые черты все того же «одного языка, одной нации», о которых я слышал еще годы назад, когда работал на центральном ТВ, и о которых совсем недавно говорил советник финансиста, который предлагал мне участие в новом политическом движении.

Радикалов словно не замечали: те, кто участвовал в беспорядках, считали их своими, а накануне этого кризиса в столице внезапно появилось несколько ярких и динамичных интернет-телеканалов, которые вели непрерывное вещание и рассказывали о «мирных протестах». Занимались они тем же, чем и мы когда-то у себя в городе, только с точностью до наоборот: вооруженных цепями и битами экстремистов в масках, закидавших полицию горящим бензином, они не показывали, а вот вполне умеренный разгон демонстрации дубинками можно было увидеть во всех подробностях; самые яркие сцены транслировали на повторах с какими-то истеричным комментариями то ли ведущего, то ли тамады-заводилы. Все эти грубые манипуляции запросто маскировались истерической накачкой эмоциями, которой поддавались миллионы людей по ту сторону экрана.

Она приехала часа в четыре ночи – я уже спал. Мы нежно, а после не слишком, любили друг друга, потом танцевали. Она, напившись вина, на вечеринке рома и дома вновь вина, старалась научить меня простому танцу. Играла музыка, я топал по полу, и скоро кто-то из соседей недовольно застучал в стену. Потом она, размахивая пузатым винным бокалом, танцевала на стойке – тогда я взял ее на руки, уложил в постель и выключил свет. Мы еще долго болтали и смеялись, как в летнем лагере, потом я обнял ее, и мы уснули.

Торопиться утром было некуда, но встала она рано – это был режим ее детей-школьников. Я проснулся в одиночестве и расстроился – она куда-то вышла, скорее всего, за фруктами. Яркое солнце пробивалось сквозь жалюзи, стул, на котором я вчера развесил свои вещи, пустовал. Я приподнялся на кровати и задумался, куда она могла их сложить – и это осталось нерешенной загадкой, потому я достал из рюкзака шорты, натянул их и принялся варить кофе. Столь ранний ее выход я объяснил себе телефонным разговором с семьей – при мне таких звонков никогда не было. Как только джезва забурчала пузырьками, в замке повернулся ключ, она вошла – в руках у нее были виноград и груши, а оделась она в мои джинсы и свитер. Я улыбнулся и оглядел ее.

– А я хожу и пахну тобой. – Она сбросила пальто и подошла к зеркалу покрасоваться в моей одежде. Слишком свободные вещи лишь подчеркивали ее фигуру – штаны свободно стекали по бедрам, свитер облегал грудь, а горловина, сползая в сторону, открывала красивую шею. Придерживая волосы рукой, она подобрала их кверху и чуть наклонила голову – ей очень шла такая прическа. Я подошел, обнял ее сзади, в зеркале я увидел зеленые глаза и опустил руки под свитер. Она, опустив ресницы, закинула голову и прижалась к моей груди. Привычным движением, будто на себе, я расстегнул пуговицы, джинсы свободно спустились на пол, я смотрел на нее в зеркале…

Мы обедали азиатской кухней – много риса, сырой рыбы и алкоголя. Она пила ром с колой, а я, быстро прикончив «Секс на пляже», который натолкнул меня на ненужные воспоминания, заказал «Маргариту».

– Ну, свободу Кубе! – Я поднял свой бокал, она с грудным смешком стукнула стеклом о стекло.

– Р-р-р-революционер! – сказала она. Уже в середине дня мы были жутко пьяны, и нам это нравилось.

– Ну, поели, можно поспать? – Спать и в самом деле хотелось очень сильно – вчерашние ночные танцы давали о себе знать.

– Идем гулять и спа-а-ать, – изображая крайнюю степень опьянения, пробормотала она.

Мы вышли из ресторанчика под яркое солнце, как вампиры – хотелось тут же спрятаться в спасительную темень. Она нацепила огромные темные очки, мы шли в обнимку, она практически лежала на мне, озорно стараясь давить на меня все сильнее и сильнее. Было солнечно и морозно; обнаружив, что изо рта идет пар, она старалась дышать на меня, устраивая, как она сказала, «дымовую завесу», а я делал вид, кто кусаю ее за нос.

– Что это? – Она смотрела на палатки, костры. При свете дня все это выглядело очень странно.

– Вот это и есть лагерь, о котором рассказывал…

– Они прямо там и спят? Так холодно же! – Она стала ровно и повернулась ко мне.

– Холодно. Но, значит, так им надо.

– Так не надо! – убежденно сказала она. В такие моменты спорить с ней было бесполезно.

– Пойдем! – Я сильно потянул ее за руку и почти побежал обратно.

– Ну-у-у-у! – возмущенно завопила она.

Я остановился, притянул ее к себе и жадно целовал. Она, повисая на мне, нежно отвечала.

Дома мы не спали, а занимались любовью и опять пили.

– Тебе скоро на вечеринку? – Я уже придумывал, чем бы мне заняться вечером.

– Не хочу, не пойду! – громко закричала она и заколотила мне по животу кулаками. – Я не пойду! Не пойду! Не пойду! Не пойду!

Я подхватил ее на руки, отнес к окну и зачем-то начал трясти. Она, изображая невероятный испуг, выкатила глаза и перестала мотать ногами.

– Знаешь что, хватит дурачиться! Поспали – можно и поесть! Я голоден! – сказал я нравоучительным тоном и опустил ее на пол.

– Договорились! – Она протянула мне ладонь, сжала мою изо всех сил, добавила вторую, и мы завершили наше рукопожатие энергичным сотрясанием рук.

…Мы вновь, прижимаясь друг к другу, шли по улице. Дошли до квартала со старыми храмами, купола которых отсвечивали золотым, а стены были просто побелены. Здесь было тихо, запах благовоний наполнял улицы и никто никуда не торопился. Я обещал показать ей вид на эти места с другой стороны большой балки, о существовании которой не подозревали даже многие коренные жители столицы. После прогулки проголодалась и она, и мы отправились ужинать.

Я смотрел на нее поверх широкого раструба бокала с коктейлем, она отвечала мне выразительным взглядом из-под ресниц. Мы опять были бессовестно пьяны, смеялись и очень громко говорили. Началась новая мелодия, которая сразу захватила наше внимание, и она начала двигать головой в такт. Я, в отличие от нее, плохо понимал этот язык, но припев был простым.

Произнеси эти слова, которые мне ничего не скажут,

Произнеси эти слова, которые скажут мне все, —

легко напевал женский сексапильный голосок под джазовую аранжировку.

Я смотрел в зеленые глаза и думал, может ли эта женщина быть моей. Я всегда чувствовал ее свободный дух и боялся заявлять ей любые права, чтоб не испугать, не оттолкнуть ее. В общении каждое слово я подбирал так, чтобы не казалось, будто я хочу ее присвоить. Я старался поменьше говорить «моя», не спрашивать, где она и что делает, хотя жутко хотел все это знать. Я не хотел обременять ее грузом какой-никакой, но ответственности, не хотел омрачать легкость наших отношений сложными мыслями, не собирался к чему-либо обязывать или заставлять что-то решать. Я видел, что ей весело, и был готов получать ее время, внимание и ласку, не ожидая ничего большего. Я не мог просить ее ни о чем. Конечно, это было сложно, временами мне казалось, она очень переживает из-за того же – а я не хотел усложнять все каким-то объяснениями да и попросту боялся проверить свои догадки. Мне просто хотелось всегда видеть ее, всегда смеяться вместе и заниматься чем угодно, главное, вдвоем. Я видел, как она расстраивается из-за того же, что я, как она старается удивить, обрадовать меня или просто получает удовольствие от наших разговоров, и мне хотелось верить в начало чего-то большего, чем приятная болтовня и яркий секс. Иногда я говорил про себя то, что хотел бы сказать ей вслух. Сказать – и увидеть ее глаза, увидеть, что они ответят мне. Вот она обняла, поцеловала, а я говорю мысленно, опасаясь, чтоб не вырвались наружу эти слова, потому что тогда, боялся, все испорчу, испугаю ее чем-то слишком тяжелым и ей, матери и чужой жене, вовсе ненужным…

Произнеси эти слова, которые мне ничего не скажут,

Произнеси эти слова, которые скажут мне все, —

ворковал женский голосок…

Несмотря на то что мы были пьяны и влюблены, мы крепко поспорили из-за того, что увидели на площади. Люди в палатках под снегом произвели на нее неизгладимое впечатление. Она считала, что их просто сталкивают лбами те, кто делит власть, я же доказывал, что в этой игре кое-кто слишком увлекся, и наци, если почувствуют свободу, натворят немалых бед, и слышал в ответ, что вопрос о языке и наци раздувается на пустом месте, а дело просто в чиновниках-взяточниках.

– Ты ведь и сам занимался этой пропагандой, ну кому, как не тебе, знать, кто и зачем делит власть? После того, как… – она не договорила, подразумевая мою не слишком удачную политическую карьеру.

И я соглашался, а она жалела тех, кто мерз и голодал.

В парадном было темно, мы перепутали этаж, и я ковырял ключом замок чужой двери, она смеялась и ругала за то, что я так долго вожусь. Потом мы спустились ниже, она демонстративно села на пол, но я сразу открыл дверь и подал ей руку. Она поднялась и забралась на меня, подогнув ноги.

В один из таких дней она позвонила мне и попросила забрать со столичной площади: вместо очередных танцев она с другими танцорами организовала сбор средств среди зрителей конкурса, а на вырученные деньги накупила тушенки, носков, фруктов и витаминов в таблетках для протестующих. Пакеты они привезли в лагерь и передали руководству, с которым тут же сфотографировались.

Встретиться мы договорились чуть в стороне от лагеря, чтоб я не попадался на глаза ее приятелям. Она была воодушевлена.

– Представляешь, там есть и программисты, и бизнесмены, и крупные начальники – целыми компаниями даже вышли сюда! Все люди им помогают, это невероятно! – Она была очень впечатлена тем чувством единения, что всегда возникает у единомышленников в борьбе за свои идеи: эти ощущения я прекрасно помнил по забастовке дальнобойщиков.

Всю дорогу до дома она рассказывала о типажах, которые увидела, об историях людей: кого-то сюда привело отчаянное положение, а кто-то, кто никогда и не знал нужды, просто вышел за справедливость и объединение с «лучшими странами».

Каким-то удивительным образом она не заметила там ни нацистской символики, ни агрессивных лозунгов, ни оружия – а оно было, даже огнестрельное.

– Да нет, там все светлые, хорошие такие ребята. Жаль только, что мерзнут так, не могу спокойно смотреть на это. – В ее глазах появлялись слезы, а я сразу закрывал тему, чтоб не портить наше маленькое чудо длиной всего в одну неделю…

…Из столицы мы уезжали в подавленном состоянии: она невидящим взглядом смотрела куда-то за стекло автобуса, а я, хоть и держал ее за руку, впервые чувствовал, что она где-то далеко. Вместо глупого фильма в салоне работал один из недавно возникших телеканалов, который круглосуточно показывал протесты. Демонстранты уже перешли к открытым столкновениям: в столицу стягивали подкрепления полиции и войска из других областей, город стоял в пробках, а мы пятый час не могли из него выехать, увязая в снегу и объездных маршрутах.

Диктор, будто прямо в ухо, нудил о жертвах и жестоком избиении полицией каких-то студентов на площади, хотя по большей части я видел там крепких молодых мужчин, большинство которых были вооружены. Впрочем, в тот момент это едва ли было важно: наше чудесное путешествие закончилось, и я уже думал о том, что следующим утром меня не разбудят ее прикосновения и слова: «Ну, просыпайся уже, мне скучно без тебя».

Всего за неделю наш город изменился до неузнаваемости: на главной площади, где почти пять лет назад неуверенно расхаживали наци, выражавшие свое недовольство новым памятником, теперь они устроили целый палаточный городок. Сюда приезжали участники событий на столичной площади и разогревали замерзших демонстрантов на импровизированных митингах – рассказывали о столкновениях, в которых успели поучаствовать, украшая их невероятными подробностями о количестве трупов и героизме погромщиков. На въездах в город появились блокпосты, которые безо всякого повода могли остановить проезжающую машину и вести какие-то беседы о политических взглядах и целях визита в город. Среди постоянных спикеров этих собраний я видел своего давнего знакомца бородатого, вооружавшего всех желающих дубинками, щитами и касками, которые все эти годы хранились на отжатых складах. Впрочем, знающие люди сообщали, что были там «игрушки» и посерьезней.

События в столице влияли на всю страну: неуверенная реакция президента на требования лидеров протестов сразу покачнула его власть. Войска не хотели разгонять лагерь демонстрантов на площади, полиция, которую уже подставили под камни, «коктейли Молотова» и даже дробовики протестующих, презирала президента за страх прослыть диктатором и отдать приказ на штурм лагеря и аресты беспредельщиков – а раненых полицейских выносили с площади ежедневно.

Вдали от столицы проблемы с властью чувствовались еще острее: то ли большее расстояние до министров, то ли неуверенность городских начальников мешали полиции действовать решительно – ведь кто-то, кто ночует сейчас в палатке под памятником, уже завтра мог стать их руководителем.

И наш южный регион оказался весьма спокойным в сравнении с другими: где-то уже штурмовали оружейные комнаты городских отделений полиции и вооружали целые отряды, а на западе страны они уже успели сжечь здание администрации и службы безопасности.

– Слушай, ты вообще понимаешь, что происходит? – Племянник как-то нервно оглядывался по сторонам, за стеклянной стеной ресторана шли наци с флагом цветов земли и крови.

– Да что ты пристал к человеку, не видишь, любовь у него! – хохотал Бегемот, стряхивая толстыми пальцами пепел сигары в большую мраморную пепельницу. Племянник уже давно был помощником депутата парламента, и от него ждали не истерики, а какого-то объяснения происходящего.

– Мой ездил к главному в столицу, никто там не знает, кому подчиняться. Сегодня-завтра президент может просто сбежать, понимаете? Из-за того, что он не решился разогнать этих придурков вовремя и подставил полицию и военных под удар, среди его людей начались шатания, а лидеров с площади уже поддерживают слишком многие, к тому же в протесты вкладываются те же денежные мешки, что и в наци! Понимаете, к чему идет? Работайте мозгом, боксеры!

– Послушай, но ведь все на самом деле просто, – уже серьезно говорил Бегемот, – эти люди нарушают закон: они нападают на представителей власти, полицию, нарушают общественный порядок. – Он широким жестом показал на шествие за стеклом, щедро посыпав стол сигарным пеплом…

– Ты не понимаешь, да? – нервно говорил племянник. – Они не станут их разгонять, не ста-нут! У них все бабки за границей. Если кто-то из власти хоть пальцем дернет в сторону этих идиотов, их финансы сразу арестуют! И все эти «патриотические» протесты финансируют не только наши денежные мешки, там и нормальный поток из-за границы идет, это глобальный расклад, дошло до вас, наконец?!

В тарелках у нас был салат из запеченной груши, голубого сыра и грецких орехов, заправленный дижонской горчицей, – а прямо за окном от нас шла революция, и шла она мимо нас, увлекая, однако, в свой мутный и мощный поток.

– И что же сейчас делают те, кто пока у власти? – спросил я у племянника.

– Раскидывают яйца по разным корзинам, – грустно посмеялся он. – Одной рукой нанимают противников наци для защиты администраций и зданий советов от штурмов, но делают это по-тихому – если свалят президента, новые власти ему не предъявят, что он был против. А другой рукой налаживают контакты с местным лагерем и лидерами протестов – если победят они, то и здесь останется дружба. Поедем вечером, посмотришь, как здесь все происходит в последнюю неделю – охранное агентство длинного наняли, с задатком только немного подмораживают…

На ступеньках, среди толпы, возвышалась унылая физиономия длинного. Повисшие уши большой меховой шапки придавали ему еще более печальный вид. Быстро прорвавшись через оцепление (всевозможных пропусков и документов у нас всегда было в избытке), мы очутились рядом с ним.

– Привет? Ну как, всех наняли? – Племянник хлопнул ладонью длинного по руке.

– О, здорово! – Длинный расплылся в улыбке. – Да так… Кого-то наняли, кого-то нет… – Лицо его стало озабоченным.

– Ну а чего ты торчишь здесь? Хочешь этих защищать? Они тебе, кстати, что сказали – что они за президента? – Я махнул головой куда-то в сторону верхних этажей здания администрации города.

– Да они мне вот уже где, – длинный сильно ударил себя ребром ладони по горлу, – но там мои парни. Я не оставлю их. Говорят, у тех бутылки с горючкой…

Тут приуныли и мы. Кроме длинного здесь были и другие приятели, а опыт сожженных администраций других регионов представлялся весьма угрожающим.

– Они уже вышли колонной, их немало, человек пятьсот, и они не с пустыми руками. Вы лучше идите. – В этих словах не было никакой бравады, длинный и в самом деле не хотел, чтоб мы попали под раздачу.

В толпе началось какое-то общее движение: часть людей стремительно отходила от ступеней, другие быстро подтягивались к входу, полицейские сдвигали и пристегивали одну за другой секции турникета.

– Если не выйдете сейчас же, потом уже не получится! – громко сказал длинный.

– Да пойдем погреемся, холодно на улице! – И племянник развернулся и решительно пошел внутрь здания.

– Смотри, в прошлый раз мы выходили отсюда в наручниках! – посмеялся я ему в спину, шагая следом.

Мы сразу уткнулись в баррикады из столов и дверей; нас не хотели пропускать до тех пор, пока длинный не подтвердил, что мы свои, и не выдал опознавательные знаки – наклейки с яркой эмблемой. По этим наклейкам все защитники должны были опознавать друг друга в суматохе, чтоб не огрести от своих же. Племянник наклеил ее на грудь, я же, увидев, как один из парней заложил ее за край шапки сзади, повторил его маневр: если кто-то не узнает меня в лицо, это еще можно исправить, а вот выхватить сзади будет обидно.

Пройдя это посвящение, мы прошли дальше по коридору и встали среди людей. Очень скоро я понял, что единой организации и структуры нет: весь отряд складывался из разных коллективов. Отставные военные, спортсмены, молодежные организации.

– Ну, парни, я вас предупреждал! – Длинный всплеснул руками во всю ширину коридора.

Все выглядело абсурдно: среди полиции ходили парни с битами, взгляд цеплялся то за погоны, то за цепи, за фуражки и черные маски с прорезями для глаз. Среди ветеранов в полевой форме, державшихся вместе, я узнал своего первого тренера по единоборствам. Он постарел и не выглядел таким крепким мужчиной, как двадцать лет назад, но в нем чувствовались твердость и решимость. Внезапно я заметил в его компании седого продюсера, с которым мы так неудачно провернули дело о светофорах. Я оторопел от этого наваждения, а он почти сразу скрылся за дверью какого-то кабинета. Племянник обернулся, указывая на ушедшего далеко вперед длинного, и, протискиваясь сквозь толпу, я поторопился за ними.

Все знали, что скоро их будут поливать горящим бензином, но они должны сидеть в этой конуре, которую скоро обложат со всех сторон, и, если дрогнешь – ни выскочить, ни сбежать отсюда. Их порыв заключался вовсе не в защите опостылевшей и трусливой власти, засевшей в здании, – просто все уже успели насмотреться на тех, кто возомнил себя революционерами, но оказался способен лишь на погромы. Какая-то отчаянная злость овладела мной, и я понял, что сегодня мое место и в самом деле здесь.

Длинный куда-то испарился, племянник пошел выяснить, чем занято руководство, и, простояв какое-то время без дела, я почувствовал себя неуютно: имея привычку все организовывать и отдавать приказы, я оказался в положении рядового, который вынужден ждать распоряжений. Мне хотелось проинспектировать баррикады, оцепление, понять задачи каждого и расставить людей, ознакомиться с данными «разведки».

– Да они там сидят и бухают просто! – заявил вернувшийся племянник.

– Ну, здесь явно нет никакой организации – если прорвутся через вход, будет просто драка, нет никакого плана, – поделился я с ним своими выводами.

– Да, – поморщился он.

– Пойдем на второй этаж! Чаем вас напою! – Мы обернулись к дверям на лестницу. Длинный спускался, замедляя шаг.

На втором этаже была хорошая компания – мы знали почти всех, и здесь отряд успел уже организоваться, один из знакомых взял командование на себя. Был назначен ответственный за пожарный шланг, за огнетушитель, часть следила за баррикадой у двери. Нашей задачей стала оборона второго этажа. Я, правда, задумался о необходимости такой обороны – в случае если погромщики возьмут штурмом первый этаж или там начнется пожар, мы просто окажемся в ловушке. Рядом расположилось отделение полицейских: они сидели на стульях, часть спала на матрасах, вооружены они были только дубинками. По коридору сновали во все стороны парни с палками, в которые были вбиты гвозди. Я уселся на корточки, оперся спиной на стенку, длинный сидел рядом на стуле.

– Вот, возьми, остался лишний. – В мою руку скользнул холодный металлический баллончик с красной кнопкой. Я меланхолично отломал предохранитель и сунул оружие в карман.

Примчался запыхавшийся вестник: колонна из пятисот человек дошла до ближайшего парка и разливает бензин в бутылки. Лица у всех помрачнели.

– Послушайте, а чего мы здесь сидим и ждем? Когда они нальют все и придут? – Я откровенно удивлялся такому бездействию. Все обернулись в мою сторону.

Я с трудом привстал на затекших ногах.

– Давайте как-то организуемся, можно их еще по дороге сбить, какую-то вылазку сделаем…

– Уже поздно, будем держать этаж. А говорить и доказывать это сейчас некому, – сказал тот, что был за командира, и все сразу потеряли интерес к моему предложению.

– Вот так. – Длинный задумчиво кивал и смотрел на меня.

– Будут через минут сорок – час, – протараторил гонец и умчался дальше по коридорам, разнося тревожную весть.

Я опустился на корточки, рядом присел племянник.

– Ну, у меня есть настроение помахаться, – задорно сообщил он.

Я смотрел на парней, которые знали, что сейчас их придут жечь и калечить, и каждый из них был готов стоять до конца. С тревогой я представлял, как через баррикады прорывается толпа, и, скорее всего, сначала я буду бить по ногам, а там уж как пойдет, да и в кармане газовый баллончик…

– До начала осталось совсем немного. – Видимо, чувствуя недосказанность, командир решил провести планерку. – Этот штурм пойдет по той же схеме. Уже собралось около тысячи противников, но без ударного отряда они не начнут. Хочу напомнить: везде установлены камеры наблюдения. Пишут они беспристрастно, и все ваши действия могут быть истолкованы против вас, поэтому заранее определите слепые зоны и ведите себя соответственно. Держимся рядом, прикрываем друг друга, если они прорвутся через баррикаду и брандспойт.

На этом он закончил свою странную речь, оставив еще больше вопросов, чем было.

– То есть мы должны аккуратно драться, чтоб их сильно не побить, – пояснил мне племянник, наклонившись поближе.

– Ага, а я бы знал, что идем сюда – не брал бы пистолет.

– Надо баллон краски, задули бы камеры, – вздохнул он.

– Вот так, – опять задумчиво покивал длинный.

– Мы все не на своем месте… – вздохнул племянник и окинул взглядом коридор.

Было тепло, захотелось спать. Племянник вдруг с широкой улыбкой резко поднялся, поздоровался с кем-то в форме, недолго поболтал, посмеялся и уселся на место.

– Принимал меня пару месяцев назад, – кивнул он вслед погонам.

Через сорок минут прибежал тот же вестник и сказал, что штурм откладывается на час.

– Пойдем курить! – Племянник поднялся по стеночке и направился в туалет. Туалет был женским, но там курили полицейские и другие парни. Мы раскурили одну сигару и передавали ее друг другу, затягиваясь по очереди.

– Это все странно, – поделился он.

– Надо разведку нормальную сделать, – предложил я.

– Давай подождем еще немного.

Спустя еще сорок минут гонец сообщил, что штурм вновь откладывается часа на полтора. Племянник опять побывал наверху и сообщил, что руководство совета уже в неадекватном состоянии.

– А где они сейчас находятся, эти революционеры? – спросил я гонца.

Вестник сообщил название парка.

– Проверим! – Я дернул племянника за рукав, и мы покинули «расположение части».

Ввиду полного отсутствия дисциплины и организации мы без лишних вопросов спустились вниз, вышли из здания и, протиснувшись через толпу на ступеньках, подошли к турникетам. На площади перед советом стояла сцена, в лучах прожекторов один из знакомых активистов благодарил всех, кто собрался на защиту совета. Немного поодаль проходил митинг «революционеров» – там я узнал советника финансиста, наряженного в военную форму с шевронами, на которых был государственный герб.

Мы перепрыгнули турникет и через оцепление и оба лагеря протиснулись к дороге, где была припаркована машина.

В течение часа мы колесили по городу в поисках пятисот боевиков, двадцати автобусов со столичными номерами, тысячной колонны с канистрами бензина. Информация менялась каждые полчаса.

– Ну что, попьем чаю, и хватит с нас штурмов? – озвучил племянник наши общие мысли.

Мы остановились у ближайшего кафе и обсудили все, что беспокоило обоих: слишком уж ненатуральными были все эти меры защиты. Информация о скором подходе активистов с «коктейлями Молотова» появлялась ежедневно, но ничего не происходило, несмотря на реальное присутствие в городе вооруженных групп наци, которые уже прошли «крещение» в беспорядках на столичной площади и ходили по городским улицам в защите и с номерами подразделений и сотен.

Подобных «штурмов» мы увидели еще около десятка – ночь за ночью горожане верили сообщениям телеканалов о скорых штурмах городских силовых ведомств и администрации. Тем временем ситуация в столице обострилась до предела: фактически, там уже шли позиционные бои, протестующие продвигались к зданиям парламента и кабинета министров, ряд регионов страны был уже под властью каких-то непонятных групп, изгнавших местных чиновников и руководителей. Страна трещала по швам.

Ну а когда президент без каких-либо публичных заявлений попросту исчез и столица осталась без управления, стала ясна причина «загадочных штурмов»: наши местные руководители просто играли на два фронта. Президенту они демонстрировали многочисленные митинги в его поддержку и готовность людей защитить администрацию от наци, в то же время, имея все возможности для разгона радикалов, этого не делали. Городское руководство просто выжидало, чтобы после говорить с победителем, и с бегством президента они тут же выразили лояльность новому «правительству», которое выбрала столичная площадь.

– Одна площадь, на которой собрались представители отдельных, национально озабоченных регионов, не может делать выбор за всех! – Мощнейшие порталы разносили мой голос на площади перед администрацией. – Нам не нужна власть, которую мы не выбирали. Мы хотим говорить на своем языке! Мы сами должны выбрать тех, кто будет руководить нашим городом! Только учитывая интересы всех граждан в равной степени, мы сможем сохранить мир и целостность нашей страны!

Со сцены многотысячного митинга я видел десятки флагов нашей партии – это было мое первое публичное появление в роли лидера местной организации движения с полуострова, с ними мы говорили о создании представительства в городе еще летом.

События в их регионе развивались стремительнее: люди там организовались в отряды и пресекли погромы, при этом неизвестные вооруженные люди взяли под контроль государственные учреждения, закрыв их для наци. Они связались с нами и обещали поддержку в случае развития силовых сценариев – тем не менее реального понимания, что там происходит, у нас не было. Главной же идеей моего призыва стало формирование народных дружин, которые смогут удержать порядок и скорейшее проведение выборов вместо назначений из столицы, которые уже готовило нам новое правительство националистов.

Перед митингом мы собирали флаги, надевая светлые полотнища на приспособленные для этого дела удочки. Бегемот рассуждал:

– Вот если к нам придут эти же «неизвестные вооруженные» – вообще огонь будет! Мы сразу заходим во власть без лишних вопросов! – мечтательно говорил он.

– Знаешь, я бы не хотел попасть в руководство городом на чужих штыках… Мы сами должны это сделать.

– Ну не знаю… У этих уродов уже все схвачено: «сотни», оружие, мы не готовы идти против них, не готовы, – качал головой Бегемот.

– Знаешь, я был бы, возможно, не против, но только в случае, если это не войска Федерации – чтоб горожане уважали нас, мы должны победить. Хотя еще может быть так, что это и местные переоделись, – сам не веря в сказанное, произнес я.

– А я уверен, что это Федерация. Форма, вертолеты, оружие… Это они, – заключил Бегемот.

Об участии нашей вновь созданной городской партии в митинге перед городской администрацией племянник договорился благодаря связям своего депутата – многие еще продолжали тайно вкладываться в организацию мероприятий против наци. И это было той же стратегией выжидания: несмотря на то, что президент бежал, все еще было неясно, удержится ли новая власть.

После беспорядочных брожений горожан по защите управления города от наци появилась понятная точка сбора: противники нового порядка десятками тысяч собирались на площади перед администрацией, и мое выступление на внушительном городском митинге племянник устроил не без труда – уж слишком многие хотели сорвать политические очки в переломный для города и страны момент.

…Несколько десятков парней с наспех собранными флагами уже вышли в сторону площади, я все еще набрасывал тезисы выступления.

– И тут еще такое дело, звонили с полуострова, они хотят провозгласить независимость, – несколько скомканно сказал племянник, – я уже думаю, хорошая ли это идея – выступить с их флагом…

– Их флаг, не их – будем сами за себя, а там посмотрим, – сказал я и поставил точку в последнем предложении текста выступления.

Знакомства, которые появились у нашей компании за последние годы, выстрелили неожиданным образом: местный криминалитет предложил нам свою поддержку – и на митинг я шел под охраной двух верзил со свернутыми носами и шрамами на лицах.

– Когда начнется хаос, мы знаем, что и у кого возьмем, – негромко говорил пожилой мужчина. Давняя, похоже, привычка заставляла его во время разговора держать руки под столом – по татуировкам на пальцах запросто читалась вся его лихая биография. – Поэтому сейчас надо подумать и о варианте, когда власть восстановится, – а вот тогда вы о нас вспомните. А чтоб вы не забыли – мы вам поможем, чем сможем. – Примерно на такой ноте мы завершили встречу в баре при одной из городских бань.

Я выступал пятым по счету. Ведущий митинга махнул мне рукой, я поднялся по ступенькам, подошел к микрофону и оглядел площадь: столько людей напротив себя я видел впервые в жизни, и все они ждали моих слов. В толпе развевались флаги, а когда я произнес свое имя и название партии, десятки тысяч голосов ухнули разом и приветственно закричали, выдыхая клубы пара в холодный воздух этой безумной зимы…

Напряженный график последних дней – встречи с союзниками, митинги, ночные бдения, встречи с бандитами, депутатами, чиновниками, которые еще оставались формальной властью на местах и желали сохранить свои позиции в случае, если мы одержим верх, – не оставлял достаточного времени даже для сна.

Я не успевал общаться со своей любимой, а жена попросту перестала выходить на связь – только присылала фото и видеозаписи подрастающей дочки. У нее уже должны были закончиться деньги, которые я дал перед отъездом: прошло больше полугода и несколько месяцев с момента, когда она рассказала о другом мужчине.

Внезапной передышкой оказался вечер после большого митинга – недолго посидев с парнями в баре напротив площади, я отправился домой, а они продолжали обсуждать перспективы событий, в которых мы теперь принимали непосредственное участие.

Наскоро перекусив, я открыл ноутбук – в диалогах с женой не было новых сообщений, от любимой – тоже. Только я успел переключиться на чтение новостей, зазвонил телефон, и это была любимая.

– Зачем, зачем ты выступил на этом митинге?! – нервно говорила она.

– Ну что значит зачем?! – впервые я всерьез разозлился, разговаривая с ней. – Сказал, что думал!

– Ну зачем, зачем это все… – продолжала она. – У меня сейчас есть время. Можем встретиться?

Моя вспышка гнева тут же прошла, но настораживал ее уж слишком трагический тон.

– Конечно, конечно, я могу!

Мы договорились увидеться на площадке у моря, где любили, сидя прямо в машине, уплетать китайскую еду. Я ехал на место и вспоминал, как она танцевала на парапете, а морские брызги окатывали ее стройную фигуру.

Теперь здесь было пустынно, морозно и светло от снега – на спуске к морю машину немного занесло, и я выкатился на открытое место. Ее машина уже стояла там, я припарковался рядом, не надевая куртку, вышел и открыл пассажирскую дверь ее авто. Она всегда включала в машине свою музыку, но сейчас в салоне было тихо и темно.

– Привет… – не глядя на меня, сказала она. Я видел ее профиль на фоне снежных бликов за стеклом машины, ее красивые губы и длинные ресницы.

– Привет. – Я положил ей руку на колено. Она опустила голову и накрыла мою ладонь своею.

– Зачем ты выступал на этом митинге? Ты что, не понимаешь, что будет? – Она все так же не смотрела на меня.

– Что будет? – Мне стало не по себе от ее спокойного, уверенного тона.

– Все уже договорились давно. Разве ты не видишь, не понимаешь? Они останутся у власти, а вы попадете в очередную историю, вас просто столкнут лбами, как щенков! – Она с болью посмотрела на меня и отвернулась.

Я не смог ничего ответить и уставился в лобовое стекло.

– Мы больше не сможем видеться. – Она привстала, оперлась о подголовник моего сиденья и потянулась куда-то назад. Присев обратно, она положила мне на колени раскрытый глянцевый журнал. Главный разворот занимал фотоотчет с кинофестиваля, в самом центре на красной дорожке снимок запечатлел великолепную пару: это была она в черном платье-футляре чуть ниже колен и меховой пелерине цвета темного шоколада, черные туфли на высоком каблуке завершали образ, полуулыбка и немного растерянный взгляд были устремлены прямо в объектив. Она держала меня под руку, мы шли по красной дорожке, и в наглаженном костюме я выглядел самым счастливым парнем на свете – впрочем, именно так я тогда себя и чувствовал.

– Нас часто видели в разных местах, разные люди. Мне часто задавали неудобные вопросы. Теперь это, – она сделала паузу, – лежит во всех ресторанах и клубах города. Я просто уже не знаю, что мне делать…

У меня в голове еще звучали ее слова «мы больше не сможем видеться», но их перебили ее негромкие рыдания.

– Но почему? – спросил я, понимая весь идиотизм своего вопроса, и она зарыдала еще сильнее. Мне захотелось свежего воздуха, и я опустил дверное стекло, выпуская натопленный жар в морозный вечер.

– Значит, сказка закончилась… – Я подвинулся к ней ближе, притянул обеими руками и целовал ее глаза, полные слез. Без слов открыл дверь, подошел к своей машине и сел на капот.

Она чуть опустила свое стекло и сказала:

– Надень куртку. – Мы смотрели друг другу в глаза еще с минуту, она отвернулась и включила задний ход, я смотрел вслед ее необычному авто. На повороте, где меня занесло, ее машина немного замешкалась, пробуксовала и с визгом рванула наверх. Я мерз во влажном воздухе и бездумно выпускал пар изо рта. Черное море громко било волнами о берег и увлекало мои мысли в свой стремительный поток.

Я отчаянно погрузился в бесконечные встречи, совещания, планы, собрания, митинги. Усмирив амбиции предводителей всех групп, мы смогли собрать их в просторном зале информационного агентства, которое финансировал шеф племянника. Пришли, однако, не все: некоторые из подобных мне лидеров хотели единолично рулить всем процессом и вырабатывать совместной линии не желали.

Здесь собрались бывшие военные, спортсмены, журналисты, преподаватели, добровольные войсковые объединения, общественные лидеры. Договориться о чем-либо было практически невозможно: предложения звучали самые разные – от штурма оружейных комнат полиции и контрабанды оружия из соседней непризнанной республики до написания общей с ней конституции и присоединения к ней же или к соседней Федерации.

Мы переглядывались с племянником и без слов понимали друг друга: все казалось полным бредом и ни к чему не вело. Слово взял бывший спецназовец:

– До тех пор, пока мы думаем так – мы бунтовщики. Для власти, для горожан, которые просто наблюдают и не вписываются в конфликт. Мы должны получить легитимность в их глазах. А для этого необходимо заставить наших местных идиотов, которые все еще сидят в кабинетах городской администрации, признать столичную власть незаконной и провести выборы, на которых мы выдвинем лидеров наших движений. Тогда все будет законно и ни у кого не будет никаких вопросов. Я прорабатывал этот вопрос: завтра, как вы все знаете, они созывают внеочередную сессию, на которой должны принять решения насчет сложившейся ситуации – мы все видим, что город постепенно скатывается в хаос, и, вероятнее всего, они признают завтра столичную власть законной. Надо явиться туда и заставить их принять другое решение.

Эти слова показались мне самыми трезвыми из всего, что я слышал за последние недели. И одной из идей, которые постоянно на митингах транслировал я, как раз и было проведение выборов для определения реальной власти, а не той, которую навяжут городу банды наци.

С выступлением военного согласились все присутствующие, и мы назначили время сбора у городской администрации. Место каждая из групп выбирала поблизости, но раздельно, чтоб не создавать лишней суматохи. К назначенному часу все отряды должны были подойти к главному зданию города.

Меня разбудил звонок племянника.

– Послушай, все, так скажем, сильно изменилось: эти твари выстроили целый палаточный городок и баррикады рядом с администрацией, туда реально придется прорываться. Плюс этой же ночью с охраны здания сняли всех парней длинного!

Я вспомнил, что накануне говорила мне любимая.

– Они и в самом деле уже договорились…

– Да, сечешь?! Что скажешь, идем по плану?

– Идем по плану, – тяжело сказал я и положил трубку.

Несмотря на ранний час, я поднялся и начал сборы. Проверил обойму, надел теплые лыжные штаны с карманами, в карманы теплого пуховика насовал шоколадок, шприцы и обезболивающее. Еще одну куртку я с вечера положил в багажник – на морозе много одежды не бывает, да и дополнительная защита не помешает.

Задолго до назначенного времени я был на месте и потому смог поставить машину недалеко от здания администрации, все парковки в эти недели здесь были постоянно заняты небрежно брошенными авто. Я взял стаканчик горячего кофе в заведении неподалеку и стал осматриваться.

Меня узнавали, приветствовали, я здоровался с незнакомыми людьми. Напротив входа наци и в самом деле устроили целый лагерь, к зданию можно было подойти только через их кордоны. Полиция с невозмутимым видом дежурила здесь же, у многих были усталые лица – их явно не сменили еще с ночи, и так было уже не первый день. Особого рвения следить за порядком у полиции уже давно не было: в столице начались показательные разбирательства по поводу их неправомерных действий во время переворота, и теперь они не знали, как следует себя вести и кого защищать.

В лагере жгли костры, приезжие из столицы грелись в непрерывно заведенных автобусах, которые стояли здесь еще с ночи. У них была экипировка, полевые кухни, даже шевроны и щиты с номерами «сотен» – это была многочисленная организованная структура, с командующими и оружием. Здесь же я увидел бородатого, который на этот раз не стал изображать былое профессиональное уважение к сопернику.

С нашей же стороны все было как-то вразнобой: начинали подтягиваться люди с битами, арматурой, пожилые и студенты, и все они без ясной цели бродили по сторонам.

Скоро подъехал и Бегемот.

– Ты гляди, мужик в шубе…

Мы проводили взглядом парня лет тридцати пяти в волчьей шубе, с булавой в руках и в стальном рыцарском шлеме.

– Это из клуба исторического фехтования, у них там целый панцергренадерный полк какой-то! – понял я, вспомнив вчерашнюю встречу со всеми лидерами.

– А по-моему, это просто гражданская война, такое уже было – мужчины в шубах… – задумчиво сказал Бегемот.

Наскоро посовещавшись, мы решили сосредоточить все силы на одном из флангов – там оставили проход для депутатов, которые уже начали прибывать для проведения внеочередной сессии. Как разузнал племянник, они должны были принять решение о признании временно исполняющим обязанности президента ставленника со столичной площади.

Возможно, еще оставался шанс прорваться на это заседание и огласить требования, очевидно, большей части города: в то время как наши митинги уже не могла вместить вся площадь, собрания наци под памятником в центре города едва достигали пяти сотен с учетом приезжих. Однако теперь в лагере мы видели куда большее количество их бойцов – вероятнее всего, их специально привезли из столицы.

У нас не было никаких средств связи, на такой территории было сложно понять, что происходит в другой ее точке. Тем не менее постепенно все наши силы стянулись ко входу в городскую администрацию, с которой так или иначе была связана моя жизнь все последние годы – работа в медиа и политике, затем лоббирование чьих-то интересов и регулярная раздача взяток, а в последние недели теперь и ночные бдения.

Руководители всех групп протискивались к ступеням у входа – все кругом было перегорожено, наци постепенно выстраивались в боевые порядки: стройные шеренги и ровные ряды. По сравнению с ними, мы выглядели совсем неорганизованно, и если большинство из них уже были соратниками, прошедшими вместе уличные бои в столице, то в наших рядах в лучшем случае бойцы знали лидера своей группы.

Подошли полицейские – сейчас ими лично руководил давно знакомый майор, которому я всегда звонил в случае уличных разбирательств. Он возглавлял отдел общественной безопасности, и по его усталому, постаревшему лицу было видно, что в последние дни он мало спал.

– Ради бога, не устраивайте ничего не здесь. Вам надо, чтоб было как в столице? Потом и дела уголовные понавешают – не то что на вас, на моих парней уже заведены! Давайте без проблем поэтому. Постоим, разойдемся, а пока не мешайте народным избранникам идти на сессию.

– У нас тоже есть избранники: граждане имеют право присутствовать на сессии, – сквозь гул толпы прокричал я.

– А-а, здоров, давно не видел тебя, – сказал майор, – вот оно тебе надо? Ну что вы за люди такие, а? – Он махнул рукой, развернулся и сквозь толпу начал протискиваться вверх по ступеням.

– Ну что, будем пробиваться! – прокричал мне на ухо племянник. Он уже давно отбросил свои сомнения и считал, что мы все делаем верно.

И теперь администрацию штурмовали мы. Беспорядочная толпа напирала сзади, полицейские, ставшие живым ограждением между нами и наци, не давали вспыхнуть серьезным стычкам – основное противостояние развернулось на ступенях. Люди падали в толпе, по ним шли следующие, кого-то прижимало к стене администрации или перилам ступеней – но оцепление прорвали почти мгновенно. Брызнуло стекло входной двери, и тут же обзор закрыла чья-то спина – я начал подниматься наверх. Людской поток толкал сзади, меня вынесло на площадку сбоку от входа – а туда один за другим уже проходили наши сторонники. Через разбитые стекла я видел, что они не знают, куда идти, но, когда в холл зашел бывший спецназовец, который и предложил этот план, он сразу повел всех за собой.

Тут же оцепление полиции дрогнуло, и на нас хлынул поток бойцов «сотен» в касках с битами в руках…

У Бегемота была разбита голова, племянник не чувствовал руку, я отделался разорванной одеждой и отдавленными ребрами. У большинства из тех, кто оказался тогда на верхней площадке, повреждения были куда серьезнее – к несчастью, пригодился лидокаин, который я захватил с собой. Полиция, несмотря на свою немногочисленность, сумела развести нас с наци в разные стороны и восстановить оцепление.

После натиска наших групп мы заняли несколько большее пространство, полиция тем временем сумела восстановить оцепление. Кураж от столкновения будто согревал, и мы не замечали мороза, ожидая результатов от тех, кто прошел в администрацию.

Спустя минут сорок на ступеньках показались наши делегаты – со стороны наци послышались какие-то вопли и ругань, полиция тут же оттеснила вышедших в нашу сторону, чтобы их попросту не растерзали. Вояка, который предложил зачитать обращение, растворился в общем людском потоке и вскоре показался на крыше одного из автомобилей. Он что-то быстро объявил и вновь растворился в толпе, которая передавала его слова по цепочке.

«Не приняли», «не выслушали», – доходили до нас его слова.

– Ну что, поехали в медпункт, а потом снимать стресс? – спросил Бегемот, ткнув племянника в руку.

Моя машина, поставленная вдоль дороги, оказалась заперта двумя другими – к началу сессии, да и всех событий автомобили начали оставлять совсем уж беспорядочно, и этот хаос прямо посреди проезжей части выглядел пугающе. Почему-то, лишь глядя на дорогу с непонятно как расставленными авто, я понял, что происходит что-то ужасное.

Мы позвали на помощь еще двоих парней и оттащили в сторону одну из мешавших выехать машин, я как попало развернулся посреди дороги, и мы поехали в тот самый медпункт, где пять лет назад я штопал уличного хулигана.

Племяннику пришлось наложить гипс, и, пока с ним возилась сестра, Бегемот пошел за выпивкой, буркнув, что наберет и длинного. Я остался на всякий случай на месте – если что-то понадобится племяннику. В темном коридоре пахло лекарствами, дезинфекцией и какой-то беспросветной тоской.

«Не надо было этого делать, все будет очень плохо…» – пришло сообщение от женщины, о которой я старался больше не думать. Она, конечно же, следила за новостями и, как я понял еще в столице, симпатизировала перевороту, так же, как и многие, не замечая или не желая замечать наци, игравших в этом спектакле главную роль.

Может, во время нашего последнего разговора не стоило выходить из машины, может, надо было обнять ее, не отпускать? Конечно, это могло сработать на какое-то время, но, как и всегда, я ни о чем не жалел и не рефлексировал по поводу того, что я сделал или решил.

– Ну как-то так! – сказал племянник и помахал мне загипсованным предплечьем.

На улице нас уже ждал Бегемот с пакетом, в котором позвякивали бутылки.

– Ну я длинному сказал, чтобы к тебе ехал. Правильно? – спросил он у меня.

– Да, поехали ко мне, ну их всех к черту. – Я махнул рукой куда-то в сторону.

Скоро мы были в моей норе, собравшись в таком составе впервые за долгое время. Мы пили, смеялись и вспоминали все истории и глупости, которые случались с нами за все то время, что мы были знакомы.

– Что же мы делать-то будем теперь? – после очередной допитой бутылки невесело спросил изрядно пьяный Бегемот.

– Что-что, пробиваться! Будущее за нами! – простодушно отвечал длинный. Мы с племянником невесело переглядывались, а я косился в экран телевизора, где моя голубоглазая журналистка вела восторженный репортаж прямо из пекла погромов столичной площади.

Мой пьяный сон вновь нарушил ранний звонок.

– Они открыли на тебя два уголовных дела. Служба безопасности – за призывы к сепаратизму на митинге, полиция – за организацию массовых беспорядков и штурм администрации. Через несколько часов принесут повестку, тебя уже не должно быть дома, – сдавленно проговорил племянник.

Я мгновенно протрезвел:

– Ты уверен? Будут именно задерживать?

– Да. Причем жестко-показательно, под камеры, с обыском и даже что-то найдут, вот уж не знаю что, но они обязательно захватят это с собой.

– Наверное же, слушают сейчас…

– Максимум мониторят, это не спецоперация. Собирай вещи, через полчаса я приеду.

Я подскочил с постели и начал собираться. Паспорт – недавно я как раз получил новый, заказал его еще давно, когда собирался лететь к жене, – деньги, другие документы я спешно побросал в рюкзак. Ключи от мотоцикла, машины, квартиры, пистолет – их я оставлю племяннику. Свитер, белье, носки, запасную пару обуви – остальное куплю. Медикаменты – неясно, где и сколько придется висеть, надо что-то взять с собой. Я старался успокоиться и подумать, что мне может понадобиться в, вероятно, долгой поездке в неизвестном направлении. На глаза мне попался пятилетней давности снимок заснеженного столичного проспекта с вереницей автомобилей – я зачем-то снял его со стены и бросил на стол изображением вниз.

В дверь постучали. Я выглянул в окно, успев сообразить, что снега в этом году не навалило, как в прошлом – несмотря на второй этаж, прыгать было высоко, к тому же наверняка там тоже кто-то есть.

– Это я, открывай! – Из-за двери послышался приглушенный голос племянника, и сердце почти сразу перестало стучать, как гулкая бочка.

Мы пробежали через двор, племянник резко дернул в сторону дверь большого микроавтобуса и пропустил меня вперед, мы растянулись на просторных сиденьях.

– Давай на предприятие! – нисколько не запыхавшись, прорычал он, а я даже не задавал вопросов, хотя и не представлял, куда и зачем мы едем.

За тонированным стеклом проносились знакомые улицы, я будто прощался с ними, не понимая, когда смогу увидеть их вновь. Как подсказывал опыт, политические дела утрясались максимум в течение полугода – именно столько пришлось пробыть за границей некоторым из моих бывших коллег, успевших сбежать, когда начались проблемы у шефа, поэтому к происходящему я старался отнестись просто как к очередному приключению.

Мы выехали за город и неслись по трассе, не нарушая, впрочем, никаких правил дорожного движения – видимо, водитель был предупрежден о том, что мы не должны дать ни единого повода для проверки документов дорожной инспекцией. Скоро мы подъезжали к зданиям заброшенного завода.

– Одно из предприятий шефа, – спешно пояснял племянник, пока мы поднимались по обветшавшим лестницам, – здесь нас кое-кто ждет.

По длинному и столь же заброшенному коридору мы прошли к бронированной двери, племянник нажал кнопку интеркома, щелкнул замок, и мы вошли в офисное помещение, вид которого разительно контрастировал с ветхим обликом всего завода.

В небольшом кабинете, развалившись в кресле, попивал кофе какой-то незнакомый мне рослый парень.

– Ну, мы приехали, – сообщил ему племянник.

– Как приятно, – он встал, представился и протянул руку, – поздравляю, вы теперь в розыске.

– Это мой одноклассник, он из службы безопасности, но можешь не опасаться, – спешно пояснил племянник. Парень кивал.

– Скажем так, мир не без добрых людей, – парень широко улыбнулся, – и не без сочувствующих вашей позиции. Официальная процедура розыска только запущена, скоро к вам домой пожалуют мои коллеги, у них приказ: под видом вручения повестки на допрос произвести задержание. Поэтому сейчас придется решить – либо спрятаться где-то в городе на неопределенное время, либо постараться выехать за пределы страны. Я бы рекомендовал второй вариант, поскольку неизвестно, сколько все это может продолжаться – в любом случае хочется, чтобы это было недолго, – ухмыльнулся он.

– А если просто уехать в другой город, в столицу, например – там тоже будут ориентировки? – спросил я.

– Без сомнений. Сейчас речь идет о том, что полуостров отделяется, там будут проводить референдум о независимости – именно с этим, кстати, и связано ваше дело по сепаратизму. Но ехать скрываться на полуостров тоже не вариант: по дороге туда уже выставлены наши контрольно-пропускные пункты.

– Поэтому придется за границу, – постарался как можно бодрее подытожить я. Парень кивнул.

– Давай сейчас мы чуть переговорим, а ты пока покури, мы скоро. – Племянник протянул мне небольшую сигару.

Видимо, из приличия, а может, и вправду интересуясь, племянник болтал с ним о каких-то старых друзьях, делах, машинах. Я открыл окно и выпускал клубы дыма в морозный воздух. Скоро они попрощались, и мы с племянником остались наедине.

– Кофе будешь? – спросил он, наливая воду в пластиковый стакан из кулера. – Есть такие варианты: можно спрятать тебя в области на винном заводе шефа – мол, подработать родственник приехал, там же жить, местные тебя в лицо не знают, это триста километров от города. А можно выехать с контрабандистами, через которых наши парни получают сигареты.

Речь шла о непризнанной республике, которая не участвовала в международных конвенциях и потому не выдавала ни своих граждан, ни гостей – попросту потому, что к ее правительству, ввиду непризнания, не обращалась ни международная полиция, ни силовики каких-либо государств. Кроме того, попасть на ее территорию можно было по полям, через лиман или впадающую в него реку.

– Если готов – ночью отходит лодка, на той стороне встретят, на первое время поселят. Там уж осмотришься, куда-то переберешься. Будем на связи, посмотрим, как все пойдет, – продолжал он.

Такая перспектива меня нисколько не пугала и не удивляла – политические баталии всегда давали мне понять, что рано или поздно может возникнуть ситуация, когда мне придется спешно покидать страну, и через это уже прошли некоторые мои знакомые и коллеги.

– А лодка будет с парусом? – с улыбкой спросил я.

В школе и университете я учил иностранные языки другой группы – из разговоров двух лодочников-контрабандистов я понимал только мат, которым они щедро пересыпали непонятную мне речь.

Риск, что нас засекут пограничники, был высок: несмотря на безлунную ночь, которая так удачно выпала на мое бегство из города, стражам границы помогали тепловизоры, собаки и даже специальные локаторы – когда я работал журналистом, меня занесло в пресс-тур на центральный пост в этом районе, я видел, как десятки военных сидели перед своими мониторами, наблюдая за нелегалами и контрабандистами.

И все же удача была на нашей стороне: лодка негромко зашуршала о мель другого берега, и я ступил на землю. Контрабандисты, в руки которых меня заботливо передал на том берегу племянник, торопливо оттолкнулись веслом ото дна и поспешили обратно. Согласно инструкциям, мне следовало, не включая фонаря, пройти через камыши, поле и найти развилку двух дорог – фактически я попадал сразу в населенный пункт, где меня и должны были приютить на неопределенное время. Меня предупредили, что главное – не уходить левее: там располагалась гидроэлектростанция, находившаяся под усиленной охраной.

Наощупь раздвигая руками камыш и шлепая по холодной воде высокими сапогами, я шел через плавни, за спиной в небольшом рюкзаке были наспех собранные вещи – документы были укутаны в несколько непромокаемых пакетов.

Скоро я вышел в поле, в полной темноте не было никаких ориентиров, смерзшаяся земля была гладкой, но я то и дело спотыкался на каких-то кочках. Выйдя на развилку двух дорог, я должен был позвонить по номеру, записанному в простенький телефон с уже установленной в нем местной картой – это все тоже подготовил племянник.

Рассчитать время было непросто, и мне строго запретили включать телефон и любые источники света до тех пор, пока я не дойду до дороги – и даже тогда сохранялся ненужный риск, поскольку приграничный регион всегда был местом повышенной бдительности сотрудников погранслужбы, здесь действовал паспортный режим, и в случае отсутствия документов или каких-либо вопросов к ним (а отметок о пересечении границы у меня при таком раскладе, конечно же, не было) они были обязаны задержать потенциального нарушителя. В этом случае оставался шанс подкупить их небольшой взяткой.

Вот так, постоянно спотыкаясь, не понимая, куда и как долго я иду, я продолжал двигаться дальше, как вдруг услышал далекий гул – свет фар, шуршание шин по дороге. Метрах в ста впереди от меня проехал грузовик, я инстинктивно присел, хотя едва ли они могли меня заметить. Неровный свет фар вырывал из темноты небольшую посадку – именно она и была ориентиром: как мне объяснили, небольшой лесок у развилки здесь был только один.

Подходя к дороге, я смотрел в обе стороны, чтоб не попасть в свет фар очередной машины, но трасса оставалась пустой – я перебежал ее и начал продираться через кустарник посадки, поскользнулся и съехал вниз по заиндевевшим кустам.

Лежа на рюкзаке, я замер и прислушался: морозный воздух оставался неподвижным, а с дороги вновь послышался гул автомобиля. Я достал телефон, включил и набрал номер. Шли долгие гудки, никто не брал трубку. Я резко опустил руку и закинул голову на рюкзак. Через пустые ветки я видел несколько мутных звезд. «Завтра будет плохая погода», – подумалось мне, как телефон запищал невероятно громким вызовом. Я сразу ответил.

– Сяре бунэ, чинэсунэ? – сказал незнакомый голос.

– М-м… Здравствуйте, мне сказали позвонить, я жду у двух дорог… – Незнакомая речь сбила меня с толку.

– А-а-а, привет, я недалеко, выезжаю. Буду ехать медленно, поморгаю фарами и стану на аварийке, поймешь, что это я.

– Хорошо, я в посадке, – ответил я, и собеседник положил трубку.

Я вновь откинулся на рюкзак и почувствовал, что уже совсем замерз – я не чувствовал холода, пока шел через поле, но теперь промерзшая земля отбирала у меня последнее тепло.

Вчерашняя попойка, бессонные ночи и голодный день – аппетита совсем не было – оставили немного сил, но во мне играл какой-то лихой азарт. Лежа в ночном замерзшем лесочке, я думал: «Вот она, еще одна минута на свободе».

Я услышал шум мотора, освободился от рюкзака и, пригибаясь, начал продираться сквозь кустарник. Ко мне на небольшой скорости приближалась машина, фары моргнули дважды, и я скатился за вещами. Когда я поднялся обратно на дорогу, машина успела проехать метров триста – где-то вдалеке мерцали ее аварийки, зазвонил телефон.

– Вижу, бегу! – сказал я в трубку, и звонок прервался.

Я вновь спотыкался в темноте, но все равно старался добежать как можно скорее – воображение рисовало полицейские и военные машины, вырывающие меня из темноты светом своих фар.

Я подбежал к пассажирской двери небольшого минивэна, открыл ее и сразу запрыгнул в салон. Казалось, этой ночью уже ничто не сможет удивить меня, но я оторопел: за рулем сидел мужчина лет пятидесяти пяти в плюшевом халате осиной расцветки. Невероятная копна седых волос и такие же пышные седые усы придавали ему слегка нелепый, но в то же время устрашающий вид.

– Добро пожаловать в Банановую республику! – торжественно сказал он, улыбнулся двумя рядами золотых зубов и протянул мне ладонь с огромными перстнями на пальцах.

Размеренная сельская жизнь шла мне на пользу: каждое утро я пил парное молоко, помогал поправлять теплицы, кормить кур и узнавал тонкости зимнего выпаса коров. Я научился делать сыр и брынзу, а после рабочего дня, закусив жареным беконом с кислым вином, я проваливался в крепкий и беззаботный сон.

Будула – а именно так звали хозяина дома – не задавал никаких вопросов, до тех пор, пока однажды вечером при тусклом свете лампы я не рассказал ему причины, по которым мне пришлось бежать из города.

– Знаешь, у нас ведь было так же. Почему мы «Банановая республика»? – будто спрашивая себя, говорил Будула и высыпал с полпачки черного чая в наполненную кипятком литровую кружку.

– Потому, что мы так же, как и вы, не захотели плясать под дудку центра. «Язык, нация» – все это уже было здесь, только нам пришлось воевать. Воевать, – он поднял вверх указательный палец и накрыл кружку тарелкой, – почти тридцать лет назад было, и то же у вас будет.

Я спорил с ним, говоря, что война – это слишком, все обойдется несколькими арестами и вскоре уляжется – именно так я и думал, рассчитывая вернуться в течение максимум нескольких месяцев. Будула не спорил и передавал мне кружку, я делал большой глоток обжигающего и терпкого пойла, от которого подташнивало – без этого напитка он был не в состоянии подняться с постели утром. Сказывались годы, проведенные в заключении за контрабанду спиртным и ворованными автомобилями.

«Банановая республика», как ласково называл свое непризнанное государство Будула, возникла двадцать пять лет назад, когда к власти в их «заречной стране» пришли такие же национально озабоченные переворотчики, как и у нас; жители Востока, региона, граничащего с нашим городом, выступили против, и началась война, знакомая мне по смутным детским воспоминаниям. Повстанцы сумели отбить атаки столичных сил и создали собственное государство – центр его не признавал, поэтому вдоль границ некогда общей территории с Банановой республикой располагались лишь ее такие же непризнанные пограничные посты, столица же делала вид, что никакой границы здесь и нет. Это, кстати, помогло мне легализоваться: в одну из таких же темных ночей я вновь нарушил приграничный режим, на этот раз в компании Будулы – мы проехали в сторону столицы мимо пограничников, представившись гражданами республики, и нас выпустили без проверки документов. Съездив в село «на той стороне» к его родным за бочкой самогона, мы вернулись через другой пост, где я уже оформил официальный въезд в Банановую.

Бумага со сроками пребывания сняла мое напряжение по поводу нелегального пребывания здесь, и тревогу я испытывал, лишь читая новости об очередных арестах наших сторонников, которые либо не сумели бежать, либо решили этого не делать.

Со времени вооруженного конфликта непризнанная республика была печально известна невероятными запасами самого разнообразного оружия – от стрелкового до гранатометов, именно отсюда оно попадало в руки бандитов нашего и других городов, и на одном из наших «революционных собраний» некоторые военные предлагали доставить его как раз отсюда. Так или иначе, но судьба этой необычной территории все более напоминала мне мой родной Юг.

Вечерами я читал новости, с каждым днем все более тревожные. Несмотря на это, я надеялся на скорое возвращение – в дальнейшее осложнение ситуации я не верил. Я старался просто отдохнуть и отоспаться за все бессонные ночи, которых за последние месяцы было так много, а физический труд помогал уснуть быстро, не терзаясь лишними мыслями. Деньги я тратил только на некоторые продукты для общего с Будулой стола и нечастые попойки в местном баре, где все уже знали меня как его племянника – в том числе местные полицейские, уже здоровавшиеся со мной при встрече. Я оброс бородой, хорошо выспался и пока не пытался представлять, как следует действовать дальше. Я просто ждал.

Зима тем временем подошла к концу, снег таял и становилось теплее – погода словно звала на улицу, и потому митинги, на которых успел выступить и я, стали многочисленнее, несмотря на постоянные аресты лидеров. Горожане продолжали собираться на площади, несмотря на давление полиции и безумных уличных банд.

Практически все знакомые мне активисты из этой компании уже сидели в тюрьмах либо отбыли в неизвестном направлении. Как говорил племянник, если что-то и делать, то надо это делать поскорее, пока людей не охватило безразличие и ощущение полной безысходности.

В то же время некоторая апатия успела охватить и меня: простая изоляция от общества и родного города действовала на меня угнетающе. Постоянный труд, конечно, отвлекал, но со временем это становилось все сложнее – глядя на весеннее солнце, я начинал думать, что жизнь проходит мимо меня.

В один из таких размеренных дней мне неожиданно позвонил племянник – обычно мы созванивались вечерами, но телефон я всегда держал рядом. Он регулярно рассказывал мне о новых арестах других лидеров наших движений и постоянных походах парней на допросы, недавно на таком был и он. Когда зазвонил телефон, я как раз откидывал сырный сгусток на большой дуршлаг, устеленный серпянкой – отерев руки от сыворотки, я ответил на звонок.

– Ты вообще новости смотришь сейчас? – будто на бегу, спросил племянник.

– Нет, а что там?

– Местные нацики подключились к приезжим, в центре начались столкновения… – так же сбивчиво прокричал он и сказал название улицы.

Я живо представил себе такой знакомый и родной собор, узкие улочки и центральную площадь, где когда-то сдавал пленки в проявку.

– У них оружие, они разбирают мостовую и забрасывают нас булыжниками, стреляют из ружей. Думаю, пора и мне валить отсюда, мы уже точно проиграли… Горят машины, скорые не успевают увозить раненых, – продолжал он.

На фоне его слов я слышал какой-то шум, хлопки разрывов петард и знакомый мерный стук.

– Слышишь, как тротуар разбивают? Там сотни две человек только «снаряды» готовят, как гномы в рудниках, полиция задерживает наших. Сейчас только и разговоров о том, что Федерация вот-вот введет войска, как на полуостров, и все прекратится.

– Знаешь, теперь мне это не кажется такой плохой идеей, как раньше, сами против армии и полиции мы бессильны… – ответил я.

– Посмотрим, как дальше, люди из столицы говорят, что им нужно скорее «поприжать» ситуацию. Они объявили выборы – тогда их президент уже как законный будет, понимаешь? Надо решить, как действовать, и вообще, действовать ли, – еле слышно на фоне шума столкновений завершил племянник.

– Как там парни?

– Почти все рядом, развлекаемся, но это становится все опаснее, надо понять, что и зачем нам делать – вон наши товарищи из «криминального цеха», помнишь, еще тогда наметили, кого грабить будут. Они в политику не лезут, за это сейчас задерживают чаще, чем за кражи. – Он рассмеялся в трубку.

– Ну ты смотри, береги себя и парней. Может, и вам ехать пора, а? – уточнил я.

– Будет пора – мне скажут, будь спокоен. Ты пока отдыхай, а если пойму, что можешь обратно – сразу скажу. И да, читай новости!

– Давай! – попрощался я.

Конечно же, каждое утро и вечер я читал и смотрел новости – количество задержаний, обысков и допросов стало невероятным, а ввод войск Федерации на полуостров включил ультрапатриотические чувства и у пассивных обывателей. Кто-то служил там, кто-то просто был слишком горд и, глядя на разоружение военных частей бывших сослуживцев, не мог с этим примириться – и все так же, как и в самом начале переворота на площади, все как-то не замечали среди своих сторонников стройные ряды националистов, желавших для всей страны «одного языка и одной нации», а я искренне не мог понять людей, поддержавших переворот, но едва ли разделявших агрессивные идеи этих экстремистов.

Совершенно неожиданно горячими патриотами стали многие мои знакомые – из нового, анонимного аккаунта в соцсетях я поражался их внезапно проснувшейся политической активности, какая-то массовая истерия буквально захватила сознание.

И если от десятков журналистов, даже бывших коллег, с которыми мы начинали создавать наш телеканал, я и мог ожидать такого, то в случае с другими людьми меня ждал целый ряд открытий. Вполне ожидаемо перекрасились десятки чиновников и депутатов, даже певица, на концерте которой в клубе мы устроили драку, своим прекрасным голосом говорила с телеэкрана о поддержке новой власти. Естественно, в первых рядах были и приятель-помощник финансиста, нацепивший военную форму, и голубоглазая журналистка, которая вела репортажи из самой гущи событий.

Из любопытства я зашел на страничку рыжей – всегда равнодушная к любым общественным процессам, она один за другим писала одобрительные заметки с новостями о задержаниях противников переворота. Главным ударом, конечно, стала некогда любимая женщина, которая вместо танцев теперь публиковала какие-то героические картинки и свои фото, где она оборачивалась таким ненавистным мне теперь государственным флагом.

После столкновений на главной площади полиция задержала сотни наших сторонников, еще большее количество горожан принялось штурмовать отделение, и полиции пришлось выпустить всех – это показывало готовность людей к сопротивлению. Однако на следующий день в очередной раз служба безопасности провела десятки задержаний и обысков, сотни людей оказались в больницах. Страну спешно готовили к выборам, которые могли перечеркнуть переворот и привести во власть новое, уже законное правительство.

Все партии, которые выступали против националистов, были тут же запрещены, как «пособники оккупантов». Жителям Юга фактически не оставляли никаких шансов на прохождение своих сторонников в парламент и региональную власть – эти выборы были абсолютно бессмысленны, что понимали все без исключения. Свежеиспеченные патриоты ликовали в социальных сетях, а наши единомышленники пребывали в какой-то апатии, понимая, что грядут недобрые перемены. Мне же оставалось лишь ожидание.

Тем временем в новостях появились регулярные сообщения о загадочных взрывах: взрывчатку закладывали в рекламных конструкциях кандидатов-националистов, у входов в отделения полиции и службы безопасности, в офисах банка, который публично финансировал группировки радикалов. Взрывы происходили ночью и в безлюдных местах, поэтому обходилось без жертв.

Слушая некоторые намеки племянника, я понимал, кто приложил к этому руку, и понимал, что этот терроризм, несомненно, показывает всем, что город не сдался и не признает столичные власти, однако такие демонстрации могли рано или поздно закончиться большой бедой.

Парни собирались приехать ко мне и что-то обсудить, и я с нетерпением ждал их визита.

Бегемот, племянник и длинный хохотали, глядя на мое изумленное лицо.

– Да, знали, что такого поворота ты не ожидал, мы сидели примерно с такими же лицами! – довольно похлопывал меня по плечу Бегемот.

Несмотря на недавно пришедшую весну, они приехали на мотоциклах. Я смотрел на двухколесные машины и невероятно хотел вернуться на знакомые городские улицы, чтоб нестись без шлема по пустым ночным дорогам.

Мы сидели в доме Будулы, пили самогон и закусывали брынзой, которую я собственными руками засолил несколько дней назад. Парни шутили, что я здесь неплохо устроился и мне давно пора открыть собственное фермерское хозяйство.

Новостью, которую они мне привезли, оказалось ошеломляющее разоблачение: загадочный Седой, на которого сослались полицейские, когда нас выпустили после истории со взяткой за размещение светофоров, оказался сотрудником государственной службы безопасности и тем самым «продюсером», который и задумал всю эту комбинацию для подставы вице-мэру. Именно он старался взять нас под контроль, выдумав историю с «Антикоррупционным комитетом».

Оказалось, что теперь он с небольшой группой сослуживцев организовал небольшую, но эффективную группу – взрывы были делом их рук. Зная методы работы спецслужбы, они умело конспирировались и старались привлечь надежных сторонников.

– Дело в том, что они силовики, они умеют захватить объект, взорвать, убить – но что делать после этого, они не знают, – пояснял племянник, – планы у них грандиозные. Кто-то должен их озвучивать, кто-то должен работать с информацией, медиа и журналистами. Вот он и вспомнил о нашей компании, о тебе. Пора возвращаться.

Временем «Ч» назначили день выборов: мы должны были сорвать голосование, для этого спланировали действия непрофессиональных групп вроде нашей. В этом хаосе вчерашние сотрудники службы безопасности и внутренних войск должны были захватить административные здания, телекомпании, радиостанции, заблокировать въезды в город и военные части.

После возвращения из Банановой республики – на этот раз через поля на внедорожнике – я оказался нелегалом в своем собственном городе. Таких же людей, перешедших в подполье, уже были сотни, а то и тысячи.

Срыв выборов президента и местных властей не оставлял центру шансов даже на формальное признание результатов, а стремительный захват важнейших объектов означал бы новый переворот, только на этот раз – в наших интересах.

В случае удачного исхода мы приходили к той же ситуации, что и полуостров, который теперь готовился к референдуму по вступлению в соседнюю Федерацию. Несмотря на то, что большинство из наших сторонников поддерживали такой исход событий, были и те, кто противился, – мне наиболее правильным исходом виделось укрепление позиций в нашем регионе и восстановление законной власти в столице. Впрочем, переход в Федерацию меня тоже вполне устраивал – это было уж точно куда лучше сыроделия в селах Банановой республики.

Наша группа должна была сорвать голосование в городской тюрьме: это был один из самых крупных избирательных участков при условии полной зависимости избирателей от начальника учреждения, который напрямую подчинялся столице. Предугадать результат до такой степени справедливого голосования было несложно, наши знакомые из криминалитета уже рассказали о проведенной в тюрьме «агитационной» работе – естественно, все заключенные должны были голосовать за кандидата от националистов. Впрочем, реальных соперников ему на этих выборах даже не было: они или сидели в тюрьмах, или подались в бега.

Длинный поселил меня практически в центре города у своей подружки: уже несколько месяцев она жила у него, а квартира с отдельным входом не привлекала ненужного внимания соседей. Второй выход во двор и окно на соседнюю улицу также давали простор для маневра, кроме того, как пояснил племянник, сил и сотрудников полиции, и службы безопасности уже попросту не хватало для проведения каких-либо новых поисков: они либо ходили по уже известным адресам в безуспешных попытках разыскать бежавших, либо занимались беспрерывными обысками и расспросами.

Впрочем, минимальные меры предосторожности мы соблюдали: по телефону ничего не обсуждали, на улицу я не выходил, аккаунты в соцсетях не использовал.

С «продюсером» Седым, который на самом деле оказался мятежным сотрудником госбезопасности, мы пока так и не виделись, однако племянник весьма подробно рассказал о его планах и задачах для нас – фактически, речь шла о создании министерства информации в самопровозглашенном правительстве. Несмотря на дальнейшее обострение нашей криминальной репутации при таком исходе событий, а на этот раз речь шла уже о статьях «угроза территориальной целостности страны» и других подобных, я понимал, что это государство уже не выполняет своих обязанностей, оно лишь хочет сжить меня со свету и его «программа минимум» в отношении меня заключается в изгнании из родного города. Поэтому выбор был прост: или стать сепаратистом по версии националистов и остаться на своей земле, или уйти скитаться по миру, признав свое поражение.

Вечером накануне дня выборов приехали Бегемот и длинный. Они пригнали мой мотоцикл, а из черного пакета длинный вывалил на стол три пистолета знакомой системы, обоймы и патроны к ним.

– Племянник сейчас с остальными решает, инструктирует, – сказал Бегемот.

Знакомые племяннику наблюдатели за ходом голосования на участке обещали сообщить о выезде из тюрьмы машины с бюллетенями, мы же должны были заблокировать ее и уничтожить мешки с бумагами – фактически, речь шла о вооруженном грабеже. Таких налетов примерно в тот же час в городе должно было произойти с добрый десяток, для большей мобильности мы выбрали мотоциклы. В налете участвовал и один грузовик, который должен был оттеснить автомобиль охраны, а в идеале и скинуть его на обочину. После целой серии таких атак в бой вступали группы Седого, которые захватывали городскую администрацию и другие ключевые учреждения.

Мы почистили и проверили оружие, а в гараже внутри двора сняли декоративный пластик и номера с мотоциклов. Грузовик, кстати, по дешевке купили у нашего бывшего тренера по боксу, который еще в начале обострения событий уехал из города – парни просто сделали ему перевод, а он переслал ключи. С автомобиля тоже сняли номерные знаки.

– Кстати, много людей уезжает, ты сейчас на улице не бываешь, не видишь, во что город превращается, все чувствуют, что надвигается что-то нехорошее, – печально говорил длинный.

Мы договорились, что после того, как грузовик оттеснит машину сопровождения, мы держимся либо с правой стороны автомобиля с бюллетенями, либо сзади: во-первых, стрелять приходилось, удерживая оружие левой рукой, поскольку ручка газа и переднего тормоза управлялись правой, во-вторых – чтоб не попасть под перекрестный огонь друг друга и не прострелить вместо шин автомобиля свои собственные.

Планировать остальные моменты было бессмысленно – слишком много неясного оставалось в этом дерзком плане.

Даже выход на свежий весенний воздух родного города после нескольких недель в квартире пьянил – а уж мотоцикл подо мной казался крыльями, на которых я несся навстречу свободе. Знаменитый район города – тюрьма, а напротив старое кладбище – словно сам намекал на возможное укрытие. Через разрушенную секцию забора мы въехали на территорию мертвых и понеслись по темным аллеям. Грузовик уже стоял припаркованным недалеко от выезда из тюрьмы, мы должны были выскочить на дорогу несколько дальше по направлению движения кортежа с бюллетенями – он направлялся в сторону центра, в здание избирательной комиссии в одном из корпусов администрации города.

– Слушайте, ну эти выборы можно было и не срывать, наверное, явка сорок процентов будет максимум, это ниже всех городов по стране! – восхищался Бегемот, попыхивая сигарой в кладбищенской темноте, и продолжал тыкать пальцем в мотоперчатке в экран телефона, выискивая новости.

Мы стояли на аллее, идущей вдоль невысокого забора. Немного подтянувшись на каменном заборе, можно было увидеть «колючку» высоких тюремных стен через дорогу. Чуть поодаль от нас была калитка, через нее мы могли выехать на дорогу после условленного сигнала. Пистолет крепко сидел в кобуре под левую руку выше пояса, патрон был в затворе, достать оружие и стрелять можно было одной рукой, не отвлекаясь от управления мотоциклом.

Один из наблюдателей с участка время от времени отправлял сообщения племяннику. Этот человек и не подозревал, что нас интересуют вовсе не результаты голосования. Я вспоминал ночь наших главных выборов и свое ощущение скорой победы – теперь я поймал его вновь, немалую роль в этом сыграло и нежелание бывшего шефа, который в сознании горожан оставался одним из городских лидеров, активно выступить против наци. Поговаривали, что из тюрьмы его выпустили на условиях полного молчания, и он, нарушив подписку о невыезде, выехал из страны через Банановую республику тем же путем, что и я. Мы курили и оглядывались по сторонам – охраны на этом кладбище практически не было, однако в случае чего мы могли очень быстро переехать и на другое место.

– Нападение на избирательный участок, – сказал вдруг сухо Бегемот после нескольких часов ожидания. – В другом конце города, что очень хорошо, – добавил он, глядя на экран телефона.

– Надеюсь, вся полиция поедет туда, – довольно загоготал длинный.

– Так, наш шпион написал, что мешки с бюллетенями уже пломбируют, скоро будут выезжать, – сказал племянник. – Будь готов, первого пропускаешь, второй твой, – продолжил он уже в рацию. Оттуда что-то с шипением ответили.

– Ну, пошли!

Рев моторов отразился от каменной стены. После полной тишины даже в шлеме от этого слегка зазвенело в ушах, только длинный, как всегда, был просто в черной вязаной шапочке – мы вновь понеслись мимо могил и замедлились у калитки с выездом на тротуар. За тротуаром были трамвайные пути, затем дорога, и на другой стороне – метрах в трехстах правее – в полутьме виднелся выезд из тюрьмы. Мы понимали, что нам придется внезапно и быстро пересечь полосу встречного движения, но лучшего плана у нас не было.

Автоматические ворота выезда из следственного изолятора с рывком поехали в сторону – оттуда показались фары простенького служебного автомобиля с эмблемой городской администрации. Номера различить было сложно, но марка и цвет совпадали с названными племяннику. Следом за ней выехал бронированный автомобиль наподобие инкассаторского.

– Это точно они! – через шлем прокричал племянник.

Мы медленно начали пересекать тротуар, выискивая промежуток в потоке машин слева – тем временем, уступая дорогу автомобилям в своей полосе, кортеж с бюллетенями вышел на проезжую часть. Уже входя в нужную полосу через двойную разделительную, я успел заметить, как следом за ними тронулся и грузовик.

Мы держались вместе в правой полосе, медленно набирая скорость – редкие недовольные водители за нами сигналили или просто объезжали нас. В зеркалах я видел, что грузовик держится уже невдалеке от инкассаторского автомобиля. Я пропустил момент маневра, но услышал его: скрип покрышек, металлический лязг и сильный удар – теперь мы отдалялись от автомобиля сопровождения, припечатанного фурой к стене тюрьмы. Водителя, одного из боксеров, в этот момент уже должен был забирать другой из наших парней на мотоцикле. Я отпустил левую ручку руля, достал из-под куртки пистолет и вернул руку на место, опершись запястьем.

Машина городской администрации резко ускорилась, уходя от места аварии. Она стремительно нагоняла нас по левой полосе – оружие было уже в руках у всех, и теперь мы выстроились колонной один за другим, впереди был длинный, за ним – племянник, потом я. Замыкал Бегемот, по бокам мотоцикла он подцепил канистры с бензином.

В левом зеркале я увидел нашу цель позади себя – и тут же услышал хлопки, Бегемот стрелял по колесам. Обоймы старых пистолетов вмещали всего восемь патронов, таким образом, у нас было тридцать два шанса прострелить покрышки служебного авто. Я успел услышать около пяти выстрелов – то ли Бегемот боялся стрелять вперед, чтобы не попасть в меня, то ли оружие дало осечку, а перезарядиться за рулем сразу сложно. Машина поравнялась со мной, и мне показалось, что Бегемот попал: я постарался как можно более размеренно отстреляться по заднему колесу, и, не успев опустошить всю обойму, я увидел, как племянник вытянул руку, и тут же услышал хлопки.

Возможно, роковой выстрел сделал именно он, возможно, водитель машины лишь в этот момент успел среагировать на нашу атаку, но автомобиль резко подал вправо, сбив длинного, налетел на бордюр, вздернул носом и сильно смялся о стену тюрьмы.

Племянник не успел затормозить так, чтоб удержать равновесие, и удачно лег набок – отделившись от мотоцикла, он на плече проехал по асфальту мимо автомобиля. Я, виляя и проскальзывая, успел затормозить без падения, а краем глаза я увидел Бегемота, у которого для маневра оставалось немного больше времени и пространства, чем у нас. Он просто немного объехал всю эту свалку, спокойно остановился и сразу начал снимать канистру с бензином.

У меня оставалось еще несколько патронов. Просто бросив мотоцикл, я перекинул оружие в правую руку, и обошел машину, и остановился у водительской двери. Два пассажира внутри не шевелились, мотоцикл длинного лежал под левым передним колесом автомобиля, сам же он лежал метрах в десяти от места столкновения.

– Вытаскивай, я посмотрю, что с ним! – крикнул я племяннику, который начал добивать треснувшее стекло двери.

Я подошел к длинному. Он лежал ничком – я перевернул его и сразу заметил неестественный поворот головы, ног. Как всегда, он был без шлема, в одной только шапке. Я потянул за нее и даже сквозь перчатку почувствовал, что она насквозь пропитана влагой – на асфальт тут же потекла густая кровь, он не дышал.

Я обернулся к племяннику – тот успел уже вытащить водителя, уложить его на тротуаре и вместе с Бегемотом суетился у пассажирской двери, поглядывая на меня. Я встал и, сжав кулаки, ударил запястьем о запястье на уровне лица. Перепрыгнув через смятый капот, племянник тут же сорвался к нам. Он присел на корточки рядом с длинным, склонился над ним и ударил себя кулаками по шлему, потом обхватил его руками и уселся прямо на мостовую.

Сзади что-то полыхнуло, и темень ночи разорвали блики огня – в салоне машины горели бюллетени, которые из разрезанных мешков уже высыпал Бегемот и облил бензином.

Он подошел к нам и сказал:

– Мы не сможем его сейчас забрать. Придется потом, уже из морга.

На этот раз Седой уже был без очков – только белых волос на голове прибавилось. Он был также подтянут, и это подчеркивала, видимо, привычная ему военная форма без шевронов.

– Я соболезную вашей потере… К сожалению, это лишь начало, – сказал он, когда мы вошли в один из кабинетов городской администрации. Здесь было людно: одетые вразнобой вооруженные люди сновали по коридорам, к зданию постоянно подъезжали машины, на ступенях за мешками с песком наспех соорудили огневые точки – ими заведовал один из лидеров-дальнобойщиков, с интервью которого пять лет назад и началась наша забастовка. Со мной все время кто-то здоровался – это были водители фур, люди, о которых я когда-то снимал сюжеты, бывшие партийцы, с которыми я постоянно общался, работая с бывшим шефом.

– Теперь весь город под контролем наших бойцов. Главная задача – удержать власть. Если вы готовы, если ты готов, – обратился он ко мне, – то в правительстве нужен медиатехнолог, который сможет организовать наше телевидение, радио, газеты – да ты и сам понимаешь.

– Думаете, будет война? – вместо ответа спросил я.

– Она уже идет, – заметил Седой.

– Сделаем газеты, сделаем радио – будет у нас пресса, – ответил я.

Осажденный город – это когда ты смотришь на центральный бульвар через стекло, пробитое осколком «Града». Это люди в масках с оружием на улицах и новые правила этикета в гостях: автоматы надо оставлять либо у двери, либо складывать на ступенях внутренней лестницы дома. На дверях магазинов новые наклейки с перечеркнутым оружием. Это международный розыск и навсегда потерянная возможность уехать куда-либо без риска получить десять – пятнадцать лет тюремного заключения – я никогда не поеду на те острова, да теперь и не с кем. Осажденный город – это гражданская война. Банды без флага, орудующие по всему городу. Война рождает новые виды бизнеса: освобождение дома от отморозков для прежних хозяев «под ключ» – я попросил сообщить, когда такой заказ поступит от семьи моей бывшей любовницы, и приехал на место. Глядя куда-то вниз на мои тяжелые ботинки, она отмахнулась от меня ладонью, будто отгораживаясь от чумного, и медленно качала головой, размахивая своими кудряшками, потом ушла к семье в дом, который наверняка еще не один день нужно будет приводить в порядок. Отсутствие бензина, хлеба, денежных переводов порождает невероятную спекуляцию, побороть которую возможно только восстановлением хоть каких-то забытых и незнакомых новым управленцам процессов. Даже когда мы хоронили длинного, могильщиков на кладбище не было – мы били тупыми лопатами холодную землю в том месте, которое числилось свободным в реестре; его нам показал подслеповатый сторож, который для этого долго листал тетрадку своего начальника, тоже сбежавшего из города.

Смерзшейся землей мы засыпали гроб, который взяли для длинного из разгромленного кем-то похоронного агентства, и стояли по бокам насыпи. Над головами послышался нарастающий гул, перешедший в невыносимый свист – буквально на бреющем полете над нами прошли два истребителя.

– Ну вот, это столица спешит нас освобождать, – сказал Бегемот.

Вдалеке послышался гул разрывов – так еще раз началась война.

Теперь этот гул привычен: каждый вечер я слышу канонаду, но в хороших ресторанах в центре города продолжается красивая жизнь. В них стало меньше депутатов и бизнесменов, зато теперь я могу там встретить школьного товарища, который стал снайпером, он будет рассказывать о количестве зарубок на своем прикладе. Сам же я похвастать боевыми подвигами не могу – я все так же работаю с журналистами и стараюсь верить, что в гуле канонады у нас получается создать новый мир, хотя даже в самом начале этого пути я вижу те же старые болезни: несмотря на суд по законам военного времени, новые чиновники тоже воруют, а затишье в войне опять порождает политиков-пустословов. Как и когда-то, я кружусь в водовороте журналистских историй, интриг и выборов, хотя теперь я все больше сижу в кабинете, и, когда я смотрю на снимок заснеженного столичного проспекта в простой рамке, понимаю, что мне очень не хватает былого творческого простора. И поэтому я начал писать роман, а в новомодном формате новостей в мессенджерах я прямо с телефона пишу свои мысли в Телеграм-канале «Медиатехнолог» – и часто это не самые лучшие слова о бывших товарищах, вошедших в новую власть моей бывшей страны. Так жить – интересно, но поводов для радости совсем не много, хотя я часто шучу, что комендантский час может оказаться весьма романтическим: ведь если правильно подгадать время, когда провожаешь девушку, легко остаться у нее в гостях. Ну а в пятницу я все так же прошу бармена смешать мне в высоком бокале водку, апельсиновый сок и персиковый ликер – «Секс на пляже» делают даже в осажденном городе.

Одесса – Бендеры – Москва – Севастополь – Донецк

Content

Александр Христофоров
Политическое животное

Север и Юг

Бушлаты

Осажденный город